Барбара Тейлор Брэдфорд

Голос сердца

Книга вторая

Действие первое

авансцена, правая сторона

1956 год

Продолжение

Самые решительные поступки зачастую самые непродуманные.

Андре Жид

29

Терренс Огден торопливо пересек старинную рыночную площадь Райпона, опустил в почтовый ящик большой конверт из плотной бумаги и зашел в первую попавшуюся табачную лавку. Там он приобрел свежую газету и пачку сигарет, перебросился парой слов с продавщицей, которая сразу узнала его и была вознаграждена автографом. Сгоравшая от любопытства, она обрушила на него лавину вопросов об остальных артистах, остановившихся в городе, и Терри постарался возможно любезнее ответить на большинство из них. Наконец ему удалось более или менее вежливо отделаться от нее, и, насвистывая себе под нос, он выскользнул наружу.

Быстрым шагом он покинул площадь, миновал городскую ратушу и старый постоялый двор и привычной дорогой двинулся вниз к отелю «Спа» на краю города, где остановилась вся съемочная группа «Грозового перевала». Была суббота. Замечательнее июньское утро живо напомнило ему детство. Потом, когда он вырос, такие дни нечасто выпадали в его жизни. Или, может быть, ему просто это казалось? Терри рассеянно подумал, что людская память порой выкидывает странные номера. Да, вполне возможно, что ему это только казалось… Едва заметная ироническая усмешка промелькнула в его светло-голубых глазах. Удивительное дело, но, кроме хорошей погоды, действительно бывшей или придуманной им самим, ему нечего вспомнить приятного о годах своею бедного детства в Шеффилде. Все остальные воспоминания были грустными, даже с диккенсовским оттенком. Вечно пустой желудок. Латаная-перелатаная одежда. Носки, перештопанные до такой степени, что, казалось, состояли из сплошной штопки. Разбитые башмаки, свободно пропускавшие влагу. Безработный отец с пораженными угольной пылью легкими с тех пор, когда он еще работал в шахте. Мать, вечно что-то стирающая или гладящая, прислуживающая в богатых домах. Она состарилась совсем молодой.

Терри пожал плечами и часто заморгал, чтобы прогнать нахлынувшие печальные воспоминания. Теперь в них не было никакого проку, те дни безвозвратно канули в Лету. Времена переменились в старой доброй Англии, и, слава Богу, ему удалось изменить к лучшему жизнь своих родителей. Он сделал глубокий вздох и расправил плечи, чувствуя себя сегодня намного здоровее, чем всегда. Его организм полностью очистился после той пьяной ссоры с Рупертом Рейнольдсом в начале года. Терренс Огден очень гордился, что, получив знак свыше, ощутив дыхание смерти на своей щеке, он сумел взять себя в руки. Он, конечно, не стал завзятым трезвенником, но решительно сократил выпивку и всю высвободившуюся при этом энергию отдавал теперь своей работе. Он вдруг подумал о том, куда запропастился Рейнольдс, где он теперь скрывается? Норман говорит, что, скорее всего, тот сбежал на Континент. «Не так уж далеко, чтобы я, при желании, не смог до тебя добраться», — пробормотал Терри.

— Эй, Терри, куда бежишь, старый хрен?

Терри обернулся. Джерри Массингхем, оседлав велосипед, несся по дороге, нажимая на педали с такой силой, будто спасался от погони. Легкий ветерок шевелил его ярко-рыжие волосы, полы пиджака, развеваясь, хлопали его по спине. Одетый в теплый не по сезону твидовый пиджак и клетчатую рубашку с канареечно-желтым шерстяным галстуком, Джерри выглядел точь-в-точь как сельский доктор, объезжающий поутру своих пациентов.

— Боже правый, Джерри, так можно довести человека до инфаркта, — сказал укоризненно Терри помощнику режиссера, который резко затормозил рядом с ним и спрыгнул с велосипеда. — Какого, спрашивается, дьявола, ты носишься по полям на этом проклятом велике?

— Это хорошая зарядка, — заявил в ответ Джерри с широкой улыбкой на раскрасневшемся лице.

Он пошел рядом с Терри, катя велосипед рядом.

— Мне надо было слетать на почту, пока не закрылась, и отправить срочную посылку в Лондон. Час назад на месте не было ни одного из служебных автомобилей. Их всех заграбастал второй оператор. Они поехали снимать натуру на вересковые пустоши. А ты что делаешь на улице в столь ранний час, старина? Совершаешь моцион?

— Я тоже ходил на почту. Отправил письмо, купил газету. Кроме того, уже пробило одиннадцать. — Он бросил быстрый взгляд на Джерри и ядовито прибавил: — Не имею обыкновения, как ты себе вообразил, проводить утренние часы в постели, будто лиггин.

— Что это означает — лиггин?

— В Йоркшире на местном диалекте так зовут того, кто весь день напролет валяется в постели, лежебоку.

— Вот оно что… Фу, я не хотел тебя обидеть, малыш. Просто мне показалось странным, что ты в столь ранний час на ногах именно сегодня, учитывая, каким усталым ты выглядел в два часа ночи. Ночная съемка была просто изнурительной, особенно для вас с Катарин. Вся группа буквально валилась с ног от усталости, когда мы закончили. Или мне показалось? По крайней мере, мне сегодня никто из актеров еще не попался на глаза, а они имеют обыкновение шататься вокруг отеля, когда нет съемок. Ты, случайно, не видел никого из вашей братии?

— Не имел удовольствия, — ответил Терри со сдавленным смехом. — С утра мы только немного поболтали по телефону с Катарин. Она, как обычно, была полна сил и энергии и сообщила мне, что половина труппы отправилась на пикник к замку Мидлхэм в Венслидейле. Не сомневаюсь, что они отправились туда в погоне за призраком Ричарда Третьего. Как тебе, наверное, известно, он там родился.

— Должно быть, вы все сделаны из железа.

— Выносливость, Джерри, — профессиональное качество актера.

— Все это так, но — пикник! Уф! Бог им в помощь. Кстати, я видел тебя в роли Ричарда в Стрэтфорде. Это было запоминающееся зрелище, Терри. Да, запоминающееся.

— Благодарю, Джерри. Чертовски сложная роль!

— Уж да, но удивительно, с какой легкостью ты с нею справился.

Помощник режиссера взглянул на Терри и проговорил:

— Мы чертовски много сняли за эту неделю. Если погода не подведет, то мы сможем выбраться отсюда в следующую пятницу, как и планировали. Тебя это должно обрадовать.

Терри рассеянно посмотрел на него.

— Я был не в восторге от выезда на натуру, приятель, но в последнее время мне здесь стало даже нравиться, честно. В мае, когда мы только приехали сюда, я очень расстроился. Кому понравится этот бесконечный дождь?! Мокнуть каждый день до нитки — это как-то не укладывается в мое представление об увеселительной поездке.

Джерри рассмешило мрачное выражение лица Терри.

— Должен сказать, что и в мое тоже. Я вовсе не намерен осуждать тебя за это, — заметил он. — Мы все будем рады вернуться на студию в Лондон. Еще одна неделька съемок в интерьерах и конец.

Терри взглянул на него и едва заметно улыбнулся.

— Но несмотря на все сложности, мы не вышли из графика и не превысили смету. Это должно приводить тебя в восторг, Джерри.

— Конечно, — ответил тот и, перегнувшись к Терри через раму велосипеда, сказал: — Ты доказал, что прекрасно умеешь работать в группе, терпеливо снося все гнусные придирки Марка Пирсона.

— Он — великий режиссер. Все его выходки я списываю за счет его темперамента. По правде говоря, от него достается всем актерам, не мне одному.

— Да, — согласился Джерри, подумав про себя: «Но у Марка есть зуб именно на тебя». Он догадывался об истинных причинах напряженности в отношениях между режиссером и этим актером. «Слишком много напряжения, слишком много подводных камней вокруг этой треклятой картины, — пробормотал про себя Джерри. — Я вздохну с облегчением, когда наконец будет отснят ее последний кадр!»

— Я слышал разговоры о том, что ты собираешься работать с Болдингом. Это правда или вранье?

— Все точно, старина, и я не дождусь этого. Классная работа: съемки на юге Франции в конце лета, хороший состав.

— Поздравляю.

— А ты? У тебя уже есть что-нибудь на примете?

— Да так, кое-что, — осторожно произнес Терри. — Для начала одна пьеса в Вест-Энде, если я соглашусь.

— Мой совет, Терри, держись теперь за кино. Ты просто рожден для него. Когда я просмотрел черновые материалы, то они меня потрясли. Ты сумел внести в роль Эдгара Линтона нечто очень важное, сделать ее значительной и масштабной.

— Спасибо. Приятно это слышать и особенно от тебя, от кого, по правде говоря, слова доброго не дождешься.

Джерри усмехнулся, но ничего не ответил, и двое мужчин молча двинулись дальше. Через пару минут они подошли к ограде гостиницы и, миновав ворота, прошли по короткой подъездной дорожке к парадному входу. Приблизившись к ступеням отеля «Спа», они оба внезапно остановились и переглянулись.

— Никак, наша звезда отбывает, — заметил Терри.

— Похоже на то, — сердито ответил Джерри. Перед входом стоял сверкающий рубиновый «Бентли Континенталь» Виктора Мейсона, и Гус грузил в него багаж Виктора.

— Я полагал, что он останется здесь до следующей недели, — проговорил Терри.

— Я — тоже. До вторника, если быть до конца точным.

В этот момент из дверей выскочил Джейк Уотсон и поспешил вниз по лестнице. Его руки оттягивали жестяные коробки с отснятой пленкой. Джейк донес их до автомобиля и сложил на заднее сиденье. Повернувшись, он заметил их и помахал рукой:

— Привет, ребята!

— Доброе утро, Джейк, — сказал Джерри.

— Доброе утро, — помахал ему в ответ Терри и с усмешкой спросил: — Итак, наша звезда покидает нас?

Джейк кивнул, но помедлил с ответом, пока они с Джерри не поравнялись с автомобилем и не присоединились к нему.

— Да, Виктор собирается в Лондон.

— Хотелось бы знать, какого дьявола ты сообщаешь об этом мне только сейчас! — сердито воскликнул Джерри, покраснев от возмущения. — Если бы я знал раньше, то мне не пришлось бы ломать голову, как доставить пакет с документами на почту. Виктор мог бы захватить их с собой, — проворчал он. — Носись по дорогам с этим проклятым конвертом! Будто мне больше нечем заняться.

Весь ощетинившись, он отошел, чтобы поставить велосипед на место.

— Не кипятись, Джер, — успокаивающе проговорил ему вслед Джейк, хорошо понимая истинную причину недовольства Джерри: тот, вероятно, подумал, что его отстранили от принятия некоторых решений на самом высшем уровне. — Виктор решил ехать только час тому назад, и я сразу пошел искать тебя, как узнал об этом. Но ты уже укатил.

— Когда он собирается назад? Впрочем, судя по количеству багажа, он не намерен возвращаться, — пробормотал Джерри.

— Ты прав.

— Насколько я помню, Виктор был нужен Марку еще для одной сцены, которую он собирался снимать в понедельник, — осторожно заметил Терри, ощущая нарастающее внутри себя любопытство.

— Марк передумал, — заявил Джейк, решив, что благоразумнее будет слегка погрешить против истины, нежели рассказывать все так, как было на самом деле. — Они встретились с Виктором за завтраком сегодня утром, чтобы обсудить план завершения съемок, и решили, что эта дополнительная сцена будет излишней. Марк уже и так отснял намного больше метров пленки, чем требуется. Он всегда как безумный снимает кучу лишнего, а потом большая часть отснятого материала бесславно заканчивает свое существование на полу в монтажной. Виктор согласился, что эта сцепа действительно не нужна. В первоначальном варианте сценария ее не было, Марк придумал ее сам. Ну, знаете, ту, где Хитклиф ночью идет по вересковой пустоши и ему кажется, что он видит перед собой Кэти, точнее, ее призрак. Эту сцену пришлось бы снимать ночью, а они оба хотели избежать ночных съемок. Кроме того, им обоим показалось, что она получится слишком эзотеричной, — закончил свой рассказ Джейк, довольный своей хорошо отредактированной версией того шумного объяснения за завтраком, когда в конце концов Виктору пришлось употребить власть, чтобы настоять на своем.

Настроение Джерри Массингхема сразу поднялось, и он довольно усмехнулся.

— Ну что же, я рад это слышать. Разумное решение. Я всегда чувствовал, что нам ни к чему эта новая сцепа. В картине и так сверх всякой меры этих проклятых мистических фиглей-миглей. Я, конечно, не собираюсь учить Марка, как ему варить буайбес[1]. но это все равно прекрасно и позволит нам немного сэкономить.

— Ты прав, Джер, — сказал Джейк. — Будь я проклят, но я был совершенно точно убежден, что ты сразу увидишь во всем этом чисто практическую сторону. И, послушай, мне искренне жаль, что тебе пришлось протрястись на почту на этой допотопной машине.

— Ничего, старина, — весело ответил Джерри, вновь обретая чувство юмора.

— Ну ладно, боюсь, что мне пора отваливать. Увидимся позже, — объявил Терренс и направился к лестнице.

— Счастливо, старик, — сказал Джерри, а Джейк добавил:

— Не переживай, Терренс.

Он обнял Джерри за плечи.

— Нам надо с тобой обсудить пару вопросов, касающихся съемок.

Терри оставил их вдвоем у машины со склоненными друг к другу головами и одним махом взлетел вверх по лестнице. В холле он на минуту задержался у стойки портье, чтобы узнать, нет ли для него каких-либо сообщений, а потом поднялся на лифте на третий этаж. Идя по коридору, он мельком взглянул на часы и обнаружил, что опаздывает. Впрочем, Катарин на него не будет в обиде, он был в этом уверен. Она сказала, что собирается немного подучить роль до его прихода. Терренс тихонько постучал в ее номер, и Катарин почти тут же распахнула перед ним дверь.

— Привет, киска, — сказал он.

— Терри, дорогой! — воскликнула она своим звучным голосом. Быстро окинув его взглядом, Катарин добавила: — Не могу не признать, что ты выглядишь великолепно.

Она открыла пошире дверь, пропуская его в номер.

— Благодарю. Должен вернуть тебе комплимент. Судя по твоему виду, ночные съемки идут тебе только на пользу.

— Мерси, месье, — улыбнулась Катарин, сделав книксен, и мягкими шагами направилась к креслам перед окном. — Проходи сюда и присаживайся. Здесь, у окна, чудесно на солнышке. Я как раз только что заказала свежий чай и перечный пирог, который обожаю.

Терри приблизился, взглянул на куски липкого коричневого пирога на тарелке и улыбнулся.

— Катарин, это одно из моих любимых детских лакомств. Там вовсе не перец, глупышка, ты не разобрала. Это — имбирь. Пожалуй, я съем кусочек. Мне чай без лимона, пожалуйста, но с молоком.

Он опустился в кресло и заявил:

— Только что я столкнулся с Джейком. Ты знаешь, Виктор сегодня покидает нас.

— Да, я уже знаю, — весело ответила Катарин, беря в руки молочник. — Он заходил недавно попрощаться.

— Ну естественно, — понимающе усмехнулся Терри, сардонически сверкнув глазами.

Катарин резко вскинула свою темноволосую голову и хмуро взглянула на него.

— Что ты имеешь в виду?

— Ну как же, прощальный поцелуй наставника. Конечно же, он не мог уехать, не попрощавшись с тобой самым нежным образом.

— Не могу ручаться, но мне показалось, что он так же тепло собирался попрощаться и с тобой, но тебя не было в номере, — беззаботным тоном возразила Катарин. — Поэтому он просил передать тебе свои наилучшие пожелания и сказал, что ты «должен заглянуть к нему на следующей неделе». Все, конец цитаты.

— Ну конечно.

— Прекрати дразнить меня Виктором, Терри! — воскликнула Катарин, пытаясь казаться рассерженной, но в ее тоне сквозило неприкрытое довольство, а бирюзовые глаза радостно сияли. — Виктор уделяет мне внимания не больше, чем кому-либо еще из группы.

Она улыбнулась, показывая, что эта тема исчерпана.

— Ну, эти сказки, рассказывай кому-нибудь другому, — брызгая слюной, прошипел Терри. — Как ты можешь такое говорить! Ты обедала с ним практически каждый день, сидишь с ним рядом на съемках в студии и в его фургоне здесь, а он не сводит с тебя глаз!

— Но у меня же персональный контракт с ним, точнее, с «Беллиссима Продакшнс»! И потом, я же, в отличие от тебя, никогда не снималась в кино раньше. Он просто старается помочь мне, — запротестовала Катарин. — Кроме того, ты сам нередко с ним обедал и часами просиживал у него в трейлере…

— Играя с ним в покер, киска. — Терри задумчиво взглянул на нее и с многозначительной ухмылкой спросил: — А вот чем занимались там вдвоем вы?

— Довольно, Терри. Я не люблю подобных намеков, особенно если учесть, что ты прекрасно осведомлен о моей будущей помолвке с Кимом Каннингхэмом.

— Не лезь в бутылку, киска. Я просто дразню тебя и, надо заметить, не без успеха. Кстати, как поживает Ким? Мне он показался вчера очень угрюмым.

— Думаю, что с ним все в порядке, — с погрустневшим лицом вздохнула Катарин. — Мне кажется, он считает, что я им пренебрегаю. Порой с ним бывает трудно, и во многих отношениях. Он решил, что мы с ним будем проводить вместе все вечера, пока идут съемки здесь, в Йоркшире, но это нереально. Ты же знаешь, что это такое — конец съемочного дня. Откровенно говоря, я бываю выжата как лимон, а еще вечером надо сосредоточиться на будущих сценах и подготовиться к завтрашним съемкам. Марк так трепетно относится к мельчайшим деталям, мы все могли в этом убедиться. Да еще Виктор требует, чтобы я больше отдыхала.

Катарин помолчала немного.

— У меня почти не остается времени для бедняжки Кима, и я думаю, что он дуется на меня из-за этого.

— Но работа для тебя всегда на первом месте, не так ли, дорогая?

— Да, — не раздумывая, согласилась Катарин, но потом заколебалась. — Но…

Она откинулась в кресле и, меняя тему разговора, произнесла:

— По телефону ты говорил так таинственно. Я просто сгораю от нетерпения узнать, зачем я тебе понадобилась сегодня днем? Давай, мой милый, выкладывай все.

Терри пристально посмотрел на нее. Легкая улыбка скривила его губы. Он был взволнован.

— Кажется, я не устану благодарить тебя, моя дорогая киска. Вот почему я здесь. Хочу поблагодарить тебя еще за одно доброе дело.

— Что ты имеешь в виду?.. — Катарин запнулась, но тут ее глаза просияли от радости, и она захлопала в ладоши. — О Боже! Хилли Стид! Сработало, не правда ли, Терри?

Он кивнул в ответ:

— Да!!! И еще как! Он предложил мне сняться в трех картинах на «Монархе». Вчера мой агент переслал мне контракты, а сегодня утром я уже подписал их и отправил по почте обратно буквально несколько минут назад. Кажется, мы будем в Голливуде вместе, Катарин. По контракту съемки моего первого фильма начинаются в октябре, одновременно с твоими. Я прочитал сценарий — он чертовски хорош! Настоящая драма, с убийствами и всем прочим. Меня пригласили на роль второго плана, но после первого фильма я буду сниматься только в главных ролях, Хилли мне это обещал. У него насчет меня большие планы, он собирается сделать из меня кинозвезду.

Терри подскочил к Катарин и схватил ее за руку.

— В любом случае своей счастливой судьбой я всецело обязан тебе, дорогая. Ты первая подкатилась к Хилларду, и все, что ты ему наговорила, произвело на него должное впечатление.

— О, дорогой, как чудесно! Я так рада за тебя! — воскликнула Катарин с неподдельным удовольствием. — И вовсе я не так уж много для тебя сделала, Терри, ты всего добился сам, честное слово. Ты просто великолепен в этом фильме. Хилли пришел в восторг, когда просмотрел черновые материалы.

— Что ты ему наговорила обо мне на самом деле?

— Ты действительно хочешь это знать?

Катарин не стала дожидаться ответа:

— Я повела себя с ним очень мудро. В тот день, когда мы с ним ужинали на Шеппертоне, он восторгался твоей игрой, а я добавила, что Виктор тоже без ума от тебя. Потом я сказала: «Мне кажется, что Виктор собирается предложить Терри постоянный контракт с «Беллиссима». Он уверен, что Огден станет очень крупной величиной, когда «Грозовой перевал» выйдет на экраны». Я дала ему возможность заглотить наживку, и вижу, он прямо-таки позеленел от злости. Он очень ревниво относится к Виктору, я имею в виду, как к продюсеру. Тогда я решила разыграть комедию. Грустно так вздыхаю и сочувственно жму ему руку. «Как жаль, — говорю, — что вы не догадались подписать контракт с Терри Огденом первым, Хилли. Вы и так чуть было не упустили меня. Кажется, Виктор снова готов обскакать вас. Еще бы, ведь он выбрасывает на рынок новый молодой талант». Бедный Хилли едва сумел доесть свой ужин — так расстроился, бедняжка. Думаю, что я тогда испортила ему весь день, — рассмеялась Катарин. — Я буквально читала его мысли. Он несколько раз спрашивал, не знаю ли я, подписал ты уже контракт с Виктором или нет. Естественно, я уклонилась от прямого ответа и предложила ему обратиться прямо к тебе.

С невинным видом и крайне довольная собой, она села на место.

— Ты неисправима, Катарин! — Терри покачал головой, но в его глазах сквозило восхищение.

— О-о, я это знаю. — Озорно, как ребенок, улыбнулась ему Катарин. — Но порой так хорошо быть неисправимой. И потом, я же добилась своего, не так ли?

— Да, но если бы Хиллард сначала переговорил с Виктором? Где бы ты была тогда?

Катарин наградила его уничижительным взглядом и саркастическим тоном заявила:

— Ты плохо знаешь Хилли — он ни за что бы не унизился до этого. Я была абсолютно уверена в том, что он немедленно свяжется с тобой, чтобы попытаться отодвинуть Виктора, — он именно так и поступил. — Она пожала плечами. — Элементарная психология, мой дорогой Ватсон.

— Именно так, Холмс, именно так, — поймал реплику Терри, невольно принимая ее игривый тон. Он допил свой чай, откинулся в кресле, закинув ногу за ногу, и закурил сигарету, следя чуть прищуренными глазами за Катарин. Многие сочли бы ее хитрой и коварной женщиной, но Терри предпочел бы воздержаться от столь категорических оценок. Он бы назвал ее скорее проницательной, нежели коварной. Оглядываясь назад, он должен был признать, что это был далеко не первый случай, когда Катарин демонстрировала замечательную способность глубоко проникать в мысли и чувства других людей. Возможно, тому способствовала ее внешняя, почти детская наивность, скрывавшая ее недюжинный ум.

Грациозно нагнувшись над столиком, чтобы долить чайник кипятком, Катарин спросила:

— Еще чашечку, Терри?

— Да, спасибо.

Он продолжал оценивающе разглядывать ее. Катарин была одета в белую, сшитую на заказ из тонкого полупрозрачного хлопка блузку и темно-синюю хлопчатобумажную юбку, очень простые и скромные, к которым как нельзя лучше подходило название «одеяние школьницы». Ей действительно на вид можно было дать не больше шестнадцати. Терри пришла на ум фраза Петруччио из «Укрощения строптивой»: «Еще свежа, как весенние цветы». Да, Катарин производила сегодня именно такое впечатление со своими распущенными каштановыми волосами, свежим выразительным лицом, почти лишенным косметики, не считая полоски ярко-красной помады на губах. «Красотка Кейт, милашка Кейт из Кристендома, Кейт из Кейт-Холл, Кейт — лакомый кусочек», — снова словами Шекспира подумал про себя Терри. Но в ней нет ни капли сварливости. Напротив, в ней чувствуется некая беззащитность, которая всегда так трогала сердечные струны Терренса Огдена. Тем не менее он знал, что она обладает железной волей, поразительной самонадеянностью и громадным упорством. Может быть, именно в подобной интригующей двойственности и таится секрет ее неотразимости? Однажды, много месяцев тому назад, Терри всерьез подумывал о том, чтобы увести ее со сцены, схватить в охапку — в прямом и переносном смысле — и затащить в свою постель. Но вдруг он отказался от своего намерения. Больше он подобного желания не испытывал. Впрочем, теперь это не имело значения. К нему снова вернулась прежняя любовь. Он вновь ощущал себя цельным человеком, живущим полной жизнью. К нему вернулся смысл существования.

— Ты кажешься ужасно серьезным, Терри. Что-то не так?

— Нет, киска, просто немного задумался, вот и все, — нежно улыбнулся ей Терри.

Катарин ответила ему улыбкой, отхлебнула глоток чая, поставила чашку на столик и осторожно спросила:

— А что будет… с Хилари?

Терри вздрогнул. Катарин будто тронула обнаженный нерв. Намеренно или случайно она спросила? Многое ли ей известно? О чем она догадывается? Он весь напрягся внутри, но внешне невозмутимо переспросил:

— А что — с Хилари?

— Как она отнесется к известию о том, что ты подписал контракт и скоро укатишь в Калифорнию?

— Она вне себя от радости за меня. Убеждена, что только в Голливуде можно стать звездой мирового класса. Ты же знаешь Хилари — она всегда желает своим друзьям самого лучшего.

— Да, она — очень милый человек.

Катарин отвернулась, не вставая с кресла, и посмотрела в окно. Она чуть было не ляпнула, что Хилари будет тосковать по нему, но вовремя спохватилась и проглотила эти слова. Несмотря на вновь обретенную близость с Терри, в их отношениях оставались границы, которые она не решалась переступать. В Терри всегда ощущалась некая отстраненность, исходившая из глубины его существа, которая ограждала его от определенного сорта фамильярности. Он был непревзойденным актером, особенно в своих блестящих, ошеломляющих интерпретациях шекспировских героев. Катарин всегда ясно отдавала себе отчет в том, что он занимает особое место в английском театре, и это тоже немного стесняло ее, хотя Терри всегда держался на равных с товарищами по ремеслу. Подумав секунду, Катарин обернулась к нему и спросила:

— А как Норман? Что он сказал по этому поводу?

— Ах, мой добрый старый Норман! Он, конечно, невероятно гордится мной и очень взволнован. Я забираю его с собой в Калифорнию, и Пенни, разумеется, тоже. Оставаясь моим костюмером, Норман согласился освоить обязанности личного секретаря и немного шофера. Полагаю, что его можно будет считать чем-то вроде мажордома или, точнее, мастера на все руки, — улыбнулся Терри. — А Пенни будет следить за домом на правах неофициальной экономки. Видишь ли, я решил снять там дом на пару лет. Хилли считает, что «Монарх» сумеет подыскать для меня что-нибудь подходящее в Беверли-Хиллз, либо в Бель-Эйр.

Терри затушил окурок сигареты в пепельнице и с воодушевлением закончил свою речь:

— Я действительно многого жду от этого переезда за океан — сейчас самое время во всех отношениях. А ты уже решила, где остановиться, киска?

— Сначала Виктор подумывал о том, чтобы снять для меня бунгало в отеле в Беверли-Хиллз, но потом передумал. Наверное, буду жить в отеле в Бель-Эйр. Он считает, что так лучше, но, правда, не знаю — почему.

Катарин склонилась поближе к Терри и, сверля его взглядом, с энтузиазмом воскликнула:

— О, мой дорогой, мы чудесно проведем там время вместе! Ведь мы сумеем повеселиться, не правда ли?

— Конечно, любовь моя.

Терри на мгновение задумался, а потом заметил:

— Он все-таки производит очень обманчивое впечатление, не так ли?

— Кто? — слегка нахмурившись, спросила Катарин.

— Виктор Мейсон.

— Я не совсем поняла, что ты имеешь в виду?

— На первый взгляд он кажется очень простым и добродушным, но это не так. Виктор — крепкий орешек. Он жесток и чертовски упрям. В последнее время я не раз наблюдал за его стычками с Марком Пирсом, причем далеко не всегда дело касалось перерасхода средств, хотя деньги для него тоже многое значат. Он просто все желает делать по-своему и, Богом клянусь, умеет настоять на своем. Мне кажется, что под небрежным, ленивым очарованием Виктора скрывается тиран.

— Ты прав, но не будем забывать, что он не просто кинозвезда, но и продюсер, профессионал.

— Я понимаю это, любовь моя, и вовсе не собираюсь его осуждать. Просто имея возможность понаблюдать за ним, я должен заметить, что всякий, кто пытается недооценивать его, — законченный дурак. Виктор намного жестче, чем это может показаться. Но он мне нравится. И он был очень любезен со мной во время работы над картиной. Кстати, раз уж мы заговорили о твоих поклонниках, что его светлость думает по поводу твоего грядущего отъезда в далекие края?

Проигнорировав скрытый намек на Виктора, Катарин ответила:

— Ким сперва был расстроен, когда я ему об этом впервые сказала, но теперь смирился. Я ведь уезжаю всего на несколько месяцев.

— Ах да, я не подумал об этом. Мне казалось, что Виктор собирается начать съемки нового фильма с тобой в главной роли после того, как ты закончишь сниматься у Бью Стентона в его комедии.

— Пока он мне об этом не говорил, так что я убеждена, что у него нет ничего конкретного на горизонте.

Терри взглянул на часы.

— Мне пора, киска. Через десять минут у меня назначено интервью с Эстел Морган, а потом я обязан накормить ее завтраком. Мне хотелось бы, чтобы ты присоединилась к нам.

— О, Терри, я не уверена, что смогу. И, думаю, что Эстел вряд ли это понравится. Она хочет побыть с тобой наедине.

— Но я вовсе не желаю оставаться с нею наедине, вот в чем дело, — заявил Терри. — Она чудовищно действует мне на нервы. Мне все время кажется, что она в любую минуту готова наброситься на меня.

Он состроил испуганное лицо и закатил глаза.

— Удивительно хищная дама, эта Эстел. Будь другом, соглашайся, киска, прошу тебя.

Катарин залилась веселым смехом.

— Не будь таким трусишкой! Эстел совершенно безобидна, а ты в любом случае прекрасно умеешь за себя постоять.

Заметив немую мольбу, написанную у него на лице, она не выдержала и сдалась.

— Ну ладно, так и быть, приду защищать тебя, но я не хочу присутствовать на интервью. Эстел сочтет это покушением на свои законные права, и с нею трудно будет не согласиться. Она не любит, чтобы посторонние присутствовали, когда она интервьюирует кого-либо, и я разделяю ее точку зрения на этот счет. Встретимся, скажем, примерно около часа?

Терри испустил вздох облегчения.

— Спасибо, киска, в час будет в самый раз. Встретимся в баре. Там мы собирались провести интервью, так что я…

Он замолчал и глазами указал на зазвонивший телефон. Катарин подбежала к аппарату.

— Хэлло, Норман! — воскликнула она. — Да, он здесь. Сию минуту, дорогой.

Она знаком подозвала Терри, а затем вернулась к своему креслу. Откинувшись на спинку, прикрыла глаза и слушала, как Терри разговаривает с Норманом. Кажется, они собирались в Шеффилд навестить родителей Терри, но Катарин не слишком прислушивалась к тому, о чем они говорят. Она наслаждалась плавными переливами его речи. Он говорил хорошо поставленным голосом. Произношение его было идеальным. А какое богатство интонаций! Терри обладал одним из лучших голосов на современной английской сцене, по которому его сразу можно было узнать. Сколько актеров пыталось безуспешно подражать ему! Наверное, не одна сотня.

Катарин пристально посмотрела в его лучистые голубые глаза, такие открытые и невинные на утонченном лице. Легкая дрожь охватила ее, мурашки побежали по телу. Терри может стать такой легкой добычей для бессовестных людей! Хорошо, что Норман и Пенни едут с ним в Голливуд. Будет кому защитить его там. Катарин на секунду отвела взгляд в сторону, а потом снова принялась разглядывать Терри. На нем были широкие темно-серые брюки, темно-синий блейзер и белая шелковая водолазка. Высокий и стройный, он выглядел очень элегантно и жизнерадостно. «Воплощенный женский кумир, — подумала Катарин. — Он произведет фурор в Штатах».

Терри попрощался, положил телефонную трубку и спросил:

— Что это ты так пристально меня разглядываешь, киска? Как находишь, мой вид — годится для интервью, или мне стоит переодеться и нацепить галстук?

Катарин отрицательно покачала головой:

— Не валяй дурака, Терри, ты одет превосходно. Прости меня, я вовсе не собиралась рассматривать тебя под микроскопом, будто какое-то насекомое. Просто я пыталась представить, какое впечатление ты произведешь в Голливуде. Ты их всех там свалишь с ног своей внешностью и талантом.

Терри рассмеялся:

— Как говорил Гамлет: «Покуда — наслаждайтесь!» Рад, что эти тряпки приглянулись тебе. Хилари утверждает, что я в них похож на капитана немецкой подводной лодки.

Он шагнул в сторону двери и обернулся.

— Завтра я собираюсь устроить небольшой завтрак в «Красном льве». Это прелестная старинная гостиница в Саут-Стейнли, помнишь, я рассказывал тебе о ней? Я пригласил нескольких близких друзей из труппы. Никто из них еще не знает о моем контракте с «Монархом», но слухи о нем поползут уже через несколько дней. Думаю, мне стоит самому рассказать им обо всем, и это станет хорошим поводом для маленького праздника. Мы закажем настоящий английский воскресный ленч. Знаешь, йоркширский пудинг, ростбиф с хреном, много жареной картошки и брюссельской капусты. И, конечно, трайфл[2] на десерт. Ты придешь, киска? Конечно, вместе с Кимом и, если хочешь, приведи с собой Франческу.

— О, это замечательно, Терри! Спасибо, мы с радостью придем, и я приглашу Франческу. Она должна появиться с минуты на минуту.

— Отлично. Жду тебя в час. Смотри не подведи меня!

Он подмигнул, приоткрыл дверь и чуть было не столкнулся с Франческой.

— Прошу прощения, дорогая, — с улыбкой произнес он.

— Ничего, Терри. Как поживаете? — спросила Франческа.

— Прекрасно! Просто превосходно! Но, извините меня, я опаздываю на встречу.

Он распахнул дверь и пропустил Франческу в номер.

— Тудль-ду! — прокричал Терри, помахал им на прощание рукой и скрылся в коридоре.

Франческа вошла и прикрыла за собой дверь. Она выглядела ослепительно в своих темно-коричневых «под кожу» бриджах, высоких блестящих черных сапогах, белоснежной хлопковой рубашке и красном пиджаке для верховой езды. Светлые волосы она собрала сзади в конский хвост, перехватив их черной лентой на уровне шеи. Лицо ее, к которому лучшие всего подходило определение «кровь с молоком», сегодня было особенно красиво. На одной руке у нее висела корзина для покупок, в другой она держала большой букет цветов.

— Привет, дорогая! — воскликнула Катарин и, расплывшись в улыбке, встала навстречу. Она поцеловала ее в щеку и продолжила: — Я так обрадовалась, когда ты позвонила. Это необыкновенный сюрприз для меня.

Франческа возвратила ей поцелуй.

— Привет тебе, странница, — весело рассмеялась она. — Это тебе, я их срезала в саду Лэнгли сегодня утром.

— Очень мило с твоей стороны, дорогая, большое спасибо.

Катарин приняла букет и зарылась лицом в цветы.

— Божественный аромат! Думаю, их надо немедленно поставить в воду. Устраивайся поудобнее. Хочешь кофе или чего-нибудь выпить? Я сейчас закажу в буфете.

— Нет, спасибо, ничего не надо.

Франческа поставила корзину на пол и плюхнулась в кресло.

— Поскольку я все равно приехала в Райпон кое-что купить для Мелли, то решила на минутку забежать к тебе.

— Очень рада, что это пришло тебе в голову, — ответила из ванной комнаты Катарин.

Минуту спустя она появилась с вазой. Поставив ее на край стола Катарин принялась расставлять цветы.

— Я соскучилась по тебе, Франки.

— Ничего удивительного, я тоже скучала по тебе, Кэт. Боже мой! Мы чаще встречались с тобой в Лондоне, чем теперь, когда ты в моих родных краях.

— Ужасно глупо, что так получилось! — торопливо перебила ее Катарин. — Марк держит нас всех в таком напряжении! Он предпочитает, как в театре, репетировать каждую сцену и не допускает импровизации на съемочной площадке.

Катарин отступила на шаг назад от стола и склонила голову набок, чтобы полюбоваться делом своих рук, после чего поменяла несколько цветов местами.

— Ну теперь, кажется, хорошо.

— С картиной все в порядке? Все идет как надо, не так ли?

— О да, все хорошо, — ответила Катарин, не вдаваясь в подробности и не желая обсуждать фильм, с которым с самого начала было столько волнений.

— Кэт, иди сюда и сядь. Мне надо кое-что тебе сказать.

Катарин подошла к Франческе, сидевшей в кресле у окна.

— Судя по твоему голосу, ты взволнована.

Катарин с любопытством взглянула на подругу и опустилась в кресло рядом.

— Да, ты права. — Лицо Франчески сияло от радости. — Папа и Дорис решили пожениться.

Катарин побледнела.

— Но… но… Это чудесно!..

Она запнулась и замолчала, не находя слов и растерянно глядя на Франческу, которая в свою очередь ответила ей недоуменным взглядом.

— Ты как-то странно реагируешь на это, Катарин, без всякого энтузиазма. Я думала, ты обрадуешься.

Франческа слегка нахмурила свои тонкие брови: реакция подруги на ее слова показалась ей несколько странной.

— Я просто поражена, вот и все! — воскликнула Катарин, стараясь загладить допущенную ошибку. — Я не предполагала, что их отношения настолько серьезны. Сама не знаю, откуда я это взяла, но мне показалось, что Дорис собирается назад, в Штаты. У нее там большие владения, и потом она американка до мозга костей. — Катарин нервно рассмеялась. — Но, естественно, я рада, — сочла уместным добавить она, хотя, по правде говоря, это известие ужасно раздосадовало ее.

Опасаясь, что Франческа догадается об ее истинных чувствах, она потянулась к ней и тепло пожала руку. Призвав на помощь все свое обаяние и свои незаурядные актерские способности, она заговорила с ослепительной улыбкой:

— О, Франки, такое волнующее известие! Как это чудесно для твоего папы. Я счастлива за него от всей души. — Она осуждающе тряхнула головой. — Нет, Ким все-таки несносен. Почему он ничего не сказал мне об этом вчера вечером?

— Тогда Ким еще ничего не знал. Он и сейчас в неведении, — пояснила Франческа. — Папа сегодня утром позвонил нам с юга Франции, но Ким уже уехал в Скиптон. Так или иначе, мы все приглашены на бал по случаю их обручения, который состоится на вилле у Дорис в конце лета, скорее всего, в августе, — счастливым тоном продолжила она. — Дорис собирается устроить шикарный прием и приглашает всех.

— Что ты имеешь в виду под словом «всех»? — спросила Катарин, стараясь говорить небрежным тоном, но мечтая лишь о том, чтобы скорее прошел спазм, схвативший желудок.

— Ким и я, разумеется, и ты тоже. О, Кэт, милая, обещай, что ты обязательно приедешь! Без тебя торжество будет неполным.

Катарин еще сильнее изумилась, но сумела изобразить очередную, не менее ослепительную улыбку.

— Как мило со стороны Дорис пригласить меня! — Она тотчас же подумала: неужели Дорис по собственной инициативе решила пригласить ее, или это была идея Франчески?

— Дорис знает, что Ким без ума от тебя. Она сказала мне также, что хотела бы, чтобы ты приехала погостить вместе с нами на виллу Замир в Кэп-Мартине на столько, на сколько сама захочешь. Она ждет, что я проведу там весь август, и, наверное, я соглашусь. Очень надеюсь, что ты сумеешь выкроить хоть пару недель. Думаю, что это не помешает твоей подготовке к отъезду в Голливуд?

— Нет, скорее всего, с этим не возникнет проблем. Действительно, Дорис так любезна, — промурлыкала Катарин, пораженная до глубины души явным, но совершенно для нее неожиданным знаком дружеского расположения со стороны мадам Эстернен. — Когда состоится венчание?

— Не раньше осени. Папа сказал, что в ноябре. Здесь, в Йоркшире, в церкви замка Лэнгли. Ах, черт, ты же в это время уже будешь в Калифорнии. Проклятие, я совсем забыла об этом. Я думала, что мы вдвоем сможем быть подружками невесты, и хотела предложить это Дорис.

Катарин расхохоталась, представив себе лицо Дорис, если бы та услышала подобное предложение. «Я — подружка па свадьбе Дорис! Да только через ее труп!» — с некоторым раздражением подумала она. Истолковав смех Катарин как свидетельство ее радостного волнения, Франческа спросила:

— Пусть даже ты не сможешь быть подружкой Дорис на свадьбе, но я, конечно, могу сообщить ей, что ты приедешь в Кэп-Мартин, не так ли?

— Да. Мне не повредят каникулы перед началом съемок у Бью Стентона. Мне сегодня преподносят сплошные неожиданности!

— Правда?

— Да, Терри только что был здесь со своей новостью. Он забегал сообщить, что подписал контракт с «Монархом» и тоже едет в Голливуд.

Катарин быстро пересказала Франческе все связанное с контрактом Терри, а в конце заявила:

— Так или иначе, завтра он устраивает праздничный обед по этому поводу, и ему хотелось бы, чтобы ты тоже приняла в нем участие, Франки.

— Я польщена приглашением, но боюсь, что не смогу им воспользоваться. Сегодня после обеда я собираюсь в город.

— В Лондон? — Удивленно захлопала глазами Катарин.

— Ну конечно. Разве ты забыла? Я тебе говорила, что завтра моя кузина Диана приезжает из Парижа. Она собирается погостить у меня пару недель.

— Ей-богу, у меня это совершенно вылетело из головы. Но я так перегружена работой и увлечена своей ролью, что они полностью вытеснили все остальное. Это ужасно! Кроме того, я просто дура. Если бы я вспомнила об этом раньше, то могла бы попросить Виктора подбросить тебя. Он сам только что уехал в Лондон, примерно с час назад.

— Ох! — воскликнула Франческа и склонилась над своей корзинкой.

Она подняла ее с пола, поставила на колени и принялась сосредоточенно копаться в ней, не поднимая головы, чтобы не встретиться глазами с Катарин.

— Это было бы неплохо, но я в любом случае предпочитаю поезд. В дороге я собираюсь перечитать свои заметки и набросать черновой план следующей главы. Поезд предоставляет отличную возможность поработать.

— Как продвигается книга? — заинтересованно спросила Катарин.

— Превосходно! Правда! Честно говоря, лучше, чем я ожидала.

Франческа достала сверток из корзины.

— Это тоже тебе. Я знаю, что тебе очень понравился паркин[3] и попросила Вэл испечь его для тебя.

— Ты — прелесть! Большое спасибо.

Катарин положила сверток на кофейный столик и с грустью взглянула на Франческу.

— Значит, тебя не будет сегодня вечером за ужином в Лэнгли, — печально констатировала она.

— Нет, меня там не будет, Кэт. Очень сожалею, но я твердо обещала Диане встретить её завтра и не могу подвести.

— О, конечно, я понимаю. Очень жаль, я так ждала этого вечера, надеясь провести его с тобой.

— Не глупи, Кэт, милая, — мягко произнесла Франческа, прочитав огорчение на лице Катарин. — Зато Ким будет в полном твоем распоряжении, а это — намного романтичнее.

Катарин задумчиво крутила золотое кольцо с печаткой у себя на мизинце. Дурные предчувствия одолевали ее. Она очень рассчитывала на присутствие Франчески на сегодняшнем ужине. Помимо того что она лишалась удовольствия общения с подругой, ее очень беспокоила перспектива остаться с Кимом наедине. Его сестра всегда выполняла роль буфера между ними. В порыве откровенности, охваченная смятением, она призналась:

— Он ужасно сердит на меня за то, что на этой неделе мне пришлось неоднократно прогонять его. Кажется, он совершенно забыл, что я приехала в Йоркшир работать. Он так несправедлив ко мне. Я постоянно пребываю в напряжении из-за его раздражительности и ничем не обоснованной ревности, но ничего не могу с этим поделать. — Она вздохнула. — Марк — тиран, Виктор — диктатор, а что касается Кима, так он ведет себя просто неразумно.

Франческа промолчала. Она целиком была на стороне Катарин, которой симпатизировала, и была уверена, что та говорит правду. Она знала, что Марк и Виктор очень требовательны в работе, настоящая пара надсмотрщиков, да и Ким порой бывает очень нелегок в общении, а иногда — невозможным. С другой стороны, она хорошо понимала чувства брата. Она сама переживала во многом схожие проблемы с Виктором, который был так поглощен своей картиной и погружен в многочисленные проблемы, связанные со съемками, что у него почти не оставалось времени для нее. Секунду спустя она тихо промолвила:

— Ким понимает, что он несправедлив к тебе, Кэт, у меня такое ощущение. На днях у нас с ним был долгий разговор, и я сказала ему, что он бывает недопустимо груб с тобой и порой ведет себя, как мальчишка, что ему надо научиться лучше владеть собой, если он не хочет потерять тебя. Надеюсь, что ты не рассердишься на меня за такое вмешательство в ваши отношения?

— Конечно же нет, — с просветлевшим лицом ответила Катарин. — Я благодарна тебе за это, честное слово, дорогая. Может быть, ты права — нам с Кимом действительно лучше побыть сегодня наедине. Мы обсудим все как следует и постараемся устранить то, что мешает нам.

Франческа, играющая роль миротворца, быстро вмешалась:

— Пойми только одну вещь, Катарин, — Ким влюблен в тебя. Поэтому его желание как можно больше времени проводить с тобой вполне естественно. А что касается его ревности, то… — Она мягко улыбнулась и закончила: — Ты очень красива и окружена таким количеством мужчин на съемках картины. Было бы ненормальным, если бы он не испытывал ревности. Надеюсь, что ты не сердишься на него за это, не правда ли?

— Полагаю, что нет, — нехотя согласилась Катарин. — Но я не давала ему никаких поводов для ревности, честное слово, Франки, — настаивала она.

Франческа ласково взглянула на нее.

— Мужчинам часто и не требуется особых причин, чтобы вести себя неразумно. Порой они просто не в состоянии с собой справиться.

Она встала с кресла и подобрала свою корзину.

— Все пройдет чудесно, вот увидишь. По крайней мере вчера вечером, когда Ким говорил о тебе, он весь сиял и был — сама нежность.

— Будем надеяться, — ответила Катарин и встала. Взяв Франческу под руку, она проводила ее до двери. — Я буду только рада, когда мы переберемся на следующей неделе в Лондон. Там все гораздо проще.

Она крепко обняла Франческу, а потом, отстранившись, внимательно посмотрела на нее. Неожиданно, переполненная нежностью к подруге, она воскликнула:

— Ты — самая любимая, самая дорогая моя подруга из всех, что когда-либо у меня были в жизни, Франки. Не знаю, что бы я без тебя делала!

— И ты очень много для меня значишь, Кэт, — ответила Франческа зазвеневшим от волнения голосом. — Ты мне как сестра, которой у меня никогда не было.

Ее лицо приобрело торжественно-задумчивое выражение.

— Нет, думаю, что эта аналогия не совсем верна: далеко не все сестры так близки, как мы с тобой, и так любят друг друга. На мой взгляд, ты мне больше, чем сестра, лучше самой лучшей подруги!

Необыкновенные бирюзовые глаза Катарин наполнились слезами, а голос слегка дрожал, когда она проговорила:

— Как замечательно ты сказала, дорогая! Это именно то, что я сама чувствую и всегда буду ощущать по отношению к тебе.

Для самочувствия Катарин очень многое значило расположение к ней других, и неожиданное признание Франчески в любви к ней, демонстрация ею своих дружеских чувств придали Катарин необычайную уверенность в себе. Она искренне любила Франческу и рада была узнать, что ей отвечают взаимностью. После ухода подруги Катарин некоторое время пребывала в радостной эйфории и, весело напевая, хлопотала у себя в номере, занимаясь разными мелочами. Наконец она направилась в спальню, чтобы выбрать себе наряд для предстоящего завтрака вместе с Эстел и Терри. Но ее беззаботное, счастливое настроение оказалось недолгим. Внезапно известие о свадьбе Дорис и графа заполонило ее мысли, вытеснив все остальное. Она повесила голубое полотняное платье на приоткрытую дверцу гардероба и, не сводя с него невидящих глаз, тяжело рухнула на кровать.

Она задумалась о Дорис Эстернен. С самой первой встречи Катарин инстинктивно почувствовала, что в лице Дорис она встретила серьезного противника. Она вскоре поняла, что не нравится Дорис. Нет, Дорис тщательно скрывала свою неприязнь к Катарин. Она заверяла ее в сестринской дружбе под предлогом того, что они обе американки и должны держаться вместе. Но проницательная Катарин чувствовала, что любезное отношение к ней Дорис — всего лишь изощренное притворство. На самом деле эта женщина совершенно не выносила ее и тем более не одобряла их отношений с Кимом. По мнению Катарин и к ее глубокому неудовольствию, Дорис питала ко всем членам семьи Каннингхэм чрезмерно собственнические чувства. Кажется, она вообразила себе, что ей единственной принадлежат права на особые отношения с ними, и самозванно присвоила себе роль их защитницы. Катарин припомнила, с какой бесцеремонностью Дорис разглядывала и расспрашивала Виктора в тот раз, в мае, когда они вместе с ним гостили в Лэнгли. Она сама была тоже подвергнута такому же настойчивому допросу о ее прошлой жизни в Чикаго. Дорис прощупывала ее со всех сторон и взвешивала каждое ее слово с такой тщательностью, что Катарин пришла в полное замешательство, но каким-то чудом ей удалось выдержать экзамен, устроенный Дорис, и не создать у той впечатления, будто ей есть что скрывать.

«Но мне же действительно нечего скрывать!» — подумала было Катарин, но тут же издала громкий стон. Какой дурой она была тогда! Поступая в Королевскую Академию, она солгала, назвавшись сиротой. Эта маленькая ложь, многократно потом повторенная, пристала к ней и разрослась до таких размеров, что связала по рукам и ногам. Как ей теперь сказать кому-либо правду о себе? «И зачем мне тогда понадобилось придумывать эту глупость?» — задавала себе вопрос Катарин и не могла найти на него ответа. Ей стало жалко себя.

Но Катарин, считая это чувство проявлением разрушительной слабости, немедленно подавила его, не позволяя поселиться в своей душе. Она должна сосредоточиться на одном и главном — как ей избавиться от лжи. Здесь ей виделся один выход: рассказать правду о себе и тем самым прояснить свое прошлое.

Катарин скривилась, снова вспомнив о Дорис. Будучи любовницей Дэвида Каннингхэма, она не представляла существенной опасности, но, став его законной женой, она приобретет слишком большое влияние. «Проклятие!» — вслух воскликнула Катарин, размышляя о том, как ей обойти Дорис. Она так и этак прокручивала в голове возникшую проблему, но, несмотря на всю свою сообразительность, не находила решения. Почему Дорис пригласила ее к себе погостить на юге Франции? Может быть, это идея графа? Или Франческа подала ей эту мысль? А может быть, Дорис пытается изобразить великодушие и угодить графу? Или Дорис завлекает ее в ловушку? Последнее предположение показалось Катарин маловероятным. Тем не менее истинная причина столь неожиданной демонстрации дружеского расположения к ней со стороны Дорис оставалась непонятной, и это сильно раздражало ее.

Тут она взглянула на часы и вскочила с кровати. Через пятнадцать минут Терри ждал ее в баре, и у нее не оставалось больше времени, чтобы раздумывать о Дорис и графе. «У меня еще будет возможность поразмышлять обо всем этом, — подумала Катарин, — в конце концов сейчас еще только июнь». Она сбросила с себя юбку с блузкой, натянула платье, сунула ноги в летние туфли цвета слоновой кости и повернулась к зеркалу, чтобы взглянуть на себя. Какая она бледная сегодня, и эти темные круги под глазами! Катарин не любила косметики и пользовалась ею всегда очень умеренно, но сейчас она слегка подрумянила свои высокие скулы и наложила немного бирюзового цвета теней на веки. Оставшись довольной своей внешностью, она провела щеткой по волосам. В этот миг ее осенило, что ей следует быть особенно нежной с Кимом сегодня вечером и все последующие недели, избегать ссор с ним, быть любящей, милой. Она должна пустить в ход все свое очарование, чтобы добиться с его стороны безграничной любви и преданности. Да, именно здесь зарыт ключ к победе над Дорис. Жена Кима, виконтесса Инглтон! Она повторила про себя свой будущий титул, наслаждаясь его звучанием, и счастливая улыбка озарила ее лицо. Одолевшие ее тревоги и сомнения минуту назад теперь исчезли, и она опять была уверена в себе. Все будет именно так, как она задумала, и никакая Дорис не помешает ее планам.

30

Громадные двери замка Лэнгли были распахнуты настежь. Лучи яркого солнца лились через старинный портал в необъятный холл, окрашивая в золотистые тона его серые каменные стены и смягчая его суровость. Пылинки, крошечными мошками парившие в косых солнечных лучах, оживляли неподвижность воздуха. Тишину нарушал лишь слабый шелест листвы снаружи.

Франческа стояла на верхней площадке лестницы и смотрела вниз, внезапно охваченная ощущением своего полного слияния с прошлым, которое часто и в самые неожиданные моменты посещало ее в древнем родовом замке. Он был возведен в 1360 году Джеймсом Каннингхэмом, крупным земельным магнатом и отважным рыцарем, сражавшимся под знаменем Черного Принца[4], и с тех пор почти не перестраивался. Взгляд Франчески скользнул по рыцарским доспехам, по которым пробегали солнечные зайчики, задержался на скрещенных мечах над входом и перенесся на рыцарские щиты и шелковые знамена ее воинственных предков, оживлявшие мрачные темные стены, и остановился наконец на огромном букете свежих цветов, который она собрала сегодня рано утром и поставила на длинный дубовый стол. Вдруг в холл влетела бабочка. Покружившись немного над белыми головками цветов, она упорхнула прочь. Франческа застыла в умилении. Эта сцена поразила ее своей красотой и естественностью. Она почувствовала уже в который раз, что замок — лучшее для нее место на свете.

Легкая тень огорчения упала на лицо Франчески, и она с грустью подумала: «Если бы Виктор не настаивал на этой бесконечной секретности, мы могли бы провести уик-энд здесь, в Лэнгли, вместо того чтобы тащиться в Лондон. Как бы это было чудесно!» Он готов был выть от нетерпения, с трудом мог дождаться возможности вырваться из отеля «Спа» в Райпоне, удрать от съемочной группы. Франческа слишком хорошо знала, насколько напряженными выдались для Виктора последние десять дней, и, хотя им не удавалось часто встречаться, они каждый день разговаривали по телефону. Он постоянно ворчал и жаловался на невозможность уединиться с нею, на отсутствие свободного времени на утомительность той роли миротворца, которую навязал ему Марк Пирс своими постоянными чудачествами. Сам Виктор порой тоже капризничал. Сильный и настойчивый до самозабвения, когда они оставались наедине, он становился на людях отчужденным и холодно-безразличным. В такой двойственности его поведения было нечто пугающее Франческу, но сильнее всего она ненавидела необходимость держать в тайне их отношения, на чем Виктор продолжал категорически настаивать. Постоянная ложь тяжелым бременем легла на ее юные плечи. Прямая и открытая по натуре, Франческа тяготилась необходимостью скрывать свою связь с Виктором от Кима и особенно от Катарин, с которой она привыкла делиться самым сокровенным. Но чтобы не рисковать и не потерять Виктора, она была вынуждена выполнять его требование.

Ее раздумья нарушили приглушенные голоса группы экскурсантов, вошедших в холл из Вдовьей галереи, в которой размещалась большая часть бесценных художественных коллекций Лэнгли. Их сопровождал Осборн, гид, водивший экскурсии по замку, который рассказывал посетителям о роде Каннингхэмов из Лэнгли. Спустившись вниз по широкой каменной лестнице, Франческа с улыбкой раскланялась с экскурсантами и перекинулась несколькими словами с Осборном перед тем, как перейти в жилую часть замка, закрытую для посетителей. Она пересекла холл, быстрым шагом миновала библиотеку и вышла в круглый зал, стены которого были обшиты темными деревянными панелями. Обставленный изящной мебелью в григорианском стиле, он был намного меньше и уютнее необъятного каменного парадного холла замка. В него выходили двери нескольких комнат, а украшенная резьбой винтовая деревянная лестница вела в верхние покои замка.

Франческа приоткрыла дверь в кухню и просунула в нее голову. Их домоправительница Вэл, стоя за столом перед окнами, готовила летний пудинг из смеси разных ягод и хлеба. Франческа сказала:

— Я сейчас уезжаю, Вэл.

Домоправительница быстро обернулась, и ее лицо расплылось в улыбке.

— Хорошо, миледи. Вы уверены, что не хотите, чтобы я подвезла вас в Харроугейт к поезду?

— Нет, благодарю вас, Вэл. С вашей стороны очень мило предложить это, но у вас и так полно дел сегодня. Я сяду на автобус в конце Лэнгли-лейн. До встречи в следующий уик-энд, и не забудьте, пожалуйста, что со мною приедет моя кузина.

— Да, я помню, миледи. Жду не дождусь возможности снова повидаться с княгиней Дианой. У меня все будет готово, можете не беспокоиться. Я знаю, что княгиня любит покои Лэвиндер, — они будут подготовлены к ее приезду. К слову сказать, я послала Розмари погулять с Ладой и срезать немного цветов, чтобы вы могли взять их с собой в Лондон. Она сейчас во французском саду. Вас не затруднит, миледи, послать ее наверх позавтракать, когда будете уходить?

— Ну конечно же, нет. Вы замечательно придумали с цветами, Вэл, большое спасибо. Чао!

— До свидания, миледи, счастливого пути.

Франческа ласково улыбнулась домоправительнице и поспешила обратно в круглый зал. Бросив по привычке на ходу взгляд на старинные викторианские часы, приобретенные еще ее дедом, она заметила, что уже немного опаздывает. Она подхватила заранее собранные маленький чемодан и дорожную сумку с ремнем через плечо и выбежала наружу. Торопливо пройдя по устланной каменными плитами террасе, она спустилась по каменной лестнице, ступени которой были проложены между расположенными на разных уровнях лужаек, поросших густой травой, своими цветом и шелковистостью напоминавшей изумрудный атлас Лестница вела в тенистый сад, окруженный старой, потемневшей от времени кирпичной стеной, покрытой мхом и увитой побегами плюща с темными глянцевыми листьями.

Франческа издали заметила Розмари с Ладой, крохотным щенком фризской породы, подаренным ей Виктором в апреле. Франческа хотела сначала назвать песика Enchelada, но польщенный Виктор все же сказал, что такая кличка мало подходит для столь прелестной маленькой собачки. Они сошлись на том, чтобы сократить прозвище, и назвали щенка просто Лада. Песик, которому теперь было почти шесть месяцев, стал неотступной тенью Франчески и всюду семенил за нею. Виктор и Франческа обожали этот белый шерстяной клубочек. Виктор упросил ее захватить собачку на этот уикэнд с собой.

Нижний сад был очень древним. Его заложила много веков назад шестая графиня Лэнгли по прозвищу Француженка, чью красоту в свое время увековечили Гейнсборо и Ромни и на которую внешне так сильно походила Франческа. Поэтому нижний сад часто называли французским. Сегодня он горел и переливался всеми возможными оттенками ярких летних цветов и благоухал июньскими розами и лавандой, в изобилии росшей по краям цветочных клумб. Сложный смешанный аромат разных, буйно цветущих многолетних растений был разлит в воздухе.

Улыбка тронула губы Франчески, когда она увидела, как Розмари, десятилетняя дочка Вэл, с важным видом водит Ладу на поводке по мощенным камнями дорожкам сада, крепко сжимая свободной рукой большой букет роз и других цветов.

— Привет, Розмари, милая, — сказала Франческа, легко сбегая с последних, поросших мхом ступеней.

При виде ее Лада немедленно пришла в неистовый восторг, с радостным лаем норовя ухватить подол ее лимонно-желтого полотняного платья.

— Боже милостивый, Лада, можно подумать, что мы с тобой расставались не на час, а на целый месяц, — приговаривала Франческа, ласково поглаживая щенка. — Большое тебе спасибо, что ты немножко погуляла с ней, — обратилась она к Розмари, — и за этот чудесный букет тоже.

Розмари с поклоном вручила ей цветы.

— Я уверена, что срезала для вас самые лучшие, леди Франческа, как мама велела, завернула в газету и перевязала бечевкой.

— Вижу, что ты все сделала превосходно. Ну, пошли, дорогая, я спешу.

— Да, леди Франческа.

В дальнем конце нижнего сада в кирпичной ограде была калитка, закрытая старинной дверцей из толстых досок, обитых коваными железными украшениями. К ней и направилась Франческа с Розмари, сопровождаемая путающейся и прыгающей под ногами Ладой. Когда они подошли к калитке, Розмари присела и нежно обняла щенка.

— Веди себя хорошо, Лада, и скорее возвращайся. Я буду скучать по тебе, — прошептала она и с видимой неохотой отдала поводок Франческе. Та взглянула на нее с высоты своего роста и сказала:

— Запри за мной дверь, дорогая, а потом скорее беги в замок. У твоей мамы готов завтрак, так что не задерживайся.

— Хорошо, леди Франческа, не буду. До свидания.

— До свидания, Розмари.

Франческа распахнула калитку и, закрыв ее за собой, постояла немного на дорожке, ведущей к величественным кованым железным воротам заднего въезда в парк при замке, ожидая, пока Розмари запрет дверь. Эта часть парка Лэнгли была категорически закрыта для посторонних, и Франческа с недоумением посмотрела на мужчину с подростком, сидящих на низкой ограде выгона рядом с подъездной дорожкой. Поравнявшись с ними, выглядевшими смущенными и чувствовавшими себя явно неловко, Франческа остановилась.

— Прошу прощения, — вежливо, но твердо заявила она, — но эта часть парка закрыта для публики. Вероятно, вы не знали об этом, но, так или иначе, вы нарушили границы частного владения.

Быстро взглянув на нее, мужчина с легкой усмешкой ответил:

— Прошу прощения, ваша милость, мы не знали. Мы только-только расположились на пикник. — Он указал глазами на несколько больших надорванных пакетов, разложенных на каменной ограде. — Но если вы настаиваете, то мы сейчас же уберемся отсюда. Полагаю, что мы обязаны…

Он замолчал, продолжая пристально смотреть на Франческу. Она нахмурилась, ощущая неловкость от своей строгости. На дворе был такой чудесный солнечный летний день, а эти люди, живущие, по-видимому, в одном из промышленных городов, расположенных поблизости, так редко имеют возможность подышать свежим воздухом, насладиться красотами сельской природы. Слегка смягчившимся тоном она сказала:

— Мне очень жаль, что приходится просить вас удалиться отсюда. Но это приватная часть поместья. Вам самим будет удобнее во дворе замка. Там есть маленькое кафе, где подают напитки и мороженое. Вы сможете устроить свой пикник там.

Мужчина покачал головой.

— Это нам не по карману, леди Франческа, — рассмеялся он. — У нас своя жратва с собой и свой чай. Поднимайся, Парень, нам лучше сматываться отсюда.

— О нет, не беспокойтесь, — торопливо остановила его Франческа. — На этот раз вы можете остаться здесь, но если вы приедете сюда снова, то тогда вам следует воспользоваться общественной частью парка.

Она улыбнулась мальчику, испытывая сострадание к нему: он казался таким болезненным и недоразвитым. Но ее улыбка тотчас же исчезла, когда ее взгляд натолкнулся на неприкрытую враждебность, застывшую в устремленных на нее светлых холодных глазах мальчика. Вздрогнув, Франческа отвела взгляд в сторону и, с присущей ей наблюдательностью, сразу обратила внимание на бинокль, лежащий на стене. Странно, подумалось ей, откуда у этих двоих такая дорогая вещь. Мужчина, уловив ее заинтересованность, проследил за направлением ее взгляда и пояснил:

— Мы наблюдаем за птицами, леди Франческа, а этот театральный бинокль мой Джимми выиграл на школьных соревнованиях. Он прирожденный натуралист, мой Джимми, ваша милость.

— Это замечательно, — склонила голову Франческа. — Ну ладно, наслаждайтесь своим пикником, не стану вам мешать.

Она поспешила прочь, хмурясь и изо всех сил сжимая поводок Лады. Она почти бежала по дорожке, подгоняемая сжигавшим ее нетерпеливым желанием поскорее встретиться с Виктором, ждавшим ее с машиной на Лэнгли-лейн. Она чувствовала, что начинает дрожать, и призналась себе, что ей очень не понравились эти двое. Но даже если они были браконьерами, она мало что могла с ними поделать. В последние месяцы на Лэнгли и другие соседние поместья нахлынули браконьеры, а ее отец временно нанял несколько мужчин из деревни для охраны их угодий. Если Джимми со своим отцом наткнутся на кого-либо из сторожей, будь то деревенские парни или ребята из полиции, у них будут серьезные неприятности.

«Интересно, каким образом они проникли в наши владения?» — подумала Франческа и, подходя к задним воротам, была почти уверена в том, что найдет новые запоры на них сломанными. К немалому ее облегчению запоры оказались целы. Выйдя через ворота на Лэнгли-лейн, Франческа тщательно заперла их за собой и потрясла створки, чтобы убедиться в прочности замков, после чего бросила в сумку ключи, выданные ей Кимом. Она оглянулась и посмотрела сквозь прутья ворот. Двое сидели на ограде невозмутимо поглощая свой завтрак. Возможно, она заблуждается на их счет, и, скорее всего, они совершенно безобидны, но все равно, когда она вечером будет звонить Киму из Лондона, ей следует все рассказать ему и предупредить о возможных браконьерах, разгуливающих по их поместью.

«Бентли» Виктора был припаркован всего в нескольких метрах вниз по шоссе. Он выскочил из машины и, сломя голову, улыбаясь во весь рот и размахивая руками, бросился навстречу Франческе. Завидев Виктора, Лада устремилась к нему, туго натянув поводок и скуля от восторга. От Франчески потребовались немалые усилия, чтобы сдержать резвого щенка, не уронив при этом чемоданчик, сумку и букет. Радостно смеясь, она небрежно уронила чемодан на землю и безоглядно бросилась в его широко раскрытые объятия, припала головой к его широкой груди. Виктор крепко прижал ее к себе, покрывая поцелуями лицо и волосы. Потом наклонился и нежно потрепал по голове Ладу.

— Ну разве можно тебя забыть, маленькая моя, — тихо пробормотал он, почесывая белый хохолок на крошечной головке щенка. Потом он выпрямился и, взяв Франческу под подбородок, заглянул ей прямо в глаза. Неприкрытое страстное желание горело во взгляде его темных глаз. Он поцеловал ее в губы и проговорил: — Какое счастье, что моя девочка снова со мной. Ожидание было адски трудным для меня.

— Да, я это знаю. У меня было такое чувство, будто весь мир ополчился против нас, Вик.

— Ну если не весь, то заметная его часть, — с кривой понимающей усмешкой ответил Виктор. — Но теперь все позади. Пошли, детка, пора сматываться отсюда.

Несколько минут спустя Виктор выруливал свой «бентли» с Лэнгли-лейн на Харроугейт-роуд, а Лада маленьким пушистым клубком устроилась на переднем сиденье между ними. Франческа ощутила то чувство облегчения, которое всегда испытывала рядом с Виктором, и забыла обо всем. Его эксцентричность, стремление сохранять в тайне их отношения сразу потеряли для нее всякий смысл. Она искоса взглянула на него, и у нее захватило дух, а сердце бешено забилось. Всякий раз, когда они встречались после даже самой недолгой разлуки, ее всегда потрясали его красота, мужественность, неоспоримое превосходство над всеми другими знакомыми ей мужчинами. Несмотря на изматывающую работу над фильмом, бесконечные изнурительные ночные съемки, постоянно возникающие проблемы, которые он должен был решать, Виктор выглядел невероятно бодрым. Здоровье буквально распирало его. На нем были одеты бледно-голубая рубашка из очень тонкого хлопка и темно-синие облегающие брюки. Рубашка была очень дорогой и такой тонкой, что сквозь нее просвечивала загорелая кожа его атлетического торса. Взгляд Франчески задержался на его широкой спине, мощных мускулистых руках. Как ей не терпелось ощутить объятие этих рук на своем теле! Она перевела взгляд на его темноволосую, хорошо вылепленную голову, привлекательный профиль, широкие, сильные ладони, лежащие на руле. Любовь к нему вспыхнула в ней с новой силой, и она с трудом подавила желание протянуть руку и коснуться его. О, как она любила его! И как невыносимо, испытывая к нему чувство такой глубины и силы, расставаться с ним даже на мгновение. Франческа быстро отвернулась и посмотрела в окно, несколько раз судорожно глотнув. Наконец немного успокоившись, самым небрежным тоном, который сумела изобразить, спросила:

— Гус уехал в Лондон без осложнений, Вик?

— Конечно. Только нам пришлось около часа прождать поезд в Харроугейт, поскольку мне не терпелось удрать из гостиницы утром как можно раньше. Поэтому я воспользовался твоим советом, и мы остановились в отеле «Олд-Сван» пропустить по стаканчику-другому. Там оказался чудный маленький бар, точь-в-точь такой, как ты говорила. Потом я подбросил Гуса к поезду и оставил его там, счастливого и довольного, радующегося свободному уик-энду.

— Прекрасно. Надеюсь, что тебе не пришлось дожидаться меня слишком долго.

— Всего минут двадцать. Я читал сценарий и выкурил одну сигарету, но в основном я размышлял о предстоящих днях.

Он усмехнулся и с обожанием взглянул на нее.

— Мне удалось выкроить целую неделю. Пока группа не вернется на студию, мне практически нечего делать. Несколько деловых встреч с Хилли в «Монархе» — и все. Очень надеюсь, что ты не собираешься подолгу засиживаться в Британском музее, крошка.

Перспектива провести целую неделю с ним вдвоем заставила радостно забиться ее сердце и вызвала широкую улыбку на лице Франчески.

— Нет, конечна Я — вся твоя, мой любимый.

— Ты ею будешь, можешь не сомневаться.

«Буду, буду!» — подумала про себя Франческа, но вслух произнесла:

— Кстати, у меня есть для тебя немало волнующих новостей, Вик.

— Выкладывай их, детка.

— Мне сегодня позвонил из Кэп-Мартина папа, как раз после того, как мы переговорили с тобой. Он сделал предложение Дорис, и она приняла его. Они собираются обвенчаться в ноябре.

— О, это просто великолепно! Действительно, знаменательное событие. И, зная твои чувства к Дорис, я не сомневаюсь, что ты не менее счастлива, чем сама невеста.

Он искоса взглянул на нее и весело рассмеялся.

— Итак, наша Бриллиантовая Лил все-таки добилась своего.

— Бриллиантовая Лил? Это ты придумал такое прозвище для Дорис? — спросила Франческа со слегка натянутой улыбкой, хотя ей не очень понравились слова Виктора.

— Нет, не я, это Катарин. Может быть, немного грубовато, но в самую точку. Дорис — не из тех людей, что скрывает свое богатство. Боже мой, она была просто усыпана бриллиантами в тот уик-энд, что мы вместе провели в замке. Не знаю, как ты, детка, но я был просто ослеплен их блеском, особенно при вечернем освещении.

Франческа невольно рассмеялась.

— Мы все были ослеплены. Но ты не можешь не признать, что Дорис, как никто другой, умеет носить драгоценности. — Поколебавшись немного, она добавила: — Странно, но, говоря со мной, Катарин никогда не употребляла этого прозвища.

— Может быть, она опасалась обидеть тебя?

Виктор быстро взглянул на Франческу и пробормотал:

— Они друг друга терпеть не могут, Чес.

— Что ты хочешь этим сказать? — спросила Франческа.

— Только то, что они не любят друг друга, — ответил Виктор и пожал плечами. — Не спрашивай меня, почему на этот счет у меня нет никаких конструктивных идей, кроме той, что в них царит дух соперничества. Как мне кажется, Катарин несколько настороженно относится к Дорис и порой позволяет себе критические высказывания в ее адрес, а Дорис, полагаю, может завидовать красоте и молодости Катарин. — Он усмехнулся. — Впрочем, сам черт не разберется в отношениях двух женщин. — Виктор сощурил глаза и улыбнулся Франческе. — В чем я могу быть уверен, так только в том, что ты одинаково мила со всеми. В любом случае, по моему мнению, Дорис превосходная деваха. Твой отец — счастливчик, черт побери!

— Да, ему повезло. Но почему ты называешь Дорис девахой? На мой взгляд, это сомнительный комплимент.

— Но один из твоих самых любимых писателей, мистер Эрнест Хемингуэй, и никто иной, как-то сказал, я цитирую: «Обожаю крепких девах и терпеть не могу напыщенных дамочек». Я с ним полностью согласен, но вовсе не хотел быть грубым или невежливым по отношению к Дорис. Назвав ее «девахой», я это сделал от избытка чувств.

— Я так и подумала. Уверена, что вы с Дорис сразу подружитесь. А что касается их взаимной неприязни с Катарин, то мне кажется, что ты ошибаешься, Вик, честное слово.

Но, не успев произнести это, Франческа тут же вспомнила первую реакцию Катарин на ее сообщение о помолвке. Может быть, в предположении Виктора есть доля правды? «Нет, — решила она. — Катарин была просто сильно удивлена, вот и все».

— Я определенно не замечала никаких признаков неприязни между ними, а Дорис к тому же пригласила Катарин погостить на вилле Замир.

— Катарин приняла приглашение? — быстро перебил ее Виктор.

— Да, и мне показалось, что она была им польщена.

— Тогда я готов признаться, что ошибся, — отозвался Виктор, подумав про себя: «Со стороны Катарин это дьявольская перемена во взглядах. И со стороны Дорис — тоже. Или это первый сигнал к примирению между ними?» Так или иначе, но он был уверен в своей правоте относительно скрытой неприязни между этими двумя женщинами. Франческа — неопытная, любящая их девушка, старающаяся думать о всех людях значительно лучше, чем они того заслуживают. Виктор понимал, что глубокая симпатия, которую Франческа испытывала к Дорис и Катарин, ослепляла ее и мешала видеть их отношения в истинном свете. Не желая продолжать далее этот опасный диалог, он спросил: — А как Ким отреагировал на эту новость?

— Он уже уехал, когда папа позвонил. Я оставила ему записку, а вечером я еще позвоню ему.

Со счастливым видом Франческа откинулась на спинку сиденья. Сидя вполоборота к Виктору, она сообщила:

— Дорис собирается отметить помолвку шикарным балом. Ты, конечно, приедешь, не правда ли, Вик?

— Естественно, — ответил он и с сухим смешком осведомился: — Я приглашен?

— Ты скоро получишь официальное приглашение и Ник тоже, хотя Дорис с ним еще не знакома. Я случайно обмолвилась, что вы оба примерно в это время будете на юге Франции, и Дорис немедленно взяла это на заметку. Ей очень хотелось бы, чтобы ты присутствовал на балу. Твоя поездка в Белью-сюр-Мер остается в силе, не так ли?

Франческа не сумела скрыть свое волнение и нетерпеливое ожидание, ясно прозвучавшие в ее вопросе. Виктор это немедленно заметил.

— Не волнуйся, детка, — заверил он ее, — мы с Ником остановимся в отеле «Ла Резерв». Я тебе говорил, что уже забронировал там два номера для нас. Мы великолепно проведем это лето, Чес. Много солнца и отдыха, немного развлечений, маленькие вечеринки, поездки по всему побережью, — с энтузиазмом перечислял Виктор, стараясь придать своему голосу ту беззаботную легкость, которую он на самом деле не испытывал. Ему вовсе не понравились все эти новости, особенно — присутствие на Ривьере Катарин, и он сейчас испытывал некоторую растерянность. «О Боже! Новые осложнения в моей и так непростой жизни», — подумал он. Виктор с трудом удержал готовый вырваться тяжелый вздох и попытался выбросить из головы неприятные мысли. Мало ли что может произойти до августа. Строить предположения — пустая трата сил. Самое главное для него сейчас заключается в настоящем, точнее в предстоящих нескольких днях.

Его раздумья нарушила Франческа:

— Лето будет чудесным, Вик, я просто уверена в этом, мой дорогой. Оно будет повторением Кенигзее, вот увидишь.

«Нет, повторение невозможно», — подумал Виктор, но промолчал. На какое-то время он полностью сосредоточился на управлении автомобилем, наслаждаясь ощущением полного слияния со своим «бентли» радуясь плавности его хода, мощности двигателя, интимной обстановке его салона. Несколько раз он выезжал из ряда, чтобы обогнать другие машины, набирал скорость на пустынных участках шоссе и снова притормаживал, когда движение становилось более интенсивным. Наконец он достал сигарету из ящика для перчаток, сунул ее в губы, прикурил и, не отрывая глаз от дороги, сказал:

— Кстати, о Нике. Послушай, Чес, у меня для тебя есть грандиозная новость: сегодня вечером он возвращается в Лондон из Нью-Йорка. Думаю, мы с ним пообедаем завтра. О'кэй, детка?

— О да, Вик! Будет замечательно снова повидаться с ним столько времени спустя, — с энтузиазмом откликнулась она. — Я буду с нетерпением ждать этой возможности, ведь он отсутствовал так долго.

Виктор усмехнулся:

— Не надо проявлять столько радости по этому поводу — ты заставляешь меня ревновать.

Он взял ее руку, поднес к губам и медленно поцеловал в ладонь.

— Я все никак не решусь сказать тебе, Чес, как я желал тебя все эти последние дни.

Он осторожно согнул ее пальцы в кулак, крепко пожал и опустил ее руку обратно к ней на колени.

— Лучше оставим эту деликатную тему. Иначе я вынужден буду свернуть на обочину и изнасиловать тебя прямо тут, у дороги.

— Я бы не стала особенно сопротивляться, — расплывшись от удовольствия, отшутилась Франческа.

— Уверен, что не стала бы, детка, — парировал Виктор.

— Ты не забыл, что завтра приезжает Диана? Я должна буду поехать в аэропорт встретить ее.

— Что ты имеешь в виду под словами «я должна»? — воскликнул Виктор. — Мы поедем вместе, я не собираюсь расставаться с тобой всю последующую неделю. Кроме того, я горю желанием снова встретиться с твоей очаровательной кузиной. Эй, она же сможет присоединиться к намеченному нами обеду с Ником! — Веселая мальчишеская улыбка тронула его губы, и он добавил с озорными нотками в голосе: — Слушай, знаешь что? Ставлю сто против одного, что они ухватятся друг за друга.

Он оторвал руки от руля и сцепил их в воздухе, сплетя пальцы.

— Я не намерена заключать с вами пари, мистер Мейсон, — рассмеялась Франческа. — Думаю, что на этот раз вы абсолютно правы.

Она подняла спящую между ними Ладу к себе на колени, придвинулась к Виктору и легонько коснулась его руки, лежавшей на руле.

— Я так соскучилась по тебе, Вик. Эта неделя и для меня была ужасной, — прошептала Франческа с нескрываемым желанием, сияя влюбленными глазами.

Виктор ответил ей проникновенным взглядом, ясно говорившим о его собственных чувствах. Он снова схватил ее руку и принялся покрывать поцелуями.

— Я знаю, любимая. Теперь уже недолго осталось ждать. Скоро мы снова будем вместе.

31

В четверг около двух часов дня в начале июля Ник Латимер на своем новом «Астон-Мартин DB2/4» въехал в ворота киностудии «Шеппертон». Он поставил машину рядом с «бентли» Виктора, заглушил мотор и выскочил наружу. Заперев дверь, он отступил от автомобиля и с нескрываемым удовольствием осмотрел его. Этот совершенно неожиданный для него подарок Виктора дожидался его в салоне Дэвида Брауна на Пиккадилли, когда он десять дней назад вернулся в Лондон. Ник был несказанно удивлен и пылко выговаривал Виктору за его потрясающую расточительность, но тем не менее не переставал восхищаться его невероятной щедростью. Виктор напомнил Нику, что тот уже давно ходил кругами вокруг этого автомобиля.

— Ну вот я и решил купить его тебе, дружище, — продолжил Виктор. — Жизнь столь дьявольски коротка, чтобы еще отказывать себе в том немногом, что может доставить радость в этом жестоком мире. Я надеялся немного порадовать тебя.

Тронутый его дружеским вниманием, Ник с благодарностью принял подарок, подумав про себя, что люди, подобные Виктору Мейсону, — большая редкость. Ник с гордостью провел рукой по капоту и зашагал к съемочным павильонам, расположенным в небольшом отдалении. Они всегда напоминали Нику самолетные ангары — такие же простые, лишенные каких-либо украшений снаружи, и холодные, чисто утилитарные внутри. Единственное, что отличало их от ангаров, так это множество сложного съемочного оборудования и целая армия озабоченных техников и талантливых актеров, занятых тем необыкновенным, сродни колдовству, делом, называемым кино. Фабрики грез! И, подобно любой фабрике, крайне неприглядные на посторонний взгляд. Но Ник наслаждался своей принадлежностью к числу посвященных. Стоя в сторонке и наблюдая за съемками, он любил слушать, как актеры вдыхают жизнь в написанные им слова и они обретают смысл. По дороге к павильону Ник поправил галстук. Интересно, как прошло утро? Сегодня был последний день съемок, и в три часа Виктор должен будет последний раз выйти на съемочную площадку вместе с Катарин Темпест и Терренсом Огденом, чтобы сняться в финальной сцене. «Если на то будет Божья воля, то эта сцена станет кульминацией фильма», — пробормотал себе под нос Ник.

С момента возвращения Ника из Нью-Йорка Виктор угощал его бесчисленными рассказами обо всех перипетиях на съемках за последние несколько месяцев, а Ник слушал их со смешанным чувством изумления и болезненного любопытства, понимая, что Виктор вовсе не преувеличивает, утверждая, что этот фильм оказался самым сложным из всех, в которых он когда-либо участвовал. Ник хорошо знал, что самые разнообразные осложнения и проблемы всегда идут рука об руку со съемками любого фильма, но «Грозовой перевал» по этой части с самого начала оказался вне конкуренции. Побывав во вторник на студии, Ник сам оказался свидетелем нескольких небольших, но ожесточенных стычек, но Джейк Уотсон и Джерри Массингхем дружно, в один голос заверили его в том, что в такой взрывоопасной атмосфере на съемках нет ничего необычного. Со слов обоих исполнительных продюсеров Ник также уяснил, что все ждут не дождутся, когда наконец будет отснят последний кадр, последние метры фильма займут положенное им место в жестяной коробке для пленок и все смогут с облегчением разбежаться в разные стороны, довольные тем, что все позади и эта компания может распасться.

«Довольно-таки печальный финал», — с грустью подумал Ник. Ему всегда казалось, что, возможно, самое замечательное в съемках любого фильма — тот дух товарищества, который устанавливается между всеми участниками, ощущение крепко спаянной бескорыстными совместными усилиями семьи, тот командный дух, который обычно рано или поздно устанавливается на съемках. Но в этот раз, если верить Джейку, только выдающиеся дипломатические способности Виктора его непревзойденное умение сглаживать острые углы в отношениях между людьми, непрерывно расточаемые им во все стороны благодарности и похвалы, позволяли кое-как уладить все ссоры и не выпустить работу над фильмом из-под контроля.

— Пип-пип, ту-ту! Привет, Николас!

Ник сразу узнал этот пронзительный голос и обернулся, стараясь не выдать своего раздражения.

— Привет, Эстел, — произнес он, глядя на приближающуюся к нему фигуру и пряча свою антипатию за вежливой, но не слишком дружелюбной улыбкой. — Как поживаешь?

— Прекрасно, премного благодарна. Кроме того, я сейчас свободна, как ветер. А как ты, дорогой? — жеманно ответила Эстел, бросая на него испытующий взгляд.

— А вот я — связан по рукам и ногам, Эстел.

— Какая жалость, любовь моя. Мне всегда казалось, что из нас может получиться чудесная пара. Я так и слышу, как наши пишущие машинки стрекочут дуэтом.

Ник поморщился и отпарировал:

— Люди одной профессии не должны быть глупы настолько, чтобы связываться друг с другом — из этого никогда не выходит ничего путного. Как говорится, две звезды — слишком много для одной семьи.

Эстел хихикнула и с собственническим видом подхватила его под руку, строя ему на ходу глазки. Неужели она настолько глупа или толстокожа, что даже не обиделась на его замечание, которое показалось ему сейчас запрещенным ударом ниже пояса. Более дружелюбным тоном Ник спросил:

— Полагаю, что ты здесь затем, чтобы принять участие в вечеринке по поводу окончания съемок?

— О да! Мне ни за что на свете не хотелось бы пропустить это событие, но я чуть было не опоздала. Едва успела прилететь из Кот-д'Ивуар. Я там была на венчании.

— На венчании?

— О Боже! Откуда ты свалился, Ник? На венчании Грейс Келли и Ренье, великого князя Монако! Ты что, не знаешь об этом, мать твою?

— Ах да я совсем забыл, — весело рассмеялся Ник. — Жаль, что еще одна блистательная карьера обрывается на самых подступах к вершинам славы.

— Грейс намерена продолжать сниматься, я уверена в этом.

— А вот я сильно в этом сомневаюсь, и это больше, чем обидно. Мне всегда казалось, что в Грейс есть нечто необычное, мне очень нравилась ее холодная первобытная красота — это мой любимый тип женщин, — улыбнулся Ник, живо представив себе Диану и Франческу, которые, каждая на свой манер, но обладали именно таким типом внешности.

Он с трудом высвободил руку, открыл тяжелую стальную дверь павильона и, пропуская Эстел вперед, с натянутой улыбкой бросил:

— Увидимся позднее, Эстел.

— Конечно, Николас, я еще не успела взяться за тебя как следует, — хихикнула она в ответ, а потом внимательно взглянула на него и с переменившимся лицом, выражавшим теперь неподдельное сочувствие, нежным голосом сказала: — Мне очень жаль, Ник, я имею в виду твою сестру.

Не дожидаясь ответа, она умчалась прочь, махая на бегу рукой Алану Медбюри, известному публицисту, который был занят оживленной беседой с окружившей его группой людей.

— Ту-ту! Пип-пип, Алан! — возбужденно прокричала она на бегу.

Ник смотрел ей вслед со смешанными чувствами удивления и досады на себя. Он никак не ожидал выражения сочувствия со стороны Эстел и ощутил легкий укол совести за то, что так насмешливо говорил с нею минуту назад. Очень может быть, что в этой вертлявой журналисточке гораздо больше глубины и сострадания к людям, чем он полагал.

— Давай сюда, Ник!

Голос Джейка Уотсона гулко раздался в довольно пустынном павильоне, где сейчас суетилось всего несколько техников. Ник обернулся и приветственно поднял руку, направляясь к стоящему в углу Джейку, занятому разговором с Джерри Массингхемом. Он лавировал между камерами, юпитерами, микрофонами, осторожно переступая через змеящиеся по полу кабели. Подойдя к ним поближе, Ник сразу заметил, что они оба выглядят угрюмыми и подавленными. Что касается Джерри, то в этом не было ничего необычного — у того всегда был такой вид, будто он несет на плечах весь груз мировых проблем. Но всегда приветливый, щегольски одетый, невозмутимый Джейк, продюсер, как говорится, милостью Божьей, закаленный ветеран многих кровавых баталий, — совсем иное дело. В каком бы напряжении ни находился Джейк, от него всегда исходил дух безмятежности, и видеть его в теперешнем состоянии, в растрепанных чувствах, было совершенно непривычно.

Не желая быть втянутым в их заботы, по крайней мере пока к нему не обратились за помощью, Ник решил, что лучше всего не замечать их явно удрученного состояния. Полагая, что добрая шутка лучше всего подходит к подобной ситуации, Ник решил обратиться к старой испытанной игре, позволявшей им с Джейком не раз развеивать скуку на съемках в разных частях света. Они строили свои диалога из названий известных фильмов, обозначая ими ключевые моменты беседы. Эта игра служила хорошей проверкой памяти и сообразительности и в прошлом доставила им немало веселых минут. Напустив на себя беззаботный вид, Ник обнял Джейка за плечи и с веселой улыбкой спросил:

— «На Западном фронте без перемен», как я посмотрю?

— Пока да, — буркнул в ответ Джейк, но тут его лицо смягчилось и приобрело обычное добродушное выражение. Он виновато улыбнулся. — Не пугайся, я не собираюсь откусить тебе голову. Привет, дружище. — Он подмигнул Нику и быстро добавил: — Ты имеешь удовольствие прибыть в «Барак номер семнадцать».

Джерри недоуменно взглянул на них, пожал плечами и протянул руку.

— Добрый день, старина. Джейк прав — здесь самая настоящая проклятая каторга. Не могу понять, чего ради ты вернулся? Не иначе как хочешь разделить с нами наши страдания.

— Привет, Джерри, — пожимая ему руку, произнес Ник. — Мне кажется, здесь царят мир и спокойствие.

— Да, ты прав, сейчас здесь тихо, и я искренне надеюсь, что это не то самое проклятое затишье перед бурей, — заявил Джерри, еще сильнее мрачнея лицом.

— Что, нелегкое выдалось утро? — Вопрос Ника прозвучал скорее как утверждение.

— Черный день на черных скалах, — с легким раздражением в голосе ответил Джейк, приглаживая рукой с безукоризненным маникюром свои седые курчавые волосы. — Делай, что хочешь, Ник, — молись, поставь свечку, колдуй, встань на колени и пади лицом на пол в сторону Мекки, все, что придет в голову, но помоги нам только закончить этот день без помех, чтобы мы могли вечером свернуть наши шатры и смыться отсюда подобру-поздорову. Да, кстати, пристрелить Марка Пирса — тоже неплохая мысль.

— Мне что, отвести его для этого на стоянку? — с озорным блеском в ярко-синих глазах спросил Ник и весело улыбнулся.

— Боже! Как я рад, что ты вернулся, — встрепенулся Джейк. — По крайней мере, мне будет с кем поразвлечься.

— Рад слышать, что меня кто-то еще ценит. Ладно, а где наш Маленький Цезарь? — Ник обернулся через плечо, с интересом оглядывая съемочную площадку, на которую медленно подтягивались остальные участники съемочной группы.

— Марк? Могу поклясться, что он в данную минуту топчет ногами Терренса, — иронически отозвался Джерри.

— Так, значит, обстоит дело? — грустно покачал головой Ник. — Ладно, выше голову, ребята, утешайтесь мыслью, что сегодня последний съемочный день. А где Виктор?

— В своей уборной, — ответил Джейк.

— Тогда, я думаю, мне следует пойти навестить его, пока не начались съемки.

— Нет! Ни в коем случае! — остановил Ника Джейк, схватив его за руку.

— Почему?

— Он вызвал к себе Катарин. Они совещаются, и Виктор не хотел, чтобы его отвлекали. Извини. — Пожал плечами Джейк.

— Но, послушай, он ждет…

Ник замолчал, завидев спешащую к ним ассистента режиссера. Она молча вручила Джерри пачку бумаг и поспешно отошла, не произнеся ни слова. Джерри криво усмехнулся, обращаясь к Джейку:

— Черт ее подери! Ходит с таким видом, будто ей перо вставили в задницу. Пойду взгляну, что там еще, ради всего святого, случилось.

Он удалился, чертыхаясь сквозь зубы. Ник обменялся понимающими взглядами с Джейком, а тот спокойно добавил:

— Не волнуйся, что бы там ни произошло, Джерри справится. Он хороший парень. Говоря по правде, не знаю, что бы я без него делал. Думаю пригласить его на следующую свою картину, он для меня — надежная опора.

Джейк вздохнул, Достал из кармана сигареты и закурил.

— Должен тебе сознаться, Ник, мне не раз приходила в голову мысль, что Марк Пирс специально создает ненужное напряжение во время съемок. Возможно, он может работать только в такой атмосфере. — Он с сомнением пожал плечами. — Но, может быть, я ошибаюсь. Впрочем, какого дьявола? Все это теперь — дело прошлого.

— Да, конечно, но насколько я понял со слов Виктора, эмоции здесь били через край.

— Ты прав, Ник, — кивнул головой Джейк. — Если собираешь вместе столько творческих натур, то вместе с ними приобретаешь такое же множество норовов и темпераментов. Все это варится в одном котле и сталкивается между собой. При этом вспышки не только возможны, но и неизбежны. Надо отдать должное Виктору — он умеет держать себя в руках, оставаясь в любой ситуации со всеми одинаково любезным. На то он и профессионал!

Джейк немного замялся, пристально посмотрев на Ника.

— В последние дни он не в духе, что-то его тяготит. Он, как всегда, мастерски владеет собой, но чем-то озабочен и не очень коммуникабелен. Не знаешь, часом, какая муха его укусила?

Ник был застигнут врасплох, что немедленно отразилось у него на лице.

— Никакая, насколько я знаю, — совершенно искренне ответил он, озадаченный неожиданной откровенностью Джейка. — Он был в хорошем расположении духа всю неделю, пока вы были в Йоркшире, и показался мне совершенно нормальным, когда мы встречались во вторник вечером. Я каждый день общаюсь с ним по телефону и не заметил ничего необычного ни в его голосе, ни в манере вести разговор.

Джейк подумал и медленно проговорил:

— Сказать по правде, все это начинает меня беспокоить. Он действительно стал не похожим на себя самого, каким-то рассеянным, озабоченным. Ты обязан был это заметить, Ник. Не скрывай от меня, давай, детка, выкладывай все своей мамочке.

— Я совершенно откровенен с тобой, Джейк, честное слово. Я ничего не знаю. Повторяю тебе, в его манерах и поведении не было ничего необычного.

Ник немного помолчал и наконец сказал:

— Слушай, а может быть, сказалось напряжение последних дней? Ты ведь снимал с ним вместе немало картин и знаешь, что Виктор любит спокойную обстановку на съемочной площадке, считает всякое излишнее проявление темперамента свидетельством непрофессионализма. Нервозность раздражает его.

— Вероятно, ты прав, Ник. Может быть, это все мое воображение. Послушай, твоя правота не удивляет меня. С этой проклятой картиной я сам становлюсь параноиком.

— Расслабься, старина. — Ласково потрепал его по плечу Ник. Выражение его лица стало проникновенным, в глазах появилось доверительное выражение. — Не знаю, превратит ли тебя эта картина в параноика или нет, но она сама получается изумительной. Я вчера просмотрел кое-какие черновые материалы и, клянусь тебе, Джейк, просто ошеломлен ими! — взволнованно воскликнул Ник. — Возможна Марк Пирс и сукин сын, но режиссер он — блестящий. И что удивительно, все эти ваши проблемы ничуть не отразились на том, что видишь на экране.

Джейк кивнул, и его усталые серые глаза заметно просветлели.

— Это обычное дело: чем больше хлопот и неприятностей во время съемок, тем великолепнее результат. Думаю, что мы сделали фильм, который будет пользоваться огромным успехом.

Джейк подался к Нику и доверительно спросил:

— А что ты скажешь о Темпест? Нет сомнения в том, что эта картина — ее. Она просто похищает ее у нас, крадет наш верный успех.

— Ты прав, но не совсем.

Ответ Ника прозвучал так уверенно и безапелляционно, что Джейк испуганно взглянул на него, сомневаясь в объективности сценариста, и весь превратился в слух, когда Ник принялся с жаром развивать свою мысль:

— Она, несомненно, произведет сенсацию, это я тебе гарантирую. Готов пойти дальше и признать за ней проблески гениальности в этой роли, но все же в картине, как всегда на экране, доминирует Виктор. Он всегда великолепен, но в этом фильме превзошел самого себя. Здесь он просто воплощенный байроновский герой — мятущийся, страдающий, трагический и, на мой взгляд, как никогда прежде, романтический. Его исполнение сияет всеми оттенками человеческих эмоций. Знаешь, он заставил меня заливаться слезами над некоторыми сценами, — с довольной улыбкой признался Ник. — Это самая выдающаяся роль из когда-либо сыгранных Виктором. Несомненно — это заявка на «Оскара». И, кстати, Терри Огден тоже великолепен в роли Эдгара Линтона. Клянусь, он напоминает молодого Лесли Говарда, и я ничуть не удивился, узнав, что Хилли Стрит заполучил его. Терри — настоящий герой-любовник того старого типа, который сейчас опять входит в моду и так нравится женщинам.

— Никки, ты просто осчастливил меня! Я чувствовал, что не ошибаюсь в своих оценках, но бывают моменты, когда начинаешь сомневаться в своей объективности из-за того, что находишься слишком близко к делу. Ну а что касается Терри, то мы с Виктором полностью согласны с тобой. Мы оба уверены, что его ждет блестящая карьера в кино.

Джейк потер подбородок и, немного смущенный, решился сказать:

— Не могу понять, чего Марк цепляется к Терри. Он превосходно играет, но что бы он ни сделал — все не удовлетворяет Пирса.

— Это как раз понятно. Виктор мне говорил, что у них личная неприязнь друг к другу. Это единственное разумное объяснение.

— Мы не раз обсуждали эту тему, а однажды Виктор вовлек в нашу болтовню Катарин, подозревая, что та знает обо всем этом намного больше чем говорит. Но она весьма уклончиво отвечала на наши вопросы и настаивала на том, что Марк и Терри — добрые друзья.

Джейк с загадочным выражением лица не переставал переминаться с ноги на ногу.

— Она — не промах, наша маленькая задавака, это точно. Она многое знает.

От Ника не укрылась некоторая ироничность в словах и тоне Джейка, и он с интересом взглянул на продюсера. Неожиданно он понял, что есть на свете по крайней мере еще один человек, кроме него, недолюбливающий Катарин Темпест. Кажется, Джейка не ослепил блеск этой дамы.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Только то, что у нее всегда такой невинный вид, будто она воды не замутит. Не правда ли? На самом деле эта крошка крутит всеми как хочет, — ядовито усмехнулся Джейк. — Послушай, Ник, пойми меня правильно. С профессиональной точки зрения мне не в чем ее упрекнуть. Она — превосходная актриса. Кроме того, умеет работать, но в ней, как в человеке, как в женщине, есть нечто настораживающее. Может быть… ну, в общем, она старается казаться слишком правильной, чтобы быть такой на самом деле.

Ник с любопытством взглянул на Джейка.

— Я не знаю… — Осторожно начал он и запнулся, подумав, стоит ли ему говорить о глубоко скрытой в его душе неприязни к Катарин. Решив ограничиться компромиссом, он продолжил: — Порой мне кажется, что она производит впечатление недотроги, держащей людей на расстоянии, недоступной и даже, может быть, фригидной. Ясно, что она невероятно честолюбива, но я никогда не считал ее неискренней, а ведь ты именно это имел в виду?

— Это, пожалуй, слишком сильно сказано. Я не готов обвинить ее в двуличности, — пробормотал Джейк и с плутоватой улыбкой добавил: — Может быть, немного скользкая. И хваткая, знает, как всех обойти и добиться своего. Виктор всячески опекал ее во время съемок, тратил на нее массу времени. Впрочем, и Пирс тоже. Он был, конечно, резковат с ней, но уделял ей повышенное внимание. А что касается Оззи Эдвардса, так тот, должен заметить, просто-таки влюбился в нее. Я имею в виду — через объектив камеры. Он снимал ее так, как можно только мечтать, что, впрочем, не так уж сложно, учитывая красоту Катарин. Оззи потратил бесконечно много времени на освещение, чтобы добиться самых выгодных ракурсов. Ей он оказывал явное предпочтение, а Катарин вовсю заигрывала с ним. Она постаралась и многих здесь сумела очаровать, не считая тебя, конечно, но я не осуждаю ее, тем более что это ее первая картина.

Джейк покачал головой и сухо закончил свою речь:

— Не удивительно, что у нее появилось немало завистников. Во многих парах глаз, устремленных на Катарин в течение этих двенадцати недель съемок, я заметил нехороший блеск.

Ника немного удивила такая откровенность Джейка. Он никогда не сомневался в уме Катарин. Более того, ему стало сейчас ясно, что он даже недооценивал ее способности. Ник сразу и целиком поверил словам Джейка, поскольку всегда доверял этому человеку. Джейк не умел лгать и не любил преувеличивать.

— Думаю, что она открылась мне только с одной стороны, но люди редко бывают одномерными, — наконец сказал он. — В последние месяцы у тебя было гораздо больше возможностей понаблюдать за ней и поэтому ты наверняка лучше в ней разобрался. Во время работы человек раскрывается наиболее полно, — краем рта усмехнулся он, — не так ли?

Полагая, что нет смысла дожидаться ответа на столь риторический вопрос, Ник продолжил:

— Нет ничего удивительного, что ей многие завидуют. Катарин обречена на то, чтобы ей завидовали. Надо честно признать, что Катарин слишком одарена от природы, чтобы коллеги относились к ней беспристрастно. В жизни у нее будет немало врагов, и в этом есть определенная несправедливость. Она в конце концов не виновата, что природа так щедра к ней — превосходные внешние данные, неоспоримый талант.

Джейк угостил Ника сигаретой, закурил сам и с глухим смешком произнес:

— А кто осмелится утверждать, что есть справедливость и беспристрастность в этом проклятом мире, Николас? Катарин хочет стать звездой и стремится к этому, а успех и слава не достаются даром. Стремись взять от жизни все, что сумеешь, но будь готов к тому, что в один прекрасный день Бог призовет тебя к ответу за все. Катарин ухватит свой кусок пирога и, как многие до и после нее, должна будет проглотить его, каким бы он горьким ни был. Понадеемся на то, что в будущем ей придется столкнуться только с завистью и недружелюбием коллег. Но должен тебе сказать, она обещает стать самой яркой звездой из тех, кого мы до сих пор видели. Это — несомненно.

— Я знаю, Джейк.

На узком худощавом лице продюсера застыло созерцательное выражение.

— Может показаться странным, — сказал он, — но я уверен, что Катарин обречена стать большим человеком в мире кино, хочет того она сама или нет. Это — как стихия: раз она появилась, то, значит, быть ей звездой. Ничто не в состоянии остановить ее. Катарин сможет избежать своей звездной участи только при одном условии: если уйдет из кино и запрет себя в монастырь. Такова ее судьба.

Хотя Ник прекрасно понял, что хотел сказать Джейк, но, признавая справедливость его слов, он не смог удержаться от замечания:

— Но ты непоследователен, Джейк! Минуту назад ты говорил, что она — делец, а сейчас утверждаешь, что карьера Катарин предопределена судьбой.

— Все так, Ник, — пылко вскричал Джейк, — она такая и есть! Причем я считаю, что Катарин — делец очень хитрый. Но дело все в том, что ей это совсем не нужно. Катарин Темпест не к чему ловчить, ставить западни, плести сети интриг. Боже мой, она же прирожденная звезда, и ей достаточно просто сидеть спокойно и ждать, когда успех и слава сами отыщут ее. И, поверь мне, это случится в рекордно короткий срок. Мне кажется, что Катарин тратит слишком много сил впустую, безо всякой на то необходимости. Будем надеяться, что она таким образом не растратит свой талант по пустякам.

Он закашлялся.

— Будем также верить в то, что слава и успех не вскружат ей голову.

— Да, — пробормотал Ник, — такое бывает, но я уверен, что она выдержит и справится с этим испытанием.

Произнеся эти слова, Ник невольно подумал: «А сумеет ли она справиться?»

— Не гляди так мрачно, Николас, — весело похлопал его по руке Джейк. — Кончится сегодняшний день, и Катарин Темпест перестанет занимать меня.

— Но впоследствии вполне возможно, что ты снова столкнешься с нею, старина, — возразил Ник. — Тебе предстоит быть линейным продюсером в следующей картине Виктора, которую он собирается ставить на «Беллиссима», и с его стороны было бы преступлением не занять в ней Катарин. Надо смотреть правде в глаза — они с Виктором составляют волшебный дуэт.

— Ты прав, Николас. Но в данный момент я мечтаю об отпуске и совершенно искренне намерен на это время послать Катарин Темпест ко всем чертям.

— Последнее слово будет за тобой, старый ты бандит, — рассмеялся Ник. — Но пора кончать трепаться, сюда движется наша звезда.

Ник кивком указал на Виктора, торопливо идущего к ним через съемочную площадку. Он уже был в костюме Хитклиффа и выглядел невероятно импозантно в черном, викторианского покроя фраке, узких серых брюках и такого же цвета жилете поверх белой с кружевами на груди рубашке.

— Привет, Джейк, Никки! Ты давно тут, детка?

— Примерно с полчаса, но ты был занят.

— Да, обговаривал предстоящую сцену с Катарин в соответствии с ранее полученными от Марка на репетиции указаниями. Это сцена перед самой смертью. Ты знаешь, мы это уже сняли в Йоркшире. Мне хотелось, чтобы Катарин абсолютно точно знала свою роль и чувствовала себя в ней совершенно свободно.

Он вопросительно взглянул на Джейка.

— Есть какие-то проблемы?

— В данный момент — никаких, но не спеши радоваться. Как вижу, ты уже одет. Надеюсь, что ты полностью готов к съемке.

— Конечно, готов. Катарин сейчас причесывают, а Терри уже почти одет. Войска готовы вступить в бой в любой момент, как только прикажет главнокомандующий. Кстати, Джейк, а где он?

— Я не видел его уже больше часа. Он исчез сразу после репетиции. Не волнуйся, пять минут третьего он объявится, рыча и щелкая кнутом.

— В последний раз, — произнес ледяным тоном Виктор.

— В ответ я могу сказать только одно — аминь! — воскликнул Джейк. — Если я тебе не нужен, Виктор, то я лучше пойду проверю «Всю королевскую рать».

Виктор бросил быстрый взгляд на продюсера.

— Вижу, вы с Ником все еще играете в эту старую игру? Ладно, валяйте, но запомни, Джейк, если сегодня у нас — «Генеральное сражение», то завтра нас ждет «Великая победа». — Он лениво улыбнулся. — Что, съел? Я тоже помню с десяток названий. Так что при необходимости обращайся за подсказкой.

Виктор взял Ника под руку и увлек за собой к раскладным креслам с парусиновыми сиденьями и спинками, поставленным рядом с камерой перед съемочной площадкой.

— Занимай мое место, малыш, — велел ему Виктор.

Ник сел и спросил:

— А ты разве не составишь мне компанию?

— Я предпочитаю постоять. Боюсь порвать штаны, они ужасно жмут.

— Искусство требует жертв, — рассмеялся Ник, а Виктор продолжил:

— В этот уик-энд я собираюсь просмотреть с Пирсом весь отснятый материал, а на следующей неделе мы с ним сделаем дубли некоторых сцен, снятых на натуре, после чего, я думаю, мы сможем отправиться в Париж. Проведем там несколько дней и потом двинем на юг в Белью-сюр-Мер. Как ты на это смотришь, малыш?

— Прекрасно. Знаешь, я думаю захватить с собой пишущую машинку — пора приниматься за работу.

Виктор кивнул:

— Конечно, так будет лучше всего. В «Ла Резерв» ты сможешь спокойно работать. Там тихо, туристов нет. Подозреваю, что в связи со свадьбой Грейс Келли на Ривьере этим летом будет намного больше народу, чем обычно. Да, кстати, Джейк, после того как поработает здесь немного с Пирсом над монтажом и разделается с остальными делами, собирается присоединиться к нам на неделю-другую. Ты не против?

— Естественно, нет. Тебе не кажется, что там на неделю соберется что-то вроде домашней компании — маленький Голливуд на Средиземноморье. Я слышал, что где-то рядом там будет болтаться Хилли Стрит, Джерри…

— Да, включая еще Бью Стентона и всех, кого он притащит за собой на буксире с Побережья. Он был гостем на обручении Грейс и снял себе на лето виллу в Кэп-д'Антибе. Сейчас он в Лондоне, прилетел во вторник вечером переговорить с Хилли насчет съемок своей комедии.

Виктор наклонился к Нику и, понизив голос, шепнул:

— Об этом еще официально не объявлено, но Хилли в октябре будет назначен управляющим международными делами «Монарха». Его офис будет в Лос-Анджелесе. По пути во Францию он должен будет заехать в «Болдинг пикчерс» и передать дела своему преемнику.

— О, это замечательная новость, Вик. Перед «Беллиссима» открываются неплохие перспективы, не так ли?

— Конечно. Он собирается продолжать сотрудничество с нами. Но возвращаюсь к нашим с тобой каникулам. Я как только услыхал, какая толпа народа из «Болдинга» собирается в Монте-Карло, то сразу засел за карту в поисках укромных местечек, куда можно будет удирать от них на время.

Ник, внимательно слушая Виктора, развивавшего свои планы насчет их летнего отдыха, искал и не находил те признаки озабоченности и угрюмости, о которых ему говорил Джейк. Виктор казался совершенно безмятежным. Но актер — всегда актер, тем более такой превосходный, как Виктор. Для актера умение притворяться — признак профессионализма, и это порой накладывает неизгладимый отпечаток на их личную жизнь. Тут Ник вспомнил, какой таинственностью окружил Виктор свои отношения с Франческой, в которые Ник был единственным посвященным, не считая Дианы. Несомненно, Вик крепко держал язык за зубами обо всем, что касалось Франчески. Но, с другой стороны, он обладал удивительной способностью отвлекаться от любых личных проблем, когда дело касалось работы, чтобы полностью сконцентрироваться на той роли, в которой он снимался в данный момент. Поэтому Виктор мог легко скрыть свои истинные чувства. Хорошо представляя себе всю тонкость и деликатность процесса творчества. Ник понимал, что было бы глупо и бессмысленно начинать допрашивать своего друга в самый ответственный момент перед началом съемки финальной сцены фильма, и он благоразумно рассудил, что не стоит приставать к нему с вопросами. Если у Виктора действительно возникли какие-то проблемы, он сам вскоре поделится ими.

— Я одно время носился с мыслью поехать на юг Франции на машине, чтобы захватить с собой свой «бентли», но, вероятно, нам все же лучше лететь туда самолетом, — продолжал тем временем Виктор. — Завтра я переговорю с агентством путешествий по поводу билетов и отеля в Париже. Думаю, что нам следует остановиться в «Георге Пятом», «Ритце» или в «Рафаэле».

Виктор замолчал, отвлеченный легким шумом. Он обернулся в сторону дверей, а потом снова повернулся к Нику.

— Вот и Марк. Так-то, малыш. Будем надеяться, что мы сумеем снять эту сцену с пятой или шестой попытки, как обычно.

— Конечно, Вик. Иди и задай им всем перца.

— Непременно задам, будь я проклят, — отозвался тот, уходя.

Ник расслабленно развалился в кресле, наблюдая за Марком, беседующим с Оззи Эдвардсом, Джейком и Джерри. Режиссер был крепко сбитым невысоким мужчиной, приятной наружности и с мягкими манерами, совершенно не вязавшимися с тем бешеным темпераментом, который он обнаруживал во время работы. До своего отъезда в Нью-Йорк Ник всего пару раз встречался с Марком, и тот показался ему эрудированным, рассудительным и очень умным человеком. Однако его образ мыслей и высказываемые им суждения несли на себе отчетливое влияние британского высшего общества. Пирс не особенно понравился Нику, который назвал его про себя напыщенным английским снобом.

«Все дело в его эго, — подумал Ник. — Подобно всем маленьким мужчинам, он пытается компенсировать недостаток роста властной, даже диктаторской манерой поведения. Пресловутый комплекс Наполеона!»

Закурив сигарету, Ник с нескрываемым интересом сосредоточил внимание на этой группе людей. Виктор вышел на площадку, и они все четверо дружно, как один человек, двинулись туда же, переговариваясь на ходу. Через несколько секунд, закончив обмен мнениями, группа рассеялась. Марк вызвал на площадку художника и декоратора и принялся вместе с ними вносить небольшие поправки в расстановку реквизита. Виктор подошел к Терри и Катарине, вышедшим на площадку в сопровождении Энн Патерсон, исполнявшей в фильме роль Нелли Дин и в свое время участвовавшей в пробах Катарин на роль Кейт.

Будто материализовавшись из воздуха на площадке и вокруг нее появились технические работники. Всеобщее движение нарастало по мере приближения начала съемок. Осветители, звукооператоры, ассистенты сновали туда и сюда. Оззи Эдвардс расположился за камерой, перекидываясь замечаниями со своим ассистентом. Марк Пирс разместился рядом. Не успел Ник моргнуть глазом, как в студии прогремел голос Джерри Массингхема:

— Всех прошу потушить сигареты! Тихо! Свет!

Приглушенные голоса сразу смолкли, и Джерри прокричал еще раз:

— Тишина!

В павильоне тотчас же воцарилось безмолвие. Ослепительный свет юпитеров залил съемочную площадку, изображавшую спальню Катарин Эрншоу Линтон в Трашкросс-Гранж. Марк знаком приказал Катарин выдвинуться вперед. Она была одета в белое летнее платье по моде того времени: свободное, скрывающее линии ее тела поскольку предполагалось, что героиня беременна. Голубая ажурная шерстяная шаль была наброшена на ее плечи. Каштановые волосы волнами обрамляли бледное, без единой кровинки лицо, на котором еще ярче обычного сияли ее бирюзовые глаза. Марк подошел к Катарин и что-то сказал. Она кивнула в ответ, вышла на площадку и опустилась в кресло. Марк подождал немного, давая ей возможность устроиться поудобнее, потом положил ей на колени книгу и сложил ее руки так, что они бессильно легли поверх книги. Потом Марк направился к Виктору и Энн, которые скрылись позади съемочной площадки, чтобы в нужный момент появиться через дверь в заднике. Наконец Марк вернулся на свое место у камеры и, не сводя взгляда с Катарин, поднял руку и крикнул:

— Внимание, мотор! Начали!

Отворилась дверь, и Энн, пропустив Виктора в спальню, подвела его к креслу, где сидела Катарин. Ник весь подался вперед. Опершись локтями на подлокотники и подперев руками подбородок, он впился глазами в актеров. Ник всегда легко входил в иллюзорный мир кино и театра. Но на этот раз в считанные секунды он полностью проникся актерской игрой, был загипнотизирован. Не существовало больше ни Виктора, ни Катарин. Были только их герои.

Смертельно больная Катарин полулежала в кресле. Она выглядела такой слабой и изможденной, что жизнь, казалось, вот-вот покинет ее. Лицо было кротким и задумчивым. Напротив — Хитклифф. В его глазах застыло страдание. Но в каждом его движении чувствовалась большая жизненная сила. Вот он решительно шагнул вперед, попал в поле зрения Катарин, с которой тут же произошла необыкновенная перемена, столь заметная, что заставила тревожно забиться сердца зрителей. Она напряглась всем телом в безмолвном ожидании, будто Хитклифф принес с собой дыхание жизни, разбудившее и заставившее ее собственную кровь закипеть в жилах. Несколько быстрых широких шагов — и он рядом с ней. Он жадно обнял Катарин, неотрывно глядя ей прямо в глаза. Обуревавшие его горе и отчаяние стали столь же осязаемыми, как ожидания и надежда Катарин. Они сумели передать все это, не обменявшись ни единым словом. Первая реплика должна была быть за Хитклиффом. По спине Ника пробежали мурашки, когда он услышал ее:

— О, Кэти! Жизнь моя! Как мне вынести это…

По мере того как сцена приближалась к своей кульминации, Нику начало казаться, что абсолютная тишина, установившаяся вокруг площадки, делается густой, осязаемой. Он ощущал растущее напряжение. Зрители замерли в безмолвии. Игра ошеломляла. На взгляд Ника, это было больше, чем игра. Ему бы не хватило слов, чтобы описать то действо, что разворачивалось перед ним на съемочной площадке. Это было волшебство.

После небольшого диалога Хитклифф поднялся и встал за креслом Катарин, стараясь скрыть от нее свои боль и отчаяние. Потом он отошел к камину. Отвернувшись от Катарин, он долгим гневным взглядом смотрел на пылающий огонь, а Катарин, приподнявшись на руках в кресле, неотрывно наблюдала за ним. Наконец их взгляды встретились, и Хитклифф тут же отвернулся снова — слезы струились у него по лицу. Катарин резко распрямилась, будто пружина. Хитклифф бросился к ней, и они снова оказались в объятиях друг друга.

Ник поднял руку к глазам и смахнул навернувшиеся слезы. Обернувшись, он заметил, как и другие утирают носовыми платками глаза. Пока Ник приходил в себя, действие перед камерой разворачивалось в нарастающем темпе. Из тени появилась Нелли Дин, предупреждая их, что Линтон с минуты на минуту должен вернуться домой из церкви. Хитклифф принялся убеждать Кэти, что, ради ее спокойствия, он должен уйти. Обезумевшая от горя Катарин крепче прежнего обхватила его руками и умоляла остаться. Разразившись новым приступом рыданий, она лишилась чувств на руках у Хитклиффа.

В этот момент дверь в заднике распахнулась, и в спальню вступил Терри Огден. Ник весь напрягся и крепко сцепил руки. Ему страстно хотелось, чтобы Терри оказался на высоте и отыграл свой выход не хуже своих партнеров. Терри, игравший роль Эдгара Линтона, был одет в серый викторианского покроя суконный сюртук и своими белокурыми волосами и голубыми глазами являл полную противоположность Хитклиффу. Ник сразу понял, что Линтон в исполнении Терри будет не менее достоверным, убедительным и неотразимым, чем Хитклифф Виктора и Кэти Катарин.

Изумленный и разгневанный Линтон, увидев Катарин в объятиях Хитклиффа, сделал шаг вперед, готовый ударить ненавистного соперника, осмелившегося вторгнуться в его дом. Его выразительное лицо побледнело и застыло от гнева. Но Хитклифф уклонился от грозящего ему нападения, передав потерявшую сознание Катарин с рук на руки Линтону и попросив его оказать ей помощь. Без лишних слов он выскользнул за дверь.

Эдгар пытался привести жену в чувство, бормоча слова любви и утешения, баюкая ее на руках, как ребенка. Катарин стала медленно приходить в себя. Она открыла глаза, уперев в Линтона взгляд непонимающих глаз. Тот, переполненный беспокойством за нее, совершенно забыл про Хитклиффа. Его лицо просияло, когда он заметил затеплившуюся в Кэти искру жизни, и он принялся нежно целовать ее в голову, прижимая к себе и зарываясь лицом в ее волосы.

— Стоп! Снято! — Голос Марка прогремел над съемочной площадкой, эхом раскатившись по павильону. Ник испуганно вздрогнул в своем кресле и усиленно заморгал. Он оглянулся по сторонам. Все вокруг будто оцепенели. Ник снова перевел взгляд на площадку, где Катарин и Терри, застыв как статуи, вопрошающими взглядами искали Марка. Виктор, ранее вышедший через дверь в заднике, обошел площадку кругом и сейчас стоял рядом. Он первым нарушил тишину в студии.

— Как, Марк, всего одна попытка? — спросил он, не веря собственным ушам. — Ты сказал — «снято», я не ослышался? — продолжил он, обращаясь к стоящему рядом с камерой режиссеру.

— Да, дорогой мой Виктор, я отвечаю «да» на все твои вопросы, — со счастливой улыбкой ответил Марк. — Это была совершенная, мастерски сыгранная сцена. Вряд ли кто-нибудь из вас сумеет превзойти себя. Поэтому я даже не собираюсь просить вас повторить. Зачем испытывать провидение? Итак, я считаю, что мы можем двигаться дальше и отснять сейчас крупные планы. Катарин — первая, потом ты, Виктор, и, наконец, Терренс. Хочу надеяться, что вы все будете не менее выразительны, чем на общем плане, и мы сегодня с этим закончим.

«Сукин сын, разыгрывает из себя отца-покровителя», — проворчал мысленно Ник и развалился в кресле.

— Мне бы хотелось написать оригинальный сценарий для вас с Катарин, — проговорил Ник, укладываясь на спину на диване в уборной Виктора. Он согнул ноги в коленях, подтянув их к груди, закинул руки за голову и задумчиво взглянул на своего друга. Торопливо переодевавшийся Виктор бросил на него короткий взгляд.

— Слышу нетерпение в твоих речах, Скриб. Полагаю, у тебя уже готова интрига с кипятком и чайником[5]. Я не прав?

— Более или менее. Мне надо будет слегка обновить сюжет. В любом случае, что ты скажешь по этому поводу? Ты собираешься сделать еще одну картину с этой дамой?

— Конечно. Почему бы и нет?

Виктор разделся до трусов и облачился в купальный халат. Усевшись перед зеркалом, он стал снимать с лица грим.

— У меня есть одно старое обязательство перед Фоксом[6]. Сценарий, который они на днях прислали мне, на мой взгляд, не очень плох. Мне хотелось бы, чтобы ты прочитал его и высказал свое суждение. От него будет зависеть мое решение. Если я приму их приглашение, то буду снимать картину для Фокса в Техасе или в Мексике, пока Катарин будет работать у Бью Стентона в его комедии. Потом я буду свободен, и твое предложение может оказаться весьма кстати.

— Какую картину планирует Фокс? Надеюсь, ради всего святого, не еще один вестерн?

— Что они еще могут, дитя мое.

Виктор через зеркало, не оборачиваясь, взглянул на Ника.

— Меня волнует, что делать с Катарин. Если я сам не смогу сняться с нею в паре, то должен найти для нее соответствующий ее таланту сценарий, который мы могли бы снять под маркой «Беллиссимы». Иначе мне придется искать, к кому ее пристроить на время. Так вот, если ты принесешь сценарий для нас обоих, то тем самым решишь все проблемы. Я абсолютно уверен в том, что смогу продолжить наше сотрудничество с «Монархом». Хилли, как я тебе уже говорил, совершенно определенно дал понять, что хотел бы этого.

Ник сел и решительно спустил ноги с дивана на пол.

— У меня для вас с Катарин есть грандиозная идея. История из современной жизни, очаровательная, романтическая, но и весьма драматическая, не комедия. В течение ближайших дней я еще немного покручу и разовью ее, а потом, если не будешь возражать, прочту ее тебе.

— О'кэй, Никки, считай, что ты уже в деле.

Виктор встал, подошел к умывальнику, сполоснул лицо, причесался и стал одеваться в свой обычный костюм, болтая о событиях последних нескольких часов. Он сознательно сменил тему, хорошо зная Ника и что тот будет избегать любых разговоров о своем будущем сценарии. Ник не любил обсуждать свои замыслы, пока те окончательно не оформились у него в голове.

— Уверяю тебя, Ник, что меня можно было одним дуновением свалить с ног, когда Пирс объявил, что для съемки общего плана довольно одной попытки. Должен признать также, что он был сегодня удивительно легок в общении, когда мы снимали крупные планы.

— Ему ничего другого и не оставалось, — отозвался Ник. — Сегодня вы все были выше всяческих похвал, Вик. Хотя эта картина доставила тебе немало головной боли, она, черт побери, теперь целиком у тебя в кармане.

— М-да, будем надеяться.

Виктор продел галстук под ворот бледно-голубой рубашки и, глядя в зеркало, тщательно завязал его.

— По тому, как идут сегодня дела, можно ожидать, что прощальная вечеринка тоже удастся на славу. Хорошая рабочая атмосфера на съемках всегда задает нужный тон всему остальному.

Ник покосился на гору коробок у двери.

— Вижу, что ты не собираешься изменять своим экстравагантным привычкам. Это — подарки для актеров и для всей остальной команды, не так ли?

— Конечно, малыш, и они их заслужили.

— Что ты приготовил для Пирса. Пистолет или бутылочку мышьяка?

— Ни в коем случае. Я купил ему кинокамеру.

— Бог мой, не может быть, Вик! Я так понимаю, что этот подарок — с двойным дном? Хочешь прозрачно намекнуть, что ему следует вернуться обратно в операторы?

— Ладно, Ник, твоя взяла. Должен сознаться, что у меня действительно была такая задняя мысль. Камера может оказаться неплохим средством, чтобы немного подколоть его. Боже мой, на натурных съемках бывали моменты, когда я готов был буквально выть от злости на него. Он часами заставлял Оззи биться над каким-нибудь пейзажем. На мой взгляд, дерево должно быть деревом, небо — небом. — Виктор поморщился с отвращением. — Это вечная история с режиссерами, которые когда-то сами были операторами. Они убеждены, что каждый кадр должен быть произведением искусства вроде картины или чего-то еще в этом роде.

Виктор снял с вешалки и надел серый в тонкую полоску пиджак.

— На всякий случай я приобрел для Марка еще пару золотых запонок.

— А Катарин?

— Бриллиантовый браслет.

Ник присвистнул.

— Прелестный маленький подарочек! Надеюсь, что Франческа не станет ревновать.

Теперь настала очередь удивиться Виктору.

— С чего бы ей ревновать? Ческа — девушка не того сорта. В любом случае она понимает, что Катарин заслужила этот подарок. — Он отвернулся к зеркалу, чтобы поправить серый шелковый платок, выглядывавший из нагрудного кармана. — Помимо того, что Катарин — истинный профессионал и очень дисциплинированный работник, она заслуживает особой благодарности еще по одной причине. Я тебе раньше не говорил, но именно Катарин уговорила Марка и Терри участвовать в картине, когда у меня возникли трудности с их привлечением. Поэтому, мне кажется, что она заслуживает особого знака признательности с моей стороны.

— Черт побери! — пробормотал Ник. — Я имею в виду ее влияние на Терри и Марка.

Он был поражен, хотя после того, что ему наговорил раньше о Катарин Джейк, он мог бы особо не удивляться. Кажется, продюсер оказывается правым, утверждая, что Катарин умеет добиваться задуманного.

— Кроме того, я подарил Франческе жемчужное ожерелье, которое ты видел на ней во вторник вечером, — добавил Виктор. — Не сомневаюсь, что ты обратил на него внимание. Но знал бы ты, каких трудов мне стоило заставить ее принять подарок!

— Почему?

— Она заявила, что ее отец будет недоволен, если она примет от мужчины такой дорогой подарок даже ко дню рождения. А это и был мой подарок к ее двадцатилетию.

Ник улыбнулся краешком рта.

— Именно так она и должна была отреагировать. Эта девушка — вовсе не стяжательница, отнюдь. Ну и как же тебе удалось уломать ее, старина?

Виктор рассмеялся:

— Я пошел и приобрел подарки для ее отца и Кима в знак признательности за помощь в организации натурных съемок в их замке. Вручив им мои презенты одновременно с Франческой, я тем самым лишил ожерелье характера личного дара и превратил его во вполне законное подношение.

— Жемчуг ей идет. С ним во вторник она выглядела особенно очаровательной, — тихо проговорил Ник, а потом строгим тоном добавил: — Все это для девочки добром не кончится, Вик. Она относится к тебе серьезно, может быть, даже излишне серьезно.

Виктор угрюмо буркнул в ответ что-то нечленораздельное и резко повернулся к нему спиной. Он принялся перебирать бумаги на письменном столе, явно не расположенный продолжать разговор на эту тему. Столь лаконичный, даже невежливый ответ, с определенной долей равнодушия, смутил Ника, и он, непроизвольно нахмурившись, уставился в широкую спину своего друга. Не сумев сдержать себя, Ник спросил:

— А что, у тебя в ее отношении нет серьезных намерений?

— Какие, к черту, серьезные намерения могут быть у меня, Ник? Я все еще женат на Армине!

Голос Виктора, зазвенев от злости, словно клинок рассек тишину. Он по-прежнему стоял к Нику спиной и ругал его про себя последними словами за то, что тот затеял этот разговор в столь неподходящее время. Но, услышав судорожный вздох Ника и его приглушенные восклицания, Виктор был вынужден обернуться. Сердито глядя на своего друга, он ядовито спросил:

— Или ты забыл об этом маленьком препятствии? Кроме того, есть еще масса других сложностей, связанных в том числе и с самой Франческой. А еще у меня до сих пор хватает забот с этой картиной. Так что мне сейчас не до романических историй.

Ник промолчал. По правде говоря, он был изумлен не столько словами Виктора и его лаконичностью, сколько непривычным для своего друга и несвойственным ему агрессивным тоном, которым все это было высказано. Немного спустя, упавшим, расстроенным голосом, Ник произнес:

— Да, я все понимаю. И, конечно, не забыл, что ты женат. Но ты скоро сумеешь отделаться от Армины, и, мне кажется, черт возьми, что ты не слишком порядочно ведешь себя по отношению к Франческе. — Ник пожал плечами. — Прости, что я затеял этот разговор, Вик.

— Ладно, все о'кэй, старина, — примирительно сказал Виктор, поворачиваясь и прислоняясь спиной к гардеробу. Он непроизвольно сжал зубы и тяжело вздохнул, но потом со смягчившимся выражением лица произнес: — Мне не следовало все это вываливать на тебя. Ник, и тем более огрызаться столь неподобающим образом. Прости, малыш. Полагаю, что у меня эта неделя выдалась слишком напряженной. Окончание картины всегда действует на нервы. Давай спустимся вниз и выпьем. Чувствую, что мне сейчас это необходимо, да и все остальные, наверное, уже заждались меня, чтобы начать вечеринку.

— Конечно, Вик, — ответил Ник, с принужденной улыбкой вставая с дивана.

В дверь постучали.

— Это я, Виктор. — Джейк Уотсон просунул голову в приоткрытую дверь уборной. — Мы все в сборе. Я захватил с собой Алана и Дикки помочь с коробками. О'кэй?

— Отлично. Заходи, Джейк, и захвати сам пару коробок. Мы с Ником поступим так же и управимся с ними в один заход.

Виктор подхватил два картонных ящика и направился к дверям. Джейк с помощниками и Ник последовали за ним. Шагая по коридору, Виктор обернулся к Джейку:

— Гус еще не вернулся с моими гостями?

— Нет еще. Скорее всего, он попал в пробку на улицах Лондона. Сейчас там час пик. Но вечеринка продлится часа два или около того. Времени еще много.

Съемочная площадка приобрела праздничный вид. Расставленные тут и там длинные столы покрывали снежно-белые скатерти. На столах громоздились бутылки с ликерами, шампанским и крепкими напитками, подносы с разнообразными сырами, фаршированными яйцами, пирожками, бутербродами и другими холодными закусками. Несколько официантов и официанток хлопотали около столов, готовясь обслуживать гостей. Два бармена усердно протирали бокалы. Собравшиеся актеры и другие члены съемочной группы, разбившись на кучки, оживленно переговаривались и с нетерпением ждали начала торжества.

— Вон там есть пустой стол, где можно пока сложить подарки, — указал Джейк. — Послушай, Виктор, почему бы тебе не начать раздавать их после того, как все выпьют по первой. Думаю, что всем давно не терпится выпить за твое здоровье.

— Согласен, — ответил Виктор.

Главный тост: «За самого лучшего парня!» — был произнесен и рефреном подхвачен всеми присутствующими, когда Виктор со своей обычной ленивой улыбкой вклинился в самую гущу участников вечеринки, щедро расточая свое необыкновенное, харизматическое обаяние. Коллеги мгновенно обступили его. Каждый стремился пожать ему руку, похлопать по спине или иным доступным способом выразить ему свои приязнь и восхищение. Его невероятная популярность не вызывала никаких сомнений.

Николас Латимер отступил назад, предпочитая держаться в тени. Он ощущал свою отстраненность от Виктора, и у него пропало всякое настроение веселиться. У них раньше случались споры и ссоры, но они никогда не бывали особенно серьезными или долгими. Тем более у Ника никогда не возникало причин дурно думать о Викторе. То, что происходило сейчас, нарушило его душевное равновесие и вызывало смутное раздражение. Лучший друг разочаровал его, и Ник не мог этого не признавать. Обычно он не обращал особого внимания на донжуанские похождения Виктора, поскольку сам не отличался особо примерным поведением в отношении к женщинам. Но Франческа — она совсем иное дело! Если даже он понимает это, то Виктор должен сознавать и подавно. «Он нечестно ведет себя с этой девочкой», — пробормотал Ник, и отеческие чувства, которые росли в его душе по мере того, как он ближе узнавал Франческу, взбунтовались. Вдруг он вспомнил покойную сестру. Своей свежестью и невинностью, мягкими манерами и природной прямотой Франческа всегда напоминала ему Марсию. Привычная боль утраты пронзила его, и Ник закрыл глаза в ожидании, пока она отступит. За последние месяцы он свыкся с мыслью о смерти Марсии, но все равно нередко и всегда неожиданно щемящая грусть при мысли о ней охватывала его. Он знал, что ему уже никогда не стать прежним. Какая-то частица его молодости умерла вместе с сестрой. Ника всегда отличали бесшабашность, легкое, беззаботное отношение ко всему на свете. Единственное исключение составляла его работа. Но с возрастом его взгляды на жизнь менялись, и теперь природное легкомыслие Ника было разбавлено «изрядной долей трезвости.

Открыв глаза, Ник поискал взглядом Виктора, убеждая себя быть к нему объективным. Это было ему особенно необходимо сейчас, когда Ник был слегка шокирован холодной отстраненностью, с которой его друг говорил о Франческе. Будучи галантным кавалером и хорошо умея держать язык за зубами относительно некоторых вещей, Виктор никогда и ни перед кем не исповедовался по поводу женщин, возникавших в его жизни. Поэтому он не слишком многое рассказывал Нику о своих отношениях с Франческой, но Ник знал, что они с нею близки, и, несмотря на свою граничившую с обожанием любовь к Виктору, их необыкновенную близость, он был вынужден признаться самому себе, что в данном случае он — на стороне женщины.

Джейк Уотсон, стоявший у одного из баров, встретился взглядом с Ником и поманил его к себе. Ник подошел, и Джейк заявил:

— Ты что-то пребываешь в унынии, старина. Давай выпьем. Что тебе заказать?

— Водку со льдом, пожалуйста.

Джейк повернулся к бармену и заказал напитки. Минуту спустя он вручил Нику его бокал, и они чокнулись.

— Что-то тревожит тебя, Николас?

— Нет, с чего это ты взял?

— Мало того, что ты мрачно выглядишь, так еще и плохо выбрит.

Ник рассмеялся.

— Боюсь, что это расплата за вчерашние ночные грехи. Целый день с утра борюсь с похмельем. Но ничего, водка живо поставит меня на ноги.

Понимающая усмешка тронула губы Джейка, и он кивнул, принимая объяснение Ника, хотя в глубине души оно его не удовлетворило. Минуту назад Ник, слонявшийся в стороне от толпы, показался ему сильно чем-то расстроенным. Усталые глаза и осунувшееся лицо. Не было того привычного озорного вида, который делал его таким привлекательным. Впрочем, перемена в его облике была уже заметна во вторник. Виктор тоже обратил внимание на его печальный вид. Но тогда они оба отнесли перемены в Нике на счет семейных невзгод, которые обрушились на него. Джейк решил больше не приставать к Нику с расспросами и сказал:

— Не понимаю, куда запропастился Хилли. Будет паршиво, если он совсем не появится.

Ник, наблюдавший за Катарин Темпест, которая беседовала с Терри Огденом, оторвал от нее взгляд.

— Ты же знаешь, что он вечно всюду опаздывает, — заметил он. — Но куда, спрашивается, девался Гус? Он-то давно должен быть здесь.

— Твое нетерпение не удивляет меня, — поддел его Джейк, — нет слов, она — сногсшибательная женщина.

— О ком это ты? — широко раскрыв глаза и с напускным недоумением спросил Ник.

— О Диане, о ком же еще? Насколько я понимаю, вы без ума друг от друга.

— Держи это в секрете, — быстро ответил Ник и взял Джейка под локоть. — Думаю, что пора приступать к поздравлениям. Пошли воздадим причитающееся Терри.

— А Катарин — ее.

— Конечно!

Катарин была одета в элегантное черное платье с рукавами три четверти и с широкими вставками из белого накрахмаленного полотна. Оно удивительно шло ей. Платье подчеркивало ее хрупкость и изящество, придавало ее безупречной фигуре необыкновенную воздушность. Она убрала с лица свои прекрасные волосы и, разделив их струящиеся волны прямым пробором, стянула на затылке широкой муаровой лентой. Подойдя к Катарин, Ник обратил внимание на то, что она уже надела на запястье подаренный Виком браслет с бриллиантами, которые блестели и переливались столь же ярко, как ее глаза, когда Катарин подносила бокал с шампанским к своим ярко накрашенным губам. Она склонилась к Терри, что-то сказала ему и весело рассмеялась. Потом Катарин заметила Ника, и тому показалось, что ее глаза подернулись ледяной пленкой, а улыбка немедленно слетела с ее лица. Против собственной воли, сам не понимая, зачем он это делает, Ник легко коснулся губами щеки Катарин.

— Сегодня вы были просто восхитительны, Катарин.

— Очень вам признательна за похвалу, Николас, — холодно отозвалась она. Если даже Катарин и была удивлена столь неожиданным проявлением его расположения к себе, то она не подала вида.

— Она чертовски была хороша! — заявил Терри.

— И вы тоже, поздравляю. — Пожал ему руку Ник.

— Спасибо, Николас. Благодарю вас за прекрасный текст, что вы для меня написали.

— Боюсь, что за него надо благодарить не меня, а Эмилию Бронте.

— Неважно, вы сделали прекрасную инсценировку, — улыбнулся Терри и подхватил Джейка под руку. — Можно вас на пару слов, старина? Это займет минуту, не более.

Он увлек продюсера в сторону, и Ник остался наедине с Катарин.

— Я уже говорил раньше и повторяю сейчас — вы прирожденная Кэти и останетесь незабываемой в этой роли. Добавлю еще: вы навсегда останетесь в памяти у всех именно как Кэти, точно так же, как Вивьен Ли отождествляется всеми со Скарлетт О'Хара.

Катарин ответила ему долгим взглядом и вдруг ощутила, что не в состоянии отвести взора, завороженная его внимательными голубыми глазами, в упор глядящими на нее. Она отступила на шаг и тут же заметила перемену в облике Ника, происшедшую с их последней встречи в начале марта. «У него были не лучшие времена», — подумалось ей. Она подыскивала слова, чтобы должным образом выразить ему свое сочувствие, но что-то удерживало ее от этого. И она, всегда считавшая бесчувствие самым отвратительным грехом, так и не сумела ничего вымолвить по поводу его недавней утраты. Более того, она уцепилась за его последние слова и отреагировала на них:

— Какую страшную для актрисы вещь вы только что произнесли. Вы хотите сказать, что видите во мне способности одного, определенного свойства, что я могу играть только однотипные роли? Но, может быть, вам будет интересно узнать, что Виктор и Марк находят меня весьма разноплановой актрисой.

— Послушайте, но я имел в виду совсем иное, вы меня неправильно поняли!

Катарин безапелляционно оборвала его:

— Ах, вон там я вижу Оззи Эдвардса. Я должна пойти поблагодарить его за то, что он был так мил со мной во время съемок. Так что прошу меня извинить.

Она взглянула на него своими бирюзовыми глазами, показавшимися Нику холоднее обычного. Но улыбка ее была сладкой, как сахарин, и такой же обманчивой. Катарин сделала несколько шагов в сторону Эдвардса и, обернувшись, ядовито бросила через плечо:

— А вас, дорогой мой Николас, публика навсегда запомнит как инсценировщика «Грозового перевала».

— Ох! — вздрогнул Ник.

Он молча следил за тем, как она идет по съемочной площадке с видом разгневанной школьницы, чья гордость непоправимо уязвлена тем, что какой-то сорванец больно дернул ее за косу. Смущенная улыбка тронула губы Ника. Он понял, что Катарин интерпретировала его слова самым неподобающим образом, и пожалел об этом, поскольку, что бы он ни думал о ней, как о женщине, он всегда восхищался ее актерским талантом. Он неожиданно ощутил, как гневная волна поднимается в его душе. Они встретились впервые после смерти Марсии, а она ни единым словом не удосужилась выразить ему свои соболезнования! Даже у Эстел Морган на это хватило такта. Через мгновение гнев уступил место пронзительной печали, так поразившей и раздосадовавшей Ника, что он залпом допил свой бокал. Удивительно, как он мог ждать от нее чего-то иного! Неприязнь к Катарин Темпест вспыхнула в нем с новой силой. Он подошел к ближайшему бару, заказал новую порцию водки, закурил сигарету и посмотрел в сторону Джейка, погруженного в серьезный разговор с Терри. Зажав сигарету в губах и со стаканом в руке, Ник отправился на поиски Джерри Массингхема.

— Никки! Дорогой Никки!

Круто развернувшись, Ник заметил в толпе сияние серебристо-золотых волос и обращенное к нему прелестное личико. Диана махала ему рукой. Они с Франческой стояли около одной из камер. Он взмахом руки ответил на приветствие и стал проталкиваться к ним. Диана была ослепительна в своем шикарном шелковом костюме цвета спелого абрикоса и в более бледной, тоже абрикосовой блузке из органди. Ее необыкновенного цвета волосы были собраны на макушке небольшой изящной короной. На ней были туфли на очень высоких каблуках, что делало ее намного выше, чем она была на самом деле. Ее улыбка, страстная, светлая, любящая, мгновенно согрела сердце Ника.

— Привет, любовь моя, — сказал Ник и поцеловал ее в щеку.

— Привет, Ник. Простите, что мы опоздали, — ответила Диана. — Очень напряженное движение на улицах.

— Я уже начал волноваться, но теперь, когда вы здесь, — все в порядке.

Он повернулся к Франческе и, приветливо обнимая ее, шепнул:

— Вик занят с актерами и остальными из съемочной группы, детка.

— Я так и думала, не беспокойтесь.

Франческа огляделась вокруг.

— Я не вижу Катарин. Где она?

— Где-то здесь, в этой сумасшедшей толкотне. Последний раз я видел ее, разговаривающей с Оззи Эдвардсом. Теперь, мои милые, может быть, по бокалу шипучки? Или вы предпочитаете что-нибудь еще?

— Шампанское — это чудесно. Спасибо, Ник, — ответила Франческа. Диана согласно кивнула. Ник вручил ей свой стакан.

— Сохраните это для меня, дорогая. Я мигом вернусь. Не сходите с места и не двигайтесь, иначе толпа поглотит вас.

Возвратившись с шампанским, он обнаружил рядом с двумя оставленными девушками оживленно беседующих с ними Терри и Джейка. Терри не видел Диану, когда та во вторник приезжала на студию, и сейчас он старался быть с ней особенно галантным и обворожительным. «Пыжится изо всех сил», — с приступом легкого раздражения подумал Ник и с удивлением заметил, что ревнует Диану к Терри. Он улыбнулся про себя, вспомнив фразу Ларошфуко: «В ревности себялюбия больше, чем истинной любви». Он вручил дамам шампанское и, забирая у Дианы свой стакан, встретился с нею взглядом. Ее глаза сказали ему так много и так красноречиво, что Ник сразу успокоился, хотя Диана, стоя вполоборота к нему, продолжала свою беседу с Терри. Джейк тем временем занимал разговорами Франческу, расспрашивая ее об отце и Киме. Ник расположился рядом, погруженный в собственные мысли и рассеянно прислушиваясь к разговорам. Он спросил себя, нет ли у Джейка каких-либо подозрений в отношении Франчески и Вика, и сам себе ответил, что это маловероятно. Неукоснительное соблюдение тайны было неизменным правилом Вика в подобных ситуациях.

Ник пристально следил взглядом за Франческой. Как прелестна была она сегодня в простом летнем вечернем платье из белого шелка в мелкий голубой цветочек. Еще острее, чем прежде, он ощутил, насколько она еще юна. Она показалась ему такой нежной и беззащитной, что у него больно защемило сердце. Он испугался за нее. Ник заморгал и стал озираться вокруг в поисках Виктора. Он сразу заметил его, возвышающегося среди обступившего его кружка, состоявшего из Катарин, Хилли Стида, Марка и Хилари Пирсов, Джинни Дарнелл и Оззи Эдвардса. Виктор взглянул на Ника и чуть заметно кивнул ему. «Он знает, что Франческа уже тут, — подумал Ник. — От него никогда и ничего не скроешь».

Секунду спустя Виктор был уже рядом, сияя улыбкой, расточая радушие и добросердечность. Произнеся несколько приветственных слов и отпустив пару веселых острот, он увлек за собой Диану, чтобы представить ее собравшимся. Терри извинился и легкой походкой направился в сторону Пирсов. Джейк тоже побрел прочь, пробормотав, что ему надо налить себе еще. На какое-то мгновение Ник остался наедине с Франческой, и она с тревогой спросила:

— Трудный выдался день?

Ник уловил ее внутреннее напряжение и крепко сжал ее руку.

— Вовсе нет, детка. Здесь все было на удивление мирно, и съемки прошли без сучка без задоринки.

Он принялся расписывать подробности, во всех деталях пересказывая ей последнюю сцену фильма, описывая игру актеров, которой он восхищался, и работу всей съемочной группы. Он не сумел скрыть своего волнения и энтузиазма, когда живописал игру Катарин. Потом он принялся рассуждать о фильме в целом и потратил добрые десять минут, развивая свои суждения обо всех его достоинствах. Ник был готов спросить Франческу, как продвигается ее работа над книгой, но внезапно понял, что она почти не слушает его, а ее внимание приковано к Виктору, беседующему с Катарин Темпест. Они стояли вдвоем несколько поодаль от толпы, окружавшей Диану, и Катарин пылко и многообещающе смотрела на Виктора, крепко держа при этом его за руку, будто желая продемонстрировать свои особые права на него. Виктор, со своей стороны, все свое внимание сосредоточил на Катарин. В его взгляде были нежность и поощрение. Он весело расхохотался, придвинулся к Катарин и принялся что-то нашептывать ей на ухо. Нику пришло в голову, что в этой сцене было нечто интимное и наводящее на предположения определенного рода. По крайней мере, на посторонний взгляд, она могла быть истолкована именно так.

Быстро сообразив, что к чему, Ник сказал Франческе:

— Он ею совершенно не интересуется…

Франческа обернулась и с удивлением посмотрела на него. Ее лицо при этом осталось абсолютно непроницаемым.

— Я это знаю, — ровным голосом ответила она, — хотя и допускаю…

— И она тоже не интересуется Виктором, — не сводя глаз с Франчески, добавил Ник. Заметив, что ее невозмутимое лицо постепенно начинало контрастировать с беспокойным выражением в глазах, он поспешил сказать: — Мне кажется, ее вообще не волнуют мужчины. Катарин Темпест слишком влюблена в самое себя, чтобы делить свою привязанность с кем-либо еще. Весь остальной мир для нее не существует. Все мы — не более чем грязь у нее под ногами.

Он с такой холодной яростью произнес эти слова, что пораженная Франческа изумленно взглянула на него.

— Какие чудовищные вещи вы говорите! Вы несправедливы к бедняжке Кэт, выставляете ее невероятной эгоисткой, а она вовсе не такая. И относительно ее отношения к мужчинам вы сильно заблуждаетесь. Ведь она практически обручена с моим братом.

Ник был ошеломлен. То, что сказала Франческа, он меньше всего был готов услышать.

— Я слышал об этом. Но женитьба! Это будет крайне неудачный брак! — воскликнул он.

— Мне так не кажется, — ледяным тоном ответила Франческа и с явным неудовольствием посмотрела на него.

Быстро прийдя в себя, Ник с сухим смешком заметил:

— Не понимаю, почему я так горячо отреагировал на ваше сообщение. Кажется, никакие ее поступки уже не могут удивить меня. Этакая маленькая трудолюбивая пчелка, вы не находите?

— Никки, порой вы бываете ужасно злым и невероятно жестоким. Вы просто поражаете меня. На самом деле Кэт — одно из самых милых существ, кого я знаю. Она великодушна, щедра и внимательна к людям. Кроме того, она моя самая близкая и дорогая подруга.

«Интересно, что сама Катарин думает на этот счет?» — подумал Ник.

— Итак, вы приобретаете сестру в лице своей будущей невестки. А вы уверены, что она сумеет вписаться в вашу среду? Английская аристократия чертовски высокомерна. Они все, по моим наблюдениям, ужасные снобы. Вы действительно уверены, что они примут ее? Я лично в этом сомневаюсь. Бог мой, она же актриса.

— Не говорите глупости, Ник! Вы все еще живете в мире Диккенса. Теперь такие вещи ровным счетом ничего не значат, — возмутилась Франческа. — Кроме того, актриса Кэт или нет, но она — настоящая леди, и прекратите унижать ее. Мне не нравится весь этот разговор, Никки, честное слово.

— Она просто разыгрывает из себя леди, играет роль аристократки, уверяю вас. Никогда не забывайте, что она — актриса. Вы — совсем другое дело, Франческа, вы аристократка по крови, от рождения. Между вами двумя — большая разница, и не пытайтесь заставить себя думать иначе.

Проигнорировав последнее замечание Ника, Франческа твердо заявила:

— Вернемся к тому, что я хотела сказать с самого начала, увидев Виктора и Катарин, увлеченных беседой. Я тогда с новой силой почувствовала, насколько далека от его профессиональных интересов. Порой я ощущаю себя пятым колесом, совершенно оторванной от его мира, одиноко стоящей где-то на обочине. Но, говорю это совершенно честно, мне никогда в голову не приходила мысль о том, что их может связывать что-то еще, кроме деловых отношений. Я уверена, что для Катарин не существует никого, кроме Кима. И я абсолютно доверяю Виктору.

— Он знает, как ему повезло с вами, Франческа?

Она улыбнулась. Ее глаза сразу успокоились и просветлели.

— А вы считаете, что ему действительно повезло, Никки?

— Конечно. Он просто счастливчик, что встретил вас.

— Но я сама чувствую себя счастливее всех на свете от того, что он есть у меня.

Сказав это, она повернула свою голову на тонкой шее, и Ник проследил направление ее взгляда, вновь устремленного на Виктора. Тот стоял теперь в окружении своих боевых друзей, обнимая за плечи Терри Огдена и возвышаясь над ними, словно башня. Он непринужденно смеялся, оглядываясь по сторонам веселыми глазами, затмевая всех своей мужественностью и ослепительной улыбкой.

— Имейте в виду, детка, — сказал Ник, — вы очутились на опасной дороге в одной машине с сумасшедшим водителем.

Глаза Франчески расширились от удивления.

— Ради всего святого, что вы хотели этим сказать? — нахмурилась она.

Ник, обозлившись на себя, уже жалел о сказанном. Против его собственной воли эта шутливая реплика прозвучала как предостережение. Мысленно проклиная свою глупость, он промолчал, а Франческа, глядя ему прямо в глаза, осуждающе покачала головой.

— Порой вы говорите странные вещи, Ник, в самом деле, странные…

Она не закончила фразу и, побледнев от испуга, продолжала пристально, в упор смотреть на него.

— Да, детка, таким уж я уродился, — торопливо согласился с нею Ник. — Забудьте все, что я вам наговорил тут. Пошли, выпьем еще и поищем Диану.

Ведя Франческу к бару. Ник задавался вопросом, почему он сегодня так желчно смотрит на все окружающее. Но не нашел ответа на этот вопрос. Заменив пустые бокалы полными и держа их в руках, Ник и Франческа обошли съемочную площадку по периметру и наконец наткнулись на Диану, беседующую со смуглой черноволосой молодой женщиной, тонкой и гибкой, с глазами цвета спелого терна. Диана представила ее, как Хилари Райан-Пирс, жену Марка Пирса и художницу по костюмам в этом фильме. Вполне естественно, что женщины немедленно заговорили о модах, и разговор на эту тему продолжался следующие несколько минут. Ник стоял с отсутствующим видом рядом, глубоко задумавшись, и мелкими глотками отхлебывал водку из своего стакана.

Неожиданно Хилари попросила прощения, сказав, что она должна разыскать Марка. Ник пожал ей руку, поразившую его своей ледяной холодностью, особенно удивительной, учитывая жару, стоявшую в студии. Он хотел было что-то сказать по этому поводу, но вовремя сумел остановить себя.

Диана посмотрела вслед удалявшейся Хилари.

— Какая милая женщина, не правда ли, Ческа? Такая очаровательная и так хорошо информирована во всем, что касается моды. Она дала мне несколько очень дельных советов относительно закупок одежды в Лондоне для моего бутика.

— Да, она очень милая, и я рада, что она оказалась тебе полезной, Дибс. Я предупреждала тебя.

— Она, кажется, индианка, не правда ли? — спросил Франческу Ник.

— Наполовину. Ее мать — дочь некого индийского магараджи, властителя небольшого княжества близ Равлапинди, а ее отец сэр Джеймс Райан. Был большой скандал, когда он оставил свой полк, чтобы жениться на маленькой индийской княжне, или магарахине, или как там еще их называют. Но это было лет тридцать пять тому назад, и с тех пор шум вокруг этого события давно утих. Времена изменились, и теперь все обожают леди Райан, которая стала весьма заметной персоной. Она все еще очень красива, а Хилари — ее точная копия.

— Вы — настоящая ходячая энциклопедия, детка, — усмехнулся Ник.

— Нет, я только нормальная любопытная женщина, — ответила Франческа, вновь обретая равновесие. — Всегда задаю вопросы, и в ответ на меня обрушивается водопад разных сведений, по большей части совершенно бесполезных.

— Я бы этого не сказал. Может быть, вы знаете ответ на другой, значительно более актуальный вопрос. Куда наша звезда везет нас ужинать сегодня вечером?

— Боюсь, что как раз этого я и не знаю.

— Вы, дорогой Никки, имеете возможность спросить об этом Виктора сами, — сказала Диана. — Он как раз направляется к нам.

— Вижу, тебя что-то гнетет, дружище. Давай выкладывай, — приказал Виктор, сидя в номере Ника в отеле «Кларидж» и потягивая скотч.

Ник не подал никаких признаков желания отвечать, и Виктор, шумно вздохнув, сжал губы.

— Я слишком хорошо изучил тебя, Ник, чтобы не заметить, что с тобой что-то неладно. Ты как-то натянуто разговариваешь со мной после той прощальной вечеринки. Я чем-нибудь обидел тебя?

— Конечно же, нет, — торопливо ответил Ник.

Виктор усмехнулся:

— Ты совсем не умеешь врать, малыш. Ну раз ты сам не хочешь сознаться, то попробую угадать. Это как-то связано с Франческой, не так ли?

— Что-то в этом роде, — неохотно признался Ник.

Виктор раскурил сигару, сел и, не моргнув глазом, выдержал устремленный на него проницательный взгляд Ника.

— Так я и думал. Признаю, что тогда, в моей уборной, я довольно резко оборвал разговор о ней, но это случилось потому, что для подобной беседы время было малоподходящим. Я сказал тебе, что у меня много проблем с картиной, но не объяснил, что есть еще и масса других сложностей, с которыми я вынужден считаться. Много проблем личного свойства и очень серьезных.

Его тревоги, не скрываемые сейчас за привычной актерской маской, стали очевидны Нику. Он понял, что подозрения Джейка не были игрой воображения.

— Тебе надо было сказать мне раньше… — Начал было Ник, но Виктор взмахом руки остановил его.

— Вечеринка должна была вот-вот начаться, и мне не хотелось омрачать торжество, — грустно улыбнувшись, признался Виктор. — Послушай, я действительно влюблен во Франческу и очень сильно, здесь ты не ошибся, малыш. Но пока я не развяжусь с Арлин, у меня мало что есть предложить Чес. Надо смотреть правде в глаза. Ей только двадцать, и во многих отношениях она еще совсем ребенок. Ее жизнь только начинается. Она — из знатной семьи, и ее акции на рынке невест стоят высоко. При ее внешних данных и происхождении, не сомневаюсь в этом, ее отец вправе ожидать, что она сделает блестящую партию с молодым человеком своего круга. Я не желаю разрушать ее шансы на хорошее будущее, если сам не могу распутать собственные дела. Поэтому ты должен понимать, что я должен вести себя с ней чрезвычайно осторожно. — Он отхлебнул глоток виски и продолжил: — Могу себе представить, какое лицо будет у графа, если его единственная несовершеннолетняя дочь окажется втянутой в скандальное дело о разводе из-за своей связи с кинозвездой, который уже был трижды женат и имеет двоих взрослых сыновей почти одного возраста с нею. Боже мой, Никки, я же на двадцать лет старше ее, я ей в отцы гожусь, да к тому же имею репутацию развратника. Разве я не понимаю, что Дэвид Каннингхэм отказал бы мне, попроси я у него руки Франчески, даже если бы мои семейные обстоятельства не были столь дьявольски запутаны?

Огорченный тем, что незаслуженно осуждал Виктора, Ник горько упрекал себя за свое недоверие к нему.

— Итак, дело о твоем разводе продвигается?

— В данный момент — ничуть, — голосом столь же мрачным, как угрюмое выражение лица, ответил Виктор. — Арлин по-прежнему упряма и несговорчива, — пояснил он. — Она только что выставила такие условия, что я ими совершенно выбит из колеи. Она со своими треклятыми модными адвокатами готова разорить меня, готова с меня живого содрать шкуру, если я им это позволю.

— Ты имеешь в виду раздел имущества, Вик?

— В том числе! Тебе известны законы Калифорнии. «Совместно нажитое имущество» — вот ключевые слова. Она имеет равные со мной права практически на все, чем я владею. Она желает теперь заполучить ранчо и половину акций «Беллиссима Продакшнс».

— Боже милосердный! — воскликнул Ник, впервые ясно осознав положение Виктора. Неудивительно, что он озабочен, разгневан и расстроен. Арлин Мейсон протянула свои жадные лапы к тем двум вещам, которыми он дорожил больше всего, над созданием которых он так долго и тяжело работал.

— Черт ее подери, — выругался Ник. — Но, какого дьявола, Вик, у нее же нет никаких шансов! Ни один судья не даст ей…

— Не надо быть настолько в этом уверенным! — воскликнул Виктор. — Я не хочу предугадывать решения суда или присяжных. Может случиться что угодно.

Ник напряженно размышлял:

— А что, если предложить ей порядочную сумму? Убежден, что она…

— Мы это уже сделали, — перебил его Виктор. — На прошлой неделе мои адвокаты внесли контрпредложение — три миллиона долларов в качестве единовременного возмещения плюс ежемесячно алименты в течение пяти лет. В сумме это составит еще шестьсот тысяч, причем она будет получать алименты весь назначенный срок, даже если снова за это время выйдет замуж. Мне казалось, что я достаточно щедр, но она отвергла и это предложение.

Ник возмущенно затряс головой.

— Какая же она все-таки сука, Вик! Боже мой, Арлин всегда ненавидела ранчо и никогда не приезжала на него с тобой. Какого же, спрашивается, дьявола она вздумала претендовать на него? Только ради того, чтобы досадить тебе?

— Она намерена выставить меня перед всем светом в качестве жестокого и бессердечного мужа, как сексуального маньяка, у которого было множество связей с другими женщинами в то время, когда мы с ней еще жили вместе как муж и жена. Все это, как тебе хорошо известно, мягко говоря, не соответствует действительности, но она крутит фактами как ей заблагорассудится. В качестве оружия она использует угрозу устроить мне скандальную рекламу. Ищейки из «Конфидэншл» постоянно висят у меня на плечах. За себя я не боюсь, Ник, но обязан защитить от них Франческу.

— Но Арлин не должна ничего знать про нее, — быстро заметил Ник. — Ведь вы с нею так осторожны!

Тут Ник прикусил губу.

— Надеюсь, что вы действительно были осторожны, Вик? У них не должно быть никаких улик, не правда ли?

— Думаю, что нет. Я был очень осторожен и никогда не появлялся на публике вдвоем с Франческой.

— А как насчет вашей поездки в Кенигзее?

— Туда и обратно мы летели врозь, а там не отходили далеко от дома, не ходили по ресторанам и другим общественным местам. А в Йоркшире на натурных съемках мы почти не виделись. Если и встречались, то всегда были окружены людьми. Я понимаю, на что ты намекаешь, Ник, но если даже у Арлин было один-два, даже три соглядатая, то им не за что было уцепиться, не сомневаюсь в этом. И теперь, когда мы будем на юге Франции, передвигаясь все время в центре большой компании, наши отношения будут надежно прикрыты. Но как это тяжело все время прятаться по углам, особенно для моей маленькой.

— Франческа — умная девушка, и все прекрасно понимает, я уверен, Вик.

— Более или менее.

— Что ты собираешься теперь делать с Арлин?

— Торговаться. В этом заключается вся моя тактика. Слушай, малыш, строго между нами! Я готов добавить ей еще миллион отступного, сохранив за ней алименты. Могу даже пожертвовать домом в Бель-Эйр. Но я не могу отдать ей в лапы «Че-Сара-Сара» или долю в «Беллиссима», это совершенно исключается и не подлежит обсуждению, — закончил Виктор.

Нику послышалось отчаяние в голосе друга.

— Мне Арлин всегда казалась недалекой артисточкой, у которой между шеей и макушкой нет ничего, кроме воздуха. Оказывается, я ошибался, — заявил Ник.

— Я сам ее недооценивал. Купился на смазливое личико и на самые длинные ноги в Голливуде со времен Бетти Грэбл. Думаю, что мне не повредила бы лоботомия, — рассмеялся Виктор. — Что касается Арлин, то сам Майк Лазарус — грудной ребенок по сравнению с нею. О, как бы мне хотелось справиться с нею так же легко, как я разделался с Майком.

— Еще бы! Ладно, забудем на время об актрисах. Но что касается тебя, Вик, я готов на все, чтобы помочь тебе.

— Спасибо, Никки, но сейчас единственное, что нам остается, это — сидеть и ждать следующего хода Арлин. Но я добился главного: очистил воздух вокруг нас с тобой от недомолвок и ввел тебя в курс дела.

Виктор развалился в кресле и, попыхивая сигарой, заметил:

— Кстати, я не рассказывал Франческе о своих проблемах с Арлин. Предпочитаю, чтобы она ничего о них не знала. Это только расстроит ее. В сложившихся обстоятельствах чем меньше ей будет известно, тем лучше для нее.

— Конечно, Вик, я понимаю.

Зазвонил телефон. Ник вскочил, чтобы снять трубку.

— Алло! Приветствую вас, милочка. Да, конечно, он здесь. Минутку.

Ник положил трубку рядом с аппаратом и обратился к Виктору:

— Это вас, маэстро. Ваша леди.

Виктор одним прыжком оказался у телефона.

— Привет, моя дорогая, — сказал он, прижимая трубку к уху. Нежность заволокла его взгляд, светлая улыбка смыла озабоченность с лица, пока он слушал голос Франчески. Внезапно он снова помрачнел. — Я понимаю. Нет, Чес, я ничего не знал об этом! — воскликнул Виктор и напористо заговорил: — Нет! Нет, я не хочу, чтобы ты это делала, детка. Ни при каких условиях. Это слишком трудно для тебя и небезопасно. Да, я считаю, что это может оказаться опасным.

Виктор ненадолго замолчал, слушая возражения, Франчески.

— Послушай, дай мне возможность все это как следует обдумать. Нет, не звони пока Дорис. Еще полно времени, чтобы переговорить с нею. Расслабься, детка, мы все это обсудим сегодня за обедом.

Еще одна небольшая пауза, после чего Вик решительно заявил:

— Да, я настаиваю, Франческа. Пока, детка.

Ник, слышавший разговор лишь с одной стороны и видя беспокойство, написанное на лице Виктора, быстро поинтересовался:

— Что может быть опасным, Вик?

— Франческа намерена сама перегнать «роллс-ройс» Дорис Астернан на юг Франции. Это неближнее путешествие как тебе известно. Ты сам ездил по этому маршруту со мной. Я не могу позволить, чтобы она одна ехала через долину Луары, где на многие мили вокруг безлюдная, пустынная сельская местность. Ни в коем случае не допущу, чтобы она взялась реализовывать эту безумную затею.

Ник кивнул:

— Полностью согласен с тобой. Но мне казалось, что Катарин собиралась поехать вместе с ней и вести машину по очереди.

— Да, все планировалось именно так, но Катарин только что дала задний ход. Несколько минут назад она позвонила Чес и сказала, что не может выехать с нею и этот уик-энд, как намечалось, так как должна задержаться в Лондоне на пару недель. У нее намечены важные деловые свидания по поводу новой картины. С Хилли Стидом и Бью Стентоном.

— Это правда? — спросил Ник, взглянув на Виктора.

— Впервые об этом слышу, дружище.

Виктор воткнул сигару в губы и сделал несколько энергичных затяжек. Он не понимал, какую игру затеяла на этот раз Катарин, и не подозревал, что его друг, Николас Латимер, безуспешно ищет ответ на тот же вопрос.

32

Дорис Астернан ходила взад и вперед по мраморным плитам террасы виллы Замир, двигаясь легко и изящно, ставя ногу точно в след другой, словно шагая вдоль воображаемой черты, проведенной по полу. Дорис размышляла, и ей, как всегда в такие минуты, требовалось ходить. Ее мозг работал в такт размеренным шагам, анализируя, подобно компьютеру, хранящуюся в нем информацию, выбирая, мгновенно оценивая, принимая или отбрасывая те или иные решения. Дорис была сильно встревожена. Это легко угадывалось по выражению ее лица. Обычно живые зеленые глаза сейчас будто застыли.

Был конец дня, тот особый тихий и спокойный час между уходящим днем и наступающим вечером, когда все живое в природе готовится уйти на покой. Огненный шар заходящего августовского солнца уже почти скрылся за невысокими горами, окружающими Рогбрюн. Его последние лучи раскрасили шафраном и золотом узкую полосу кобальтового неба, уступавшую постепенно место сумеречному рассеянному свету. Дул слабый, чуть заметный бриз, но благоуханный воздух еще хранил дневное тепло.

Большая белая вилла, казалось, была уже погружена в сон, мир и спокойствие царили вокруг. Воздух был пропитан ароматами жимолости, frangipany, роз, гелиотропов и красных гвоздик. Ничто не нарушало тишину, кроме стука подошв золотых сандалий Дорис по мраморным плитам и легкого шелеста длинного бледно-зеленого шелкового халата, обвивавшего ее длинные ноги. Обычные взрывы веселого смеха, оживленные молодые голоса, вырывающиеся из магнитофона звуки популярных мелодий, стук мячей и крики болельщиков на корте — все это пропало куда-то. Вилла, на которой не осталось никого, кроме прислуги, была почти пустынна, и Дорис наслаждалась тишиной и покоем. Ким уехал на автомобиле в Грасс навестить старого школьного приятеля и собирался вернуться только завтра. Франческа в сопровождении Дианы умчалась где-то в середине дня, пробормотав нечто не очень вразумительное насчет пикника с Николасом Латимером, помогавшим ей в работе над книгой. Дэвид прилег вздремнуть, а Кристиан тоже удалился к себе в комнату. Они оба сетовали на усталость после званого обеда в доме их друзей в Монте-Карло, где, на взгляд Дорис, было слишком много шампанского, но маловато закусок.

Отвлеченная от своих мыслей легким шумом позади, Дорис остановилась и оглянулась. Дворецкий Ив, командовавший штатом наемной прислуги на вилле, приоткрыл французскую дверь, соединявшую с террасой парадный зал.

— Бон суар, мадам, — приветствовал он Дорис, вежливо кланяясь.

— Бон суар, Ив.

Дворецкий вышел на террасу, толкая перед собой большой сервировочный столик на колесиках из стекла и бронзы, игравший роль передвижного бара. Столик был уставлен всевозможными аперитивами, ликерами, коктейлями, крепкими напитками и хрустальными бокалами, издававшими тонкий звон, пока Ив катил столик в дальний конец террасы, заставленной летней садовой мебелью. Установив столик так, как ему показалось удобным, дворецкий осведомился у Дорис, желает ли она еще чаю, и, получив отрицательный ответ, он поднял поднос с чайным сервизом со стеклянного столика и удалился.

Дорис взглянула на часы. Скоро уже вернутся Франческа и Диана. Выйдут Дэвид с Кристианом — наступит время коктейлей. Она снова окажется в гуще людей. «У меня остается всего минут пятнадцать, не более, — подумала Дорис, — чтобы продумать все окончательно и выработать свою стратегию». Она прошла через террасу и опустилась на глайдер[7]. откинувшись на обтянутые желтой тканью подушки. Дорис не стала останавливать качнувшийся под ней глайдер. Она вновь погрузилась в раздумья. Тент глайдера отбрасывал тень на усыпанное веснушками, бронзовое от загара лицо, еще сильнее подчеркивая его серьезное, задумчивое выражение. «Лишние амбиции! — думала Дорис. — Как часто они толкают людей к крайностям, заставляют их совершать порой абсолютно бессмысленные поступки».

Дорис сама отличалась амбициозностью, но не настолько, чтобы приносить других в жертву своим амбициям. Она была любящей и самоотверженной женщиной, любовь двигала ею всю жизнь. В свое время она вышла замуж за Эдгара ради него самого, а отнюдь не ради его миллионов, и теперь, когда она готовилась выйти замуж за Дэвида Каннингхэма, одиннадцатого графа Лэнгли, она опять руководствовалась сердцем, а не расчетом. Дорис была достаточно честна перед собой: деньги и титул, конечно, имели для нее определенное значение, но никогда, она была уверена в этом, не играли в ее жизни решающей роли. По правде говоря, все амбиции Дорис были сугубо рассудочными и произрастали из ее желания общаться со значительными, блестящими личностями, с умными людьми, образованными и воспитанными, с людьми, у которых она могла бы чему-то учиться. «Мои амбиции имеют абстрактный характер, — подумала Дорис, — и всегда сдерживаются обстоятельствами и благоразумием». Если же, вопреки своим правилам, она начинала руководствоваться в своих поступках амбициями, то именно тогда ее подстерегала опасность.

Дорис внезапно задрожала, хотя в воздухе еще не было и намека на прохладу, и, оглядевшись по сторонам, с удивлением заметила, как сильно потемнело. Небо утратило последние остатки ярких цветов, его голубизна растворилась в жемчужно-опаловых тонах, и терраса неожиданно погрузилась в сумерки. Дорис поднялась с места, сняла стекло с лампы-молнии и поискала рядом коробку спичек. Она зажгла толстую белую свечу, прикрывая ее фитиль от легкого ветерка, и загасила спичку. Потом Дорис быстро вернулась к глайдеру и села, снова раскачав его своими порывистыми движениями.

Ей вспомнился другой глайдер. Он стоял на веранде белого аккуратного домика ее бабушки в Оклахома-Сити, где она росла, окруженная любовью своей матери и не менее преданных ей бабушки и дедушки. Этот дом был богат не столько деньгами, сколько любовью и добрым юмором, честностью и другими непреходящими ценностями. Дорис закрыла глаза, и веранда бабушкиного дома во всех мельчайших подробностях возникла перед ее мысленным взором, с цветами, росшими в красивых горшках, с плетеной мебелью, со старинной викторолой, с неизменным кувшином лимонада и домашним печеньем на серебряном блюде, стоявшими на белом столе, покрытом клеенкой в бело-голубую клетку. Чудесными летними вечерами здесь собиралась вся семья. Веранда была местом веселья и задушевных бесед, где она училась мудрости и хорошим манерам. Она вспомнила деда, курящего трубку и покачивающегося, подобно ей сейчас, на глайдере, читающего ей, еще совсем маленькой девочке, детскую книжку. Здесь собирались ее школьные приятели, а позднее, уже в более взрослые годы, на веранде всегда находились укромные уголки для перешептывания и поцелуев.

Дорис ясно увидела на веранде Эдгара Астернана в день их самой первой встречи и услышала, как он, сидя на глайдере, разговаривает с ее дедом, называя его по имени, будто знаком с ним целую вечность. Эти двое мужчин, таких разных, были тем не менее во многом очень схожи. Один — прекрасный специалист в области практической медицины, другой — не менее хорошо разбирающийся в своем деле крупный бизнесмен. Между ними сразу установилось взаимопонимание, причем касавшееся самых важных вещей.

«Какая все-таки удивительная штука — жизнь!» — подумала Дорис, до которой внезапно дошло, что она могла бы никогда не повстречаться с Эдгаром Астернаном, если бы не пошла в тот день пешком в даун-таун покупать себе платье и не сошла бы с тротуара на мостовую в тот самый миг, когда Эдгар проезжал мимо и зацепил ее своим автомобилем. Расстроенный случившимся, рассыпающийся в извинениях, хотя в том не было никакой его вины, он настоял на том, чтобы отвезти ее домой. «Бьюик» с откидным верхом принадлежал управляющему его мясоперерабатывающего завода в Оклахома-Сити. И одолжил он у него автомобиль на время пребывания в этом городке.

Стоял знойный субботний летний день. Было душно. Эдгара заставили войти в дом освежиться стаканом холодного лимонада. В это время вернулся домой дедушка и, покачав головой, заменил лимонад доброй порцией неразбавленного виски, приговаривая, что только виски — настоящее питье для серьезного мужчины. Время пролетело незаметно. Наступило время ужинать, и дедушка, успев выяснить, что у Эдгара нет на вечер никаких неотложных дел или приглашений, не позволил тому уйти. Впрочем, Эдгар и не очень рвался покинуть их. Бабушка достала из комода одну из своих лучших льняных скатертей и поставила на стол их парадный китайский сервиз. На ужин были поданы жареные цыплята с запеченными в тесте яблоками, за которыми последовали домашнее мороженое и свежеиспеченный яблочный пай. Ужинали весело, много смеялись. Эдгар оставался у них до полуночи, чувствуя себя легко и свободно, наслаждаясь компанией своих новых знакомых, живо интересуясь всеми подробностями их жизни. Этот вечер запал Дорис в память. Она видела его сейчас, будто одну из тех миниатюрных жанровых сценок, что продавали во времена ее детства, запаянными внутри стеклянных шаров: двое мужчин, сидящих рядом на глайдере, ее мать, склонившая голову с гладко зачесанными назад каштановыми волосами над гобеленом, который она тогда вышивала, и, наконец, сама Дорис, свернувшаяся в плетеном кресле и, подперев подбородок ладонями, восхищенно слушающая Эдгара и деда. Дым от сигар кольцами поднимается вверх. Слышно тихое позвякивание кофейных чашек в их руках. Молодой проникновенный голос Фрэнка Синатры, выводящего «Все или ничего», льется из радиоприемника, смешивается с гулом низких звучных мужских голосов, обсуждающих все на свете, но прежде всего — войну в Европе. И никто из них еще не знает, что пройдет всего несколько коротких месяцев, и Америка, после нападения японцев на Пёрл-Харбор, тоже окажется втянутой в общую свалку.

Ей, хорошенькой воспитательнице детского сада, в сентябре того года должен был исполниться двадцать один год. Она была свежей, наивной и, конечно, немного провинциальной девушкой, а Эдгару было уже пятьдесят семь. Он был бездетным вдовцом, умным динамичным мультимиллионером из Чикаго, уставшим делать деньги, которые ему некому было оставить и которые он был не в состоянии истратить сам, типичный одинокий деловой человек. Эдгар сразу влюбился в нее, покоренный ее типичной внешностью выпускницы американского колледжа, ее быстрым проницательным умом, ее интеллигентностью и многообещающим внутренним потенциалом, который он сумел в ней разглядеть. Тремя месяцами позже, солнечным декабрьским днем, несколько дней спустя после того, как президент Рузвельт и Конгресс объявили войну Японии, Дорис Холлидей стала второй миссис Эдгар Астернан, и ее жизнь с этого мгновения круто переменилась.

Стук распахнувшейся и ударившейся при этом о стену деревянной ставни возвратил Дорис к действительности. Она посмотрела в противоположный конец террасы. Яркий свет струился из окон библиотеки, которую Дорис приспособила в качестве жилой комнаты для Кристиана. Он заиграл на скрипке, и в тишине сумерек до нее донеслись звуки, красивые и волнующие. «Моцарт, — узнала Дорис, — он всегда играет Моцарта». Глубокая печаль охватила ее. Как болела ее душа за Кристиана и, конечно, за Диану. Они оба еще слишком молоды, чтобы вынести чудовищный груз всех несчастий, обрушившихся на их юные плечи. Она приглашала сестру Дэвида провести это лето с ними. Арабелла охотно приняла ее приглашение, но Дорис точно так же, как Диана, была абсолютно уверена в том, что она не приедет. Ни одна из них не решилась довести их согласное мнение до Дэвида, который не оставлял мысли о возвращении своей сестры к нормальной жизни. Но Дорис своим женским умом хорошо сознавала, что движет Арабеллой. Время остановилось для княгини фон Виттенген. Она не могла заставить себя на сколь бы то ни было продолжительное время уехать из Западного Берлина, всякую минуту ожидая, что ее муж вернется с того света.

Вздохнув, Дорис закурила сигарету, и, подобно синему пламени, в свете, отбрасываемом зажженной спичкой, сверкнуло ее кольцо с сапфиром и бриллиантами. Какое-то время Дорис внимательно разглядывала это обручальное кольцо, подаренное ей Дэвидом. В прошлый уик-энд, когда они с Кимом перегнали ее «роллс-ройс», он привез кольцо сюда, во Францию. Это кольцо было частью неделимого состояния графов Лэнгли, и обычно Дэвид избегал, опасаясь потери или кражи, вывозить подобные сокровища за пределы Англии. Но на этот раз он заявил, что хочет, чтобы Дорис немедленно стала носить кольцо. «Это придаст нашей помолвке официальный характер, а также послужит сигналом «Руки прочь» для всей этой волчьей стаи поклонников, что вьется здесь вокруг тебя», — со смехом добавил Дэвид, вручая кольцо Дорис.

Она несколько раз в задумчивости повернула кольцо на пальце. Это кольцо носила еще бабушка Дэвида, потом — его мать и первая жена, Марго, мать Кима и Франчески. Дорис полюбила кольцо, хорошо сознавая, как много оно значит для семьи Каннингхэм, ставшей теперь ее семьей. Ей вообще нравились сапфиры. Дорис подняла руку и тронула пальцем изящное ожерелье из сапфиров и бриллиантов, украшавшее ее шею, красивое и скромное, хорошо гармонировавшее с браслетом на запястье и с серьгами в ушах. Все эти сапфиры ей подарил Эдгар за два дня до своей кончины четыре года назад. Время немного сгладило остроту постигшего ее тогда горя, но тем не менее Дорис знала, что до конца жизни не сумеет забыть тот ужасный день, когда она узнала о неожиданной смерти Эдгара. Внезапный сердечный приступ настиг его в чикагском офисе. Долгое время она оставалась безутешной, чувство постигшей ее утраты было столь сильным, что Дорис утратила способность здраво действовать и размышлять.

Эдгар как живой предстал сейчас у нее перед глазами. Он стоял перед ней на террасе и выглядел точь-в-точь таким же, как в то утро, когда он навсегда покинул их дом на Астор-стрит. Высокий и прямой, с шапкой густых волнистых серебряных волос над темными глазами, блестящими на его загорелом, таком приветливом и благородном лице. Красивый мужественный человек, полный жизни мужчина в расцвете сил, несмотря на свои шестьдесят шесть лет. Эдгар Астернан был для нее всем — мужем, любовником, отцом, наставником, другом, поверенным ее тайн, и его смерть подкосила Дорис.

«Порадуйся за меня, Эдгар. Скажи мне: «Будь счастлива, милая», — беззвучно прошептала Дорис, как часто она делала, мысленно разговаривая с ним. — Дэвид — хороший человек, добрый и любящий, такой же славный, каким был ты. Я буду счастлива с ним, как была счастлива с тобой, но, конечно, совсем по-другому. Ничто не повторяется. Но у нас с ним есть многое, что мы можем подарить друг другу. Спасибо тебе, Эдгар, за то, что ты помог мне стать тем, что я есть теперь. Если бы не ты, то мне бы никогда в жизни не выпало счастье сидеть здесь вот так…»

Дорис почудилось, что она слышит доносящийся откуда-то издалека голос Эдгара, отвечающего ей: «Я рад за тебя, Дорис. Иди навстречу своей любви, ибо любовь — единственное, имеющее настоящую цену в этой жизни. Смело вперед, золотко мое, будь счастливой, сильной и смелой. Живи так, как я учил тебя».

Его голос, глубокий и звучный, растаял в воздухе, и Дорис поняла, что слышала его только в своем воображении, что он звучал в тайниках ее души. Но его слова были как раз теми, что он непременно сказал бы ей.

«Прощай, Эдгар, прощай, мой самый дорогой, мой самый любимый», — прошептала она ему в ответ, сознавая, что пришло время навсегда проститься с покойным мужем, отпустить на покой его душу. Она стоит на пороге новой жизни с мужчиной, который нуждается в ней точно так же, как она сама нуждается в нем, и тени прошлого не должны стоять между ними. Дорис откинулась на подушки и с облегчением вздохнула.

Бой часов окончательно оторвал ее от воспоминаний. Она затушила остаток сигареты в хрустальной пепельнице и встала, разгладив шелковые полы халата. «Довольно на сегодня», — приказала она себе, медленно проходя через террасу к парадному салону виллы. На минуту она задержалась у стола эбенового дерева с украшениями из золоченой бронзы в стиле Директории и перелистала наваленные на нем журналы Ее мысли снова закрутились вокруг волновавшей Дорис проблемы. «Если бы только можно было отложить это, — с тоской подумала она. — Потом, позднее, со всем этим было бы намного проще справиться. Сейчас — самое неподходящее время. Ничего, кроме огорчения и разочарования, это не даст. Это коснется всех, и остаток лета будет неминуемо испорчен. О Боже, я просто не знаю, как мне лучше поступить!»

Мысли метались в ее голове. «Но, как ни крути, — решила вдруг и навсегда Дорис, — придется вернуться к первоначальному решению. Дэвид должен знать все — альтернативы быть не может». Дорис сразу же ощутила облегчение. Сомнения и нерешительность ей были не менее ненавистны, нежели ложь. Утвердившись, в принятом решении, она пересекла круглый мраморный холл и поднялась по широкой лестнице наверх в покои Дэвида, формулируя на ходу в голове те фразы, которые ей предстояло произнести через несколько мгновений. Ситуация была деликатной и вместе с тем взрывоопасной. Дорис сейчас следовало употребить все свои дипломатические способности.

Виктор открыл глаза и заморгал, ослепленный ярким солнечным светом, проникавшим через закрытые ставни. Он взял с тумбочки часы и, взглянув на них, почувствовал, как чудовищно у него болит голова. «Слишком много бургундского было за обедом», — подумал он, опуская часы обратно на тумбочку. Он потянулся всем телом, подогнул длинные ноги и повернулся на бок, нащупав рукой Франческу. Виктор обнял ее распростертое рядом тело и поцеловал в макушку. Франческа пробормотала что-то сонно и открыла глаза. Он наклонился к ней, поцеловал ее в губы и вновь откинулся назад, глядя ей в лицо.

— Пора вставать, детка, иначе ты опоздаешь. Если ты останешься здесь, мы опять нарвемся на неприятности.

Франческа томно улыбнулась в ответ.

— Ну, так давай нарвемся, — игриво сказала она, придвигаясь к Виктору и проводя пальцами по его плечу. — Я — целиком и полностью — за!

Смех застрял у него в горле.

— Я тоже не прочь, — ответил он, садясь в постели, — но до Кэп-Мартина — неблизкий путь, и я не хочу, чтобы ты…

— …опять устраивала гонки на дорогах, — договорила за него Франческа.

Неожиданно она одним прыжком вскочила с постели и встала перед ним, покачивая головой из стороны в сторону. Глаза ее смеялись.

— Ты сейчас у меня заработаешь по попке, детка. Делай, что тебе сказано — оденься и поторапливайся. Я сейчас позвоню Нику.

Франческа немного помедлила и понимающе улыбнулась. Бывали моменты, когда она выглядела столь неотразимо, как сейчас, что Виктору требовалось призывать на помощь все свое самообладание, чтобы сдержать себя. Ему нестерпимо захотелось схватить ее, снова и снова обладать ею, никогда не отпускать ее от себя. Но она должна была ехать домой. Отец и Дорис ждали с минуты на минуту ее возвращения, и Виктору не хотелось наводить их на подозрения. Еще менее того он желал, чтобы Франческа, возвращаясь домой, газовала по своему обыкновению. Поэтому повелительным тоном он приказал:

— Даю вам на сборы пятнадцать минут, леди. И еще. Послушай, пусть машину лучше ведет Диана. Бог мой, ты ездишь так, что, можно подумать, будто ты готовишься принимать участие в гонках «Формула-1».

— Знаете что, Витторио Маззонетти, вы мне напоминаете нечто среднее между Наполеоном Бонапартом и герцогом Веллингтоном. Вечно командуете мною, словно полками, приказываете — иди туда, иди сюда. Есть то, есть се. Сесть-встать, одеться-раздеться.

— Давай-давай, Чес, пошевеливайся, — бросил в ответ Виктор, с трудом сдерживая смех.

— Есть, сэр! Сию минуту, сэр, — шутливо вытянулась Франческа и, послав ему воздушный поцелуй, пробежала через номер, напевая: «Правь, Британия, правь на водах. И твои женщины никогда не будут рабынями…»

Улыбка тронула губы Виктора. Она удивительно умела рассмешить и заинтриговать его. Он обожал ее неизменное чувство юмора, ее жизнерадостность, отточенные манеры и ребяческую независимость. Интересно, какой она станет, когда у нее будет побольше прожитых лет за плечами? Неужели такой же, как все остальные женщины? Он с обожанием и нежностью проводил глазами удаляющуюся фигурку. Ее юное гибкое тело покрывал ровный золотистый загар, волосы выгорели до цвета спелой кукурузы. За десять дней, что она провела на юге Франции, Франческа буквально расцвела, купаясь в лучах его любви и жаркого солнца.

В дверях ванной комнаты она обернулась, послала ему еще один поцелуй и вызывающе подмигнула. Виктор смотрел на закрывшуюся за ней дверь и, улыбаясь сам себе, думал о том, как здорово все устроилось. Им с Франческой удавалось большую часть времени проводить вместе, причем открыто и почти не таясь. В немалой степени они были обязаны этим Дорис, которая, пусть и невольно, не подозревая об истинных отношениях, собственными руками подтолкнула их друг к другу. Она с избытком оправдала восторженные отзывы о себе Франчески, оказавшись действительно очень общительной и добросердечной, щедрой хозяйкой, любящей принимать гостей. Дорис предоставила ему и Нику «открытое приглашение» к себе на виллу, выразив уверенность в том, что Виктору будет приятна возможность спрятаться в ее уединении от назойливости почитателей. И они с Ником почти каждый день проводили в чудесном доме Дорис в Кэп-Мартине, расположенном на мысе, выдающемся далеко в море, играли в теннис, купались и загорали на закрытом для посторонних пляже, гуляли по берегу моря, развлекались игрой в покер или джин, а порой — в крокет на лужайке, который доставлял Виктору неизменное удовольствие. Время от времени они устраивали обеды на террасе или очаровательные ужины при свечах в саду, предпринимали вылазки в Белью-сюр-Мер или в казино в Монте-Карло. В ответ на гостеприимство Дорис Виктор устроил изысканные обеды в «Ла Резерв» и в «Шато-Мадрид». Со своей стороны Ник вывозил их всех в Шевре-де-Ор-ин-Изе, живописную деревушку высоко в горах, и в «Ла Пират», симпатичный ресторан на открытом воздухе. Прибывший три дня назад Джейк немедленно присоединился к их компании и чувствовал себя в ней уже в полном смысле своим человеком. Вчера Джейк нанял в маленьком порту Белью быстроходный катер, и они совершили на нем морскую прогулку вдоль побережья, высаживаясь по дороге на берег для пикника, а на обратном пути зашли в Канн, чтобы выпить шампанского на веранде отеля «Карлтон» и побродить по сувенирным лавкам.

С самого первого дня, как они с Ником попали под опеку Дорис, Виктор понял, что ему требуется выработать иную линию поведения по отношению к Франческе и отбросить очевидно раздражавшую ее роль «доброго дядюшки». Более подходящим ему показалось чисто отеческое отношение, которое он разыгрывал легко и непринужденно. Франческа не стала возражать против этого, но со своей стороны повела себя так, будто явно наслаждалась представившейся возможностью быть с ним неуклюжей, капризной и непочтительной, чем немало забавляла его. В целом Дорис сумела создать в своем доме такую непринужденную и веселую обстановку, что Виктор с самого первого дня расслабился и не мог не признать, что прекрасно проводит время, испытывая полное внутреннее согласие с самим собой.

Возможность встречаться с Франческой наедине также не составила особой проблемы, причем главную роль здесь взял на себя Ник. Испытывая вполне искренний интерес к писательскому дару Франчески, он добровольно консультировал ее в работе над книгой, разыгрывая роль маститого наставника при начинающем писателе. В результате Франческа получила возможность относительно легко курсировать между виллой и отелем ,Да Резерв», таская за собой свою рукопись, и никто не находил предосудительными эти поездки, тем более что обычно они совершались в сопровождении Дианы. Впрочем, жизнь на вилле кипела вовсю, а граф и Дорис были так поглощены друг другом, своими планами на будущее, приготовлениями к балу и грядущей свадьбе, что на девушек вовсе не обращали внимания. По убеждению Виктора, они были абсолютно глухи к неопределенным намекам и досужим разговорам, откровенно не обращая внимания на растущее взаимное увлечение Дианы и Ника друг другом.

Вспомнив о времени, Виктор вскочил, натянул белый шелковый халат и вышел в гостиную. Налив себе стакан виши[8], он сделал большой жадный глоток воды и, присев к столу, снял телефонную трубку и вызвал номер Ника.

— Привет, малыш! Уже около десяти. Пора сматываться, — сказал он в принятой в общении между ними лаконичной манере.

— Заметано, старина. Пожуем чего-нибудь?

— Да, в обычное время.

— Отлично.

— Ариведерчи.

Виктор с довольной улыбкой положил трубку и, нацепив на нос очки в роговой оправе, принялся рассеянно просматривать список приглашенных на большой прием, который он давал в субботу в ресторане «Ла Пират».

— Вот и я, мой генерал. Готова к смотру. Как я выгляжу? Достаточно скромно? — спросила Франческа.

Виктор повернулся к ней, не вставая с кресла.

— Определенно нескромно! Я сказал бы даже, чрезвычайно сексапильно. Твоему отцу следовало бы держать тебя под замком, детка.

Он пошутил, но секунду спустя Виктор сообразил, что его шутливое замечание не слишком далеко от истины. Он оглядел ее оценивающим взглядом, стараясь представить, как она выглядит в глазах других мужчин. На Франческе была одета белая хлопковая рубашка, полы которой она завязала узлом под грудью, оставив обнаженной узкую полоску живота над очень короткими белыми шортами. Ярко-синий шейный платок и такого же цвета высокие сандалии на высокой танкетке завершали ее туалет. Этот простой наряд придавал ей особую соблазнительность, подчеркивая прелестную фигуру и привлекая внимание к ее длинным, безупречной формы ногам. Но помимо одежды, Виктор заметил в ней нечто такое, что заставило его затаить дыхание. Это «нечто» таилось в непривычной чувственности, написанной на ее лице, в отблеске опытности, читавшейся в ее глазах цвета топаза, которых он не замечал в ней раньше. Она выглядела, как глубоко и по-настоящему влюбленная женщина, которой отвечают взаимностью.

Франческа нахмурилась и склонила голову набок.

— Что-то не так, Вик? — спросила она, приближаясь к нему.

«У нее даже походка изменилась, стала более плавной и ровной», — подумал про себя Виктор. Он откашлялся и сказал в ответ:

— Все в порядке, детка. Просто я залюбовался тобой, вот и все.

— Вы тоже недурны собой, мой генерал, — со смехом заметила она, убирая за ухо выбившуюся прядь светлых волос. — Но я сумею выдержать придирчивый осмотр Дорис? У меня нет такого вида, будто я только что выпорхнула из чужой постели, как ты находишь?

«Нахожу», — готов был ответить Виктор, но, сообразив, что такой ответ возбудит ее, он сдержался и солгал:

— Конечно же, нет. Потом, я что-то не замечал, чтобы Дорис слишком тщательно тебя рассматривала. По-моему, она не сводит глаз с твоего отца.

Он поднялся и, обняв Франческу за плечи, подвел ее к двери и осторожно повернул к себе лицом.

— Пожалуйста, детка, пусть Диана ведет машину. Горные дороги коварны, а ты порой бываешь безрассудна, гоняешь по ним, вжав педаль газа до пола.

— Обещаю.

Франческа встала на цыпочки и поцеловала его в щеку.

— Я люблю тебя, Вик, — шепнула она, прижимаясь к нему всем телом.

Виктор крепко прижал ее к себе.

— Я тоже люблю тебя, дорогая, — ответил он и с сожалением отпустил. Оторвавшись от него, Франческа забрала со стула у двери свою сумку и повесила ее через плечо.

— Ты завтра приедешь на виллу Замир?

— Разумеется. — Улыбнулся Виктор. — Мы примчимся прямо с утра.

Он приоткрыл дверь и осторожно взглянул в один конец коридора, а потом — в другой.

— Все чисто. Нет ни души в поле зрения. И не забудь, пусть Диана сядет за руль.

— Хорошо, мой генерал, не волнуйтесь так.

Стоя в дверях своего номера, Виктор смотрел ей вслед. Она шла по коридору в сторону номера Ника такая юная и беззаботная. Ее счастье было столь явным, что, казалось, его можно было пощупать, и это глубоко тронуло его. Неожиданно он задумался о том, что будет дальше с ними обоими, осознав во всей ясности и полноте, как далеко зашли они в своих отношениях. Лицо его помрачнело. Он слишком многое обещал ей, слишком многому ее научил, слишком сильно полюбил. Ему стало ясно, что Франческа Каннингхэм стала совсем другим человеком и уже никогда не будет прежней, такой, как до их встречи. А он сам?..

Минут через пятнадцать в дверь его номера осторожно постучали, и голос Ника спросил:

— Это я, Виктор. Можно войти?

— Конечно, малыш, дверь не заперта.

— Джейк только что пытался дозвониться до тебя из Монте-Карло, — сообщил Ник, пересекая комнату и падая на диван. — Твой номер был занят, и он переговорил со мной. Он все еще там с ребятами из «Болдинга». Джерри Массингхем уговорил его остаться поужинать, так что он приедет где-то около одиннадцати.

— Я говорил с «Ла Пират», уточнял с ними кое-какие детали насчет субботы. Кстати, по поводу приема. У нас образовался некомплект женщин. Я тут еще раз просмотрел список и выяснил, что в нем избыток мужиков. Не знаю, как мы с этим управимся, но надо где-то отловить еще дам. Ты не знаешь, случаем, Джейк не откопал кого-нибудь?

— А он тебе разве еще не сказал? Он приведет с собой Хилари. Хилари Пирс.

Виктор удивленно взглянул на него.

— Я даже не слышал, что она здесь. Очень странно.

— Что именно?

— То, что Хилари здесь одна. Пирс так над ней трясется. Трудно поверить, что он выпустил ее из поля зрения, а тем более позволил ей уехать отдыхать без него. Но я совершенно уверен, что он не приедет. Застрял в Лондоне с монтажом. Он же, как ненормальный, наснимал кучу лишнего, и теперь ему придется вырезать добрые несколько часов. Ты не знаешь, где остановилась Хилари?

— Как мне доложил Джейк, она до завтра сняла комнату в Шевре-де-Ор-ин-Изе, а потом собирается перебраться в дом в деревне. Снять его у своих друзей, как я понял. Думаю, что это идея Хилли Стрита, чтобы Джейк привел Хилари. А сам Хилли собирается сопровождать одну из гостий Бью Стентона, Е.Б., ни больше ни меньше.

— Е.Б.? Это еще что за зверь, черт побери?

Ник закатился от смеха.

— Е.Б. — это означает «ее благородие». Понимаешь, дочка какого-то знатного человека, полагаю, что лорда. Ее полное имя — Благородная Мисс Пандора Тримейн, и она — прехорошенькая, если верить Хилли, который начинает дрожать, как юная дебютантка, при одном упоминании о ней.

— На Нэнси, наверное, это тоже произведет впечатление, когда она узнает, что он тут волочится за молоденькими девушками. Боже, я не хотел бы оказаться в шкуре Хилли, не имеет значения, Е.Б. эта мисс Тримейн или нет, — иронически заметил Виктор.

Его глаза весело блеснули, когда он представил себе известную своими властностью и сварливостью жену Хилли, сторожившую в данный момент их дом в Калифорнии.

— Ладно, по крайней мере, мы уже заполучили еще двух дам. Это даже больше того, на что я рассчитывал, а если еще и Бью приведет свою собственную пассию, то все будет о'кэй.

— Я слышал, что он собирается захватить с собой матушку Е.Б., которая тоже остановилась на его вилле в Кэп-д'Антиб. Ее зовут Алисия, и она только что развелась с отцом Пандоры.

— Бог мой, Никки, ты прямо Лоулла и Гедда в одном лице. — Покачал головой Виктор. — Откуда ты, черт побери, выкапываешь все эти сведения?

— Мое лицо располагает людей к откровенности, — заявил в ответ Ник. — Раз уж мы вспомнили про журналы для женщин, то могу сообщить, что совсем недавно я натолкнулся в вестибюле на Эстел Морган. Она сообщила мне, что остановилась в «Отель де Пари» в Монте-Карло. Полагаю, что тебе будет полезно об этом знать, если ты надумаешь пригласить ее на прием.

— Думаю, что обязан это сделать, Ник, — мягко ответил Виктор, — хотя знаю, что ты отнюдь не без ума от нее. Она, конечно, странноватая особа, с этим я не спорю, но Эстел написала чертовски много о нашем фильме и придумала несколько легенд про Катарин и Терри. Я буду выглядеть настоящей скотиной, если не позову ее. Это не останется для нее в секрете, поскольку я пригласил практически всех, кто, по нашим сведениям, находится сейчас здесь, и она тотчас узнает о нанесенном ей оскорблении.

Виктор сжал губы и задумчиво покачал головой.

— Да, я собираюсь пригласить ее. Было бы невежливо и даже жестоко поступить иначе.

— Ты совершенно прав, Вик, — согласился Ник. — Мы не можем просто так проигнорировать ее. В конце концов Эстел не так уж плоха и, кажется, безвредна.

Последние слова Ника привлекли внимание Виктора, который медленно, с иронией проговорил:

— Бог мой, откуда такое неожиданное добродушие? Чему или, точнее, кому мы обязаны столь разительными переменами в твоем характере? Впрочем, Ник, можешь не отвечать. Я знаю сам, что это благотворное влияние Дианы, можно не сомневаться.

Виктор улыбнулся, пристально вглядываясь в Ника. Его радовало, что тот пребывает в хорошем настроении, очевидно, счастлив и находится в хорошей форме. Его худое мальчишеское лицо загорело, выглядело отдохнувшим и беззаботным, его незамутненные больше печалью глаза весело блестели. Ник даже немного потолстел, совсем чуть-чуть, но этого было достаточно, чтобы его высокая тощая фигура приобрела некоторую солидность.

— Ты грандиозно выглядишь, малыш! — воскликнул Виктор. — Намного лучше, чем после возвращения из Нью-Йорка. Нет, прошу прощения, я уже много лет не видел тебя таким.

— Да, я знаю, — подтвердил Ник и, не в силах удержаться, сказал: — Диана просто очаровательная девушка. Я у нее на крючке, Вик, клянусь, на самом настоящем крючке.

Виктор понимающе кивнул и, не говоря ни слова, потянулся за сигаретой, но Ник заметил тень недоверия, промелькнувшую в черных глазах друга, и его многозначительную усмешку.

— Это не просто интрижка, Вик! — с необычным для себя жаром воскликнул он. — Я серьезно отношусь к Диане.

— Ты не шутишь, Николас? — Иронически поднял брови Виктор, внимательно наблюдая за ним.

— Да. Скажу тебе больше, она — первая женщина, на которой мне захотелось жениться. Как тебе нравятся такие пироги, старина?

Впившись глазами в Виктора, Ник напряженно ждал его ответа. На этот раз тому не удалось скрыть свои мрачные предчувствия, что немедленно заметил Ник. Он придвинулся к Виктору и, откашлявшись, спокойно произнес:

— Нам с тобой следует серьезно поговорить на эту тему как мужчине с мужчиной.

— Ну что же, валяй.

Ник напрягся всем телом и ощутил не просто неприятное предчувствие, но самую настоящую тревогу.

33

Дэвид Каннингхэм, стоя на террасе, с обожанием наблюдал за Дорис. Та, спрятавшись от солнца в тени большого голубого зонта, сосредоточенно склонилась над разложенными перед нею на столе бумагами. Она была одета в летнее платье из хлопка, по белому полю которого рассыпаны были мелкие цветочки примулы, ее пышные волосы прикрывала живописная широкополая соломенная шляпа. Оставаясь незамеченным ею, Дэвид подумал о том, как молодо и очаровательно выглядит Дорис. Настоящая красотка! Его сердце переполнилось любовью к ней. Сделав шаг вперед, Дэвид сказал:

— Ты кажешься такой прилежной, дорогая, и так увлечена работой, что мне, право, нестерпимо жаль отвлекать тебя.

Дорис быстро вскинула голову. Ее лицо засветилось при виде приближающегося Дэвида, и дрогнувшим от счастья голосом она ответила:

— Я только что покончила с последними приглашениями на бал, а теперь собираюсь заняться карточками, указывающими гостям их места за столами.

Дэвид сел рядом и взял ее руку.

— Мне казалось, что девочки собирались тебе помочь с этим. Надеюсь, они не забыли о своем обещании. Кстати, где они?

— Купаются, дорогой, и, уверена, они не нарушат своего слова. Скоро они придут протянуть мне руку помощи. Я вовсе не намерена все делать сама в такую жару. Сейчас только и остается, что плескаться в заливе.

— Да, ты права. Но я вижу, что ты хорошо защитилась от солнца, — ласково произнес он, любовно оглядывая ее.

— Это было совершенно необходимо. Если не принимать никаких предосторожностей, то я буду выглядеть на балу пятнистой уродиной.

— Нелегко в это поверить, моя дорогая, — рассмеялся Дэвид, пожимая ей руку.

— Я целую вечность тебя не видела. Чем ты занимался после завтрака?

— Читал английские газеты и «Геральд».

Дэвид скривился, и его лицо сразу стало серьезным.

— Знаешь, ситуация вокруг Суэца становится угрожающей. К сожалению, Насер бойкотировал лондонскую конференцию по Суэцкому каналу на прошлой неделе и отклонил американские предложения о будущем международном использовании канала. Национализировать канал — это одно, но ограничивать мировое судоходство через него — это совсем другое. Провокация — вот единственное слово, подходящее для таких действий Насера.

— Да, я понимаю, что ты имел в виду, Дэвид, — ответила Дорис, откидываясь в кресле. — Как ты думаешь, что последует дальше?

— Честно говоря, боюсь даже предполагать, но искренне надеюсь, что все это не означает близкой войны.

— Боже, неужели все так далеко зашло? — Вопросительно взглянула на него Дорис.

— Очень опасаюсь, что война может легко вспыхнуть. Энтони Иден может решить оккупировать Египет, я не уверен, что он перед этим остановится. К тому же теперь у него есть поддержка со стороны Франции и американцев.

— Война! О, Дэвид!

— Да, такая перспектива пугает. Но не забивай себе этим голову, дорогая. От нас мало что зависит. Оставим это дело политикам и будем молиться, чтобы война не разразилась. Искусная дипломатия, как известно, может творить чудеса. Искренне надеюсь, что этот кризис разрешится без стрельбы.

Он успокаивающе улыбнулся и твердо сказал:

— Послушай, Дорис, не смотри на все так мрачно. Мы не должны позволить политике испортить нам лето. Я уже начинаю жалеть, что сообщил тебе эти неприятные известия.

Настроение Дорис сразу поднялось, и она беззаботно ответила:

— Не говори глупостей. Я бы все равно прочитала газеты. Но ты прав: нас не должны волновать проблемы, на решение которых мы не в силах повлиять. Какие у тебя на сегодня планы, родной?

— Я решил-таки свозить Кима и Кристиана в Монте-Карло. Нам надо кое-что купить там, а потом мы приглашены на обед к Банки Амферу.

— Банки Амфер? Это что, человек или название ресторана?

— Человек, — рассмеялся Дэвид. — Помнишь того высокого здорового парня, с которым я тебя познакомил в субботу вечером в «Спортинг-клаб» в Монте-Карло? Мы тогда еще немного поболтали с ним, вспоминаешь?

— Ах да, теперь вспомнила. Наверное, я забыла, как его зовут, или не расслышала. Банки! — надула она губы. — Звучит как кличка.

— Ну конечно же, кличка, она осталась за ним еще со школы. Мы с ним вместе учились в Харроу[9]. Прекрасный парень, этот Банки. Одним словом, недавно он позвонил и пригласил меня пообедать с ним и его американским приятелем Нельсоном Эвери, банкиром, я полагаю. Я принял его приглашение, поскольку ты, дорогая, говорила, что собираешься сегодня весь день провести дома и отдохнуть. Ты не против?

— Нет, Дэвид. Тебе это доставит удовольствие, и мальчикам тоже. А мне будет приятно несколько часов провести с Франки и Дианой. Я их почти не вижу. Они такие непоседы, постоянно носятся с места на место.

— Меня утомляет одна мысль об их напряженной светской жизни, — насмешливо сказал Дэвид. — У меня складывается впечатление, что они обе вообще не спят. В любом случае мы вернемся не очень поздно. Завтрак назначен на час тридцать, значит, мы будем дома в три тридцать, самое позднее — в четыре. Вилла Банки рядом, на склоне горы над Ругбрюном, прелестное местечко. Он пригласил нас всех заехать к нему выпить ближе к вечеру в воскресенье, и я согласился.

Граф откинулся в кресле и с юношеским пылом в глазах продолжил:

— В сентябре Банки намечает устроить нечто вроде званого обеда для самых знаменитых выпускников Харроу. Он хотел, чтобы мы с тобой присутствовали на обеде тоже, если мы еще будем здесь.

Почувствовав его необычное волнение, Дорис с любопытством спросила:

— А в чью честь будет обед?

— Ну как же, в честь сэра Уинстона. Он иногда останавливается у Банки в Ругбрюне. Ему очень нравится тамошний сад, он, знаешь ли, любит рисовать его.

— О, как это чудесно! Мне бы очень хотелось познакомиться с ним, но, боюсь, я буду ужасно стесняться. Боже, сам Уинстон Черчилль!

— Хорошо тебя понимаю. — Сочувственно улыбнулся Дэвид. — Я сам слегка его побаиваюсь. Но это большая честь, дорогая, попасть в число приглашенных.

Он поднялся и легонько тронул ее плечо.

— Нам пора. Думаю, что мне надо пойти и поторопить Кима с Кристианом.

— Дэвид, может быть, нам следовало бы пригласить твоего друга Банки на бал?

— Ох, Дудлес, да мы же его уже пригласили! — воскликнул Дэвид. Он подошел поближе и, перегнувшись через ее плечо, стал перебирать бумаги на столе в поисках списка гостей. Отыскав его, он провел пальцем по фамилиям приглашенных.

— Ах да, вот он, граф Уинтертон с графиней.

Дорис, повернув голову, взглянула на него сияющими глазами.

— Ничего удивительного в том, что я не нашла в списке Банки Амфера. Порой я просто удивляюсь вам, ваша светлость. Клянусь Богом, что вы специально устраиваете такие штучки, чтобы смутить меня.

— Я бы никогда не осмелился на подобное в отношении дамы моего сердца, — ответил Дэвид, целуя ее в губы. — Я так люблю тебя, моя Дорис, я просто обожаю тебя, — бормотал он, дыша ей в щеку.

— И я тоже.

Дорис восторженно смотрела на него. Всегда элегантный и изысканный, граф сегодня выглядел как-то по-новому, моложе обычного. «Загар молодит его так же, как легкая небрежность в одежде», — подумала Дорис, оглядывая его белые габардиновые плотно обтягивающие брюки, хлопковую рубашку в бледно-голубую клетку с распахнутым воротом и бледно-голубой шелковый шейный платок.

— Сегодня ты превосходно выглядишь, Дэвид. Наверное, ты один из самых красивых мужчин, что я встречала в жизни. Нет, самый красивый, если быть точной.

Громкий смех Дэвида раскатился по террасе.

— Ты говоришь такие лестные для меня вещи, Дорис. У меня даже голова пошла кругом от твоих комплиментов. Я еще никогда не получал их столько. Возможно, именно поэтому я так люблю тебя, — пошутил он.

— Меня многие обвиняют в лести, — подхватила Дорис, испытующе глядя на него.

— Но комплименты обычно нравятся тому, кто их выслушивает, и не забывай, что лестью можно добиться всего.

— Кажется, я понимаю, что имела в виду моя известная подруга, называя меня льстивой. Очевидно, она тем самым намекнула, что моя лесть — хорошо продуманное притворство, — криво усмехнулась Дорис, — по это неправда.

Лицо Дэвида погрустнело.

— Не стоит обращать внимания на людские пересуды, Дорис, — понизив голос, сказал он. — Я давно приучил себя игнорировать злословие и тебе советую поступать так же.

Дорис уловила нечто недосказанное в его словах и, слегка нахмурившись, задумчиво спросила:

— Итак, до тебя тоже дошли эти слухи — будто я выхожу за тебя в погоне за титулом?

Она вопросительно, в упор, посмотрела на него.

— Естественно, подобные оскорбительные кривотолки расходятся моментально и быстро доходят до того, кто служит их объектом. — Он с отвращением передернул плечами, ироническая усмешка тронула его губы. — А еще говорят, что я женюсь на тебе ради твоих денег. — Он любовно обнял ее и с чувством произнес: — Я женюсь на тебе только ради тебя самой, потому что люблю тебя, дорогая, и у меня нет ни тени сомнения, что ты выходишь за меня по той же причине. А так называемые друзья, что распускают у нас за спиной подобные обидные сплетни, вовсе не друзья нам. Они не заслуживают ничего, кроме презрения. Мы должны быть выше всей этой грязной болтовни, Дорис, порождаемой злобой и завистью. Не забывай этого! Сплетни! Как я их ненавижу! — Презрение сверкнуло в его ясных глазах. — Бессмысленная, злобная болтовня — насколько она опасна. Страшно даже подумать, сколько людских судеб разрушено и исковеркано ею. Но мы не позволим ей повлиять на нашу жизнь, не так ли, любимая?

— Готова держать пари, что мы не допустим этого, — весело ответила Дорис. — Ты — мой самый дорогой, самый любимый человек на свете! Мы обязательно будем счастливы, ведь правда, Дэвид?

Он ничего не ответил, но его нежная улыбка, светящиеся любовью глаза были красноречивее всяких слов. Поцеловав Дорис долгим поцелуем и пожелав ей хорошо провести день, он направился в дом. Но на полпути Дэвид вдруг развернулся и подошел обратно к столу, за которым сидела Дорис. Опершись руками на спинку кресла, он склонил голову к ней под зонтик.

— Кстати, тебе не представился случай переговорить с Франческой после завтрака? — Голос Дэвида понизился до едва внятного шепота, а напрягшееся тело выдавало его волнение.

— Нет еще. — Лицо Дорис беспокойно вытянулось. — Боюсь, что у меня просто не хватило духа, — пояснила она, — а потом здесь была Диана, и мне не хотелось начинать этот разговор в ее присутствии. Никак не могу застать Франческу одну после нашего с тобой вечернего разговора во вторник — вот в чем проблема. Постоянно кто-нибудь топчется рядом, то Ким, то Кристиан, то кто-то из гостей, а эта тема настолько деликатна, что мне не хотелось бы попасть в неловкое положение. Я начинаю думать, что, может быть, будет мудрее обождать до… — Дорис запнулась на полуслове, бросила на Дэвида предупреждающий взгляд и приветственно подняла руку.

— Я не помешал? — спросил Кристиан.

Дэвид повернулся вполоборота к племяннику.

— Нет-нет, дружище, ничуть.

Кристиан подъехал к ним на своей коляске и остановился рядом с креслом Дорис. Он взял ее руку, изящно поднес ее к губам и поцеловал, весело глядя на нее своими темными глазами. Выражение его лица было непривычно беззаботным.

— Боже мой, Дорис, вы держите слово и проявляете чудеса прилежания. Я не принял ваши слова всерьез, когда утром вы заявили, что собираетесь весь день корпеть над бумагами. Это настоящий подвиг с вашей стороны — трудиться в поте лица в такую жару.

— О, это сущие пустяки, Кристиан. Вам бы очутиться в Оклахома-Сити в разгар лета. Вот там настоящее пекло. Наверное, вдвое жарче, чем здесь, — рассмеялась Дорис, одаривая его улыбкой.

Кристиан всегда трогал ее своей несколько старомодной галантностью, очаровательными манерами, а главное — своим несравненным мужеством. Он обладал потрясающим чувством юмора, а подобное жизнелюбие редко можно было встретить. Эти качества его характера Дорис находила самыми замечательными и достойными всех похвал, особенно — в его положении. Ее постоянно поражало в этом молодом человеке полное отсутствие жалости к себе, его твердое стремление жить полноценной жизнью вопреки своей беспомощности. «Нет, не вопреки, а благодаря ей», — мысленно поправила себя Дорис, внезапно осознавая, что стоицизм Кристиана порожден его непреклонным желанием победить свою физическую немощь.

На террасу выбежал Ким.

— Я вижу, что вся компания в сборе! — воскликнул он. — Прошу прощения, что заставил себя ждать, па, Кристиан.

Он бросил взгляд на Дорис.

— Должен вам сообщить, что выглядите вы просто очаровательно, старушка. Да, Дудлес, вы восхитительны, будто только что сошли с полотна Ренуара.

— Благодарю, Ким.

— Лесть, кажется, сегодня так и витает в воздухе, — с сухим смешком заметил Дэвид. — Ну ладно, вы, молодые щеголи, пора сматываться. У нас еще уйма дел, а я не хочу опоздать на обед к Банки.

— Желаю вам хорошо провести время.

Дорис проводила их взглядом, наблюдая, как они покидают террасу. Какие они все приветливые, добрые, заботливые и великодушные, каждый по-своему. Дорис давно поняла, насколько ей повезло, какое это счастье для нее войти в эту семью. Будучи единственной дочерью своей матери, которая тоже была единственным ребенком в семье, она упивалась сейчас незнакомым для себя чувством принадлежности каждому из них, ощущением того, что она стала частью их сообщества. Со счастливой улыбкой она припомнила те прозвища, которые они придумали для нее. Первым был Ким, который сначала стал называть ее Додо, а потом — Дудлес. Последнее прозвище прижилось, и много значило для нее, стало символом признания и их глубокой привязанности к ней.

Несколько мгновений спустя Дорис поднялась и прошла в дальний конец террасы, откуда открывался превосходный вид на залив, в котором они купались, теннисный корт и поблескивающее в отдалении, будто жидкое стекло, Средиземное море. Заслонив рукой глаза от солнца, Дорис оглядела ту часть залива, которая была прямо под ней внизу, и отметила про себя, что она опустела. Дорис вернулась к своему столу, села, взяла ручку и дописала последние приглашения.

Неожиданно на ступеньках лестницы, ведущей на террасу из сада, появилась Франческа в сопровождении Дианы.

— Э-гей! — крикнула Франческа, помахав рукой Дорис.

Та взмахнула рукой в ответ, подумав про себя, как очаровательно выглядят кузины в своих ярких бикини. Капли воды поблескивали на их загорелой коже, влажные волосы у обеих были собраны конскими хвостами и перевязаны ленточками на затылках. Они показались Дорис сказочными эльфами, когда радостные и беззаботные, во всем блеске своей молодости и красоты, взявшись за руки и широко улыбаясь, подбежали к ней. Франческа поцеловала Дорис в щеку и, падая в кресло, спросила:

— Ну что, наши мушкетеры отправились на поиски приключений?

— Да, дорогая, ты всего на минуту разминулась с ними, — с видимым удовольствием ответила Дорис. — Боюсь, что остаток дня вам придется провести в моей компании. Они приглашены на обед и вернутся только к вечеру.

— О, как чудесно иногда остаться одним, — заявила Диана, опускаясь в кресло. — Для разнообразия! Мы сможем спокойно поболтать о разных женских делах, которые они находят никчемными или даже фривольными. Например, обсудим, что наденем завтра вечером на прием у Виктора или на бал на следующей неделе, а Дорис, может быть, даже расскажет нам о своем подвенечном наряде.

Дорис с улыбкой кивнула, но, прежде чем она успела что-то сказать в ответ, в разговор вклинилась Франческа:

— А кто пригласил их на обед, Дорис?

— Банки Амфер.

— О Боже, а я и не знала, что они здесь, на Ривьере. Папа не сказал, приехала ли с ними их дочь, Белинда?

— Нет, об этом он ничего не говорил, но мне надо взять ее на заметку. Если она приехала с родителями, то ее тоже надо пригласить на бал вместе с графом и графиней Уинтертон.

— О да, Дорис, вы обязаны пригласить Бел. Она — настоящая супердевочка, в самом деле, очень оригинальная и очень забавная. В свое время ей пришлось вынести много насмешек в танцклассе у мадам Росоковской. Бедняжка, она тогда была чудовищно толстой. Многие девочки называли ее Белли Бантер после того, как появилась книжка комиксов про жирного мальчика Билли Бантера. Думаю, что…

— Как это жестоко! — воскликнула Диана.

— Да, детям порой свойственна жестокость. Белинда не обращала внимания на насмешки и внешне сохраняла спокойствие. Но в глубине души она страшно переживала, я это знаю. Мы подружились, и девочки от нее отстали, но зато стали звать нас с нею Твидлдум и Твидлди[10].

Франческа сморщила носик и весело рассмеялась.

— Старушка Бел потом здорово отомстила всем этим несносным насмешницам, став писаной красавицей с фигурой фотомодели. Она будет украшением бала, так что пригласите ее, Дудлес, тем более что у вас еще осталось много приглашений в резерве.

Дорис рассеянно кивнула, думая про себя о том как это типично для добросердечной Франчески — всегда поддерживать и защищать униженных и оскорбленных.

— Кстати, о бале, — заявила она. — Нам надо надписать карточки с именами гостей. Всего предстоит изготовить их около ста семидесяти пяти штук. Вот вам список приглашенных, а где-то тут должны быть авторучки. — Дорис отыскала ручки под ворохом бумаг и поставила на стол пустую коробку из-под обуви. — Готовые карточки будем складывать сюда.

Вооружившись ручкой, Диана заявила:

— Держу пари, что за час я надпишу полсотни карточек. Ческа, вызываю тебя на соревнование!

— Я обгоню тебя, Дибс, и сделаю все шестьдесят, — пригрозила Франческа, уже склонившаяся над столом.

Дорис с удовлетворением убедилась в их прилежании, быстроте и внимательности. Девушки трудились молча, ручки в их пальцах летали над бумагами, и был слышен только легкий стук карточек, падающих в обувную коробку от «Делмана». Дорис работала намного медленнее, в основном потому, что её голова была по-прежнему занята другими заботами. Когда она наконец оторвалась от письма, чтобы посмотреть на часы, то оказалось, что они проработали уже почти полтора часа. Дорис призвала своих помощниц остановиться.

— Думаю, что на сегодня хватит, как вы считаете?

— Да, я уже начинаю писать неразборчиво.

Диана отложила ручку, пересчитала вычеркнутые ею фамилии из списка и с довольным видом провозгласила:

— Ага, я написала пятьдесят пять!

Франческа, тоже закончившая работу, с победным смехом крикнула:

— Я выиграла, Дибси-ду! У меня шестьдесят пять!

— Против моих жалких сорока, — усмехнулась Дорис. Она потянулась и заметила: — Так или иначе, мы сделали достаточно много. Я заметила, что Ив прикатил тележку с напитками. Уверена, что мы заслужили по бокалу шипучки перед ленчем.

Она поднялась и пошла открывать бутылку шампанского. Франческа и Диана, пересмеиваясь, последовали за ней. Отдыхая и попивая «Дом Периньон» из хрустальных бокалов, они втроем болтали о разных пустяках, наслаждаясь щедрым солнцем и величественным видом, открывавшимся с террасы. В конце концов Диана направила течение беседы в сторону предстоящей свадьбы.

— Хватит секретов, дорогая, — обратилась она к Дорис. — Расскажите же нам наконец, в чем вы думаете венчаться? Мы умираем от любопытства.

— Я еще окончательно не решила, — задумчиво ответила Дорис. — Знаю только одно — платье будет от Балмейна. В конце лета я собираюсь поехать в Париж переговорить на эту тему с его директрисой и хорошей моей приятельницей Жиннет Спанье. Она всегда дает мне советы относительно моего гардероба. Уверена, что Пьер придумает для меня что-нибудь особенное. Думаю, что для такого случая подойдет лучше всего строгий костюм или, может быть, платье с накидкой из того же материала, отделанной мехом. Я хочу, чтобы Пьер сшил и для вас обеих платья подружек невесты. Это будет моим вам подарком.

— Боже, Дорис, как вы щедры! Вы это серьезно? — Удивленная и одновременно восхищенная Франческа смотрела на Дорис сияющими глазами.

— Конечно, я не шучу. Думаю, что моя чудесная свита должна быть одета лучше всех.

— Какой чудесный подарок, Дорис! Я всегда мечтала иметь платье от Балмейна, большое спасибо, — сказала Диана.

— Да-да, спасибо, Дорис. А нам надо будет поехать с вами в Париж? Полагаю, что — да, не так ли?

Удовлетворенная реакцией девушек на ее слова, Дорис тепло улыбнулась и, заражаясь их молодым энтузиазмом, воскликнула:

— А как же! Нам с вами предстоит замечательная поездка. Мы проведем в Париже несколько дней, осмотрим все достопримечательности. Естественно, вы обе будете моими гостьями.

Девушки с еще большей признательностью поблагодарили ее, а Франческа с легкой грустью заметила:

— Как жаль, что бедняжка Катарин не может быть тоже подружкой, не правда ли?

— Да, — пробормотала Дорис и отвернулась, чтобы подлить шампанского в бокалы.

Диана с интересом взглянула на Франческу и спросила:

— Кстати, когда она приезжает на виллу? Ким что-то говорил об этом, но я запамятовала.

— Завтра, примерно в это время, — ответила Франческа зазвеневшим от радости голосом. — Я по ней соскучилась и очень рада, что она успеет побывать на приеме у Виктора в «Ла Пират». Там было бы совсем не то без моей дорогой Кэт. Думаю, что она ужасно вымотана, и всем сердцем надеюсь, что ей удастся здесь хорошо отдохнуть. Эта девушка трудится как маленький троянец, и я совсем не завидую ей, которой приходится иметь дело со всеми этими Моголами от кино. Они все такие требовательные!

Никто не отозвался на ее речь, и Франческа весело затараторила дальше:

— Возвращаясь к разговору о свадьбе, Дудлес. Я очень надеюсь, что папа все же пригласит миссис Моггс. Когда я спросила его об этом, он как-то странно на меня посмотрел. Но в конце концов она принадлежит к числу старейших слуг нашей семьи, а он собрался послать приглашения всем жителям деревни и служащим поместья. Будет невежливо, если он обойдет ее.

Дорис и Диана удивленно переглянулись и одновременно рассмеялись.

— Надеюсь, что ты сделаешь ей новую шляпку, Ческа? — усмехнулась Диана.

— Прекрасная мысль. Мне надо будет придумать для нее что-нибудь шикарное. Она обожает мои поделки.

— А дядя Дэвид?

— Папа? Ну что он понимает в женских туалетах! — весело фыркнула Франческа.

— Не скажи, достаточно много, — улыбнулась Дорис, любовно глядя на нее. — Но если это имеет для тебя такое значение, то я настою, чтобы миссис Моггс получила приглашение.

— Почему ты не предупредила, что приезжаешь на день раньше, Катарин? — спросил Ким, остановившись в нерешительности посреди застекленной веранды.

— Но тогда бы не получился сюрприз, не правда ли, дорогой? — звонко засмеялась Катарин.

— Думаю, что да, — тихо отозвался Ким, не переставая все же жалеть о том, что она предварительно не позвонила ему. Когда они с отцом и Кристианом вернулись с обеда у Амфера, Катарин уже поджидала его на вилле, и это вывело его из равновесия.

Катарин пристально следила за ним, пытаясь угадать настроение и задаваясь вопросом, не совершила ли она какой-либо faux pas[11]. Может быть, у англичан считается дурным тоном приезжать раньше назначенного времени без предупреждения? Нет, это вздор! Ведь не более часа назад Франческа с восторгом и волнением приветствовала ее.

— Хорошо, разве ты не рад, что мне удалось вырваться сюда сегодня? — проворковала Катарин, соблазняюще и одновременно вызывающе глядя на Кима своими необыкновенными бирюзовыми глазами.

— Рад.

Ким потушил сигарету и, резко выпрямившись, впился в Катарин взглядом. Она сидела на небольшом плетеном диванчике, гигантские листья какого-то экзотического растения, росшего в кадке рядом, слегка затеняли ее лицо. «Какой тоненькой, даже хрупкой выглядит она в этом простом и строгом, лишенном всяких украшений, полотняном темно-синем платье», — подумал Ким. Катарин шевельнулась, и ее лицо, позолоченное лучами заходящего солнца, проникающими через стекла веранды, стало необыкновенно красивым. У него перехватило дыхание от ее изысканной красоты, и Ким застыл, пораженный ее очарованием, не в силах отвести глаз. С огромным трудом он заставил себя перевести взгляд и уставился куда-то в пространство поверх ее темноволосой головки. После минутного замешательства Ким направился к креслу напротив Катарин. Он опустился в него, и его взгляд снова стал сосредоточенным и непримиримым.

— Почему ты лгала мне? — тусклым, лишенным каких-либо эмоций голосом спросил он.

Катарин с изумлением взглянула на него. Она вскинула голову и, казалось, не понимала, о чем он ее спрашивает.

— Почему ты лгала мне? — повторил свой вопрос Ким. — Кэти Мэри О'Рурк?

Катарин в растерянности, как от удара, откинулась назад и сидела так, судорожными, короткими вздохами втягивая в себя воздух. Все ее очарование растаяло, глаза померкли. Казалось, что она парализована и больше не способна вымолвить ни слова.

— Так звучит твое настоящее имя, не правда ли? — тихо, но угрожающе потребовал ответа Ким.

Она промолчала, и он быстро заговорил вновь:

— Твое молчание подтверждает, что я прав. Я хочу знать, почему ты мне лгала?

Он придвинулся к Катарин, и его прозрачные глаза наполнились гневом. Испытывая отвращение к себе, но не в силах справиться со своим возмущением, он решил быть до конца безжалостным. Он обязан знать правду.

— Я жду ответа, я требую от тебя ответа!

Катарин сцепила руки и крепко сжала их, чтобы унять дрожь.

— Я вовсе не лгала тебе, Ким, — прошептала наконец она, — я просто не сообщила тебе своего настоящего имени. Я никому не называю его…

— Я — это не кто-то еще, — перебил ее разгневанный Ким. — Я — твой жених, пусть пока еще и неофициальный. Я сделал тебе предложение, и ты приняла его. Ты согласилась стать моей женой. Или ты забыла об этом? У тебя тогда была прекрасная возможность быть откровенной со мной. Почему ты не воспользовалась этой возможностью?

— Я не подумала, что это так важно для тебя, — растерянно ответила Катарин.

Ким недоверчиво уставился на нее.

— Не так важно! Господи, что за странные взгляды на жизнь у тебя? Мы бы все равно узнали рано или поздно твое настоящее имя… — Он недоуменно покачал головой, не сводя с нее пристального взгляда. — Людям, меняющим имя, обычно есть что скрывать. А что заставило так поступить тебя? Что хотела скрыть ты?

— Ничего, — энергично запротестовала она. — Когда я поступала учиться в Академию, то отбросила фамилию О'Рурк и назвала себя Темпест. Мне показалось, что это более звучное имя.

Катарин изо всех сил пыталась обрести самообладание, и на ее лице появилось некое подобие улыбки. Она постаралась придать легкость своему тону.

— Для актрисы нет ничего необычного в том, чтобы иметь сценический псевдоним. В Голливуде это обычное дело. Множество кинозвезд там выступают не под своими фамилиями.

— Я в этом не сомневаюсь, но ты упустила из виду один важный нюанс: ты собираешься стать моей женой, виконтессой Инглтон. Настанет день, и ты станешь двенадцатой графиней Лэнгли, а это само по себе налагает на тебя определенную ответственность. Кажется, ты не понимаешь, что вокруг имени женщины на которой я собираюсь жениться, не должно быть никаких тайн или даже легкого намека на нарушение приличий. Поэтому я считаю непростительной безответственностью с твоей стороны не видеть необходимости в том, чтобы быть со мной честной и откровенной. Интересно, ты и дальше собиралась скрывать от меня правду? Или ты намеревалась продолжать обманывать меня в надежде, что я никогда не докопаюсь до истины?

— Ну-ну, продолжай, Ким! — воскликнула Катарин, пристально глядя на пего. Убежденная в том, что всегда сумеет обвести его вокруг пальца, она почувствовала, что сумеет, при должной ловкости, выскользнуть из той западни, в которую ее загнал Ким. — По тому, как ты все это изобразил, можно подумать, что я — убийца, скрывающаяся от правосудия. Конечно, мне следовало бы тебе все рассказать, я даже соби…

— Может быть, ты также намеревалась мне сообщить о том, что ты вовсе не сирота, — перебил ее, сверкнув глазами, Ким, — кем ты представлялась с момента нашего знакомства?

Возмущенно глядя на нее и не дожидаясь ответа, он гневно вскричал:

— Как не пыталась бы ты оправдать свою ложь вокруг своего имени, ты не сможешь, повторяю, не сможешь отрицать, что самым возмутительным образом солгала мне о своем семейном положении! Скажи мне, Катарин, как это можно быть сиротой при живом отце? — Его голос зазвенел от гнева. — Твое поведение по отношению ко мне достойно сожаления, и оно пугает меня. Я потрясен твоей нечестностью! Ты ужасно обидела меня ею. Ты осквернила также самую преданную дружбу моей сестры и доброе расположение к тебе моего отца. Не могу передать, как он возмущен. В нашем кругу, Катарин, презирают лжецов, — закончил он свою речь и дрожащими руками закурил сигарету.

Катарин похолодела, желудок сдавил спазм, будто она проглотила твердый комок. Какое несчастье, что он узнал обо всем столь преждевременно! Теперь она потеряла все свои козыри. Но ей хватило ума и хитрости сообразить, что в ее положении попытки оправдываться, каяться или защищаться только ослабят ее позиции. Поэтому она сразу перешла в атаку. Выпрямившись, с холодным презрением и даже с оттенком превосходства в голосе она заявила:

— За всем этим чувствуется рука Дорис. Шпионить за людьми! Вмешиваться в их частную жизнь! Какая низость! Я очень удивлена, что твой отец не находит достойной порицания эту ее… сомнительную деятельность. Я, по крайней мере, таковой ее считаю. Дорис, а не я, заслуживает осуждения.

Ким почувствовал, как его лицо обдало горячей волной.

— Дорис совершенно определенно не занималась никакими расследованиями, касающимися тебя. Она слишком чиста и порядочна, чтобы быть замешанной в таком грязном деле, как шпионаж. Информация случайно попала ей в руки…

— Ага, я оказалась права! Я была в этом уверена! — с оттенком триумфа и некоторой бравады вскричала Катарин. Но и то, и другое было наигранным, поскольку в глубине души она оставалась глубоко растерянной и еще только-только нащупывала линию своего дальнейшего поведения. — Позволь сказать тебе кое-что еще, Ким. Уверяю тебя — ты ошибаешься. Я глубоко убеждена в том, что Дорис приложила все силы для расследования моего чикагского прошлого, стараясь откопать там какую-нибудь грязь обо мне. Пускай, меня это мало волнует. Ей ничего там не выкопать. Мне нечего скрывать, как я тебе уже говорила. У меня нет никаких «скелетов в шкафу».

— Я не вполне понял, к чему относится твоя последняя тирада, и не намерен удостаивать ее ответом. — Ким впился в нее взглядом и нахмурил лоб, который пересекла глубокая борозда. — Ты же не можешь отрицать, что у тебя есть отец и он живет в Чикаго?

— Нет, это правда. У меня были свои причины поступать так, как я поступила, и в этот уик-энд я как раз собиралась все тебе объяснить, хотя теперь ты вряд ли этому поверишь. — Катарин равнодушно пожала плечами. Ироническая усмешка скривила ее прелестные губы. — Но, кажется, мне не придется ничего рассказывать. Дорис, эта мастерица шпионажа, избавила меня от лишних хлопот. Пусть она еще немного покопается в грязи и представит тебе полный отчет.

Ким с негодованием воззрился на нее. Его кровь вскипела. Он с большим трудом справился с искушением схватить ее за плечи и как следует встряхнуть. Гневно сжав губы, он запустил руку в карман брюк и достал помятый почтовый конверт.

— Я не позволю тебе переводить огонь на ни в чем не повинную Дорис. Случилось так, что несколько недель назад, когда она ездила за покупками в Монте-Карло, Дорис случайно встретила в магазине свою старую знакомую из Чикаго. В разговоре с нею Дорис ненароком упомянула твое имя и сказала, что мы с тобой встречаемся. Это было ничего не значащее замечание, сделанное ею в одном ряду со многими другими, касающимися ее собственных дел. На другой день она получила от той женщины вот это письмо, в которое была вложена вырезка из местной газеты. В статье говорится о тебе и есть твоя фотография, сделанная на съемках в замке Лэнгли. Вот письмо. Пожалуйста, прочти его.

Катарин с угрюмым выражением лица и вызовом в глазах опустилась обратно на диван и крепко сцепила руки, лежащие на коленях.

— Я не желаю читать его.

— Тогда я сам прочту его тебе, — сердито сказал Ким, которого приводили в ярость надменная поза Катарин, ее показное равнодушие.

Он вынул из конверта письмо. Ким уже знал его наизусть, и ему не составило труда отыскать нужное место.

— Вот что пишет подруга Дорис: «Я обнаружила прилагаемое интервью с Катарин Темпест в воскресном приложении к «Чикаго трибюн» и сразу ее узнала. Нам она была известна под именем Кэти Мэри О'Рурк, и они вместе с Жанетт учились в монастырской школе. Как тесен мир, не правда ли? Нас давно интересовало, что с нею сталось. Она исчезла из Чикаго так неожиданно и внезапно, что ее судьба многие годы была окутана тайной. Мы не знакомы с ее отцом, который, несомненно, ничего не знает о своей дочери. Мы рады узнать, что в конечном счете с нею все в порядке и ее дела идут столь успешно. Пожалуйста, напишите ей про нас». Остальная часть для нас не представляет интереса — обычная дамская болтовня о светской жизни в Чикаго.

Ким спрятал письмо обратно в конверт, который сунул снова в карман, а газетную вырезку положил на столик перед Катарин.

— Возьми ее. Может быть, потом захочешь прочесть. Эстел Морган сделала тебя знаменитой, расписав в восторженных тонах твой талант.

Катарин, переполняемая замешательством и чувством горького разочарования, промолчала. Ее обман случайно раскрылся раньше, чем она успела в нем признаться. Какой же дурой она была! Ей следовало открыться Киму много недель назад, когда она собиралась сама поведать ему всю свою историю, представив ее так, чтобы вызвать у него сочувствие, понимание и поддержку. Выжидая, она только навлекла на себя его гнев.

Ким ждал, что Катарин скажет что-нибудь, сделает какое-то заявление, но, не дождавшись ничего подобного, он встал и подошел к окну. Невидящими глазами он смотрел на море. С самого своего возвращения из Грасса в начале недели и последовавшего за ним разговора с отцом и Дорис он жил под грузом возмущения и других, переполнявших его эмоций. Вести из Чикаго выбили у него почву из-под ног. Но не только. Он был вынужден скрывать обуревавшие его чувства, заставляя себя казаться беззаботным перед Франческой, кузеном и кузиной, перед многочисленными гостями. Столь непривычное для Каннингхэмов притворство подтачивало его душевные силы, и он чувствовал себя опустошенным. Как не покажется это странным, но после встречи с Катарин его гнев стал понемногу таять и спокойствие начало снисходить на него.

Он вернулся в свое кресло и какое-то время сидел молча в глубокой задумчивости. Наконец он снова пристально посмотрел на Катарин.

— Мне хотелось бы кое о чем спросить тебя.

Она сдержанно кивнула.

— Ведь ты — умная женщина. Скажи мне, Бога ради, как ты могла надеяться сохранить в тайне свое происхождение, имея в виду свою будущую карьеру в кино? Ты, несомненно, должна была понимать, что рано или поздно кто-нибудь узнает тебя и правда выйдет наружу.

— Да, конечно, понимала, — согласилась Катарин, — и я давно собиралась все тебе рассказать.

— Так почему же ты не сделала этого?

— Я ждала подходящего момента. Я так была поглощена работой… — Ее голос упал почти до шепота, а потом и вовсе прервался. Она потерла одну руку о другую, откашлялась и немного громче договорила: — Вспомни, в каком напряжении я была тогда на съемках в Йоркшире, а потом, когда мы вернулись в Лондон, ты был вынужден остаться в Лэнгли, поскольку твой отец находился здесь с Дорис. Мы почти не виделись тогда, и мне показалось, что лучше подождать, пока мы не приедем сюда на отдых…

— Если бы ты все мне рассказала раньше, — вздохнул Ким. На какое-то время он ушел в свои мысли, а потом пробормотал: — Помимо самой любви в ней так много всего другого, Катарин. Между влюбленными, особенно если они собираются пожениться, хотят провести вместе всю оставшуюся жизнь, должны быть доверие и дружба. Будучи неоткровенной со мной, ты подорвала мое доверие к тебе, Катарин.

Его слова, сказанные мягко и негромко, будто ножом полоснули ее по сердцу. Все старательно выстроенные ею бастионы разом рухнули, ее огромные глаза на мертвенно-бледном лице превратились в бездонные омуты и подернулись непрошеными слезами.

— Только не плачь, — упрашивал ее Ким, — не плачь, ради Бога. Я не выношу твоих слез.

— Хорошо, я не буду, — ответила Катарин, глотая слезы.

Она протянула руку к шкатулке из белого оникса, достала из нее сигарету и закурила, не дожидаясь, пока Ким поднесет ей огонь. Глубоко несчастная, она молча курила, стараясь не встречаться с ним глазами.

— Как и мой отец, я считаю, что лжецы — ненадежные во всех отношениях люди, — заговорил Ким, придвигаясь к ней. — Смотри мне в глаза, Катарин, — приказал он и, когда она молча исполнила его приказание, продолжил: — В общем, одна ложь влечет за собой другую, та — третью, и так без конца. Ложь незаметно становится образом жизни. В нашей семье нет места тому, кто не способен всегда говорить правду, независимо от того, какие последствия для него может повлечь за собой абсолютная искренность. Когда ты была в Лэнгли, ты видела доспехи па стенах каминного зала и часто спрашивала об истории и традициях нашей семьи. Ты помнишь девиз нашего рода?

— Да, — с усилием ответила Катарин.

Ким больше ничего не сказал и сидел, молча наблюдая за ней. Инстинктивно Катарин поняла, что он ждет, чтобы она произнесла вслух те несколько латинских слов, девиз древнего рода Каннингхэмов. Набрав полную грудь воздуха, она тихо, по отчетливо выговорила:

— Pardessus tout: Honneur.

Ким кивнул. Глаза его просияли.

— И я тогда сказал тебе, что означают эти слова: «Честь превыше всего!» С великих рыцарских времен каждый Каннингхэм из Лэнгли руководствуется в жизни этим девизом, в нем заключен кодекс нашего поведения.

Его лицо смягчилось.

— У Ричарда Ловеласа есть стихотворение, которое мне особенно нравится. Там есть такая строка: «Я не могу любить тебя, любимая, больше чести». Думаю, что в этих простых словах выражена вся моя мужская сущность.

Ким надолго замолчал. Потом, грустно покачав головой, произнес:

— Ах, Катарин, Катарин, почему ты не доверилась нашей любви, почему ты не поверила мне настолько, чтобы сказать о себе всю правду? Неужели ты не понимаешь, что ты натворила?

Она безмолвно смотрела на него.

— Ты поставила нас обоих в немыслимое положение перед моим отцом.

Катарин послышалось отчаяние в его словах.

— Да, — прошептала она, — мне кажется, что я понимаю, Ким. Я хочу теперь же все рассказать тебе, и тогда ты, возможно, поймешь меня и не станешь осуждать столь беспощадно.

Ее лицо, юное, нежное и беззащитное, с немой мольбой было обращено к нему. Ким кивнул, и Катарин начала свой рассказ.

— Видишь ли, вся эта история возникла из-за того…

Она неожиданно замолчала и взглянула в сторону стеклянной двери, за которой послышались голоса. Дверь распахнулась, и на веранду влетела, будто подхваченная порывом ветра, Франческа. За ней следом, но на некотором удалении, показались Дорис и граф, оба с бокалами шампанского в руках.

— Вот ты где, Ким! Ты уже нашел Катарин? Это прекрасно, — весело окликнула его Франческа, но на полпути к ним от двери она как вкопанная застыла на месте. — О Боже, что случилось? Вы оба выглядите такими несчастными.

Обескураженные столь неожиданным вторжением, Ким и Катарин молчали. Франческа повнимательнее присмотрелась к ним, и ее внимание привлекла к себе Катарин, тихо сидевшая в кресле с бледным и совершенно расстроенным лицом. Ее руки беспокойно шевелились у нее на коленях. Франческа почувствовала их старательно сдерживаемое волнение и испытала неловкость от своего бесцеремонного вторжения. Повернувшись на своих босых пятках лицом к брату, она гневно спросила его:

— Что тут произошло? Отвечай мне.

Ким не проронил ни слова. Тогда граф, кашлянув, сделал несколько быстрых шагов вперед и встал рядом с Франческой.

— Приветствую вас, Катарин, — произнес он лишенным всякого выражения голосом.

Катарин в ответ молча поклонилась и ничего не ответила.

— Приношу извинение за наше столь бесцеремонное вторжение, — продолжил Дэвид, — но мы не подозревали, что вы здесь с Кимом. Мы сию минуту покидаем вас, чтобы вы могли без помех продолжить свою беседу. — Он крепко взял Франческу за руку. — Идем, дорогая.

Но Франческа не поддалась его нажиму.

— Но в чем дело? — продолжала она настаивать, повышая голос. — Я хочу…

— Нет! Пожалуйста, не уходите! — вдруг воскликнула Катарин. — Мне хотелось бы, чтобы вы, Дэвид, послушали то, что я должна рассказать Киму, то, что я как раз начала ему говорить, когда вы вошли. Я хотела бы, чтобы Франческа послушала тоже.

Она бросила быстрый взгляд в сторону Дорис.

— И вы тоже, Дорис. Возможно, именно вас это заинтересует больше, чем кого бы то ни было.

— Ну что же, если вы того желаете, Катарин, — отозвалась Дорис. Она повернулась, чтобы закрыть дверь на террасу, и присоединилась к ним.

Франческа, вопросительно взглянув на Катарин своими проницательными глазами, села в кресло рядом с братом лицом к подруге. Катарин не ответила на ее взгляд, и тогда Франческа уставилась на брата. Но тот оставался непроницаемым и продолжал сидеть с замкнутым, лишенным всякого выражения лицом.

Как только Дорис и Дэвид разместились па другом диванчике, Катарин тихим, напряженным от сдерживаемых эмоций голосом обратилась к Франческе:

— Я совершила нечто ужасное, Франки, нечто столь чудовищное, чему, возможно, нет прощения. Я солгала Киму, я обманывала тебя тоже и всех остальных. Это было моей ошибкой, теперь я вижу…

Она выдержала драматическую паузу, сжала губы и отчаянно заморгала, борясь с навернувшимися на глаза слезами. Опустив голову и разглядывая собственные руки, Катарин тихо вздохнула и наконец снова подняла глаза на Франческу.

— Дорис узнала все о моем обмане. Конечно, это произошло совершенно случайно, но я даже рада этому, — пряча тонкий намек за этой дипломатической формулировкой, продолжила Катарин. — Вполне естественно, что Дорис сочла необходимым сообщить обо всем Киму и твоему отцу. Ким только что упрекал меня за это.

Выражение ужаса возникло на лице Франчески.

— В чем же заключалась твоя ложь, Кэт? — мягко спросила она, хорошо понимая все неудобство и отчаяние, испытываемые подругой, и стараясь помочь той немного расслабиться. Но, несмотря на свой дружеский тон, Франческа была сильно встревожена подобным обескураживающим заявлением Катарин, поскольку ложь в их семье, всегда придерживавшейся самых высоких стандартов в вопросах чести и порядочности, считалась тягчайшим преступлением. Атмосфера на веранде оставалась тягостной, воздух в ней буквально дрожал от разлитого в нем напряжения.

Торопливо, захлебываясь словами, Катарин поведала о том, как появилась се теперешняя фамилия, Темпест, и о причинах, заставивших ее сменить имя. Рассказывая, она по-прежнему обращалась к Франческе, бросая время от времени испытующие взгляды в сторону Дорис и графа. Когда Катарин закончила свой короткий рассказ, Франческа, как обычно, ринулась защищать подругу, пытаясь сгладить сказанное ею и прояснить ситуацию.

— В самом деле, папочка, нет ничего особенного в том, что Катарин сменила фамилию и взяла себе псевдоним, — с победным видом обратилась она, улыбаясь, к графу. — Например, я знаю, что настоящее имя Виктора — Витторио Маззонетти, а прапрадедушка Ника тоже сменил фамилию, когда эмигрировал в Америку. Он у него был немецким евреем с какой-то совершенно невыговариваемой фамилией.

— А откуда ты все это знаешь, Франки? — осведомился граф и, узнав, что они сами рассказали об этом, пробормотал: — Очень мило.

Его тон заставил Катарин вздрогнуть, и, желая поскорее покончить со всем, она сказала:

— И еще, Франки, я вовсе не сирота. Мой отец жив, его зовут Патрик Микаэль Сип О'Рурк. Он потомок первых ирландцев, эмигрировавших в Америку, и сейчас живет в Чикаго. У меня также есть брат, Райан, ему сейчас девятнадцать лет.

Катарин выпрямилась, сидя на диване, ее сине-зеленые глаза обрели живость и глубину, когда она взглянула на Дорис.

— Уверена, что вы, Дорис, слышали о моем отце. Он — председатель правления «Тейрамар лэнд дивелоупмент корпорейшн», крупнейшей строительной компании на Среднем Западе. Он также владеет гигантской недвижимостью. Подозреваю, что половина Чикаго принадлежит ему. Он сильно увлекается политикой и является большой шишкой в чикагском отделении Демократической партии. Вы, конечно, должны были слышать это имя, не так ли, Дорис?

— Несомненно, — не смогла скрыть своего удивления Дорис. — Но я не имела удовольствия быть знакомой с ним лично, — добавила она после секундного размышления, искренне недоумевая, что могло заставить Катарин скрывать свое имя, учитывая богатство и общественное положение ее отца.

Еще менее того понимал это Ким, который медленно проговорил:

— Насколько я понимаю, твой отец — состоятельный и достойный уважения человек, один из выдающихся членов общества. Тебе явно нечего стыдиться его и скрываться. Зачем ты выдумала эту глупую историю о своем сиротстве? Это не укладывается в моей голове.

— Единственная причина, по которой я назвалась сиротой, в том, что именно таковой я себя ощущаю. Я действительно считаю себя сиротой.

Катарин дала слушателям переварить сказанное, а потом, энергично помотав головой из стороны в сторону, добавила:

— Вы, кажется, сомневаетесь в моих словах, но это правда.

В ответ никто не сумел вымолвить ни слова. Они все молча смотрели на нее со смешанным чувством недоверия и замешательства, ясно читавшимися на их лицах. Но четыре пары глаз, вопрошающе устремленных на нее, отнюдь не смутили Катарин. Она оставалась совершенно невозмутимой, пока они изучали ее. Профессия приучила ее к пристальному вниманию публики. Грустная тень упала на лицо Катарин. Она отвела задумчивый взгляд от своих слушателей и сосредоточенно уставилась на противоположную стену. В призрачном ореоле перед ее мысленным взором возник неизбывно прелестный образ матери. Голос Катарин, задумчивый и необыкновенно музыкальный, ее неповторимый голос, так выделявший ее, чисто и ясно прозвучал в тишине веранды:

— Моя мать была необыкновенной красавицей и настоящей гранд-дамой. Она очень любила меня. Возможно, ни одного ребенка не любили так сильно, и мы были с нею близки настолько, что я не берусь это выразить словами. Она не меньше меня самой желала, чтобы я стала актрисой, и всем сердцем и душой верила в меня. Я боготворила ее. Когда мне было лет десять, она тяжело заболела. Ее не стало, когда мне исполнилось тринадцать.

Рыдание перехватило горло Катарин, и слезы хлынули из ее глаз. Она вытерла глаза рукой и продолжила:

— Я была безутешна. Мой отец ненавидел меня из-за брата. Райан хотел стать художником, а я поддерживала его в этом стремлении точно так же, как мама поощряла мой талант к сцене. Отец ужасно злился на меня за это. Он решил сделать из Райана политического деятеля и всячески старался вбить клин между нами, считая, что я слишком сильно влияю на своего младшего брата. Он разлучил нас именно в тот момент, когда мы сильнее всего нуждались друг в друге. Он отослал Райана в частную школу на Востоке, а я сама стала пансионеркой в монастырской школе. Когда мне исполнилось шестнадцать, отец под давлением моей тетки согласился отправить меня в Англию для завершения среднего образования. Мне не терпелось вырваться из Чикаго, где больше ничего меня не удерживало. Мама умерла, а Райан был далеко. Я также была уверена в том, что отец тоже хотел навсегда от меня избавиться. Итак, я уехала из дома, чтобы больше никогда туда не возвращаться. У меня действительно нет больше семьи.

Беспрерывный поток ее слов наконец иссяк, и Катарин застыла в ожидании. На веранде воцарилась мертвая тишина. Никто из слушателей не шелохнулся, пока Катарин вела свой рассказ, и теперь, когда она закончила его, все по-прежнему оставались неподвижными. Ким и Франческа, глубоко тронутые откровениями Катарин, обменялись быстрыми сочувственными взглядами, но ни он, ни она не осмелились нарушить тишину, и оба выжидающе поглядывали на своего отца. Лицо графа оставалось непроницаемым, и они ничего не смогли прочесть на нем. Когда же он наконец заговорил, его голос прозвучал добросердечно и мягко:

— Ненависть — слишком сильное и жестокое слово, Катарин. Может быть, вы неверно оцениваете отношение к вам вашего отца. В то время вы были так юны, почти ребенком, и я уверен, что вы усмотрели с его стороны ненависть к себе там, где ее не было вовсе. Трудно себе представить, чтобы хоть один отец мог ненавидеть собственную дочь…

— Он — мог! Да, он — мог! — перебила его Катарин, побледнев сильнее прежнего. — Он до сих пор продолжает ненавидеть меня. Ненавидеть, вы слышите! — взволнованно кричала она. Слишком часто испытывала она на себе проявления его ненависти, чтобы усомниться в ней. При воспоминании об отце она задрожала всем телом.

— Ну-ну, дорогая, не надо так волноваться.

Графа испугала столь эмоциональная вспышка со стороны Катарин, и он всерьез стал опасаться за ее здоровье. Волнение се было слишком очевидным и неподдельным, и ему пришло в голову, что нервы Катарин натянуты намного сильнее, чем он предполагал. Он украдкой взглянул на Дорис, умоляя ее глазами о поддержке. Дорис теснее придвинулась к нему и ласково накрыла рукой его руку. Граф не сводил глаз с Катарин.

— С вами все в порядке, дорогая?

— Да, я прекрасно себя чувствую, — более спокойным тоном ответила Катарин, пытаясь восстановить хладнокровие и самообладание.

Убедившись, что она немного успокоилась, по крайней мере внешне, Дэвид продолжил:

— Боюсь, что я по-прежнему пребываю в некотором недоумении, несмотря на все поведанное вами о своей ранней юности. Как уже заметил раньше Ким, нелегко попять, зачем вам потребовалось представляться сиротой. Столько ненужных осложнений! Насколько бы легче и правдоподобнее было бы все, если бы вы просто разорвали всякие отношения со своим отцом из-за ссоры между вами, и делу конец. Никто из ваших знакомых не стал бы глубоко вникать во все детали ваших семейных обстоятельств. Хорошо известно, насколько англичане нелюбопытны в определенных вопросах и как не склонны они осуждать других. А уж мы, вне всякого сомнения, удовлетворились бы вашим сообщением на эту тему и только бы прониклись к вам большими симпатиями и сочувствием.

— Возможно, что вы правы, Дэвид, — нехотя призналась Катарин, — но я была такой жалкой и несчастной тогда, когда поступала в Академию. Еще будучи в пансионе в Суссексе, я испытала чудовищные унижения. Вы не можете себе вообразить, насколько несчастной я была там. — Ее губы снова задрожали. — Я там была совершенно заброшенным ребенком, единственной, кто на все каникулы и праздники оставалась в пансионе с хозяйкой. Мне некуда было податься, — срывающимся голосом прошептала она. — Отец не хотел, чтобы я приезжала в Чикаго, а тетя Люси была слаба здоровьем и тоже не могла забирать меня к себе. Никто ни разу не навестил меня в школе по родительским дням, никто не приходил на школьные спектакли и на другие мероприятия. Неужели вы не понимаете, насколько я была унижена тем, что у меня не было семьи, которая любила бы меня, ни единого человека, который бы заботился обо мне. Я была очень одинока. То был чудовищный период моей жизни, и я решила никогда больше не повторять столь печальный опыт. Поэтому, когда я поступала в Академию, то придумала себе новое имя и назвалась сиротой, чтобы никогда больше мне не потребовалось придумывать отговорки, объясняющие, почему ни мой отец, ни мой брат не интересуются мною. Я была вынуждена так поступить, я должна была защитить себя сама.

Слезы ручьем хлынули из глаз Катарин, и она зарыдала, прикрыв дрожащими руками мокрое от слез лицо. Ким вскочил со своего места и подсел к ней на диван. Он обнял ее за плечи и прижал к себе.

— Успокойся, любимая, — нежно сказал он, баюкая ее в объятиях и прижимая одной рукой се голову к своей груди, другой гладя ее волосы. Он совершенно забыл о том, какое неблагоприятное впечатление может произвести на его отца столь бурное проявление чувств с его стороны. В данный момент он думал только о Катарин. Последние сомнения растаяли в его душе, гнев улетучился. Он знал только одно, что по-прежнему любит ее и не может без нее жить.

Франческа тоже сидела, глотая слезы. Добросердечная и чувствительная к чужим страданиям, она искренне переживала за свою подругу. Ей всегда казалось, что в прошлом Катарин пришлось испытать много горя, и теперь ее подозрения подтвердились. Ей было совершенно ясно, что Катарин нуждается в любви и понимании с их стороны, а вовсе не в осуждении ее проступков. В конце концов, ее обман был совсем не таким серьезным. Франческа застыла в своем кресле, подумав, что уж она сама меньше, чем кто-либо другой, имеет право осуждать Катарин Темпест. Тревожная мысль, мелькнувшая в ее голове во время рассказа Катарин, теперь дошла до нее во всей своей очевидности. «Я сама — не меньшая обманщица, чем она. Мне не приходится лгать по поводу своих отношений с Виктором лишь потому, что меня о них никто не расспрашивает. Я не лгу только по недоразумению, а это еще бесчестнее», — терзалась она нахлынувшими угрызениями совести.

Франческа взволнованно вскочила на ноги и, не обращаясь ни к кому конкретно, громко объявила:

— Катарин очень расстроена. Думаю, что мне лучше пойти принести ей чего-нибудь выпить.

Торопливо выходя на террасу, она решила, что в ближайшие дни ей необходимо поговорить с Виктором. Время их смешных секретов подошло к концу. Ее отец должен знать, что они любят друг друга. Она была почти уверена, что граф не одобрит этого, но насколько будет хуже, если он сам прознает их тайну. Паника охватила Франческу, стоило ей представить, как отец будет разочарован в ней.

Граф тем временем проводил глазами удаляющуюся фигуру дочери, внимательно посмотрел на Кима, обнимающего Катарин, и, обернувшись к Дорис, иронически улыбнулся. Откинувшись на спинку дивана, он погрузился в раздумья. Дорис взяла в руки свой бокал и с интересом подумала о том, как ко всему этому отнесется Дэвид, но не сумела ответить себе на этот вопрос. Нельзя сказать, что душещипательная история, поведанная Катарин, совсем не тронула ее, но Дорис убедила себя в том, что в сложившихся обстоятельствах ей следует оставаться абсолютно нейтральной и относиться с определенной осторожностью ко всему, что говорит Катарин.

Рыдания Катарин постепенно стихли, но она продолжала тесно прижиматься к Киму, находя успокоение в близости к нему. Его руки крепко обнимали ее, его губы шептали успокаивающие слова, и все это вместе взятое говорило ей о том, что он больше не сердится на нее. «Несомненно, он простил меня, — подумала Катарин, — Франческа тоже на моей стороне».

— Вот, пожалуйста, Кэт, дорогая, — раздался голос Франчески, — я принесла тебе бренди.

— Спасибо, Франки.

Катарин взяла предложенный ей бокал, и слабая улыбка, тронувшая ее губы, придала ее лицу неизъяснимую прелесть.

— Я чувствую себя ужасно. Просто не представляю, как мне оправдаться перед всеми вами! Вы, должно быть, считаете меня чудовищем.

— Не болтай глупости, Катарин, — мягко улыбнулась ей в ответ Франческа. — Я убеждена, что папа теперь не хуже нас с Кимом понимает, какими причинами ты руководствовалась. На мой взгляд, все это — буря в стакане воды.

Франческа плюхнулась в кресло и принялась теребить поясок своего сарафана. Сама того не замечая, снедаемая чувством собственной вины и сжигаемая волнением, она говорила отрывисто, всем своим видом показывая, что не придает большого значения услышанному. Неправильно истолковав тон, которым говорила ее подруга, и не подозревая о его причинах, Катарин испытала некоторое разочарование и даже обиду. Она недоуменно взглянула на Франческу и какое-то время неотрывно смотрела на нее. Не дождавшись от Франчески никаких дальнейших комментариев, Катарин, с легкой жалостью к себе, подумала: «Она действительно не понимает, как трудно мне пришлось. Впрочем, она и не способна этого понять до конца. Всю свою жизнь ее окружают люди, которые обожают ее: отец, Ким, ее кузен и кузина, старая нянька Мелли и домоправительница Вэл. А скоро у нее появится еще и любящая мачеха. У меня же нет никого, ни одной родной души на целом свете. Был единственный человек, любивший меня, — моя мамочка».

Внезапно Катарин отставила свой бокал на журнальный столик и с решительным видом поднялась с места.

— Теперь, когда я все вам рассказала о себе, — спокойным голосом произнесла она, — полагаю, что больше нам говорить не о чем. Мне лучше подняться к себе в комнату и собрать вещи. Я позвоню в «Ла Резерв» Виктору и попрошу его снять для меня там номер на пару дней. Он будет огорчен, если я не буду присутствовать у него на приеме. В понедельник же я возвращаюсь в Лондон.

— Не смеши меня, Катарин. Я не позволю тебе останавливаться в отеле и уж тем более не отпущу тебя в Лондон.

Ким вскочил, властно схватил ее за руку и вопросительно взглянул на отца.

— Конечно, мы обязаны простить Кэт, папа. Печальный опыт ее детства, заброшенность и безрадостное существование в школе, все это, я уверен, извиняет ее. Насколько я был разгневан и обижен на нее прежде, настолько же я теперь действительно верю, что у нее были и есть смягчающие ее вину обстоятельства. Конечно, ей не следовало продолжать лгать после того, как она полюбила меня, но Катарин утверждает, что собиралась рассказать мне все в этот уик-энд и что давно хотела это сделать. Я ей верю. Считаю также, что сегодня ей выпало тяжелое испытание. Боже мой, очутиться здесь с нами лицом к лицу, быть вынужденной давать показания, будто в какой-то инквизиции, пересказывать всю свою жизнь! Разве теперь она не заслуживает снисхождения?

С трудом оторвавшись от тревожных раздумий, Дэвид проговорил:

— Конечно, Ким, конечно.

Он склонил голову в сторону Катарин.

— Мне кажется, что ваша искренность сегодня значительно разрядила обстановку, позволила нам лучше узнать вас и ваше прошлое, дала возможность как следует понять мотивы ваших поступков. Да.

Он откашлялся и взглянул на Дорис.

— Уверен, что выскажу наше общее мнение, дорогая, если заявлю — мы не желаем ничего слышать о переезде Катарин в отель или о том, чтобы она прервала свой отдых здесь. Я прав?

— Абсолютно, — немедленно откликнулась Дорис. — Мы все будем очень огорчены, если вы нас покинете, Катарин.

— О, Кэт, не будь дурочкой! — взволнованно вмешалась Франческа. — Ты не имеешь права уехать. Мы все любим тебя и с нетерпением ждали того момента, когда ты очутишься здесь, с нами. Обещаю тебе, что все это растает как дым, если ты сама не станешь возвращаться к прошлому. Ну, пожалуйста, останься!

— Я просто не знаю… — Осторожно начала Катарин в нерешительности. Она обвела глазами присутствующих и остановила свой взгляд на Киме, выглядевшем напряженным и взволнованным. Она легонько коснулась его руки, а ее лицо, обращенное к нему, было при этом нежным и трогательно беззащитным.

— Если ты уверен, что хочешь этого, то я остаюсь.

— Ну конечно же, мы все этого жаждем! — воскликнул Ким, сжимая ей руку.

Граф Лэнгли медленно поднялся с дивана и приветливо улыбнулся, хотя его сердце тревожно ныло.

— Уже поздно. Скоро должны начать съезжаться гости. Полагаю, что нам всем пора идти переодеваться к ужину.

— О Боже, ужин! Я совсем о нем забыла.

Дорис вскочила и последовала за графом. В дверях она обернулась.

— Ремсоны и Бруксы должны приехать примерно к восьми. Ужин — в девять, в саду.

Ким понимающе кивнул, а Франческа воскликнула:

— Господи, а мне еще надо вымыть голову!

Она подлетела к Катарин, чмокнула ее в щеку и умчалась.

Чуть позже, полчаса спустя, приняв ванну и переодевшись в вечерние туалеты, Дорис и граф, как было условлено между ними, встретились в маленькой гостиной, соединявшей их апартаменты.

— Когда мы поднимались наверх, возникли небольшие сложности, — сказал Дэвид, останавливаясь посредине комнаты и закуривая сигарету. — Мне совершенно не хотелось затевать долгий разговор в присутствии Франчески и тем более с ее участием, на что она так рассчитывала.

Он бросил взгляд на часы.

— Но теперь в нашем распоряжении есть добрые пятнадцать минут, чтобы поболтать до приезда гостей.

Он зашагал по гостиной, опустив голову и глубоко задумавшись. Дорис молча следила за ним, хорошо зная, что в такие минуты лучше оставить его в покое. Дэвид наконец прекратил свое хождение и сел рядом с нею на длинный диван перед окнами.

— Ну, Дорис, что ты думаешь о Катарин и вообще по поводу всей этой ситуации?

— Должна признаться, что мне немного жаль ее. Уверена, что после смерти матери у нее была не слишком счастливая жизнь, — уклончиво ответила Дорис, стараясь быть справедливой.

— Похоже на то. Я ни минуты не сомневаюсь в правдивости ее рассказа. Катарин — не дура. Напротив, она довольно тонкая штучка и не сделает такой глупости, как городить новую ложь поверх старой…

— Но?

— Я не сказал «но», — улыбнулся Дэвид.

— Зато ты подумал так, дорогой.

— Да, ты неплохо меня изучила, Дорис, — хмыкнул граф. — Действительно, все время, пока я переодевался, и меня мучил вопрос, насколько она все это преувеличила?

— Так ты все же не веришь, что отец Катарин ненавидит ее? — спросила Дорис, удивленно поднимая брови.

— Трудно сказать. Так или иначе, но Катарин сама убеждена в этом. Я в том абсолютно уверен, и в данном случае не имеет никакого значения, что по этому поводу думают другие.

Дэвид развалился на диване, закинув ногу за ногу, и вопросительно посмотрел на Дорис.

— Что ты знаешь об О'Рурке?

— Совсем немногое, Дэвид. Я уже сказала Катарин, что мы с ним незнакомы, мы вращались в разных кругах чикагского общества. Поговаривали, что он пользуется в городе большим влиянием, благодаря своим деньгам и политическим связям, прежде всего с Ричардом Дейли, который заправляет всем городом, а также — графством Кук и чикагской демократической машиной. Думаю, что его влияние не ослабло и по сей день. Много лет назад до меня доходили сплетни, что он порядочный бабник, во всяком случае, внешне он весьма привлекателен. Но никаких скандалов вокруг его имени не было, по крайней мере мне о них ничего неизвестно. Конечно, тебе мало знакомы люди его типа — всего добившиеся в жизни самостоятельно, амбициозные, напористые и безжалостные, — сухо рассмеялась Дорис. — Я бы даже сказала, совершенно безжалостные. Убеждена в том, что как отец он наверняка был очень строгим, даже тираничным, в отношении Катарин. Я хорошо знаю людей подобного сорта и думаю, что тебе они известны не хуже меня.

— М-да, — пробормотал Дэвид и затянулся сигаретой. — Сейчас Ким руководствуется в своих поступках скорее чувством, чем разумом, и я его могу понять. Катарин — очаровательное создание, у нее необыкновенный шарм, — тонко улыбнулся он. — Сегодня она была весьма убедительной. Говоря по правде, Дорис, трудно придумать что-нибудь более жалостливое, нежели трогательная история маленькой сиротки. Может быть, именно поэтому она и придумала ее для себя. Мало найдется столь жестокосердных людей, которые смогли бы устоять против нее, и таким образом она гарантировала себе всеобщие симпатию и поддержку. Могу сознаться, что был момент, когда она своим рассказом буквально растрогала меня. Поэтому столь резкая перемена в настроении Кима вполне естественна и ничуть меня не удивила, несмотря на весь его прежний гнев и все то, что он говорил нам до ее приезда. Ким — невероятно добросердечный малый, и Франческа такая же. Теперь; могу поспорить, они оба вылезут из кожи, чтобы найти оправдание Катарин даже вопреки собственным убеждениям. Не правда ли удивительно, насколько они оба в равной мере заворожены ею?

— Да, — согласилась Дорис и наградила его долгим взглядом. — Что ты намерен предпринять по отношению к Катарин и Киму?

— Ничего.

— Но, Дэвид…

— Я не собираюсь вмешиваться, — тоном, не допускающим возражений, заявил граф. — Если я поступлю иначе, то сам подтолкну Кима к ней, и последствия этого могут оказаться самыми плачевными. Запретный плод сладок, сама знаешь.

Уловив несогласие во взгляде Дорис, Дэвид ласково тронул ее руку.

— Если я стану критиковать Катарин или хотя бы слово скажу против нее, я тем самым только восстановлю сына против себя. Я не имею права даже пригрозить ему лишением наследства, поскольку закон первородства абсолютно надежно защищает его. Единственное, на что я могу полагаться, так это на его разум.

Заметив тревогу, притаившуюся в живой зелени глаз Дорис, Дэвид придвинулся к ней и обнял за плечи.

— Послушай, дорогая. Мы не должны ходить с надутыми лицами и вести себя отчужденно по отношению к Катарин или Киму. Мы должны разыграть эту пьесу очень мягко и деликатно. Видишь ли, я убежден в том, что, если предоставить все дело рассудку Кима и не вмешиваться в их дела, то он рано или поздно взглянет на вещи трезво и увидит Катарин совсем в другом свете, в том, в котором вижу ее я сам.

— А какой ты се считаешь сам, Дэвид? — спросила Дорис, откидываясь на спинку дивана и заглядывая ему в лицо.

— Непостоянной.

— Непостоянной?

— Да. Помимо всего прочего, Катарин Темпест — весьма сложная натура, Дорис. Она потрясающе красива, и ей ничего не стоит одним взмахом своих ресниц свести с ума любого мужчину. Она также невероятно талантливая актриса, способная повергнуть в слезы любую аудиторию, будь то театральный зал или веранда там, внизу. Но, кроме того, она — удивительно противоречивая и, на мой взгляд, весьма неуравновешенная женщина. Очень умная, как я уже сказал, но опасная.

Дорис, хорошо знавшая, что Дэвид никогда не позволяет себе непродуманных заявлений, задумалась над сказанным, и мрачные предчувствия закружились в ее голове.

— Господи, Дэвид, я так тревожусь за Кима, сама не знаю отчего.

— Да, понимаю, что ты хочешь сказать. Раньше я сам испытывал то же самое, но только не теперь.

Граф кивнул головой, и, хотя его лицо осталось серьезным, но в голосе прозвучали легкомысленные и доверчивые ноты.

— Ким — благоразумный человек, прочно стоящий на земле. Чутье мне подсказывает, что в конце концов основные заповеди, заложенные в нем воспитанием, возьмут верх. Возможно, в данный момент они отошли в его сознании на второй план. Но заложены они так прочно, что Ким никогда не сможет преодолеть их. В нужный момент они и защитят его. Ну а если он не станет им следовать, то будет глубоко несчастным человеком. Я убежден, что он сам в глубине души понимает все. Мне не остается ничего иного, как только рискнуть в надежде на то, что чувство долга и ответственности возьмут в моем сыне верх над обаянием этой девушки.

— Да, — тихо откликнулась Дорис, искренне надеясь, что Дэвид прав. Она сжала его руку и ободряюще улыбнулась.

— Есть еще одно соображение. Когда пройдет вся эта суета и Ким начнет думать головой, а не…

Дэвид замялся и кашлянул, прикрыв рукой рот.

— …Ну, скажем, не некоторыми другими частями тела, то начнет сомневаться, можно ли по-настоящему доверять ей. Тогда он поймет, я в этом уверен, что Катарин вряд ли сумеет оторваться от своей нынешней жизни, чтобы стать женой фермера, чтобы удалиться вместе с ним в глушь Йоркшира, подобно тебе, — озорно улыбнулся он Дорис, вскакивая на ноги и подавая ей руку. — Закончим на сегодня эту тему. Нам пора спускаться вниз, дорогая. Уже почти восемь.

Ожидая, пока Дэвид распахнет перед ней дверь, Дорис заметила:

— Время действительно работает на тебя, милый. Не забывай, что в начале сентября Катарин отбывает в Калифорнию и будет в отъезде почти три месяца.

— Конечно, — спокойно ответил граф. Его глаза стали серьезными, и он кивнул. — Можешь не сомневаться, это важное обстоятельство я тоже учитываю.

34

Николас Латимер без стука ворвался в номер Виктора в отеле «Ла Резерв». Он вихрем пронесся через гостиную, чуть не опрокинув подвернувшийся ему по дороге столик, и ввалился в спальню, едва переводя дух.

— Господи! Ты еще не одет! — вскричал он, дико уставившись на Виктора.

Тот, изумленный столь шумным вторжением друга, взглянул на Ника, лениво подняв брови. Он стоял посреди спальни в трусах, длинных черных носках, белой рубашке и черном галстуке.

— Какая муха тебя укусила? — спокойно спросил он, откладывая в пепельницу сигарету и протягивая руку к стакану скотча, стоявшему на туалетном столике.

Ник подлетел к нему, выхватил стакан из его рук и возбужденно закричал:

— Сейчас не до того! Когда мы будем на балу, ты сможешь пить сколько влезет, а сейчас — давай одевайся, ради Бога! Нам надо сваливать отсюда.

— О черт, к чему такая спешка?

— Можешь мне не верить, но там, внизу, Арлин во всем своем блеске, будто спрыгнула с экрана…

— Вот дьявол! И она опять застает меня без штанов, Никки!

Виктор крякнул со своей знаменитой кривой ухмылкой на губах, взял сигарету из пепельницы, глубоко затянулся и отбросил окурок.

— Ну что за вшивое счастье мне выпадает!

— Не спорю. Пожалуйста, Вик, напяливай побыстрее на себя все остальное. Она будет тут через пару минут в сопровождении шести рассыльных, волочащих добрые две дюжины ее чертовых чемоданов. Господи, ну шевелись же ты!

Ник со стуком опустил стакан на столик и обшарил глазами комнату. Обнаружив на стуле брюки, он схватил их и бросил Виктору. Тот поймал брюки на лету, и только теперь выражение его лица изменилось. Наконец до него дошло, что это — не один из обычных розыгрышей его приятеля и что на этот раз Ник не валяет дурака.

— Боже, оказывается, ты говоришь серьезно, а я все думал, что ты шутишь.

— Ну конечно, стану я шутить по поводу ее приезда, когда, черт ее побери, она уже на пороге. Где твои туфли и пиджак?

— В шкафу.

Виктор торопливо натянул брюки, застегнул их и, достав из комода черный шелковый носовой платок, быстро сложил его и сунул в карман.

— Когда ты ее видел, Никки?

— Несколько минут назад. Поторапливайся, ради Бога! Вот тебе туфли.

Ник бросил туфли к ногам Виктора и встал перед ним, держа в разведенных руках его белый смокинг.

— Что за паршивое невезение! И надо же, именно сегодня вечером. Я был в вестибюле с Джейком, ему надо было обменять в кассе несколько чеков на наличные. Я случайно взглянул в сторону входной двери и увидел, как она высаживается из машины. Со всем своим треклятым бесчисленным багажом. Такое впечатление, будто она переезжает навсегда. Я послал Джейка любым способом задержать ее, а сам помчался сюда. Пошевеливайся, Вик, брось к черту сигареты и деньги. Ну зачем тебе деньги?

Ник облачил Виктора в смокинг, схватил за руку и поволок за собой к окну.

— Мы отваливаем этим путем.

— Сукин сын, ты рехнулся! Я с такими трюками покончил много лет назад! — закричал Виктор, негодующе глядя на Ника. — И отпусти мой рукав, ты порвешь мне смокинг.

Окно было приоткрыто. Ник распахнул его и выглянул вниз.

— Не так плохо. Давай! Ты идешь первым.

Виктор перегнулся через плечо Ника и тоже глянул вниз.

— Нет, ты действительно сумасшедший ублюдок. Здесь добрые двадцать футов, не меньше.

— Зато внизу трава.

— Трава там или что другое, но я непременно сломаю себе шею или, в лучшем случае, ноги.

— Это все равно лучше, чем если бы тебе оторвали яйца, старина, — непреклонным тоном заявил Ник. — А я тебе гарантирую, что она прибыла сюда именно с такими намерениями. Она заявилась, чтобы выкинуть несколько своих обычных…

Тут в дверь номера громко постучали, и они растерянно переглянулись. Стук усиливался.

— Она уже здесь, — пробормотал Виктор. — Держу пари, что она просочилась мимо бедняги Джейка, как вода сквозь песок.

— М-да, — буркнул Ник и снова схватил Виктора за рукав. — У тебя еще остался шанс воспользоваться этим выходом, — он кивнул в сторону окна. — Я попытаюсь задержать ее.

— Забудь об этом, малыш.

— Тогда пора пристегнуть ремни, маэстро. Нас сегодня вечером ждет поездка по страшно ухабистой дороге.

На полпути к двери Виктор остановился, обернулся и прошептал:

— Только не тебя, Никки. Я буду иметь дело с Арлин сам, а ты должен поехать на виллу Замир с Джейком. И сохраняй там хладнокровие. Не допусти, ради Бога, чтобы Франческа прознала про приезд Арлин. Придумай какое-нибудь извинение за меня. Скажи, что я подъеду попозже. Допустим, меня задержал деловой звонок с побережья. В общем, придумай что-нибудь сам…

Дверь распахнулась, и в номер с самоуверенным видом вплыла Арлин.

— Привет, Виктор, — помахала она ему рукой. — Я думала сначала позвонить тебе, дорогой, но потом решила сделать тебе сюрприз.

— Я уже слишком стар, чтобы чему-либо удивляться, — ответил он как можно спокойнее, стараясь сдерживать свой темперамент, но с некоторой тревогой наблюдая за тем, как двое рассыльных в униформе втаскивают в номер горы ее багажа.

Он обернулся к Нику, стоявшему у него за спиной в дверях спальни.

— Там, на туалетном столике, деньги. Будь добр, малыш, передай их мне, пожалуйста, — попросил он.

Ник, игнорируя его просьбу, сунул руку в карман брюк, достал несколько франков и вручил их рассыльным. Когда те ушли, Ник перевел взгляд на Арлин и принялся с интересом разглядывать ее своими холодными голубыми глазами, в которых ясно читалась неприязнь в сочетании с изрядной долей сарказма.

— Нельзя сказать, что ты путешествуешь налегке, особенно если учесть, что ты, по твоим словам, заехала мимоходом. — Он указал пальцем на окружающую Арлин груду чемоданов, и гримаса отвращения исказила его лицо. — Интересно, черт побери, кого ты из себя корчишь?

— Ты любезен, как обычно, дорогой Николас, — с ледяной улыбкой ответила Арлин. — Ну как, написал уже какую-нибудь приличную книжку или вы слишком заняты дамами?

В ответ он удостоил ее презрительной улыбкой. Глупо хихикнув, Арлин добавила:

— Как поживает гений американской литературы?

— Я чувствовал себя превосходно… до определенной минуты.

Она ничего не ответила на прозрачный намек Ника и с улыбкой проследовала к дивану. Села, скрестив свои все еще великолепные ноги, и расправила юбку кремового костюма из шелковой чесучи. Ее глаза беспокойно перебегали с Ника на Виктора и обратно.

— Ну-ну, вы оба выглядите превосходно. И в белых смокингах, ни больше ни меньше! Где намечается вечеринка?

— Не твое, черт побери, дело…

Виктор бросил предостерегающий взгляд на Ника и быстро перебил его:

— Прости, что приходится разочаровывать тебя, Арлин, но мы собираемся не на вечеринку. У нас намечен деловой обед в сугубо мужской компании.

— Так я вам и поверила!

Николас быстро прошагал к бару, налил себе водки и сделал торопливый глоток. Он бросил взгляд в сторону Виктора, неподвижно застывшего посреди гостиной, и подивился его самообладанию, хорошо понимая, что тот весь кипит внутри и готов разразиться проклятиями. Ник усиленно напрягал извилины, размышляя о том, как помочь Виктору выбраться из затруднительного положения. Как ему выбраться прочь из этой комнаты, из отеля и попасть-таки на виллу Замир?! Но выхода из западни не нашлось, по крайней мере немедленного. Хорошо зная упрямство Арлин, не говоря уже о ее толстокожести, Ник не сомневался, что она непременно будет настаивать на том, чтобы отправиться с ними, если они сейчас сделают попытку уйти. «Не дай Бог!» — подумал Ник, представив себе, какое лицо будет у Франчески, если они вдруг заявятся на бал вместе с Арлин. Он нервно переминался с ноги на ногу, время шло, и его возбуждение нарастало. Атмосфера в номере накалялась, тишина становилась гнетущей.

— Приготовь мне чего-нибудь выпить, Ник, — нарушила молчание Арлин.

— Готовь себе сама, — огрызнулся Ник и залпом допил свою водку.

— Ты никогда не отличался умением ухаживать за дамами, — фыркнула Арлин.

— Отчего же, но только я что-то не вижу здесь дам.

— Ну ты, ублюдок…

— Полагаю, что тебе пора отваливать, старина, — вмешался Виктор прежде, чем Арлин успела как следует обложить Ника. — Передай там ребятам, что я подойду, как только освобожусь.

Он шагнул к Нику и, подхватив его под руку, повел к двери.

— И скажи Фрэнку, что он может не беспокоиться по поводу того дела, ну, нашего общего дела.

Он еще сильнее сжал руку Ника ниже локтя.

— Обещаю, что исполню твою просьбу, Вик. Не волнуйся по поводу Фрэнка, — ровным голосом заверил его Ник и с расстроенным видом вышел из номера.

Виктор сделал глубокий вдох и слегка приободрился. Не обращая внимания на Арлин, он прошел в спальню, нашел там сигареты и зажигалку и встал у окна, покуривая и размышляя о том, какой линии поведения в отношении Арлин ему лучше всего придерживаться. Он решил, что ему следует быть веселым, сдержанным и вежливым. О да, очень вежливым! Он догадывался, почему она так неожиданно, как снег с ясного неба, свалилась ему на голову. Ему следует быть с ней крайне предупредительным, по крайней мере сегодня вечером, чтобы под предлогом делового мужского ужина иметь возможность смыться от нее на бал. С приливом сильного раздражения он подумал о том, что у него могут возникнуть проблемы с изгнанием Арлин из его номера. Она непременно станет поджидать здесь его возвращения. «Ну, ничего, с этой проблемой мы управимся, — заверил себя Вик. — Одну ночь я смогу перекантоваться у Ника или Джейка, а поутру я пошлю ее отсюда куда подальше».

Напустив на себя высокомерный вид, Виктор возвратился в гостиную. Он сразу заметил, что Арлин уже успела себе налить. Прихлебывая свое питье, она сидела на диване, невозмутимая, холодная и самоуверенная. Виктор подошел к бару, смешал себе скотч с содовой и опустился в кресло у двери.

— Ну, так что же привело тебя сюда, Арлин? — осторожно спросил он.

— Разве это непонятно? Я приехала повидаться с тобой, Вик.

— Пожалуйста, не называй меня так. Ты же знаешь, я этого не люблю.

— Весьма сожалею, Виктор. Я совсем запамятовала, что только нашему дорогому Нику дозволено называть тебя твоим сокращенным именем. Но, так или иначе, это грандиозно — видеть тебя вновь! Как поживаешь, милый?

— Давай покончим с препирательствами, Арлин, и перейдем к делу.

Виктор, сидя, наклонился, уперев локти в колени и держа стакан обеими ладонями.

— Мне кажется, что у тебя хватило чертовски много наглости, чтобы свалиться мне вот так на голову именно сейчас, когда наше дело о разводе выходит на финишную прямую, — произнес он; его спокойный голос лишь подчеркивал ледяную холодность, читавшуюся в его глазах. — Но давай не будем сейчас теребить эту тему.

— Я все еще твоя жена, раз официально мы еще не разведены. Слушания по нашему делу еще даже не начинались. Поэтому не вижу ничего предосудительного в том, что я, как ты выразился, свалилась тебе на голову.

Виктор взмахом руки отмел ее выпад и недружелюбно переспросил:

— Какова цель твоего приезда?

— Повидаться с тобой и поговорить без адвокатов, которые только разделяют нас и настраивают друг против друга.

— Чего ты добиваешься, Арлин?

— Я верю в то, что мы сумеем решить наши проблемы и снять разногласия. Мы гораздо успешнее сможем договориться наедине и найти решения, в равной степени удовлетворяющие нас обоих.

Ее сладкий тон и не менее слащавая улыбка раздражали Виктора, но он тем не менее предпочел оставаться любезным.

— Очень сомневаюсь, что мы сумеем что-либо решить или заключить какую-либо сделку. Давай будем честны друг перед другом: ситуация очень сложна. В прошлый раз ты и твои адвокаты зашли слишком далеко. Ты испытываешь судьбу, Арлин.

— Точно так же, как и ты, мой кролик.

Виктор поморщился, услышав столь нежное обращение, и спросил:

— Что ты этим хочешь сказать?

Арлин покачала головой и откинулась на подушки дивана. Неизменная улыбка уже снова сияла на ее лице, в ярко-синих глазах мелькнуло загадочное выражение. Она подняла руку и поправила безукоризненно уложенные соломенные волосы. В свою очередь Виктор, развалясь в кресле, оценивающим взглядом разглядывал Арлин. Она, безусловно, очень красива, кто станет это отрицать. Совершенные черты лица, изысканный цвет волос, глаз и всего остального. Но с возрастом ее красота стала какой-то приглаженной, излишне сильно подчеркиваемой косметикой и прочими ухищрениями, дорогой одеждой, украшениями. Все это придавало ее красоте еще больший блеск, но совершенно уничтожало ее природную прелесть. «Типичная голливудская красотка, — иронически подумал Виктор, — каких там восемь из десяти». Ее словно покрытая лаком внешность недвусмысленно предупреждала: «Не тронь меня!» и сколько раз Виктору доводилось слышать эти слова от нее. Виктор поставил свой стакан на столик и закурил новую сигарету, после чего небрежно обронил:

— В своем решении я ни на дюйм не сдвинусь с места, Арлин. Я не из тех, кто поддается любым, самым возмутительным требованиям.

— О, зато ты из тех, кто совершает самые возмутительные поступки, мой милый, — непринужденно рассмеялась Арлин. — Не перестаю тебе удивляться, Виктор. По-прежнему корчишь из себя Дон-Жуана.

Она обвела его взглядом.

— Должно быть, нелегко обслуживать сразу двух куколок, каждая из которых вдвое моложе тебя. Наверное, это сильно выматывает как эмоционально, так и физически, не так ли?

Виктор, сидя в кресле, весь напрягся. «Внимание, — мысленно скомандовал он сам себе, — она заявилась, чтобы устроить скандал». Сдерживая себя и стараясь говорить спокойно, он заметил:

— Не понимаю, о ком ты говоришь.

— Прекрасно понимаешь, милый, конечно же, о Катарин и Франческе.

Его лицо превратилось в непроницаемую маску, которую Виктор так хорошо умел надевать на себя в нужную минуту, немедленно скрывшую на нем всякое выражение чувств. Он подавил поднимающийся гнев, разразившись взрывом беззаботного смеха.

— Ах, эти двое! Ну так они обе почти дети, члены кружка поклонниц таланта Ника. У нас с ними приятельские отношения, Аршин, дружеские.

Ледяная холодность заморозила улыбку на лице Арлин.

— Кончай, Виктор. Не забывай, что ты говоришь со мной, которая знает тебя уже много лет. Катарин Темпест вовсе не простая приятельница. У нее контракт с «Беллиссима Продакшнс», и она — твоя новая протеже.

Арлин подняла руку, чтобы остановить возражения, готовые сорваться с его уст.

— И не вздумай заливать мне, что она — только подруга по совместной работе, снимавшаяся в твоей последней картине. Все это мне прекрасно известно, как и то, что она сейчас «выступает» в твоей постели на пару с леди Франческой Каннингхэм, дочерью графа Лэнгли, которую ты в настоящее время упрятал на вилле в Кэп-Мартине, где, и это для тебя очень удобно, твоя актрисочка тоже пребывает сейчас в качестве гостьи. Расскажи, милый, как ты услаждаешься с этой парочкой? Применяешь «континентальный способ»? — язвительно улыбнулась Арлин, склоняя голову к плечу. — Наверное, мужчину твоего возраста сильно возбуждает, когда ему удается затащить к себе в постель двух девиц одновременно, да еще к тому же — лучших подруг? Очень остроумно с твоей стороны, позволяет обходиться без подготовки. Они что, лесбиянки? Устраивают для тебя горяченькие представления, малыш? Вот, оказывается, чем ты тут занимаешься.

— Ты, сука! — заорал Виктор, теряя контроль над собой.

Он был так возмущен и разгневан словами Арлин, что привстал в кресле, как будто намереваясь ее ударить, но тут же, дрожа всем телом, упал обратно. Он понимал, что самое худшее сейчас — проявлять свои эмоции, позволить ей спровоцировать себя на слова или поступки, о которых он впоследствии пожалеет.

— Все, что ты тут наговорила, — полнейший вздор, — ледяным тоном проговорил он, сдерживаясь изо всех сил. — Среди кого ты вращаешься после того, как мы расстались? Среди отбросов общества?

— Проводишь рекогносцировку, милый?

— Ты приобрела грязный склад мыслей, Арлин, самый что ни на есть непристойный. И я отнюдь не намерен обсуждать свою личную жизнь с тобой. Мы расстались с тобой уже почти как год. Но я тем не менее не позволю тебе марать грязью репутацию двух невинных девушек своей возмутительной болтовней. Да, ты права, Катарин Темпест — моя протеже. Я подписал с нею контракт, в этом нет никакой государственной тайны. Это чисто деловое соглашение, вот и все. А что касается Франчески Каннингхэм, то ее отец — мой приятель и разрешил мне снять некоторые сцены фильма в своем замке. Его дочь сотрудничала с директором моей картины, когда мы были на натурных съемках в Йоркшире. И…

— Я знаю обо всем, что было в замке Лэнгли и на съемках натуры в Йоркшире, так что можешь не напрягаться впустую, Виктор. Кстати, тебе следовало бы быть осторожнее, когда волочишься за девушками, Ромео, — презрительно ухмыльнулась Арлин, с насмешкой глядя на него. — Что ни говори, но ты всемирно известная кинозвезда, на которую всюду обращают внимание, не говоря уже о таких крохотных местечках, как Лэнгли, где твой «бентли» сразу бросается в глаза. Удивляюсь тебе — назначать свидание леди Франческе прямо у задних ворот замка, а потом обниматься с нею посреди Лэнгли-лейн, почти на виду у всех! Да, Виктор, ты совсем свихнулся. Даже прислуга в доме ее отца — и та лучше соображает.

— Мусор все это! — прорычал Виктор, гневно сверкая глазами. Кровь бросилась ему в лицо. — Проклятая, абсолютная чепуха!

Он глубоко вздохнул и, стиснув зубы, заставил себя замолчать. Арлин всегда удавалось своим ядовитым языком провоцировать на подобные вспышки. Он допил остатки скотча, бросил окурок в пепельницу, встал и направился к бару. Там он поспешно плеснул в стакан виски и приказал себе ни в коем случае больше не отвечать на ее возмутительные заявления. Голова у него немного прояснилась. Он с непроницаемым лицом искусного игрока в покер вернулся в свое кресло. Но его мозг при этом судорожно работал. Многое ли ей действительно известно? Есть ли у нее реальные факты или она пользуется одними сплетнями? Не блефует ли она? «Нет, похоже, она не блефует», — решил Виктор. Он понял, что ступает по опасной тропе, и его сердце похолодело. Но потом он внутренне улыбнулся: в покере он несравнимо сильнее ее. Застигнутому врасплох Виктору не пришло в голову, что у его бывшей жены может быть на руках абсолютно выигрышная комбинация.

Арлин продолжала насмешливо смотреть на него своими кошачьими глазами.

— Возможно, что в мусоре ты разбираешься намного лучше, старина, — ядовито пробормотала она, — но я предпочитаю иметь дело с фактами, только с фактами. Можешь врать что угодно, но я совершенно точно знаю, что именно ты привез Франческу Каннингхэм на своей машине в Лондон в известный тебе июньский день. Вы тогда приехали в Лондон ранним вечером, могу сообщить тебе точное время.

Она легко вскочила с дивана, пробежала через комнату и вернулась на место с маленьким дорожным кейсом в руках. Открыв его, она достала пачку бумаг и принялась их просматривать. Наконец подняв голову, она продолжила:

— Да, вы добрались до города в десять минут девятого. На следующий день ты отвез ее в лондонский аэропорт, а тем же вечером вы с Ником сопровождали ее и еще какую-то блондинку на ужин.

Арлин протянула ему документы.

— Здесь полные отчеты о всех твоих действиях за последние одиннадцать месяцев, — улыбнулась ему Арлин ядовитой обволакивающей улыбкой. — Я не так глупа, как кажется, старина. Я наняла детективов следить за тобой с первого дня, как ты ушел от меня и осел в Лондоне. Нет ничего, что бы мне не было про тебя известно.

Встревоженный Виктор тем не менее повел себя, как расчетливый покупатель. Он швырнул бумаги на кофейный столик, не заглядывая в них. Начать немедленно просматривать бумаги было бы фатальной ошибкой, он прекрасно это понимал. Он весело взглянул на Арлин и раскатисто расхохотался ей в лицо.

— Подбросить девушку на машине в Лондон или подписать с актрисой персональный контракт — еще не адюльтер. Попробуй предъявить подобные смехотворные улики в любой суд и сама убедишься, что у тебя с ними будут нелегкие времена, милочка.

— Может быть, будут, а может — и нет. Но во время процесса я уничтожу твою аристократку и твою актриску. Грязь — она прилипчивая, Виктор. Обе твои шлюхи головы поднять не посмеют, когда я разберусь с ними.

Бешеная ярость волнами накатывала на Виктора, испытывавшего нестерпимое желание избить ее сейчас до полусмерти. На долю секунды гнев ослепил его, и он непроизвольно сжал руку в кулак, готовый немедленно заехать прямо в ее глупое, накрашенное, хорошенькое личико. Но тут же в его голове предупреждающе прозвучало: «Сохраняй спокойствие, не делай ничего, ради Бога, не реагируй». Чудовищным усилием воли он сумел подавить гнев, и его голос прозвучал ровно и спокойно.

— Похоже, что у тебя не только грязные язык и мысли, но что ты еще и ведешь грязную игру.

— Я этому обучалась, сидя на коленях у мастера, — ударом на удар ответила Арлин. — Вспомни, что я сама когда-то была твоей протеже. Мне все известно досконально о невинных легких завтраках в твоем трейлере, об обсуждениях «сценарных проблем». Ты никогда не вспоминаешь те счастливые часы и дни? Я, например, вспоминаю и с немалым удовольствием. Помнишь, как мы с тобой проводили перерывы на завтрак во время съемок на натуре.

— Это — совсем другое дело. Мы тогда собирались пожениться.

— Да-да, конечно, но я что-то не припомню, чтобы ты мне дарил тогда бриллиантовые браслеты или жемчужные ожерелья с бриллиантовыми застежками, — парировала она, с самодовольным видом развалившись на диване. Криво усмехнувшись, она продолжила: — Только не вздумай утверждать, что ты забыл о своих недавних подарках этим девицам точно так же, как ты, кажется, не прочь забыть…

— О'кэй, Арлин, довольно, — поднял руку Виктор. — Я не отрицаю, что сделал этим девушкам подарки, как и всем остальным, кто работал со мной над фильмом. Я так поступаю всегда, и ты об этом прекрасно знаешь.

— Готова побиться об заклад, что все остальные подарки, вместе взятые, стоят меньше этих пустяшных безделушек… — иронически покачала головой Арлин. — Еще могу допустить, что тебе надо было преподнести что-то актрисе — она все-таки красотка. Но дебютантка! Не узнаю твой стиль, Ромео.

— Заткнись! — прорычал Виктор, сверля ее взглядом. — У тебя нет никаких улик против меня во всем, что касается этих двоих девушек, поскольку их и не может быть.

На Арлин снизошло неожиданное удовлетворение.

— Надеюсь, ты не вообразил, что все мои карты в этих бумагах, любимый? Есть у меня другие улики или нет, это не имеет никакого значения. Если я передам копии этих отчетов своим друзьям-журналистам, то ты со своими красотками окажешься в глубокой луже. Пресса найдет, чем тут можно полакомиться, Виктор.

Он молча обдумывал ее слова, искоса наблюдая за нею и понимая, что это — не пустые угрозы. Она привела его в бешенство грязными намеками в отношении Катарин и Франчески, возмутительными предположениями насчет его сексуальных извращений. Но сообщение Арлин о нанятых ею для слежки за ним частных детективах не слишком удивило его. Они с Ником не раз обсуждали такую возможность. «Но все, что могли откопать эти прохвосты, — не более чем косвенные улики», — убеждал он себя. Но так ли это было на самом деле?

— Полагаю, что, говоря о друзьях-журналистах, ты имела в виду того маленького гангстера пера, что печатает непристойные заметки в «Конфидэншл»? — медленно и спокойно проговорил Виктор.

— И его тоже, среди прочих.

— Я подам в суд за клевету на тебя и на этот поганый бульварный журнальчик.

— Нет, этого ты не сделаешь. Еще ни одной кинозвезде не удавалось выиграть процесс против «Конфидэншл». Кроме того, лишняя реклама тебе вовсе ни к чему.

— Знаешь, Арлин, ты все-таки поразительно глупа. Мы давно разъехались, и я имею полное право завести другую женщину, если захочу. В этом нет ничего незаконного или сенсационного.

— Но может получиться забавная история для газет о твоем любовном гнездышке и вашей любви там втроем…

— Неужели ты так поступишь со мной, Арлин? — гневно перебил ее Виктор.

— Посмотрим, старина.

— Но почему? Скажи мне, ради Бога, за что, Арлин? — тяжело вздохнул Виктор.

— За то, что ты заставил испытать меня сердечные муки, боль и страдания. Клянусь, что я испытываю непреодолимое желание отплатить тебе той же монетой. — Она с видом оскорбленной невинности откинулась на спинку дивана.

— Сними маску Камиллы с лица, Арлин, она делает тебя смешной. Все-таки как актриса ты всегда была пустым местом, — сказал Виктор и рассмеялся, хорошо понимая сам жестокость своих слов. Но в них была истинная, хотя и обидная правда, а он вовсе не желал подсластить ей ту пилюлю, па которую она сама напросилась. — Ты не в состоянии особенно сильно навредить мне, — насмешливо бросил он. — Для тебя я слишком крупная и хорошо защищенная фигура. Ты просто сделаешь больно двум невинным девушкам, вот и все.

— Пусть так.

Виктор встал и подошел к маленькому комоду, стоявшему в дальнем углу комнаты. Он достал оттуда ящик своих любимых «Монте-Кристо» и потратил еще несколько секунд на то, чтобы откусить у сигары кончик и раскурить ее. Стоя спиной к Арлин, он искоса взглянул на часы. Было уже почти девять! Как, черт побери, ему выбраться отсюда?

Решив сменить тактику, чтобы все-таки довести их разговор до конца, Виктор сел и, попыхивая сигарой, сказал:

— Я готов быть очень щедрым, Арлин, дать тебе хорошие отступные. Вначале я предлагал тебе три миллиона плюс по десять тысяч ежемесячно в качестве алиментов, которые ты получала бы в течение пяти лет, независимо от того, выйдешь ты снова замуж за это время или нет. Две недели назад мои адвокаты предложили тебе еще пятьсот тысяч отступного. Я готов округлить эту сумму до миллиона и отдать тебе дом в Бель-Эйр. Думаю, что это поможет тебе пережить твои муки.

Она отрицательно помотала головой.

— Тебе недостаточно этого?

— Нет.

Арлин наградила его долгим пронизывающим взглядом и опустила глаза, задержав их на пачке документов, лежавших на столике. Она взяла их в руки, перелистала и снова, еще пристальнее уставилась в лицо Виктору.

— Эти отчеты — чепуха по сравнению с теми, что есть еще в моем распоряжении. Вот те действительно имеют убийственную силу. Я понимаю, что их публикация мало волнуют тебя самого, Виктор, но, как ты уже сам изволил заметить, она создаст немало проблем и огорчений для тех двоих юных… дам, особенно для графской дочки. Подумай об этом.

— Это — шантаж!

— Нет, милый, просто разумный расчет, — улыбнулась Арлин.

Виктор, сосредоточенно насупив брови, застыл в кресле.

— Позволь сделать тебе еще одно предложение. Помимо всего, что я тебе уже обещал, я готов отдать тебе половину акций компании и мое ранчо в обмен на все отчеты детективов и мирный развод, безо всяких скандалов, без упоминания каких-либо имен, без впутывания в это дело других женщин. Согласна?

— Нет. Совершенно не согласна!

Ее голос прозвучал так мягко, а лицо приобрело такое нежное выражение, что Виктор, затаив дыхание, молча ждал, недоумевая, что еще она попытается из него вытянуть. Арлин тоже ждала. Их взгляды встретились, и Виктор, не мигая, выдержал ее взгляд. Арлин моргнула первая и отвела взгляд в сторону. Наконец, глядя прямо в глаза Виктору, она заявила:

— Мне не нужны ни отступные, ни алименты, ни «Че-Сара-Сара», ни пятьдесят процентов «Беллиссима Продакшнс».

— Так чего же тебе нужно, Арлин? — холодно спросил Виктор.

— Ты, дорогой, — прошептала она.

У Виктора от изумления отвисла челюсть.

35

Франческа сейчас чувствовала себя по-настоящему красивой. Она еще раз взглянула в большое зеркало: ее лицо осветилось счастливой улыбкой. Девушка, что смотрела на нее, была ей вовсе незнакома. Франческа осталась довольна своим новым обликом, созданным, не в последнюю очередь, усилиями Катарин, которая незадолго до этого поднялась к ней в комнату. Она расчесала волосы Франчески на прямой пробор и уложила их совершенно по-новому, под мальчика-пажа. Выгоревшие на солнце волосы золотистыми прядями обрамляли лицо. Эта несложная прическа смотрелась просто и изысканно и очень шла Франческе. Макияж помогла наложить тоже Катарин. Легкие мазки румян подчеркивали высокие скулы Франчески, полоски золотистых теней над веками отбрасывали топазовый отблеск на ее карие глаза, оттененные темной тушью, наложенной на светлые ресницы. Все это деликатно подчеркивало природную красоту Франчески и придавало ее чертам особую прелесть.

Отступив на шаг назад, Франческа довольно кивнула, вполне удовлетворенная своей внешностью и особенно своим новым вечерним туалетом. Это платье пленило ее с первой минуты, как она его увидела на выставке новых моделей в универмаге «Харт» в Найтсбридже. Платье представляло собой облако тончайшего, как паутина, персикового органди на такого же цвета чехле без бретелей, плотно облегавшем стан и расходящемся книзу, образуя кринолин колоколовидной формы. Подол и шлейф были расшиты разбросанными в случайном порядке бисеринками, которые, искрясь и переливаясь, придавали тонкой материи радужное сияние.

Это было прелестное платье, но слишком дорогое для скромных финансовых возможностей ее отца. Граф был не меньше дочери покорен им и решительно отмел ее слабые протесты по поводу цены платья, заявив, что все остальные наряды, которые она примеряла, просто блекнут на его фоне. «В конце концов, раз в жизни ты сможешь надеть что-то приличное, не связанное с обычным компромиссом между ценой и нашими финансами, или тем более не самоделку из числа тех, что вы творите на пару с Мелли», — с неожиданной твердостью он настоял на своем. Франческа не долго спорила, хорошо понимая, что для отца столь же важно, как для нее самой, чтобы она была хорошо одета на балу по случаю его помолвки. В этом проявились и нескончаемая его любовь к дочери, и его собственная гордость, и многое-многое другое. После того как платье было приобретено и слегка подогнано по фигуре, отец повел ее завтракать в гриль-бар отеля «Гайд-Парк», чтобы отметить это событие. «Чудесный был день», — подумала Франческа, вспоминая его с удовольствием и признательностью.

Она коснулась пальцем жемчужного ожерелья. Бриллиантовая застежка, находившаяся у нее прямо под горлом, преломляя свет, отбрасывала множество сияющих лучиков на кремовые жемчужины, казавшиеся еще белее на ее загорелой коже. «Ожерелье Виктора — само совершенство, платье — великолепно, а я сама выгляжу превосходно», — шепнула сама себе Франческа. Сегодня ей хотелось, чтобы Виктор увидел ее особенно красивой, и это желание было столь пылким, что Франческа с трудом сдерживала свое возбуждение все время, пока одевалась. Она не могла дождаться его приезда, жаждала насладиться выражением его лица, когда он впервые увидит ее в этом наряде. Она бросила взгляд на часы, стоявшие на тумбочке рядом с кроватью. Было уже почти девять. Виктор будет здесь уже скоро, очень скоро. Его вместе с Ником и Джейком пригласили приехать пораньше, чтобы успеть до начала бала выпить в кругу семьи, поскольку Дорис включила их в число особо приближенных гостей. Остальные начнут съезжаться к официальному открытию бала, к десяти, а ужин подадут в полночь.

Накинув тонкую шаль на обнаженные плечи, Франческа взяла шелковую персиковую бальную сумочку, подобранную точно в тон туфлям на высоких каблуках, и торопливо вышла из своей комнаты. Являя собой живое воплощение красоты и грации, она легко и быстро сбежала вниз по лестнице. Персиковое органди розовым прозрачным туманом обвивало ее фигуру, лицо сияло откровенной радостью и нетерпеливым ожиданием. Выбежав на террасу, Франческа, к немалому своему удивлению, обнаружила, что там никого нет, не считая бармена за стойкой, оборудованной в дальнем конце. Вся летняя мебель была убрана, а все пространство террасы заставлено круглыми маленькими столиками под розовыми скатертями в окружении позолоченных стульев. На каждом столике стояла вазочка с розовой или красной розой и горела свеча под рубиновым стеклянным колпаком. Их розовый отсвет, падая на цветы в гигантских горшках, расставленных в разных уголках террасы, создавал особую праздничную атмосферу.

Лавируя между столиками, Франческа прошла к бару и попросила себе бокал шампанского, оглядывая между тем террасу и прилегающий сад, любуясь результатами трудов приглашенных Дорис электриков и декораторов. И раньше служивший неиссякаемым источником эстетического наслаждения своей сочной зеленью и роскошными многоцветными клумбами, сад сегодня сказочно преобразился, приобрел совершенно волшебный вид, от которого захватывало дух. Развешанные тут и там фонари выхватывали из темноты каждый цветок, каждый листик, подчеркивая их естественную красоту. Гирлянды маленьких лампочек обвивали кусты и деревья, причудливые китайские фонарики, покачиваемые легким ветерком, свисали с ветвей, небольшие, размещенные в выбранных с продуманной тщательностью точках, прожектора подсвечивали величественные пирамидальные тополя, росшие вдоль ограды. Сад производил сказочное впечатление.

Франческа взглянула на центральную лужайку. Площадку для танцев со складным полом окружали сервированные на десять и на двадцать персон столы, покрытые розовыми скатертями, а в дальнем конце, в тени деревьев была возведена небольшая эстрада для оркестра. На соседних лужайках помещалось несколько баров и длинных сервировочных столов. Гитарный перебор привлек внимание Франчески, и она снова бросила взгляд в сторону эстрады. Несколько музыкантов в вечерних костюмах, тихо переговариваясь между собой, настраивали инструменты. Дорис наняла, кроме оркестра, еще группу марьячос[12], которые тоже только что появились. Именно один, из них, одетый в колоритный мексиканский костюм, и наигрывал на гитаре. Франческа зажмурилась и представила себе, как она в объятиях Виктора будет скользить в танце по гладкому паркету. Гитарист неожиданно запел, и его мелодичный, звучный голос заполнил собой сад. Знакомая песня живо навеяла приятные воспоминания о незабываемых вечерах, проведенных ею с Виктором.

«Yo sé que soy una aventura mas para ti

Que después de esta noche

Te olvidarás de mi.

Yo sé que soy una ilusión fugace para ti

Un capricho del alma

Que hoy te une a mi».

Эта песня, одна из самых любимых Виктором и ею теперь тоже, в этом сезоне на Ривьере пользовалась необыкновенным успехом особенно среди завсегдатаев «Ла Чанга», очаровательного клуба с рестораном в Канне. Виктор любил ходить туда послушать серенады марьячос и полюбоваться танцами в стиле фламенко. Звуки песни захватили Франческу, и ее сердце сжалось от радости. Какой чудесный вечер предстоит сегодня, романтический и памятный, да, он обязательно будет памятным! Франческа заморгала и, запрокинув голову, посмотрела вверх. Бескрайнее индигового цвета небо, ясное, безоблачное, усыпанное бесчисленными ярко сияющими звездами и залитое кристальным светом луны, расстилалось над нею. Легкий теплый бриз пробирался сквозь ветви деревьев, принося с собой соленый запах моря, смешанный с неповторимым ароматом эвкалиптов, сладким запахом жимолости и распустившегося к вечеру жасмина. Франческе показалось, что ее сердце готово разорваться от любви к Виктору. Ей внутри что-то подсказывало, что именно сегодня он предложит ей выйти за него. Она, конечно, согласится, а когда закончится эпопея с его разводом, они обвенчаются с ним по всей форме в живописной маленькой церкви в Лэнгли, где очень скоро состоится венчание ее отца и Дорис.

— Ты совсем одна, Франки?

Франческа обернулась и помахала рукой Киму и Катарин, вместе вышедшим на террасу. Катарин в белом креп-жоржете казалась хрупкой и элегантной. Ее белое вечернее платье с открытыми плечами широкими мягкими складками ниспадало от шеи вниз. Волнистая юбка завершалась внизу гофрированной оборкой. Каштановые волосы, массой волн и завитушек обрамлявшие ее лицо, по бокам были заколоты гребнями с фальшивыми бриллиантами. Катарин не надела никаких драгоценностей, кроме подаренного Виктором бриллиантового браслета.

Когда они подошли к Франческе и остановились рядом, Ким, оглядев сестру с головы до ног, присвистнул.

— Бог мой, старушка, ты выглядишь сногсшибательно! Что такое ты с собой сотворила?

— Благодарю за столь двусмысленный комплимент, — быстро ответила она.

— О, ты же сама знаешь, что я хотел сказать, глупышка, — принялся оправдываться Ким, с нежностью и восхищением глядя на сестру.

— Не обращай внимания на этого мужлана-фермера, что сопровождает меня, Франки, — вмешалась Катарин, обнимая ее. — Ты всегда была красавицей, но сегодня превзошла себя самое.

— Так же, как и ты, Кэт.

Девушки обменялись нежными улыбками, и Катарин, подхватив Франческу под локоть, увлекла ее за собой к бару, где попросила налить себе бокал красного вина. Ким последовал за ними. Когда бармен подал им заказанное, Франческа воскликнула:

— Взгляните на сад, это нечто выдающееся!

Ким снова несколько раз восхищенно присвистнул и заметил:

— Дорис действительно соображает что к чему и не задумываясь тратит свои замечательные доллары. Сад — просто очарование.

Катарин согласилась с ним, и они еще долго стояли, обозревая раскинувшуюся перед ними панораму сада, отмечая отдельные, больше всего приглянувшиеся им детали, обсуждая общее впечатление от его убранства и предстоящий бал. Франческа, переполняемая мыслями о Викторе, стояла молча, отпивая маленькими глотками шампанское. Но, несмотря на всю сосредоточенность на собственных чувствах и переживаниях, она, всегда очень чувствительная и внимательная к людям, очень скоро обратила внимание на необычную нервозность Катарин. Та беспрерывно курила, пила вино быстрее обычного, говорила непривычно пронзительным голосом. Франческу также встревожила излишняя бледность Катарин и она подумала, что ее подруге, по-видимому, нездоровится. Но она тут же отбросила это предположение. Просто, в отличие от остальных обитателей виллы, Катарин избегала солнца, боясь загореть, что могло помешать ее будущим съемкам. Отсюда и ее бледность, заметно выделявшаяся среди остальных загорелых лиц. Присмотревшись повнимательнее к необычайно красивому лицу Катарин, Франческа заметила у нее темные круги под глазами, верные признаки бессонных ночей. «Хотелось бы надеяться, что у них с Кимом все в порядке, — заботливо подумала Франческа и тут же твердо добавила про себя: — Ну, конечно же, у них все хорошо. Вся эта неделя прошла гладко, без ссор. Они много смеялись и явно наслаждались обществом друг друга. Но только до вчерашнего дня». И Франческа вспомнила неожиданную угрюмость Катарин, охватившую ее после полудня, и исходившее от нее какое-то странное возбуждение. Остаток дня и весь вчерашний вечер Катарин оставалась мрачной и необщительной.

— Ты спишь на ходу, Франки, дорогая. Я спрашиваю, во что будет одета Дорис сегодня?

— Ах, извини. В платье от мадам Гре — свободный шифон с одним обнаженным плечом, нечто в греческом стиле.

— И самое невероятное колье на шее, — вмешался Ким. — Я уже видел его прежде и был им совершенно ослеплен.

— Как всегда! — рассмеялась Катарин, и ее смех прозвучал особенно пронзительно в окружавшей их безмятежной тишине. Она вспомнила Дорис с определенной долей враждебности. Как эта женщина раздражала ее! Понизив голос, Катарин более мягко добавила: — Мне еще не доводилось видеть таких драгоценных камней, как у нее. Каждый из них по-своему уникален.

— Да, ты права, — согласилась Франческа, бросив на Катарин проницательный взгляд и сразу припомнив прозвище, которым она наградила Дорис. Бриллиантовая Лил! Когда Виктор повторил его ей, оно показалось Франческе довольно грубым, но Катарин никогда не бывает груба. Возможно, оно было только забавным. Не может эта милая, приятная девушка быть завистливой и злобной.

— Сюда направляются наши молодые в сопровождении Кристиана, облаченного в парадные одежды. Бог мой, а знаете — он ведь красивый парень, наш старина Крис! — воскликнул Ким.

Дорис и граф, шедшие по обе стороны коляски Кристиана, приблизились к ним. Дорис была неотразима в своем бледно-розовом вечернем платье. Целая россыпь бриллиантов, сапфиров и бирюзы сверкала и переливалась у нее на шее. Не дойдя нескольких шагов, все они расплылись в улыбках при виде Франчески и принялись осыпать ее комплиментами с такой щедростью, что она смущенно зарделась. Граф, который был не в силах оторвать взор от дочери, раскланивавшейся и благодарившей за комплименты, вдруг заметил нечто новое в ее лице. «Моя дочь становится взрослой, — подумал он, и сердце его сжалось от любви к ней. — Скоро мне предстоит ее потерять. Какой-нибудь юный щеголь в одно мгновение околдует ее и увезет от меня». Франческа подошла к отцу и схватила его руку.

— Спасибо тебе, папочка, за платье и вообще — за все!

— Что бы я ни сделал, все равно этого недостаточно для тебя, моя дорогая, — пробормотал граф, ласково похлопывая ее по руке, лежавшей у него на рукаве. — Дорис права — ты выглядишь великолепно. Я буду несказанно гордиться тобой в этот, столь много значащий для меня вечер, Франки.

На какое-то время Катарин оказалась в тени, что для нее было совершенно непривычно. Она стояла, молча покуривая сигарету и наблюдая за происходящим вокруг. Ее мысли снова вращались вокруг полученного вчера неприятного известия, и прежнее беспокойство опять нахлынуло на нее, приглушая и затуманивая блеск ее глаз, хотя она изо всех сил старалась унять свое волнение.

— И вы тоже выглядите восхитительно, моя дорогая, — обратился к ней граф.

— Благодарю, Дэвид. — Катарин улыбнулась всем разом и обратилась к Дорис: — Если Франческа сегодня вечером выглядит как сказочная принцесса, то вы, Дорис, — настоящая волшебница. Взмахнули волшебной палочкой, и возник этот сад ошеломляющей красоты.

— Очень мило, что вы обратили на него внимание, — постаралась изобразить на лице улыбку Дорис. Как она ни старалась, но ей никак не удавалось быть с Катарин по-настоящему дружелюбной. Кашлянув, она оживленно проговорила: — Но во всем этом моих заслуг не столь много. По большей части я положилась на садовников и остальную прислугу. Ну, Дэвид, не пора ли нам всем выпить?

— Сию минуту, дорогая. Мы просто обязаны поднять тост за мою очаровательную невесту. Что тебе предложить, Кристиан?

— Думаю, дядя Дэвид, что шампанское будет в самый раз, если мы собираемся выпить за здоровье Дудлес.

Граф с Дорис направились к бару, а Кристиан сказал Франческе:

— Диана что-то опаздывает.

— Не беспокойся, она сию минуту спустится.

Склонившись к Кристиану и понизив голос, Франческа спросила:

— С тетей Арабеллой все в порядке? Как она вам показалась, когда вы с нею говорили по телефону?

— Да. Судя по голосу, она действительно чувствует себя лучше, здоровее обычного. С нами был дядя Дэвид, и он тоже поговорил с нею. Он очень разочарован тем, что она в последнюю минуту изменила решение и не приехала, но был доволен, найдя ее в хорошем настроении.

Кристиан достал сигарету и прикурил от спички.

— Диана оказалась права, когда утверждала, что мама ни за что не покинет Западный Берлин. Но эта поездка наверняка пошла бы ей на пользу. И бабушка очень расстроилась, когда все сорвалось в последний момент.

— Может быть, они все же приедут на свадьбу. Папа питает на этот счет большие надежды.

Граф и Дорис вернулись с бокалами в руках, и Дэвид провозгласил тост. Все выпили за здоровье Дорис и пожелали им обоим самого большого счастья. Дэвид подвел Дорис к столику, и они сели, держась за руки, поглощенные друг другом. Ким принялся обсуждать с Кристианом свой спич, который он намеревался произнести за ужином, а Франческа отошла в сторонку. Ее мысли, как обычно, целиком были заняты Виктором. Она страстно желала, чтобы он поскорее приехал. Ее даже слегка лихорадило от нетерпения. «Скорее, скорее приезжай!» — кричало ее нетерпеливое сердце, пока Франческа молча ходила взад-вперед по террасе, стараясь успокоиться и опасаясь, что все заметят ее необычное состояние. Она на мгновение застыла на мраморных ступенях, глядя невидящим взором в сад, но перед ее глазами неотступно стояло лицо Виктора. Неожиданно Франческа повернулась и быстро поднялась обратно по лестнице на террасу. Катарин, только что заказавшая себе в баре новый бокал вина, помахала рукой и двинулась ей навстречу. Впоследствии Франческа сама не могла в точности описать, что произошло, но когда Катарин поравнялась с нею, она, то ли поскользнувшись, то ли оступившись, внезапно покачнулась, но устояла на ногах. Красное вино из бокала в дрогнувшей руке Катарин выплеснулось через край прямо на платье Франчески, залив ей юбку ниже коленей. Франческа, в ужасе наблюдая, как вино расплывается пятном, пропитывая персиковое органди, прошептала:

— О нет! Мое платье! Мое платье!

Не в силах шелохнуться, она лишь недоверчиво смотрела на бесформенное пятно, выступившее на тонкой материи. Ее парадный туалет был безнадежно испорчен.

— О Боже! Прости меня, Франки! Я нечаянно, я поскользнулась.

Побледневшая от гнева Дорис вскочила и подбежала к девушкам, крикнув на бегу:

— Ким, быстро тащи содовую из бара! И соль! Я полагаю, что в баре есть соль!

Кристиан, подъехавший на коляске вслед за Дорис, бросил через плечо:

— И захвати салфетки, Ким.

Дорис подхватила дрожавшую всем телом Франческу и подвела ее к столику, нашептывая успокаивающие слова. Дэвид вскочил на ноги, его лицо скривилось от огорчения. Он насильно усадил Франческу на стул, пытаясь успокоить ее. Он ощущал полную беспомощность, зная, что у его дочери нет другого выходного туалета.

— Ничего, дорогая, — сказала Дорис. — Мы сейчас что-нибудь придумаем, как все это исправить.

Слезы ручьем хлынули из глаз Франчески и потекли по щекам, оставляя на них темные подтеки от туши.

— Мы ничего не сумеем поправить, — всхлипывала она, — платье испорчено, и, главное, до того, как он… до начала бала.

Катарин нервно переминалась с ноги на ногу. Ее бледное лицо посерело и застыло, она была не в силах вымолвить ни слова. Но Дорис не утратила дара речи. Сверля Катарин взглядом, она прошипела ей:

— Обычно вы не столь неловки. Все это как-то странно, должна вам заметить.

Она гневно и неприязненно смотрела на стоявшую перед ней Катарин, лицо которой пошло красными пятнами. Будто очнувшись, она пылко воскликнула:

— Я нечаянно! Я бы ни за что не посмела сделать что-то во вред Франческе.

«Еще бы, — подумала Дорис. — Я никогда бы тебе этого не позволила, ты, маленькое вероломное чудовище!» Она схватила салфетку и содовую, принесенные Кимом, и, склонившись над Франческой, принялась отчищать ее платье, осторожно прикасаясь к нему салфеткой. Она посыпала винные пятна солью и постояла немного, наблюдая, как соль краснеет, впитывая в себя вино. Она быстро смахнула соль сухой салфеткой и вернула солонку Киму.

— Довольно, иначе ткань полиняет и изменит цвет.

Ким обернулся к Катарин.

— Ради всего святого, как это случилось? — встревоженно спросил он.

— Сама не знаю, — простонала совершенно убитая Катарин. — Должно быть, я поскользнулась на мраморном полу.

Ким стиснул зубы. Он был в полной растерянности, не хуже отца зная, как беден гардероб его сестры, и понимая всю непоправимость случившегося. «Черт бы тебя побрал!» — подумал он про себя, раздосадованный на Катарин и играя желваками на щеках.

Кристиан протянул Франческе носовой платок.

— Промокни глаза, дорогая, а то весь твой прекрасный макияж потек.

В этот момент на террасе появилась Диана. С тревогой и беспокойством обвела глазами присутствующих.

— Ох, Ческа, твое чудное платье!

Кристиан быстро объяснил ей, что случилось.

— Платье надо немедленно снять, прогладить досуха, а потом чем-нибудь замаскировать пятна, — решительно заявила Диана. — Но только чем? Дайте подумать.

Дорис, просветлев, воскликнула:

— Цветы, Диана! Что вы скажете насчет длинного свисающего от корсажа вниз украшения из живых цветов? Розы, жимолость! В саду их большой выбор, и у меня в спальне стоит в вазе громадный букет полураспустившихся роз.

— Это то, что надо, Дорис, — согласилась Диана. — Пошли, я помогу вам.

Тут, понимая, что они опаздывают, на террасу через французские двери виллы торопливо вбежали Николас Латимер и Джейк Уотсон. Ник вдруг застыл на месте, сжав руку Джейка. Лицо его окаменело, сердце замерло, когда он увидел Франческу, распростертую на стуле в залитом чем-то красным платье.

— Она ранена? — шагнув вперед, гневно крикнул он.

Граф двинулся им навстречу, чтобы поздороваться.

— Нет-нет, Ник. Всего лишь небольшая неприятность. Разлили красное вино, но, я думаю, Диана и Дорис сумеют как-нибудь исправить повреждение и придать платью презентабельный вид.

— Нет, они не сумеют, — дрожащим голосом пролепетала Франческа. — Какое чудное было платье! И никто не успел на него посмотреть.

Она многозначительно взглянула на Ника, потом перевела взор на Джейка, и в ее глазах мелькнуло беспокойство, когда она не нашла третьего, самого долгожданного. Ник сообразил, что она ищет Виктора, и торопливо сообщил:

— Ах да, Дэвид, Дорис, боюсь, что Вик немного запоздает. Как раз в тот момент, когда мы уже собрались выходить, его вызвали к телефону. Звонок с побережья. Дела! Но тем не менее он скоро будет.

Он ободряюще взглянул на Франческу.

— Да, конечно, мы понимаем, — ответил Дэвид.

Дорис выпрямилась и, грациозно поклонившись, извинилась:

— Прошу прощения, Ник, Джейк, но мы с Дианой должны отлучиться.

Диана, бегло улыбнувшись вновь прибывшим мужчинам, торопливо последовала за Дорис. Шлейф ее вечернего платья развивался у нее за спиной.

Франческа, находившаяся в состоянии, близком к обморочному, бессильно прислонилась к спинке стула. Она вытерла рукой мокрое от слез лицо и внезапно почувствовала некоторое облегчение, радуясь тому, что Виктор опаздывает и не видит ее в таком состоянии. Вдруг в ней проснулась надежда. Может быть, Диана и Дорис действительно сумеют что-то сделать. Ведь ее кузина в конце концов художница по костюмам, очень талантливая и изобретательная. Взглянув на безобразные пятна на подоле платья, Франческа подумала: «Запекшаяся кровь! Эти пятна выглядят прямо как брызги запекшейся крови». Она невольно вздрогнула. «Что за жуткие мысли лезут мне в голову!»

— Ну, детка, утрите слезы, — нежно и с участием произнес Ник. Он весело рассмеялся, стараясь подчеркнуть всю незначительность инцидента и поддержать Франческу. — Не стоит разыгрывать трагедию из всего этого.

Произнеся это, он вдруг живо представил себе Вика, сражающегося сейчас с Арлин в «Ла Резерв», и всей душой пожелал своему другу выдержки. Иначе Франческу ждет впереди настоящая трагедия. «Не дай Бог!» — пробормотал он про себя, но, продолжая тем не менее улыбаться, задушевно сказал:

— Поднимитесь к себе в комнату, дорогая, чтобы подправить свое очаровательное личико.

Полный сочувствия и желания помочь, Джейк предложил:

— Может быть, можно что-то сделать с помощью этой шали? Обернуть ее вокруг бедер и задрапировать перед платья? Я думаю, что ее можно достаточно просто приделать куда надо.

Он сочувственно положил руку на плечо Франческе.

— Мы мигом приведем все в лучший вид, милая.

Возвратились Диана и Дорис, вооруженные корзинками для цветов, перчатками и садовыми ножницами. Полная энергии Дорис властно скомандовала:

— Мы идем в сад за цветами и сию минуту вернемся. Ив ищет подходящую тонкую проволоку, чтобы прикрепить цветы к корсажу. Мари отправилась в мои апартаменты греть утюг. Ким, пожалуйста, проводи сестру наверх.

— Слушаюсь, — шутливо вытянулся Ким и помог Франческе подняться.

Катарин подошла к Франческе и дрожащим голосом произнесла:

— Франки, милая, мне так жаль, ужасно жаль. Но ты же понимаешь, что это был несчастный случай, ведь правда?

Франческа кивнула.

— Да, Кэт, конечно, я понимаю, — и легкий намек на улыбку промелькнул в ее кротких глазах. — Теперь мне лучше уйти, пока не начали съезжаться гости.

Джейк вопросительно взглянул на Ника. Тот покачал головой, и они с Дэвидом направились к бару. Ник, оставшись наедине с Катарин и Кристианом, скептически заметил:

— Итак, это вы виноваты, именно вы плеснули вино…

Сдерживая вскипающий в нем гнев, Ник закурил сигарету, не решаясь закончить, опасаясь наговорить лишнего. Катарин прямо и твердо смотрела в его худое, бронзовое от загара лицо. «Он навевает на меня тоску», — подумала она, отвечая ненавидящим ему взглядом.

— Да, — наконец вымолвила она, — это моя вина. Но то был несчастный случай, я поскользнулась.

Суровое выражение лица Ника, его холодный укоризненный взгляд так подействовали на Катарин, что она задрожала всем телом, а ее глаза наполнились слезами. Кристиан, невольно ставший свидетелем их очень краткой, но ледяной по тону беседы, с изумлением отметил про себя неприязнь, которую эти двое питали друг к другу. Нарушив установившееся молчание, он обратился к Катарин:

— Ну-ну, Катарин, не стоит так себя мучить. Все понимают, что произошел несчастный случай, конечно прискорбный, но никто вас за него не осуждает. Присядьте где-нибудь за столик и посидите, пока не придете в себя.

— Да, — пробормотала она, желая поскорее избавиться от Николаса Латимера, который был ей противен.

Кристиан отъехал недалеко на своей коляске, остановился и, обернувшись, спросил:

— Ник, я уже отдал свой носовой платок Франческе. У вас не найдется еще одного, для Катарин?

Не говоря ни слова, Ник сунул руку в карман, достал белоснежный носовой платок и молча протянул его Катарин.

— Благодарю, — всхлипнула та и, подавив рвущееся наружу рыдание, приложила платок к глазам.

— Извините, Кристиан. — Ник поторопился отойти и присоединился к Джейку и графу у бара, несколько смущенный проявлением своей антипатии к Катарин и огорченный происшествием с Франческой.

— Ну, так что же прикажешь нам делать, — хмуро спросил Джейк, отводя Ника в сторону от группы гостей, столпившихся около одного из баров в саду.

Ник только тяжело вздохнул в ответ:

— Меня самого это гложет.

Он посмотрел на часы.

— Боже, уже половина одиннадцатого. Держу пари, что он никак не может стряхнуть с себя Арлин.

Он сказал это так мрачно и выглядел при этом настолько подавленным, что Джейк забеспокоился еще сильнее.

— Ты действительно так думаешь?

— Точно.

Джейк минутку подумал, качая головой, а потом уверенно заявил:

— Вынужден с тобой не согласиться. Насколько я знаю Виктора, он сумеет выпутаться и очень скоро. Готов побиться об заклад, что он уже в пути. Вспомни, сколько времени потребовалось нам с тобой самим, чтобы доехать сюда из Болье. Дадим ему еще немного времени. Мы должны сохранять хладнокровие, старик, вести себя легко и непринужденно. Если мы обнаружим свое беспокойство, то Франческа встревожится и расстроится снова.

После этого заявления Джейка у Ника удивленно вытянулось лицо.

— Я что-то не совсем уловил… что ты имел в виду?

— У меня уже давно возникли подозрения насчет Виктора и Франчески. И он сам подтвердил их справедливость, конечно не впрямую, но ты понимаешь, что я хочу сказать. Их тайна умрет вместе со мной. Виктор знает, что я не из болтливых. Мне хорошо понятна сложившаяся ситуация. Арлин — весьма ловкая дама и чрезвычайно настырная, я об этом давно твержу Виктору. Поэтому я вовсе не осуждаю его за желание поскорее вырваться из ее объятий. Не волнуйся, Никки, в данном случае я целиком на его стороне. Я не меньше твоего люблю этого парня и готов ему помогать во всем. Мне кажется, что он заслужил в этой жизни немного счастья, а Франческа, на мой взгляд, как раз то, что ему надо, я об этом заявил ему совершенно недвусмысленно.

Ник понял, что притворяться дальше нет никакого смысла — с вопросами чести в данном случае все было в порядке. Он придвинулся к Джейку.

— О'кэй, значит, тебе все известно, и Вик об этом знает. Тогда оставим это. Думаю, что мне следует ему позвонить и разведать обстановку.

— Внимание, — предупредил Джейк. — Сюда движется Диана. Постарайся выглядеть счастливым, а то у тебя похоронное выражение на лице.

Диана, радостно улыбаясь, бросилась в раскрытые Ником объятия.

— Вот ты где, дорогой! — воскликнула она, целуя его в щеку.

В ответ Ник крепко обнял ее и любовно привлек к себе. Через мгновение она выскользнула из его объятий и повернулась к Джейку, наклонившемуся, чтобы в свою очередь поцеловаться с ней.

— Прошу прощения за кавардак, что творился тут, когда вы оба появились. Мне даже не удалось как следует с вами поздороваться.

— Мы понимаем, — ответил Джейк. — Как там Франческа?

Диана махнула рукой в сторону террасы.

— Она прекрасно себя чувствует. Мы отгладили платье и сделали вместе с Дорис несколько бутоньерок. Они прикрывают пятна от вина, ну почти что. Пока мы занимались платьем, Ческа подправила макияж и выглядит теперь такой же красавицей, как и прежде.

— Слава Богу!

Ник отступил на шаг, любуясь Дианой. «Маленькая серебряная одалиска, упивающаяся своей красотой», — мелькнуло у него в голове. На Диане было свободное развевающееся платье из жемчужно-серого шифона, протканного серебряными нитями, с глубоким V-образным вырезом на груди и с длинными широкими рукавами. На шее у нее поблескивало бриллиантовое ожерелье, хорошо гармонировавшее с изящными браслетами на запястьях и крупными бриллиантами в ушах. Ее серебристые, с золотым оттенком волосы были убраны назад и заплетены в косу с вплетенными в нее серебряными лентами.

— Я еще ни разу не видел тебя такой красивой, Диана! — воскликнул Ник, подтверждая восхищенным взглядом справедливость своих слов.

— Благодарю тебя, дорогой, — приседая в небольшом реверансе, ответила Диана.

— Я могу только подтвердить слова Ника, — сказал Джейк. — А теперь, красавица, что предложить вам выпить?

— Водку с тоником, если вас не затруднит. Мне надо взбодриться после всего этого.

— Сказано — сделано! — С этими словами Джейк исчез.

Обняв Диану за талию и властно привлекая к себе, Ник пробормотал:

— У меня сегодня еще не было случая сказать, как я тебя люблю. Теперь я восполняю это упущение. И с каждой минутой моя любовь становится все сильнее.

— И я люблю тебя, мой самый дорогой Никки, — ответила, блеснув глазами, Диана.

— И мы сохраним нашу любовь, не правда ли?

— Навсегда, — улыбнулась она ему, глядя на него снизу вверх. Их глаза встретились и замерли, не в силах оторваться друг от друга. «Как я надеюсь, что навсегда!» — подумал Ник, вспомнив предупреждение Виктора, высказанное им на днях, когда у них состоялся серьезный мужской разговор. Вик советовал ему не строить особенно радужных планов в отношении Дианы и не ждать, что их отношения выльются во что-то более значительное, чем простой роман. Он уверял Ника, что Диана слишком предана своим брату и матери, слишком поглощена трагической судьбой своего отца, чтобы вступать в серьезные отношения с кем бы то ни было. «Но я все-таки испытаю свой шанс», — в сотый раз решил про себя Ник. Он поцеловал Диану в голову и легонько провел пальцами по ее лицу.

— Вы выглядите столь задумчивым сейчас, Николас Латимер. С тобой все в порядке, Никки?

— Еще бы, если я держу в объятиях тебя.

— Ну а что касается меня, то я нахожу это место самым счастливым и безопасным на свете.

Диана еще крепче прижалась к нему.

— Ты — самый лучший, самый милый мужчина из тех, что встречались мне в моей жизни. А также — самый заботливый. Спасибо, дорогой, что ты перенес Кристиана в сад. Дядя Дэвид рассказал мне, с какой осторожностью ты спустил его коляску по съезду, а потом прикатил ее сюда. Где он сейчас, ты не знаешь?

— Последний раз я его видел увлеченного беседой с прелестной Белиндой Амфер.

Ник осмотрелся по сторонам.

— Вон, смотри, они там вместе около бара. Не хочешь ли присоединиться к ним?

Диана нашла глазами брата и радостно улыбнулась.

— Нет. Он, кажется, хорошо проводит время. Очень рада, что Белинда взяла его под свою опеку. Сюда направляется сияющая Ческа.

Она помахала рукой кузине.

— Вы выглядите как новая, малышка, — радостно сообщил ей Ник, когда Франческа подошла к ним.

— За это надо благодарить Дорис и еще вот эту очень талантливую особу, — ответила Франческа, беря Диану под руку. — Именно она проявила столько умения и изобретательности с этими цветами.

— И надо сказать, что ее усилия не пропали даром, детка. Цветы смотрятся так, будто они всегда были неотъемлемой частью платья. Никто не догадается, что это камуфляж.

Джейк протолкался к ним, неся бокал для Дианы. Вручив ей питье, он схватил Франческу за руку и развернул ее кругом.

— Вы — само совершенство, — провозгласил он.

Самая любезная улыбка тронула ее губы.

— Спасибо, Джейк. Благодарю вас также за то, что вы были так милы со мной раньше. И вас тоже, Никки, вы оба намного облегчили мое положение.

Вытянув шею, она осмотрела сад и с кажущейся небрежностью заметила:

— Здесь, как я вижу, уже собралась порядочная толпа. Кстати, где же Виктор?

Ник, все время опасавшийся этого вопроса, не сразу нашел что ответить. Заметив его замешательство, Джейк быстро проговорил:

— Очень оживленное движение на дорогах. Не сомневаюсь, что он где-то застрял в пробке. Вы сами знаете, что творится здесь субботними вечерами, особенно в августе, когда собираются все эти туристы.

— Да, дороги тут просто отвратительные. Ладно, будем надеяться, что он когда-нибудь все-таки доберется.

Надеясь, что ей удалось хорошо скрыть испытываемые ею досаду и разочарование, Франческа отважно заявила:

— Боюсь, что в тот момент, когда вы оба появились, я была так расстроена, что не разобрала толком ваших слов. Что вы там говорили о причинах его задержки?

Она искоса взглянула на Ника.

«Все ты прекрасно разобрала, — подумал тот, — и просто разыгрываешь хладнокровие в присутствии Джейка».

— Виктору позвонили по делу. С побережья, — принялся на ходу импровизировать Ник. — Звонили со студии «Фокс» насчет того вестерна, что он собирается делать для них в ноябре. Что-то связанное с его партнерами по съемкам. Я не…

Остаток фразы Ник буквально проглотил от изумления. Он нахмурился, сосредоточенно глядя на приближающегося к ним мужчину.

— Господи! — Схватил он за руку Джейка. — Мои глаза меня обманывают, старина, или это действительно Майкл Лазарус движется прямо на нас?

— Клянусь Богом, это он.

— Какого дьявола он тут делает? — спросил Ник, обращаясь к Франческе.

— Кажется, он гостит у Бью Стентона на вилле в Кэп-д'Антиб. Я смутно припоминаю, что Дорис, когда мы подписывали гостевые карточки, говорила что-то насчет того, что Бью собирается привести с собой всех своих постояльцев. В его свите — Пандора Тримейн с мачехой, а также — Майкл Лазарус с Хилли Стритом. Это все, что мне известно.

Удивленная столь непривычно резкой реакцией Ника на появление Лазаруса, Франческа с любопытством поинтересовалась:

— Почему это вы так разволновались?

Ник было открыл рот, чтобы высказаться, но тут же его закрыл, увидев выросшего перед ними Майка Лазаруса. Тот, ощупав присутствующих быстрым взглядом, небрежно кивнул:

— Приветствую вас, друг мой. Как поживаете?

Он протянул Нику руку, и тому не оставалось иного выхода, как пожать протянутую руку и со всей возможной любезностью ответить:

— Прекрасно, Майк. А вы?

— Лучше не бывает.

Ник представил ему остальных, после чего Лазарус заявил Франческе:

— Ах да, вы — дочь графа Лэнгли. Меня только что познакомили с вашим братом. Очаровательный молодой человек! Мы с ним очень занятно поговорили о живописи и особенно о Тернере. Как вам, наверное, известно, я — коллекционер и очень увлекаюсь Тернером. Ваш брат рассказал, что ваш отец владеет большим числом несравненных акварелей этого художника, но, к несчастью, они не продаются. Очень жаль.

Франческа кивнула, ответила на несколько вопросов Лазаруса, а потом терпеливо выслушала его долгие рассуждения о живописи. Ник был вынужден признать, что этот человек прекрасно образован, знает предмет и способен авторитетно говорить по нему. «Да, несомненно, он — знаток, — подумал про себя Ник, — но от того не перестает быть сукиным сыном». Он внимательно и настороженно изучал Лазаруса, испытывая к нему те же неприязнь и недоверие, что и во время их первой встречи в отеле «Ритц». Ник сознавал невероятное могущество этого человека, скрытую силу, проявлявшуюся в его голосе и манере говорить. Улыбка на загорелом лице Майка была сама любезность, но его бледно-голубые глаза при этом оставались мертвенно-холодными. «Он — коварен и опасен, — думал Ник. — Достойный последователь Макиавелли — интриган, заговорщик, любитель манипулировать людьми. Убийца».

Лазарус что-то сказал ему.

— Простите, Майк, я не совсем расслышал ваши слова, — извинился Ник.

Недовольство промелькнуло в тусклых глазах Лазаруса.

— Я только что сказал, что Бью представил меня Катарин Темпест, — с почти насмешливой улыбкой проговорил он и продолжил: — По-видимому, я был не прав относительно этой юной леди. Бью говорит, что она грандиозная актриса, и я готов с ним согласиться. Хотя, в отличие от Бью или Хилларда, я еще не видел ее на экране, но как материал она превосходна. Совершенная красота, без изъянов. Она похожа на изящную статуэтку из слоновой кости. Знаете, она действительно заслуживает быть изваянной, но кто из скульпторов достоин ее? Разве только Микеланджело. Я обязан извиниться перед Виктором за то, что был к ней несправедлив. Кстати, я слышал, что Виктор одержал победу. По словам Хилларда, его «Грозовой перевал» — один из лучших фильмов во все времена.

Ник и Джейк сразу включились в обсуждение картины, а Диана с удовольствием прислушивалась к разговору мужчин. Франческа же отключилась, задумавшись над словами Лазаруса, анализируя сказанное им о Катарин. Он говорил о ней, как о неодушевленном предмете. «Красивая вещица, которую можно купить для пополнения коллекции, поместить в свою галерею и хранить обязательно под стеклом и при должном освещении», — неприязненно думала Франческа, беззвучно скрипя зубами от возмущения. Какой странный человек! Холодный, напыщенный и даже — слегка пугающий. Франческа поняла, что Майк Лазарус совсем ей не нравится.

Тем временем тот сказал:

— Ах, прошу прощения, джентльмены. Я вижу, сюда направляется дама моего сердца.

Он поднял руку и ткнул куда-то в пространство указательным пальцем. Ник остолбенел. Хелен Верно, высокая, величественная, превосходно выглядящая в бледно-зеленом платье из «мокрого» шелка и сияющая изумрудами, изящно двигалась по лужайке в их сторону. На ее умном, типично галльском лице застыла любезная улыбка. Ник чуть не лишился чувств, когда она протянула ему руку.

— Привет, Николас. Как я рада снова с тобой встретиться.

Та естественность, с которой она его приветствовала, теплота тона и спокойное выражение глаз подсказали ему, что Лазарус — в курсе их прежних отношений и что ему можно не волноваться на этот счет. Он пожал ее руку, украшенную замечательным изумрудом, в котором, наверное, были все тридцать пять каратов, и сказал:

— Сколько времени прошло, Хелен, но ты осталась столь же красивой и привлекательной, как прежде.

Она улыбнулась, высвободила руку и встала рядом с Лазарусом. Ник представил ее присутствующим, и Хелен, обращаясь к Франческе, проговорила на своем забавном, слегка высокопарном английском:

— Как изящна мадам Астернан! Я просто счастлива быть здесь, участвовать в праздновании ее помолвки с вашим отцом и повидаться со старыми друзьями. Это всегда приятно, не правда ли?

— О да, несомненно! Не могу с вами не согласиться, — любезно ответила Франческа, смеясь про себя над выражением лица Ника. Она не сомневалась, что Хелен — его бывшая подружка. Интересно, догадывается ли об этом Диана?

— Как я слышал, Хелен, ты остановилась у Бью Стентона. Ты долго собираешься пробыть на Ривьере? — спросил Ник.

— Еще не знаю, Николас. Это зависит от Майка. Завтра его яхта приходит в Монте-Карло. Мы собираемся побывать на Греческих островах.

Она улыбнулась Лазарусу, как бы спрашивая его об их дальнейших планах, но тот загадочно посмотрел на нее и промолчал. Тогда Хелен спросила:

— Что-то нигде не видно Виктора?

Не дав Нику возможности ответить на уже заданный вопрос, Лазарус воскликнул:

— Да, где же Мейсоны? Я их всюду искал, надеялся, что они тут, с вами.

Ник похолодел. Он уловил слабый шелест платья Франчески и явственно ощутил, как она напряглась всем телом, почувствовал на себе вопрошающий взгляд широко распахнувшихся глаз Дианы. В этот момент ему страстно хотелось провалиться сквозь землю.

— Он еще не приехал, — пробормотал Ник, с трудом узнавая собственный голос. Про себя он беззвучно молился, чтобы Лазарус оставил эту тему и дал ей возможность заглохнуть самой по себе. Но тут Хелен звонко рассмеялась и весело сообщила:

— Сегодня я в аэропорту Ниццы столкнулась с Арлин Мейсон. Я туда прилетела из Парижа на самолете Майка, а она прибыла из Лондона. У нее не было машины, но я не могла позволить ей добираться на такси и привезла с собой. Шофер Майка доставил ее в «Ла Резерв».

Она снова рассмеялась.

— Сколько воспоминаний! Мы с нею проболтали почти всю дорогу до виллы Бью, вспоминая ту неделю, что мы вместе провели в Риме несколько лет назад.

— Да, — с усилием выдавил Ник, до полусмерти напуганный ее рассказом. Сама того не подозревая, Хелен приоткрыла ящик Пандоры.

С иронией в голосе Лазарус заметил:

— Кинозвезды всегда запаздывают. Им нравится прибывать всюду с помпой. Они, в своем большинстве, — сущие дети.

В ответ никто не произнес ни слова, а Диана смерила Лазаруса неодобрительным взглядом. Тот с обычной своей высокомерной усмешкой продолжил:

— Когда Виктор все же соизволит появиться, передайте ему, что мне хотелось бы перекинуться с ним парой слов, а также станцевать хотя бы один танец с его очаровательной супругой. Идем, Хелен, нам следует пройтись.

Он слегка поклонился, Хелен улыбнулась всем, и они отошли, оживленно болтая между собой. Джейк, не меньше Ника испуганный всем услышанным, тем не менее заметил ошеломленные лица обеих девушек, успел выработать стратегию поведения и отважно ринулся в атаку:

— Как насчет свежих напитков для всех? — Не дожидаясь ответа, он забрал бокалы из рук Франчески и Ника, после чего обратился к Диане: — Вы не откажетесь помочь мне, Диана?

— Конечно же, нет, — ответила она, переводя испытующий, недоверчивый взгляд с Ника на Франческу и обратно на Ника. Тот постарался также взглядом уверить ее, что все в порядке, молясь про себя, чтобы это так и было. Джейк увлек Диану за собой к ближайшему бару, пока она не успела что-либо спросить у Франчески. Он хорошо понимал, что в сложившихся обстоятельствах мудрее всего оставить Франческу наедине с Ником хотя бы на несколько минут. Ник же был не в состоянии поднять глаза и взглянуть на нее. Его мозг лихорадочно работал, но он не находил слов. Что, черт побери, он мог ей объяснить?

— Мне сразу показалось, что деловой звонок в субботу вечером звучит как-то неправдоподобно, — очень тихо, так, что он едва смог разобрать ее слова проговорила Франческа. — Зачем вы мне солгали, Ник?

Он медленно, со страдальческим выражением лица придвинулся к ней и внимательно взглянул ей прямо в глаза. Франческа казалась совершенно ошеломленной, вся ее былая живость куда-то улетучилась и сменилась полнейшей угрюмостью.

— Ну что мне оставалось делать? Так или иначе, но это была идея Виктора насчет телефонного звонка, а я просто следовал ей в надежде, что так будет лучше в сложившихся обстоятельствах. Арлин свалилась ему на голову совершенно внезапно, как раз в тот момент, когда мы уже готовились выезжать. Он был вынужден задержаться, чтобы переговорить с ней, но с минуты на минуту он должен быть здесь.

— Это правда?

— Можете быть уверены! В любую секунду я готов увидеть тут его противную рожу. Вы…

— И он прибудет под ручку со своей «ослепительной супругой»?

Хотя ее голос был по-прежнему едва слышен, в последних ее словах отчетливо чувствовалась злая ирония.

— Конечно же, ее с ним не будет. Он собирается приехать один.

— Подождем и посмотрим. Что нам еще остается?

Ее губы дрогнули. Она поспешно отвернулась.

— Вы должны были сказать мне всю правду, Ник, — обвиняющим тоном заявила Франческа. — Смешно, что Виктор заставил вас врать. Я — не ребенок.

— Но, милочка, он просто не хотел, чтобы вы расстроились безо всяких к тому оснований. Послушайте, он…

Ник замолчал на полуслове, заметив приближающихся к ним Диану и Джейка с бокалами в руках. Вручая им принесенное питье, Джейк заявил:

— Мы с Дианой собираемся пойти поискать Кристиана с Белиндой, если только нам удастся их обнаружить в этой толчее. Извините нас, ладно?

— Хорошо, старина, увидимся позже.

Ник испытывал искреннюю признательность Джейку за его изумительный такт, находчивость и умение быстро соображать в любой обстановке. Оставшись снова вдвоем с Ником, Франческа горестно прошептала:

— Не могу только понять одного, Ник. Почему она вдруг очутилась здесь?

— Честное слово, не знаю, детка, и на этот раз — это истинная правда, Богом клянусь. Вик был изумлен ее появлением не меньше моего. Но он просил меня убедить вас в том, что вам совершенно не о чем тревожиться. Вик сам справится. Он…

— Все сегодня идет кувырком, — причитала Франческа, — сначала несчастье с моим платьем, а теперь — еще это. Платье — дурное предзнаменование, и я чувствую, что сегодняшний вечер сложится вообще плохо.

Ник заметил слезы, блеснувшие в глазах Франчески, услыхал отзвуки печали и разочарования, прозвучавшие в ее юном голосе. Он стиснул ей руку с такой силой, что заставил ее поморщиться, притянул поближе к себе и, не отрывая пристального взгляда от ее лица, твердо заявил:

— Теперь послушайте меня, детка. Не стоит столь мрачно смотреть на все! Ваше платье — нечто невероятное, сами вы в нем — ослепительны, а Вик — дьявольски находчив. Он непременно сумеет вырваться сюда. Неожиданное препятствие задержало его, но имейте в виду главное: Виктор любит вас, не забывайте этого, милочка. — Не дождавшись ее ответа, Ник добавил самым вкрадчивым голосом и с величайшей нежностью: — Это — единственное, что имеет значение, дорогая моя Франческа!

Страшно подавленная, раздираемая противоречивыми чувствами, она тем не менее понимала, что Николас Латимер — прав. Глубоко вздохнув, она смахнула с глаз слезы, и на ее лице появилось некое подобие слабой улыбки, а ее голос прозвучал немного веселее, когда она промолвила:

— Да, вы, наверное, правы, дорогой Ник. Мне следует собраться и вести себя, как подобает взрослой девушке. Я обязана казаться веселой. Вон отец с Дорис уже спускаются по лестнице в сад. Я не имею права портить им этот вечер, который так много для них значит. Это было бы нечестно с моей стороны.

Она дотронулась до руки Ника и попросила:

— Не могли бы вы позвонить в гостиницу и узнать, выехал ли уже Вик сюда? Пожалуйста, Никки.

— Конечно, мой ангел. Я иду звонить прямо сейчас.

Он оставил Франческу рядом с ее отцом и Дорис, пересек лужайку и поднялся на террасу. Лавируя среди бесчисленных гостей, Ник миновал парадный зал и вышел в холл, где нашел телефон и вызвал по нему «Ла Резерв». Дождавшись ответа телефонистки отеля, Ник по-французски сказал:

— Добрый вечер, у телефона месье Латимер. Будьте добры, соедините меня с номером господина Мейсона, пожалуйста.

— Добрый вечер, господин Латимер. Господин Мейсон — в ресторане. Подождите минутку.

«Какого дьявола его понесло в ресторан?» — спросил сам себя Ник, крепче сжимая трубку. Его нервы были напряжены до предела. Ответ мог быть только один: Виктор прочно и надолго застрял около Арлин. Ник отпил большой глоток из своего бокала, поставил его на столик, достал из кармана сигареты и торопливо закурил.

— Господи, Ник, почему ты не позвонил мне раньше, — прошипел в трубку Виктор, подходя наконец к аппарату, — ты обязан был догадаться, что я не могу связаться с тобой сам. Я просто с ума схожу от беспокойства. Как там Чес?

— С ней все о'кэй, но ситуация — не из веселых. Должен тебя огорчить, все выплыло наружу, я имею в виду Арлин. О ее приезде случайно протрепалась Хелен Верно.

И Ник под аккомпанемент проклятий, вполголоса изрыгаемых Виктором на противоположном конце провода, повторил ему все, что рассказала Хелен. Закончив свой пересказ, Ник тихо спросил:

— Что ты собираешься делать, Вик? Франческа знает, что я пошел тебе звонить. Я должен буду ей что-то сказать.

— Слушай, Ник, у меня возникли серьезные осложнения с Арлин. Чертовски серьезные! Сейчас я не могу вдаваться в подробности. Мы сейчас заканчиваем ужинать. Я уже предупредил ее, что буду ночевать в твоем номере или в номере Джейка. Вот мой план: после ужина, минут этак через десять, я отвожу ее наверх, желаю ей спокойной ночи и исчезаю. Имеется в виду, что я отправляюсь к тебе в номер. Но я ускользаю и, задрав хвост, несусь к вам на бал. Какую машину вы взяли, мою или Джейка?

— Джейка. «Ситроен» припаркован там, где мы его оставили после ленча.

— Прекрасно! Арлин влила в себя хорошую дозу еще до ужина и добавила сейчас. Думаю, что с ней хлопот не будет. Займи мне место за столом, малыш, я скоро буду.

— Хорошо, Вик. Твой план выглядит вполне разумно, но, Бога ради, катись сюда поскорее.

— Передай Чес, что я уже выезжаю. Ладно?

— Хорошо, маэстро, — ответил с облегчением Ник и положил трубку. Он взял со столика свой бокал, повернулся и увидел спешащего к нему из зала Джейка Уотсона.

— Звонил Виктору? Он все еще в отеле? Он собирается наконец сматываться? — в темпе стаккато забросал его вопросами Джейк.

Ник кивнул в ответ.

— Ну, какие новости, малыш?

— Он вот-вот выезжает.

— Слава тебе Господи!

Джейк достал носовой платок и вытер вспотевший лоб.

— Фу! У меня такое ощущение, что весь вечер по мне ездил паровой каток.

— Хорошо тебя понимаю! Франческа по-прежнему вместе с отцом и Дорис?

— Нет, она сейчас беседует с Хилари Пирс и Терри Огденом.

— Они здесь вместе? — не сумел скрыть изумления Ник.

— Да еще как вместе! Полагаю, что они решили наконец обнародовать свои отношения, причем прямо сегодня вечером. Безо всякого стеснения Хилари заявила мне, что разводится с Марком, чтобы выйти замуж за Терри. Ничего себе вечерок выдался, а, старина?

— Для меня всего этого чересчур много, Джейк.

— Но зато ты не можешь пожаловаться на скуку. Какие тут подсобрались типажи, прямо-таки просятся на пленку, старик.

— Да, и добрая половина из них будто сошла с экрана какого-то второразрядного фильма.

Джейк усмехнулся:

— Твоя правда, но есть среди них и весьма забавные, можно сказать, классические типы. Удивительный коктейль: представители высшего света, воротилы шоу-бизнеса, звезды кино… Кстати, Дорис сообщила мне, что наше место — за столом номер три. Это рядом с эстрадой для оркестра. Столы пронумерованы, так что — найдешь сам. Встретимся прямо там.

— А ты куда направляешься?

— К машине. Забыл там свои сигары.

Ник отсалютовал ему рукой, быстрым шагом пересек террасу и сбежал по лестнице в сад. Там он встретил ослепительную Хилари в платье из ярко-розовой тафты, сопровождаемую преданным Терри и Джерри Массингхэмом. Обменявшись с ними приветствиями, Ник заявил, что ищет Франческу.

— Она там, старик, на танцплощадке с Бью Стентоном, — ответил Терри.

Ник окинул взглядом танцующих, отплясывавших ча-ча-ча под латиноамериканский оркестр, и нашел Франческу. Кажется, она попала в хорошие руки элегантного и жизнерадостного Стентона и выглядела как будто довольной жизнью. Ник мог теперь немного расслабиться.

— Я влюблен как безумный, — заявил Терри, кладя руку Нику на плечо и радостно глядя на него.

— Мои поздравления. Она — просто очаровательна, — он подмигнул в сторону Хилари.

— О, я совсем не ее имел сейчас в виду! — воскликнул Терри. — Уже многие годы я обожаю Хилари, но в данный момент говорю о Бью Стентоне. Я только что с ним познакомился. Какой он замечательный парень! В жизни его мягкий шарм столь же неотразим, как на экране. Я всегда восхищался его актерским талантом. Какое чувство стиля, изящество, настоящее чутье на умные комедии. Он сильно напоминает мне Кэри Гранта[13], это точно. Кстати, он собирается устроить парадный обед в честь нашего приезда в Голливуд, нечто вроде презентации. Чертовски любезно с его стороны!

— Да, — согласился Ник. — И должен вам сказать, Терри, что вы можете на него положиться. Он принадлежит к голливудской старой гвардии, так сказать, к числу отцов-основателей, и отдает предпочтение английским актерам. Давно, еще с тридцатых годов.

Музыка стихла, и Ник, стоявший лицом к танцевальной площадке, обратил внимание, что Франческа вместе с Бью Стентоном остановились поговорить с Катарин Темпест. Он сразу погрустнел. Катарин стояла, опираясь на руку Майкла Лазаруса, и было ясно, что она только что танцевала с ним. «Милая парочка, — со злой иронией подумал Ник. — Рыбак рыбака…»

Бью Стентон проводил к ним Франческу, обменялся рукопожатием с Ником и задержался ненадолго поболтать. «Ему уже около пятидесяти, но выглядит он лет на десять моложе», — отметил про себя Ник, искоса разглядывая Стентона. Бью сразу завладел общим вниманием, его звучный голос, в котором чуть заметный акцент лондонского кокни оживлял его изысканный великосветский английский, легко перекрывал остальные.

— Что же, черт побери, случилось с моим другом Виктором, — неожиданно требовательно обратился он к Нику. — Все его разыскивают, все отмечают его бросающееся в глаза отсутствие. Без него чего-то не хватает на этом сборище. Я, по крайней мере, рассчитывал на его компанию сегодня.

— Очень скоро он будет здесь, Бью, — ответил Ник.

— Вот и прекрасно.

Бью поднес к губам руку Франчески. В его исполнении этот старомодный жест выглядел совершенно естественно.

— Не забудьте, дорогая, что за вами еще несколько танцев. Вам не удастся легко от меня отделаться, тем более что мы сидим за одним столом.

Бью изящно поклонился и отошел, а Ник обратился к Франческе:

— Могу я перекинуться с вами парой слов, красавица?

— Конечно, Никки.

Она подхватила его под руку, и они, извинившись, отошли в сторону, подальше от посторонних ушей.

— По выражению вашего лица, Никки, я могу догадаться, что все в порядке и Вик уже в пути. Он выехал, не так ли?

— Почти что, детка. Я перехватил его как раз в тот момент, когда он выходил из отеля, — слегка присочинил Ник и быстро добавил: — В это время дороги уже пустеют, и он доберется сюда без проблем. Скоро он уже будет с нами.

— О, это чудесно, Никки!

Она обняла его и крепко прижалась к нему, а потом, отстранившись, спросила:

— Вы уверены, что он уже выезжает? Вы не обманываете меня?

— Да, я абсолютно уверен в этом, моя милая. Теперь давайте поищем себе чего-нибудь выпить и начнем веселиться. Давно уже пора!

Ник взял Франческу под руку, и они подошли вместе к бару, где Ник заказал бокал шампанского для нее и водку со льдом для себя. Они стояли рядом. Ник искал глазами Диану. Прелестное лицо Франчески радостно светилось. Черная меланхолия, давившая на нее в течение этого часа, стала медленно спадать, напряжение постепенно отпускало ее, вытесняемое ожиданием и приятным волнением, которые она испытывала прежде. Начало вечера было испорчено, но теперь все должно было прийти в норму. Виктор скоро приедет, и бал будет таким романтическим и памятным, как она мечтала.

Но Виктор Мейсон так и не появился.

36

«Артемис», двухтысячетонная океанская яхта, когда-то была фрегатом королевского военно-морского флота, ходившим под именем «Курлю». Майкл Лазарус приобрел судно за тридцать пять тысяч фунтов, после чего потратил еще три миллиона долларов, чтобы превратить его в одну из самых шикарных яхт в мире. Совершенная по своим очертаниям, яхта была роскошно обставлена, заполнена несравненными произведениями искусства, собранными со всего света, и представляла собой настоящий плавучий дворец.

Приобретя фрегат в свое полное распоряжение, Лазарус нанял самого искусного архитектора по отделке судов, который полностью перестроил его вместе с командой лучших кораблестроителей одной из самых престижных верфей в Ньюкасле-на-Тине. «Артемис» стала единственной вещью, заставлявшей всегда невозмутимого Лазаруса проявлять какие-то эмоции, и если можно было сравнить все его владения, составлявшие конгломерат под названием «Глобал-Центурион», с короной, украшавшей его седеющую голову, то «Артемис», безусловно, представляла собой редчайший драгоценный камень в самом центре ее. Яхта значила для него больше любых женщин на свете, была его единственной настоящей любовью, и ни одна из его многочисленных любовниц не могла потеснить или заменить ее собой в его привязанности.

Ранним воскресным утром сразу после бала на вилле Замир это великолепное судно пришло из Марселя в бухту Монте-Карло, где встало на якорь и пустовало в течение двух дней. Сегодня, впервые после того, как яхта бросила якорь, она была готова к приему гостей, приглашенных на обед в честь Бью Стентона. Лазарус предупредил капитана и команду, что он ожидает тридцать человек, приняв которых на борт, яхта должна отправиться вдоль побережья Франции до Сан-Ремо и вернуться обратно в порт отплытия в тот же день к вечеру.

Трое приглашенных уже прибыли в порт и с нескрываемым интересом разглядывали яхту с берега. Ими были Диана, Кристиан и Николас. Диана, прикрыв рукой глаза, с растущим возбуждением изучала белоснежную «Артемис», сверкающую в ярких лучах утреннего солнца.

— Тебе может не нравиться Лазарус мой дорогой Никки, но ты должен признать, что он обладает большим вкусом, по крайней мерю в том, что касается яхт! — воскликнула она.

— Возможно, у него хороший вкус и на многое другое, — ответил, усмехнувшись, Ник. — Он достаточно богат, чтобы позволить себе это.

Диана рассмеялась:

— О, но яхта так прекрасна! Ты только взгляни на ее чудесные обводы, свидетельствующие о ее быстроходности, на ее высокий, устремленный вперед нос. Нет, она — само совершенство. Интересно, сколько узлов она дает в час?

— Такое впечатление, что ты действительно хорошо разбираешься в кораблях, — сказал Ник, удивленно взглянув на нее.

Кристиан улыбнулся:

— Не позволяйте ей дурачить себя, Ник, старина. Она — настоящий кладезь знаний, унаследованных от нашей бабушки, чья семья владела верфями в Киле и насчитывает несколько поколений корабелов.

— Ты — темная лошадка, Диана, — подколол ее Ник. — Каждый день я узнаю о тебе что-нибудь новенькое.

— Я могу то же самое сказать о тебе, — мягко отпарировала Диана. — Ты сам порядочный хитрец. Достаточно вспомнить Хелен Верно.

Проказливая улыбка тронула губы Ника.

— У меня тоже хороший вкус — на женщин. Это особенно заметно именно в данный момент.

— Ну что ж, благодарю, — игриво улыбнулась Диана.

— Со своей стороны могу сказать, что мне чрезвычайно понравилась Хелен, — сообщил Кристиан. — Я просто поражен ее знаниями в экономике и финансах. В субботу вечером у нас с нею был очень интересный разговор, и она проявила прекрасное понимание большого международного бизнеса, по крайней мере мне так показалось.

— Она в этом разбирается, — сказал Ник. — У нее не только прелестное личико, но и прекрасный цепкий ум.

— Она очень элегантна. И это касается не только ее шикарной одежды, но и выражения ее лица, ее фигуры, ее манер. Почти весь вечер она рассказывала мне о яхте. Оказывается, в команде пятьдесят пять человек. Она мне также сообщила, что Лазарус держит на борту великолепную коллекцию живописи: Утрилло, Сислей, Писсарро, Брак, один или два Дега, не говоря уже о трех Ренуарах. Мне не терпится увидеть их.

— Мне кажется, что соленый морской воздух вреден для полотен, — пробормотал Ник.

— Насколько я поняла, картины забирают с яхты на зиму для хранения, — пояснила Диана. — Кажется, Лазарус живет на яхте только летом. По словам Хелен, он не любит подолгу задерживаться на одном месте и постоянно…

— Прошу прощения у вас обоих, но я должен сообщить, что показалась Белинда Амфер с родителями, — перебил ее Кристиан. — Мне следует поехать поприветствовать их. — Он поправил галстук, развернул коляску и отъехал.

— Дядя Дэвид, Дорис и Ким должны быть здесь с минуты на минуту. Когда они прибудут, мы сможем подняться на борт, — сказала Диана, беря Ника за руку. — Давай отойдем и постоим вон там, у стенки, пока они не приехали. Там попрохладнее.

— Мне бы хотелось, чтобы мы вообще не приезжали, — проворчал Ник и отвернулся. — Я совсем не в восторге от этой прогулки.

— О, дорогой, почему же ты не сказал этого раньше? Может быть, нам удалось бы отвертеться от нее, принести извинения…

Ник приложил палец к ее губам.

— Ш-ш-ш! Я знаю, что тебе хотелось поехать, а я не желаю чем-либо огорчать тебя. Кроме того, это выглядело бы странным. Я не нахожу Лазаруса слишком приятным человеком, но стараюсь держаться от него подальше. Здесь достаточно других, кто может скрасить его присутствие. — Ник придвинулся к Диане и обнял ее за плечи. — Я всегда рад быть с тобой, любовь моя.

Она улыбнулась ему, глядя на него снизу вверх.

— Да-да, я это знаю. Как чудесно чувствовать себя совершенно спокойной и счастливой, когда мы вместе, чем бы мы ни занимались.

Он кивнул, улыбнулся ей в ответ, а потом, слегка потускнев лицом, спросил:

— Как там Франческа?

— Немного лучше сегодня. А видел бы ты, как она расцвела вчера, после того как поговорила с Виктором. У меня еще не было возможности поблагодарить тебя, милый. Было весьма любезно с твоей стороны отвезти нас в «Ла Резерв» и устроить телефонный разговор с ним.

— Это была идея Виктора, Диана. Он очень был расстроен всем случившимся и продолжает переживать сейчас, насколько мне известно. — Ник пристально посмотрел в глаза Диане и продолжил: — Я понимаю, что Франческе все это представляется странным, я имею в виду неожиданный воскресный отъезд Виктора в Лондон, но в сложившихся обстоятельствах он был наилучшим решением. В конце концов…

— Мне самой все это показалось странным, — быстро перебила его Диана. — Я не стала распространяться на эту тему в присутствии Франчески, но я действительно не понимаю, зачем ему потребовалось лететь вместе с Арлин. Без сомнения, она могла сидеть в Лондоне одна и трудиться со своими поверенными над деталями своих расчетов с Виктором, а он мог спокойно оставаться здесь, пока они не закончат, и потом поехать в Лондон, чтобы все окончательно утрясти.

Ник промолчал, и Диана спросила еще напористее:

— Ведь он мог поступить именно так, не правда ли?

— Нет, из этого ничего бы не вышло, — сказал Ник, стараясь говорить по возможности сдержанно, чтобы скрыть свое волнение. Он был в курсе той истории относительно многочисленных и разнообразных финансовых разногласий с Арлин, которую сочинил Виктор, чтобы успокоить Франческу и оправдать свой внезапный отъезд. Хотя в ней были крупицы правды, но Ник понимал, что реальное положение вещей было намного сложнее и взрывоопаснее. Он не завидовал своему приятелю, очутившемуся в таких обстоятельствах. Импульсивно Ник решился посвятить Диану в некоторые известные ему факты.

— Мне кажется, что Виктору следовало бы быть немного откровеннее с Франческой.

Он стиснул руку Дианы.

— Нет-нет, не смотри на меня так. Он был честен с нею, но не обо всем ей рассказывал. Ему не хотелось волновать ее, лишний раз тревожить. Но во всем этом деле замешаны чертовски большие деньги, намного более значительные, чем вы с Франческой можете себе представить. Есть и многие другие трудности. Вот почему Вик счел необходимым быть там, полагая, что намного проще будет сговориться, если он лично будет присутствовать на переговорах. — Ник сделал паузу, чтобы закурить, после чего продолжил: — Виктор проявил невероятную щедрость по отношению к Арлин, и поначалу она была согласна с предложенными условиями, но потом стала требовать намного больше. В частности, она хочет получить его ранчо и половину акций кинокомпании. Это — удар ниже пояса.

— Да, — проговорила Диана, — я понимаю, что ты этим хочешь сказать.

— В настоящее время то, о чем я сказал, — главный объект разногласий. Виктор не мог себе позволить, чтобы им занимались юристы без него.

— Полагаю, что он прав, — согласилась Диана, пристально глядя на Ника. — Надеюсь, что он сумеет с этим справиться, не правда ли? — спросила она, явно обеспокоенная услышанным.

— Держу пари, что сумеет, — твердо заявил Ник, искренне надеясь в глубине души на то, что его прогноз оправдается.

— Это обнадеживает, — вздохнула Диана. — Мне ненавистна мысль о том, что Франческа может хоть в чем-то пострадать. Она так его любит. — Диана сжала губы и, поколебавшись немного, продолжила: — Возможно, мой вопрос покажется тебе не совсем деликатным, милый, но все же, как ты думаешь, Виктор собирается жениться на Ческе?

— Он довольно скрытный парень и ничего мне прямо об этом не говорил, но я уверен, что он очень сильно ею увлечен.

Ник задумчиво покачал головой.

— Тем не менее я со всей определенностью могу утверждать, что он не будет предлагать Франческе выйти за него, пока не освободится, и не сможет просить у отца ее руки. Он понимает, что она очень молода, и хочет все сделать по закону. Я уверен также, что он жаждет быть свободным, хочет развестись, и давно, намного раньше, чем он познакомился с нашей малышкой.

— Я доверяю твоим суждениям, дорогой.

Диана заметно успокоилась, но не окончательно. Она была уверена, что Ник говорит правду. У нее не было оснований также не доверять Виктору Мейсону. Но, с другой стороны, Виктор все еще оставался женатым, а финансовые проблемы и сложности раздела имущества могли оказаться намного серьезнее, чем она предполагала. Порой в подобных обстоятельствах многие мужчины считают, что им проще оставаться формально женатыми, чем развестись. Она знала многих, подобным образом женатых мужчин — несчастные создания, не имеющие будущего, обреченные на бесконечные сердечные муки.

— Ты, кажется, озабочена? Плюнь на них на всех, — сказал Ник.

Лицо Дианы осветила мимолетная улыбка, и она облегченно рассмеялась.

— Ты только что назвал Ческу малышкой. Я понимаю, что ты сделал это любя, но не думаю, что ты прав. На самом деле, она удивительно взрослая для своих лет. В субботу она вела себя безупречно. Не уверена, что я сумела бы вести себя так же в ее положении. Она была совершенно раздавлена, но только мы с тобой знали об этом. Внешне она оставалась поразительно спокойной, не так ли?

— Происхождение сказывается, Диана. Да, она владела собой превосходно. Мне бы хотелось, чтобы сегодня она поехала с нами. Тяжело думать о том, что она там, на вилле, совсем одна.

— Но она не одна там, с нею — Катарин.

— Да.

Диана нахмурилась:

— Ты не находишь, что, начиная с субботы, Катарин ведет себя несколько странно?

Ее брови выгнулись дугой над насмешливыми глазами.

— Это ее обычное состояние, — раздраженно проворчал Ник. — Мне кажется, что жеманство — основная черта ее характера.

— Думаю, что бедная девочка до сих пор никак не придет в себя после инцидента с платьем, — мягко проговорила Диана. — Ей кажется, что мы все убеждены в том, что она сделала это нарочно. Все, кроме Чески. Та уверяет, что Катарин поскользнулась, и очень мила с нею, старается всячески смягчить ее переживания.

— В этом — вся твоя кузина! Она всегда старается думать о людях как можно лучше. Но ничего, жизнь ее отучит от этого.

— Какой же ты циник, Никки!

Он пожал плечами.

— Какой уж есть. Ты должна любить меня со всеми моими недостатками и достоинствами, хотя первые существенно перевешивают.

— Я бы этого не сказала, милый.

Диана прижалась к нему, а потом, отступив на шаг, внимательно посмотрела в глаза и медленно улыбнулась своей печальной улыбкой.

— Знаешь, Никки, сказать по правде, я склонна согласиться с Ческой. Не думаю, что Катарин настолько коварна, чтобы залить красным вином новое вечернее платье своей лучшей подруги. Страшно подумать, что это было сделано намеренно. Сомневаюсь в этом и хочу, чтобы сомнения были в ее пользу. А почему ты сам этого не хочешь?

Появление Дэвида Каннингхэма с Дорис и Кимом в сопровождении Белинды Амфер с родителями и Кристиана выручило Ника, избавив его от необходимости отвечать на этот вопрос.

Стюарды в ослепительно белой форме разносили серебряные подносы, сиявшие на солнце. Шампанское пузырилось в роскошных хрустальных бокалах. Горы белужьей икры чернели в огромных вазах, обложенных льдом. Гости прогуливались или стояли, болтая между собой, на главной палубе. Кругом были знакомые лица, а действом с видом благожелательного ко всем римского императора руководил Майкл Лазарус. Но на взгляд Николаса Латимера, благожелательность Лазаруса была напускной. «Скорее он похож на Калигулу», — подумал про себя Ник, издали наблюдая за ним. Ник взглянул на бокал шампанского, который держал в руке. У него не было никакого желания пить вино этого человека, есть его хлеб, пользоваться его гостеприимством. Он не забыл угрозы Лазаруса при их расставании в Ритце. «Ты еще пожалеешь об этом, Виктор! Сильно, сильно пожалеешь. Я, черт побери, позабочусь об этом, друг мой». Ник вздрогнул при этом воспоминании. Его интуиция подсказывала, что Виктор недооценивает опасность, исходящую от этого человека. Ник испытывал к нему отвращение, его выводили из себя его надменная напыщенность и снисходительные манеры. Он помнил, как груб был Лазарус тогда с ним лично, и не переставал удивляться его нынешней сердечности. Он не доверял ему.

Диана помахала Нику рукой. В сопровождении Майкла Лазаруса она вместе с Дэвидом, Дорис, Кимом и семейством Уинтертон направлялась вниз смотреть коллекцию картин. Ник отказался присоединиться к ним: картины Лазаруса, также как его еда и питье, вызывали у него приступ тошноты. Он постоял несколько секунд рядом с Кристианом и Белиндой, беседовавшими о музыке, а потом извинился и пошел прогуляться по палубе, раскланиваясь на ходу с гостями, но ни с кем не останавливаясь поболтать. Ему хотелось побыть одному, привести в порядок путающиеся мысли. Мельком он подумал о Кристиане и Белинде. Они всюду были вместе и, кажется, испытывали взаимный интерес друг к другу. Ник надеялся, что их отношения перерастут в нечто серьезное. Ему хотелось этого не просто потому, что играло на руку его собственным планам в отношении Дианы, но еще и потому, что Кристиан ему нравился, и Ник искренне желал ему найти свое счастье.

Краем глаза Ник заметил Хелен Верно, беседующую с Бью Стентоном. Она, как всегда, была прекрасно одета: белые полотняные брюки, ярко-желтая шелковая блузка с множеством золотых украшений. Женщина с таким вкусом, умная и проницательная, как только ее угораздило связаться с таким одиозным типом, как Майкл Лазарус? По мнению Ника, они с ним были полярными противоположностями. И все же сейчас она принадлежала ему, носила подаренный им громадный изумруд, играла при нем роль хозяйки дома. «Должно быть, она здорово переменилась», — пробормотал себе под нос Ник. Впрочем, а кто не меняется? Ник с иронической улыбкой окинул взглядом многочисленных гостей. «Компания собралась довольно тесная, — подумал он. — Джейк был прав, когда назвал ее собранием типажей». Без Джейка будет скучно, впрочем, Ник уже начал скучать по нему. Сегодня рано утром Джейк улетел в Лондон, объявив, что ему наскучили солнце, море и бесконечные приемы. Но Ник знал, что на самом деле Джейк решил, что он обязан быть в Лондоне под рукой, если его помощь вдруг понадобится Виктору в его сложных обстоятельствах. Ник тоже вызывался полететь с Джейком, но Виктор пожелал, чтобы он остался присматривать за Франческой.

Ник подумал об Арлин Мейсон и ее притязаниях. Он подошел к борту, облокотился на поручень и, глядя в море, вновь проиграл в уме события субботней ночи.

Около часа ночи, встревоженный столь надолго затянувшимся отсутствием Виктора, Ник направился в дом, чтобы позвонить в отель. По пути он столкнулся с дворецким Ивом, который с извинениями сообщил, что мистер Мейсон несколько раз уже звонил по телефону и спрашивал Ника. Оказалось, что кто-то из нанятой на вечер прислуги только сейчас удосужился сказать ему об этом. Взлетев по лестнице в холл, Ник вызвал «Ла Резерв» и попросил телефонистку соединить с его собственным номером. Виктор был там, кипевший от гнева и волнения. Он уклончиво объяснил, что Арлин плохо себя почувствовала, и он вынужден остаться с нею. Потом Виктор попросил передать его извинения графу и Дорис, но ни словом не обмолвился о Франческе. Намек был понятен Нику: его друг был в номере не один. В четыре часа утра Ник с Джейком вернулись в отель, сгорая от любопытства и с нетерпением ожидая узнать, что же там произошло.

«И очень скоро нам все стало ясно», — мрачно осознал Ник. Он выплеснул шампанское за борт и подумал о том, не отправить ли бокал следом. Но вместо этого он осторожно поставил кусочек хрусталя на палубу у своих ног, скрестил руки на поручнях и, навалившись на них грудью, снова вернулся мыслями к прошлой субботе.

Он рассчитывал увидеть у себя в номере Виктора, но никак не Арлин, тем более в такое время. Но она была там, в вечернем платье из серебряной парчи, увешанная кучей драгоценностей, и со свирепым выражением лица. Виктор, без галстука, в рубашке с закатанными рукавами, растянулся на диване и, нацепив на кончик носа очки в роговой оправе, попыхивая сигарой и потягивая виски, изучал сценарий своего будущего вестерна. Нику сразу бросилось в глаза, что Виктор вел себя так, будто был один в номере, не обращая на Арлин ровным счетом никакого внимания. Изумленные Ник и Джейк ввалились в номер, встреченные сварливыми комментариями Арлин.

— Твое одинокое бодрствование подошло к концу, — резко сказал Виктор, обращая наконец свой презрительный взгляд на жену. — Николас сейчас проводит тебя в твой номер. Бал, очевидно, кончился, и тебе больше нет нужды играть при мне роль сторожевой собаки.

Виктор вскочил с дивана и торопливым шагом направился в спальню, захлопнув за собой дверь. Не говоря ни слова, Ник молча, кипя гневом, отвел Арлин в номер Виктора и поспешил назад.

— Я отложил все объяснения до твоего прихода, малыш, — сказал Виктор, когда Ник вошел обратно в номер и застал его вместе с Джейком, развалившимися на диване. — Боюсь, я недооценил Арлин. — Вик скривился и продолжил: — Я уже выписывал чек, чтобы рассчитаться за ужин, когда она извинилась и отправилась припудриться в туалет. Я остался сидеть за столиком, наивно планируя свое скорое бегство, когда вдруг сообразил, что прошли уже добрые пятнадцать минут, как она ушла. Я отправился на поиски. Консьерж сообщил мне, что она попросила запасной ключ и поднялась наверх.

Виктор немного помолчал и обреченно тряхнул головой.

— И вот здесь я совершил роковую ошибку. Я уже был готов слинять на бал, когда вспомнил про свой портфель с бумагами. Он остался незапертым в номере. Мне не хотелось, чтобы Арлин рылась в нем, и я решил подняться, чтобы убрать его. В номере меня встретили раскиданная повсюду одежда Арлин и она сама, уже облаченная в вечернее платье и сторожащая добычу. Видите ли, оказалось, что ей известно о бале — Хелен обмолвилась про него, когда подвозила ее на машине из аэропорта. Арлин нацелилась идти со мной. Мы с нею повздорили, завязалась настоящая схватка. Мне пришлось отступить. Я сказал, что отправляюсь спать к тебе в номер. Она последовала за мной и обосновалась тут.

— Но почему ты просто не встал и не ушел? — недоуменно перебил его Джейк в этом месте рассказа.

— О, я подумывал об этом, — ответил Виктор с усталой улыбкой, — но я понимал, что ей втемяшилось в голову пойти со мной и устроить там скандал, сцену, и я опасался, что стоит мне уйти, как она схватит такси и примчится следом. Поэтому я решил расположиться здесь на ночь. Со сценарием, более или менее успешно игнорируя ее и отказываясь с нею говорить о чем-либо.

Он подался к ним и взволнованно попросил:

— Ну а теперь расскажите мне про Чес. С нею все в порядке?

— Наверное, Ник сумеет лучше посвятить тебя во все подробности, — ответил Джейк, и Ник приступил к рассказу, не упуская малейших деталей. Когда он закончил, Виктор кивнул.

— Да, я понимаю, как она, должно быть, огорчена и расстроена, но, оставшись здесь, я старался избежать худшего.

Медленно, обильно пересыпая речь цветистыми ругательствами, Виктор посвятил их в новые угрозы Арлин. Ник и Джейк внимательно, с нарастающим беспокойством слушали его, но ни тот, ни другой не видели достойного решения дилеммы, стоявшей перед Виктором. Но сам Вик был полон планов.

— Я решил увезти Арлин подальше от этих мест и поскорее, пока она не успела здесь серьезно навредить. Когда мы с нею окажемся в Лондоне, я надеюсь, что мне удастся каким-либо способом нейтрализовать ее — уговорить, наконец подкупить.

Джейк, согласившись с тем, что это, возможно, самая разумная линия поведения, удалился к себе в номер, а они с Виком еще немного поговорили, после чего Виктор написал записку с извинениями графу и Дорис, а также — длинное письмо Франческе. Ник доставил оба послания адресатам в воскресенье ближе к вечеру, когда Виктор и Арлин были уже в пути к аэропорту в Ницце.

«Вот проклятие! — подумал Ник. — Может быть, Виктор в своем стремлении оградить Франческу просто недооценивает эту девушку? Он обращается с ней, как с ребенком, но она — вполне разумный взрослый человек». Ник пожалел, что он сейчас не на берегу, а на этой проклятой посудине. Будь он на твердой земле, он бы немедленно позвонил Виктору в Лондон и посоветовал бы тому поделиться своими проблемами с Франческой.

— Пи-пи, ту-ту! Привет тебе, мой милый Николас!

Ник обернулся и увидел улыбающуюся, машущую ему рукой Эстел. Ее компания показалась ему менее обременительной, нежели общение с остальными.

— Вы выглядите превосходно, Королева пера! — дружелюбно приветствовал он ее. И это была истинная правда: сегодня одеяние Эстел было простым, менее ярким, чем обычно, и хорошо скроенным. На ней были белые слаксы, темно-синяя матроска и белая широкополая панама, прикрывающая ее ярко-рыжие кудряшки.

Эстел запечатлела поцелуй на щеке Ника и спросила:

— Я всюду ищу Катарин. Она здесь?

— Нет, она решила остаться на вилле Замир вместе с Франческой. Думаю, что они устали от бесконечных приемов. А ты — нет? Разве они тебя не утомляют?

— Есть немного, — согласилась Эстел и весело рассмеялась. — Но, вращаясь в обществе, я зарабатываю себе на хлеб с маслом, Ник. Болтаясь там, я подбираю идеи для своих статей и заметок, вот так-то. Кстати, о статьях. Ты не встречал Хилларда Стида?

— Нет, я его не видел и даже не подозревал, что он должен был тоже поехать. Хотя, с другой стороны, он довольно близок с Бью.

— Мне казалось, что он собирался здесь подписать соглашение. Как ты считаешь, он подпишет его?

— Подпишет — что? Я не совсем уловил…

Эстел удивленно взглянула на него, придвинулась поближе и, понизив голос до доверительного шепота, спросила:

— Ты хочешь сказать, что не слышал сплетен насчет того, что Майкл Лазарус прибирает к рукам «Монарх пикчерс»? Точнее говоря, это собирается сделать его «Глобал-Центурион».

Ник в изумлении уставился на нее.

— Нет, я ничего об этом не слышал, — наконец выговорил он, подумав про себя: «И Виктор тоже! О Боже! Если это правда, то мы все сели в лужу. Ведь Виктор запланировал снимать вместе с «Монархом» целую серию картин. Мало того, его собственный договор на сценарий, который он собирался написать для Виктора и Катарин Темпест, уже находился в маленьких потных ручках Хилли Стрита. О Господи!»

— Эй, Николас, ты весь позеленел. Ты не болен? — спросила Эстел.

— Конечно, нет. Просто я анализирую возможные последствия этого слияния, вот и все. Теперь, моя прелесть, давай раздобудем бокал шипучки для тебя и отойдем поболтать куда-нибудь, где потише.

Ник решительно взял ее за руку и увлек за собой в укромный уголок на главной палубе, прихватив по дороге бокал шампанского с подноса пробегавшего мимо официанта.

— А как же Хиллард? — запротестовала Эстел.

— Ты найдешь его попозже. Он никуда отсюда не денется. Насколько ты могла заметить, мы уже прошли половину пути от порта.

— Ладно, — хихикнула она, прижимаясь к нему. Одарив Ника взглядом, не оставлявшим сомнений в его истинном значении, Эстел жарко зашептала: — О чем же ты хотел поговорить со мной, мой милый Николас?

Ник загадочно улыбнулся в ответ.

37

В то время, когда яхта «Артемис» подняла якорь и отплыла из бухты Монте-Карло, а празднично одетые веселые пассажиры на ее борту предвкушали приятную морскую прогулку, Франческа Каннингхэм сидела на террасе виллы Замир, отнюдь не сожалея о том, что осталась дома. По правде говоря, она даже радовалась, что у нее появилась возможность несколько часов побыть наедине со своими мыслями.

На вилле с утра воцарилась непривычная тишина, лишь изредка нарушаемая приглушенным щебетанием горничных. Время от времени доносился голос дворецкого, отдающего приказания своим подчиненным. Но это не мешало Франческе углубиться в свои раздумья.

Франческа вытянулась, лежа на спине в шезлонге, и ее маленькое тело томно расслабилось. Она прикрыла глаза, защищаясь от резкого и всепроникающего солнечного света. Несколько мгновений ослепительные вспышки еще продолжали сиять у нее под веками, а потом все погрузилось в темноту, и тут же перед ее мысленным взором всплыло лицо Виктора, такое знакомое и любимое, в мельчайших подробностях четко и ясно воссозданное ее страдающим воображением. Где он сейчас? С кем? Чем занимается? Ей неоткуда было получить ответы на мучившие ее вопросы, и она неслышно вздохнула, страстно желая, чтобы он сейчас очутился рядом, тоскуя по его нежности, по ласковым прикосновениям его рук, по звукам его раскатистого смеха. Она всем сердцем стремилась к тому, чтобы он каким-то волшебным образом перенесся к ней сюда, на террасу. Вдруг сейчас она откроет глаза, а он стоит перед ней со своей обычной чуть насмешливой улыбкой и смотрит на нее своим черными, полными доброго юмора глазами. Но нет, увы, это невозможно! Он — в Лондоне, с головой ушел в свои заботы и не собирается возвращаться на Ривьеру. Он сам ей это сказал вчера, когда она говорила с ним по телефону из номера Ника. Звук его голоса немного успокоил ее встревоженные чувства, слегка приглушил испытываемое ею ужасное волнение. Его решение остаться в Лондоне, безусловно, было для нее тяжелым ударом, повергшим ее в депрессию. Лето кончилось для нее. Так Франческа и заявила ему по телефону, охваченная столь острым разочарованием, что не сумела скрыть от него своих чувств. Со своей обычной проницательностью, Виктор сразу уловил перемену в ее настроении и принялся мягко утешать ее, уговаривать не быть смешной глупышкой, как он выразился. «Я же буду здесь, когда ты вернешься. Не ломай своих планов и поезжай с Дорис в Париж», — говорил он ей. В его словах звучала такая убежденность, что Франческе не оставалось ничего иного, как только согласиться с ним. Но все равно ей хотелось лететь без задержки домой в Лондон. Без него она чувствовала себя одинокой и покинутой. Какая-то и, наверное, лучшая часть ее существа улетела вместе с ним. Перед тем как положить трубку, Виктор еще раз попросил у нее прощения за то, что он испортил ей субботний вечер. Стремясь облегчить тяжесть гнетущей его вины, Франческа постаралась, как могла, уверить Виктора, что ничего страшного не произошло. И она действительно поверила в это. Живой ум помог Франческе справиться с постигшим ее страшным разочарованием, подсказал ей, что в конечном счете один испорченный бал мало что значит, если посмотреть на это событие с высоты всей оставшейся жизни. Нет сомнений в том, что ей еще не раз представится случай предстать перед Виктором во всем блеске своей красоты, насладиться жизнью с ним вместе. У них впереди еще годы и годы.

Но как бы там ни было, этот вечер оказался самым худшим в ее жизни. Франческа улыбалась, танцевала, болтала, развлекала гостей. Она выполняла свой долг, к чему ее приучили с детства, сохраняя хорошие манеры и внешнее самообладание, пряча за маской невозмутимости обуревавшие ее чувства. Ради своего отца она делала вид, что у нее все в полном порядке. Но это потребовало от нее чудовищных усилий и невероятно опустошило ее к концу бала. Лишь очутившись наконец в благословенном уединении своей спальни, Франческа смогла ослабить свой железный самоконтроль и полностью отдаться своему горю и разочарованию.

Все следующее воскресенье она, сославшись на усталость и головную боль, не покидала своей комнаты. Она не желала, чтобы кто-либо увидел ее опухшее лицо, покрасневшие от слез глаза. Ей не хотелось также быть вовлеченной в неизбежное, оживленное обсуждение подробностей минувшего вечера. Ближе к вечеру Дорис поднялась к ней, чтобы сообщить о приезде Ника. Тот явился с полной охапкой цветов и запиской с извинениями от Виктора, а также — с письмом от него для самой Франчески. Франческа дрожащими пальцами нетерпеливо вскрыла конверт. Для любовного послания в письме было маловато романтики, одни голые факты, но Франческа, понимая, что Виктор торопился, тут же простила его. Свершилось чудо: ее слезы немедленно высохли, новые надежды оживили ее сердце, печаль сменилась чистой радостью. Но позднее, уже ночью в тишине своей спальни, Франческа подумала о том, как поразительно умеет этот мужчина влиять, и столь кардинально, на ее самоощущение. Это открытие смутило и даже слегка испугало ее.

Франческа отогнала от себя воспоминания о субботнем вечере и села в шезлонг. Бал прошел как дурной сон, и довольно переживать, попусту тратить время. Она задумалась о предстоящих двух ближайших неделях. Сегодня — вторник, и ничего заслуживающего внимания не ожидается до пятницы, когда Бью Стентон устраивает парадный обед на своей вилле в Кэп-д'Антиб. Почетными гостями на обеде будут Катарин, Терри и Хилари. По словам Катарин, это мероприятие должно быть довольно забавным. На следующий день Катарин отправится в Лондон готовиться к поездке в Голливуд. Ким, которого ждут дела в Лэнгли, уезжает с нею вместе. В середине следующей недели отправятся в путь Диана с Кристианом и Никки, а она останется на вилле только с отцом и Дорис. Они уедут последними после того, как отец с Дорис побывают на торжественном завтраке в честь Уинстона Черчилля в доме Банки Амфера. На следующий день после завтрака они втроем на «роллс-ройсе» Дорис выедут в Париж, откуда отец, захватив с собой машину, проследует дальше в Англию. Они же с Дорис задержатся в Париже, где к ним должна присоединиться Диана, чтобы заказать для них троих наряды к свадьбе в Доме моделей Пьера Балмейна.

Итак, ей предстоит провести в разлуке с Виктором целых четырнадцать дней. «Не так уж и долго в самом деле», — подумала Франческа, и довольная улыбка осветила ее лицо. Скоро она вернется в Лондон, к своему ненаглядному Виктору. Как только Франческа вспомнила о нем, ее лицо расцвело и сразу похорошело. В нем одном заключался весь смысл ее существования.

Она погрузилась в мечты, стараясь представить себе их будущую совместную жизнь. Он попросит ее руки, как только разделается со своими семейными проблемами, в этом она не сомневалась. Леди Франческа Мейсон! Она несколько раз повторила про себя его фамилию, наслаждаясь ее звучанием. Вне всякого сомнения, они поселятся на его ранчо «Че-Сара-Сара». Впрочем, Франческу мало волновало, где они будут жить. Главное — они будут вместе. И у нее будет много-много детей, ну, по крайней мере двое, и они будут такими же красивыми, как их отец, и они с Виктором будут счастливы.

Тем временем Катарин Темпест тоже пребывала в задумчивом расположении духа, сидя за маленьким столиком в своей комнате на втором этаже. Подобно Франческе, она тоже чувствовала, что летние каникулы для нее закончились, и спешила уехать в Лондон, поглощенная заботами о предстоящих месяцах и обо всем, что они с собой несли, — Голливуд, ее новый фильм, карьера. Мысли обо всем этом, постоянно занимавшие ее последние дни, еще сильнее обострились в пятницу, накануне бала, после телефонного звонка из Лондона. Этот звонок совершенно выбил ее из колеи, поставил под сомнение все то, над чем она так долго и неустанно трудилась. Узнав о случившейся с нею неприятности, она пришла в отчаяние, вылившееся в невероятную нервозность, с которой, к ее великому сожалению, ей не удалось справиться.

Слава Богу, сегодня она чувствовала себя намного лучше. Проведя несколько ночей без сна, Катарин бесчисленное число раз проанализировала сложившееся положение и наконец пришла к некоторым жизненно важным для себя решениям, которые она намеревалась теперь осуществить любой ценой, чего бы это ей ни стоило. Наметив план действий, Катарин сгорала от нетерпения поскорее окунуться с головой в его претворение. Весьма рассудительная по своей природе, она хорошо понимала, что ее стремление действовать как можно быстрее было обусловлено лишь крайней необходимостью, но отнюдь не соответствовало особенностям ее характера и темперамента. Тем не менее за те две недели, что оставались до ее отъезда в Калифорнию, она должна была разрешить все стоявшие перед нею проблемы.

Катарин не сомневалась в том, что обязана действовать со всей решительностью, и, хотя некоторые аспекты принятых ею решений были несимпатичны даже ей самой, ее успокаивало ясное понимание того, что только она сама и никто иной имеет право распоряжаться своей судьбой. Она была убеждена, что сумеет провести оставшиеся несколько дней на вилле Замир, сохраняя полное самообладание и хладнокровие.

Катарин еще раз пробежала глазами список своих дел до отъезда в Лондон и, удовлетворенная тем, что, кажется, ничего не забыла, сунула лист бумаги в сценарий, который сейчас изучала. Поднявшись из-за стола, она подошла к окну. Распахнув ставни, которые она прикрыла, спасаясь от жары, Катарин взглянула вниз на террасу. Взгляд ее задержался на загорающей в шезлонге Франческе. Преисполнившись внезапным приступом грусти, Катарин подумала о том, что скоро ей предстоит расставание с любимой подругой. Франческа была ей ближе всех. Она — единственная, кто по-настоящему ее понимает. Вряд ли еще с кем-либо будут возможны такие отношения. Это трудно, даже невозможно себе представить. В ее жизни возникнет пустая брешь, когда она окажется в Голливуде. Вздохнув, Катарин снова прикрыла ставни и подумала, что зря тратит время. Ей следует немедленно спуститься вниз и составить компанию подруге. В конце концов, она и осталась сегодня дома специально для того, чтобы побольше побыть с Франческой. «Нет, не только», — подумала Катарин, вспомнив свою озабоченность, когда получила приглашение. Тогда она сразу почувствовала, что слишком поглощена своими неприятностями, чтобы выдержать целый день изнурительного светского общения, и буквально похолодела от одной мысли быть запертой на яхте. Она твердо решила не ехать еще и потому, что не желала оказаться в обществе тех двоих мужчин, которые действовали ей на нервы: Николаса Латимера с его открытой неприязнью к ней и плоскими шуточками и Майкла Лазаруса с его навязчивым вниманием, критическими оценивающими взглядами и испытующими многозначительными вопросами. Единственно, о ком она сожалела, отклоняя приглашение, был Бью Стентон. Вот он — милейший человек, добрый, внимательный, настоящий рыцарь. Он относился к ней как к личности, а не как к неодушевленному объекту купли-продажи, и в его обществе Катарин чувствовала себя женственной и уверенной в себе. Когда она встречалась с Бью, вся ее постоянная настороженность пропадала. Он умел рассмешить ее, проявить свои лучшие качества. Она искренне надеялась, что Бью не рассердится на нее за отсутствие сегодня на яхте, поскольку меньше всего на свете хотела чем-либо обидеть его.

Катарин повернулась к туалетному столику и несколько раз провела щеткой по распущенным каштановым волосам, думая при этом о Майкле Лазарусе. Надо признаться, он сильно занимал ее. Эта личность притягивала Катарин, и она, неравнодушная к любым проявлениям силы и могущества, не могла устоять перед масштабами его империи, раскинувшейся по всему свету. Его невероятное богатство действовало на нее, как наркотик, но все же она не была уверена в том, что Майкл ей нравится, инстинктивно чувствуя, что с ним надо проявлять осторожность. «Инстинкт самосохранения», — пробормотала она, беря в руки голубую атласную ленту. Она повязала ею голову, затянув бант на макушке, и щедро спрыснулась духами «Ма-Грифф», свежий аромат которых всегда нравился Катарин. Потом, скинув халат, она взяла со стула голубую хлопковую рубашку, натянула ее на себя, сунула ноги в белые сандалии на низком каблуке и, прихватив темные очки, вышла из комнаты.

На полпути вниз по лестнице Катарин внезапно остановилась, застигнутая новым ошеломляющим открытием. У нее же была еще одна и гораздо более веская, чем все остальные, причина, по которой она была просто обязана остаться сегодня на вилле. Она хотела побыть с Франческой наедине, чтобы довериться ей. Ну конечно же, эта мысль зрела в ее подсознании все эти дни, но только сейчас, окончательно оформившись, принесла Катарин глубочайшее облегчение. Франческа Каннингхэм — единственный человек на свете, которому она полностью могла доверять. Мало того, что ее подруга справедлива, сострадательна, практична и заботлива, но она к тому же сумеет понять чувства, движущие Катарин, не осуждая ее и не думая о ней дурно, поскольку последнее — совсем не в стиле Франчески. Подстегнутая этими мыслями, придавшими ей уверенности и укрепившими ее решимость откровенно поговорить с подругой, Катарин поспешила вниз.

Когда она вышла на террасу, ее обдало жаром. Яркое солнце на минуту ослепило ее. Катарин, хорошо представляя, что ее ждет несколько неприятных минут, заставила себя улыбнуться и весело воскликнуть:

— Доброе утро, дорогая!

Франческа испуганно вздрогнула, села в шезлонге и, прикрыв глаза рукой от солнца, уставилась на выросшую перед ней как из-под земли Катарин.

— А, вот и ты, лежебока. Я уже собиралась идти наверх вытаскивать тебя из постели.

— Я уже давным-давно встала, — со смехом ответила Катарин. Она подвинула кресло под большой желтый зонтик и села. — Я писала письма. Одно из них, в частности, я посылаю своей новой портнихе, Анне, и пишу ей, что ты, когда вернешься в Лондон, зайдешь к ней со своим вечерним платьем. Я прошу ее сшить для тебя точно такое же и прилагаю чек за работу, а также — на отрез органди и на отделку.

— О, Кэт, ты вовсе не обязана этого делать. Честное слово, ты…

Катарин подняла руку, чтобы остановить ее, обрадованная счастливым выражением лица Франчески.

— Тише, дорогая. Меня мучает мысль о том, что я погубила такое чудесное платье. Потом, что бы ты там ни говорила, но ты грустишь из-за него с самой субботы. Надо честно признать, что ты больше не сможешь его надеть, а я хорошо представляю, насколько дорого оно стоит.

— Как это мило с твоей стороны, Кэт, и как умно ты все придумала. Спасибо, я непременно зайду к Анне.

Франческа любовно улыбнулась подруге.

— Наверное, в целом мире не найдется человека, похожего на тебя, ни единого. Ты — чудо, я буду очень скучать по тебе, Кэт, очень-очень сильно.

— То же самое я могу сказать про себя.

Грустная улыбка скользнула по губам Катарин, и она, будто думая вслух, заявила:

— Я хочу, чтобы ты поехала со мной!

Эта неожиданная идея так понравилась ей, что она тут же ухватилась за нее и принялась с жаром ее развивать:

— А почему бы и нет? Поездка ничего не будет тебе стоить. Ты сможешь жить со мной в моем номере в отеле «Бель-Эйр», твои билеты на самолет я оплачу. И не смотри на меня так! Я знаю, насколько ты щепетильна в таких вещах, поэтому могу тебя успокоить. Это — всего лишь малая компенсация за гостеприимство твоего отца в Лэнгли и за мой отдых здесь.

Возбуждение Катарин оказалось заразительным, и Франческа, склонив голову к плечу, довольно заулыбалась, обдумывая предложение.

— Боже, Кэт, как это было бы чудесно!

Но она тут же погрустнела.

— Но это невозможно! Приближается свадьба, и папа захочет, чтобы на Рождество я была дома. Традиции, сама понимаешь. Кроме того, я обязана помочь ему с организацией рождественской службы и угощением в замке для всех служащих и жителей деревни. Но сама по себе твоя идея превосходна. С другой стороны, ты будешь занята своей картиной, а я сама собираюсь тоже поработать. Думаю, что моя книга о Китайском Гордоне теперь пойдет гладко, спасибо за это Нику. Честно говоря, не уверена, что сумела бы справиться с нею без его советов, право слово.

— О, ты бы прекрасно справилась и сама! — вскричала Катарин с некоторым раздражением. Недовольная гримаса исказила ее лицо. — Тебе вовсе не нужны няньки. Уверена, что ты не менее талантлива, чем Николас Латимер, если не способнее его.

Франческа только улыбнулась в ответ на этот комплимент, но больше не обмолвилась ни одним словом о Нике. Зная об антипатии, которую питала к нему Катарин, она понимала, что любые ее возражения не нашли бы отклика со стороны подруги. Она поднялась с шезлонга.

— Ив только что принес мне большой кувшин свежего лимонного сока. Не выпьешь стаканчик? Я, например, так и сделаю.

— Да, благодарю, с удовольствием. Здесь очень жарко. Эта терраса — настоящее пекло.

Катарин взяла со стола последний номер «Нью-Йорк геральд трибюн» и принялась обмахиваться им.

— Просто не представляю, как ты переносишь такую жару!

Франческа, сосредоточенно потягивавшая лимонад, весело расхохоталась.

— Я люблю солнце. Наверное, потому, что родилась в холодной стране.

Она поставила стакан на стол и села рядом с Катарин.

— Что ты собираешься надеть на обед у Бью в пятницу? Ты уже решила?

— Я немного раньше покопалась в своей одежде и остановилась на белой шелковой тунике с такими же брюками.

— Ох!

Катарин сняла темные очки и, бросив внимательный взгляд на Франческу, заметила, как вытянулось ее лицо.

— В чем дело, дорогая? Мой туалет чем-то нарушает твои собственные планы?

— Да, в некотором роде, — со смущенной улыбкой призналась Франческа. — Накануне мы с Дорис заметили в Монте-Карло прелестный костюмчик, который очень сильно напоминает твой. Узкие брюки «капри» и свободный верх из белого шелка. Дорис понравилось, как он на мне сидит, и она настояла на том, чтобы купить его мне. Сегодня, после их прогулки на яхте. Но, в конце концов, я могу надеть голубое шелковое платье, если ты решила…

— Нет-нет, что за глупости! Я подберу себе чего-нибудь еще, — перебила ее Катарин, не желая лишать Франческу возможности покрасоваться в новом наряде, хорошо зная, насколько беден ее гардероб. — Послушай, я слишком бледна, чтобы надевать белое, но тебе, с твоим чудесным загаром, белый костюм будет как раз к лицу. Скорее всего, я надену розовое платье из тафты с хомутом вокруг шеи. Да, решено, и никаких возражений.

— Ты так решила, Кэт?

— Да, окончательно и бесповоротно.

Катарин взяла стакан с лимонадом и, отпивая глоток, взглянула на Франческу поверх его ободка. «Нельзя больше тянуть, — подумала она. — Я должна ей все рассказать. Мне самой это необходимо». Она осторожно опустила стакан на стол и кашлянула.

— Я очень довольна, что выдался случай остаться с тобой наедине, Франки. Мне надо кое-что рассказать тебе, объясниться с тобой…

Катарин почувствовала, что не в силах продолжать. Ее голос предательски дрогнул. Она опустила голову и принялась рассматривать свои крепко стиснутые руки. Франческу встревожил грустный тон Катарин, глубокая морщина между бровями, разделившая ее обычно гладкий лоб.

— Судя по твоему голосу, Кэт, дорогая, ты чем-то расстроена. Мне в этот уик-энд не раз казалось, что тебя что-то тревожит. Я твоя лучшая подруга, и ты можешь смело опереться на мои широкие плечи. С кем еще, как не со мной, ты можешь быть до конца откровенна?

Франческа напряженно ждала продолжения разговора. Катарин сидела молча, глядя на сверкающую под солнцем гладь Средиземного моря. Ее необыкновенные, бирюзового цвета глаза казались пустыми и тусклыми, лицо — спокойным и задумчивым. Минуту-другую спустя Франческа мягко спросила:

— Это как-то связано с Кимом?

Катарин повернула к ней голову, кивнула и с трудом выговорила:

— Да, я… я решила порвать с ним.

Франческа, не ожидавшая подобного ответа, была поражена.

— Нет, этого не может быть, Катарин! — вскричала она, недоверчиво глядя на нее расширившимися от изумления глазами.

— Но это так, — окрепшим голосом продолжила Катарин. — Я много размышляла в последнее время о наших отношениях и пришла к выводу, что из них не выйдет ничего путного. Чем больше я узнаю Кима, тем яснее мне становится, насколько важно для него поместье. Он обожает Лэнгли, в нем заключена вся его жизнь, в его ферме, в ваших старинных владениях. Он будет несчастлив, если ему придется сколь бы то ни было долгое время жить вдали от всего этого. А я сама не буду счастлива, если мне не удастся продолжить свою карьеру в Голливуде. Видишь ли, дорогая моя Франки, Ким уже намекал, что мне рано или поздно придется покончить с актерской профессией. Он недоволен, что нам приходится разлучаться на месяцы. Не думай, будто я не понимаю, что значат для него мои долгие отлучки, но, с другой стороны, моя жизнь будет полной только наполовину, если я не буду выступать как актриса. Убеждена, что только ты одна понимаешь, чем является для меня моя работа.

— Да, я это понимаю, — ответила Франческа. — Но разве нельзя как-то совместить работу с Кимом, поискать какое-то компромиссное решение?

— Не уверена в этом.

Любовь, испытываемая Катарин к Франческе, неожиданно выплеснулась наружу, и она, взволнованная, схватила ее за руку.

— Я знаю, какие большие надежды ты питала в отношении нас с Кимом, как ты хотела, чтобы мы с ним поженились, но, видно, не судьба. Мы с ним разные люди.

— Нет, неправда! — настойчиво твердила Франческа. — Вы прекрасно подходите друг другу, я в этом убеждена. О, дорогая, мне кажется, что ты слишком торопишься со своим решением.

— Нет, Франки, я долго раздумывала над этим, и мое решение окончательное. Не расстраивайся и не смотри на меня так печально.

— Ничего не могу с собой поделать, Катарин. Ты была бы прекрасной женой Киму и самой лучшей невесткой для меня.

Франческа подняла голову и посмотрела вверх, жмурясь от солнца. Глубокое разочарование было написано на ее лице.

— Это убьет моего бедного брата, разобьет его сердце.

— Но ненадолго. Он скоро забудет обо мне и, я в этом уверена, полюбит кого-нибудь еще. Сегодня утром я решила что будет разумнее и милосерднее сообщить ему обо всем попозже, когда закончатся каникулы. Здесь на вилле это было бы слишком мучительно для нас обоих. Я позвоню ему из Калифорнии недель через шесть и скажу, что решила остаться в Голливуде. Понимаю, что ему будет нелегко, когда бы я ему ни сказала о нашем разрыве но, думаю, он перенесет это не так болезненно, если в этот момент я буду вдалеке от него. Как ты считаешь?

— Честное слово, я не знаю, — ответила Франческа, растерянно и немного подозрительно глядя на Катарин.

— Если ты думаешь, что я струсила то это неправда, — запротестовала Катарин, и ее щеки порозовели. — Просто я хочу пощадить чувства Кима, его гордость, его чувство собственного достоинства. Кому понравится быть отвергнутым, а именно так он и воспримет это. Вряд ли он согласится, что в данном случае я забочусь о нас обоих. Кроме того, тебе не кажется, что Ким будет смущен и унижен, если я ему скажу все теперь, когда вся семья здесь в сборе?

— Полагаю, что так, — неохотно была вынуждена согласиться Франческа. Она вспомнила, как ее брат всегда защищал Катарин, как он сражался за нее. Конечно же, Ким окажется в глупом положении, учитывая его преданность Катарин перед лицом скрытого сопротивления и неодобрения со стороны их отца. Об этом никогда не говорилось вслух, но Франческа догадывалась, что отец не в восторге от намерения Кима жениться на Катарин. «Да, папа и Дорис будут обрадованы таким оборотом событий, — решила про себя Франческа. — Они оба недолюбливают Катарин, считают, что она — не пара Киму. Как они ошибаются!» Тут ей в голову пришла новая мысль, осветившая улыбкой ее угрюмое лицо.

— Ты совершенно права, что решила подождать и переговорить с Кимом позднее, — с неожиданной убежденностью заявила она. — И не только потому, что желаешь пощадить его чувства. Очень может быть, что ты станешь так скучать по нему, что в конце концов раздумаешь порывать с ним. Пока ты будешь в Голливуде, у тебя будет возможность по-настоящему проверить свои чувства, и, вполне вероятно, ты передумаешь, Кэт. Надо принимать в расчет и такую возможность.

— Я не передумаю, дорогая, — ответила Катарин так тихо, что Франческа с трудом разобрала ее слова. — Если даже мне покажется, что из нашего брака с Кимом может что-то получиться, то я все равно не выйду за него. Я не могу сделать этого ни сейчас, ни потом.

Франческа напряженно слушала и старалась понять сказанное подругой, неотрывно глядя в побледневшее, расстроенное лицо Катарин.

— Почему? — потребовала она ответа, повысив голос, в котором сквозила тревога.

— Есть еще одно препятствие.

— Господи, что еще ты имеешь в виду? — нахмурилась Франческа. — Препятствие! Что за странное слово ты употребила?

Катарин отвернулась. Несмотря на страстное стремление довериться Франческе и тем самым облегчить душу, слова застревали у нее в горле. Она стиснула зубы и наконец тихо, но твердо и отчетливо выговорила:

— Я беременна, Франки. Вот то самое препятствие, которое я имела в виду.

Франческа открыла округлившийся от удивления рот, но не смогла вымолвить ни слова и осталась сидеть молча, изумленно уставившись на Катарин.

— И, как это совершенно очевидно, не от Кима, — добавила Катарин. Она откинулась на спинку кресла, в котором сидела, испытывая несказанное облегчение, даже какую-то необыкновенную легкость на душе, радуясь тому, что наконец все было сказано.

— О, Кэт, дорогая! О, Кэт. — Франческа оказалась не в силах произнести еще что-либо, но ее сердце устремилось навстречу подруге, переполняемое сочувствием и нежностью.

— Полагаю, что нет необходимости просить тебя никому об этом не рассказывать, — сказала Катарин. — Я всецело тебе доверяю, Франки.

— И ты можешь всегда доверять мне, дорогая. Я никогда никому ничего о тебе не скажу. Я слишком люблю тебя, чтобы причинить тебе хоть какой-нибудь вред. Что же ты собираешься делать? — Глаза Франчески расширились и стали огромными.

— Существует одна-единственная вещь, которую я могу сделать, — аборт.

— О Боже, нет! Ты не можешь этого сделать, Кэт, ты не должна! Это так опасно, так рискованно. Аборты запрещены, и тебе придется обращаться к какому-то шарлатану. Я знала одну девушку, еще в школе, которая пошла к одному такому, а потом чуть не умерла от кровотечения.

У Катарин пересохло во рту, и она отпила глоток лимонада, чувствуя, что должна что-то возразить.

— Я не собираюсь обращаться к шарлатанам. Когда мой врач позвонил мне сюда в пятницу и сообщил, что результаты анализов положительные, он также сказал, что может устроить меня в частный родильный дом, где есть квалифицированные специалисты. Это, конечно, недешево, но безопасность гарантируется. Со мной все будет в порядке, — закончила Катарин, пытаясь изобразить уверенность, но мрачные предчувствия не оставляли ее, когда она представила себе ожидающие ее испытания.

Сама мысль об аборте ужасала Франческу, независимо от того, кто его будет делать и где. Она живо припомнила свою школьную подругу, так глупо подвергнувшую смертельной опасности свою юную жизнь.

— Пожалуйста, не делай этого, Кэт, — умоляла она ее, придвинувшись к ней поближе. — Ну, пожалуйста, дорогая! Ты такая хрупкая. Я боюсь за твое здоровье. Кстати, а кто отец ребенка? Почему он не проявляет никакого участия во всем этом?

Не получив ответа, Франческа, преодолев свою обычную деликатность, переспросила:

— Кто он, Кэт? Кто отец?

Катарин покачала головой:

— Я предпочла бы не называть его имени.

Ее ответ удивил Франческу, но она не подала вида и твердо сказала:

— Послушай, Кэт, думаю, что тебе надо оставить ребенка, неважно, от кого он. Аборт так рискован и…

— Я не могу! — срывающимся голосом вскричала, взорвавшись, Катарин. — Пожалуйста, не пытайся разубедить меня. Не хочу, черт побери, даже пересказывать тебе всего, что я передумала, пока не пришла к этому решению. Я родилась в католической семье, и, хотя уже давно не хожу в церковь, в душе я осталась католичкой. Я собираюсь совершить смертный грех, убив собственного ребенка. О Боже, Франки, не заставляй меня страдать еще сильнее…

Впервые за все время их разговора в глазах Катарин блеснули слезы, и она, достав из кармана носовой платок, принялась утирать им глаза, безуспешно стараясь обрести утраченное самообладание.

— Не плачь, Кэт, — пробормотала Франческа гладя ее руку и стараясь успокоить. — Прости меня, я не хотела еще больше тебя расстраивать. Ты же знаешь, что я на все готова, чтобы тебе помочь.

Франческа немного помолчала, подумала и заговорила вновь:

— Что касается мужчины…

— А что может его касаться? — раздраженно перебила ее Катарин.

— Я не спрашиваю его имени, но просто интересуюсь, что думает он по поводу твоего решения?

— Он ничего не знает.

— Господи, почему ты ему ничего не сказала?

— Потому что я не знаю, как он себя поведет. — Катарин сжала губы и поморщилась. Именно это мучило ее уже много дней. Тусклым голосом она произнесла: — Он даже не знает о моей беременности.

— О, Кэт!

Франческа выпрямилась. На ее лице промелькнуло испуганное выражение.

— Боже мой! Ты обязана ему сказать! Немедленно! Эта ужасная ноша слишком тяжела для тебя одной. В любом случае какая-то доля ответственности приходится и на него. Ты должна ему сообщить, чтобы он имел возможность помочь тебе, облегчить твое положение, поддержать тебя.

— Спасибо тебе за понимание, я очень тебе благодарна…

Слезы снова навернулись на глаза Катарин, и она смахнула их рукой.

— Жалею, что не рассказала тебе обо всем раньше, но я не сделала этого потому, что не знала, как ты все это воспримешь. Я думала, что ты станешь презирать меня. Кроме того, я знаю о твоем отношении к Киму, о том, как ты заботишься о нем. Хотя мне нет прощения за все, что я натворила, мне все-таки хочется, чтобы ты знала, что я вовсе не так неразборчива в своих связях и что я…

— Я никогда так не думала!

— …не сплю с кем попало, — понизив голос, продолжила Катарин. — Я хочу сказать, что никогда не сплю с двумя мужчинами одновременно. За все время нашего знакомства у нас с Кимом ничего не было.

— Я в этом не была уверена, но в любом случае это не мое дело. Кроме того, ты должна знать, что я ни в коем случае не стала бы заниматься морализаторством и тем более осуждать тебя, Кэт.

— Спасибо тебе, дорогая! Благодарю тебя за то, что ты неизменно по-дружески ко мне относишься.

— И как твоя подруга, считаю своим долгом сказать тебе кое-что еще, — нерешительно начала Франческа. — Я не могу понять твоего поведения. Не хочу досаждать тебе расспросами о том мужчине, но все-таки почему ты не хочешь рассказать ему о своих трудностях?

— Потому что не вижу в этом никакого смысла. Зачем зря беспокоить его по тому делу, с которым я могу справиться сама? Вполне достаточно того, что пострадаю я.

Франческа с трудом скрыла охватившее ее раздражение.

— Это так характерно для тебя — думать о других больше, чем о себе самой! Но не очень умно с твоей стороны. Вполне может статься, что он не согласится с твоими намерениями. Тебе не приходило в голову, что он вдруг захочет на тебе жениться, пожелает сохранить ребенка от тебя? А ты? Ты бы согласилась выйти за него, если он попросит тебя об этом?

— Он не попросит, так как уже женат.

— О нет!

Катарин потупилась, остро сожалея о том, что затеяла этот разговор. Она вовсе не собиралась заходить так далеко и рассказывать Франческе столь много. Она хотела только объяснить причины разрыва с Кимом, может быть, поделиться своими тревогами по поводу беременности. Неожиданно для себя самой, она нырнула слишком глубоко, возможно, потому, что не ожидала столь настойчивых расспросов со стороны всегда сдержанной Франчески.

— Он мог бы получить развод, не так ли, Кэт? — предположила Франческа.

— Не знаю, но, честно говоря, я не хочу этого. Я не хочу выходить за него замуж, и он, я в этом убеждена, думает точно так же. Мы не настолько влюблены друг в друга, хотя, конечно, очень нравимся один другому.

Катарин энергично помотала головой из стороны в сторону, подкрепив этим жестом упрямую решимость, написанную у нее на лице.

— Брак — серьезное дело, и для того чтобы быть удачным, должен покоиться на более серьезном основании, на более глубоких чувствах, нежели наши.

Она устало вздохнула.

— Так что замужество вряд ли может быть решением проблемы, это несомненно.

— Понимаю.

Франческа не знала, что сказать еще, что еще предложить. Она зашла в тупик с Катарин, чья несгибаемая воля граничила с упрямством. Она встала с места, подошла к бару и, наливая в стакан лимонад, еще раз быстро продумала все услышанное. Франческа была убеждена в том, что в рассуждениях Катарин есть серьезные изъяны и что она обязана посвятить в свое положение того мужчину, с которым она состоит в связи, хотя бы затем, чтобы получить от него моральную поддержку, если ничего более серьезного. Торопливо вернувшись на место, Франческа села и принялась снова лихорадочно просеивать сквозь сито своего сознания свои беспорядочные мысли. Наконец она ухватилась за одну из них.

— Ты боишься сказать ему, Кэт?

Очнувшись от оцепенения, в котором она пребывала, Катарин вскинула свою темноволосую голову и отрицательно покачала ею.

— Конечно же, нет. Почему ты это спросила?

— Мне пришло в голову, что, возможно, есть какие-то веские причины, по которым ты не можешь рассказать ему о своем положении. Может быть, я тебе уже надоела, но он действительно должен все знать. Я готова сама переговорить с ним, если ты…

— Нет! — почти закричала Катарин, встревоженная столь неожиданным предложением. — Это абсолютно исключено!

Франческа отпрянула, озадаченная таким резким отпором. Заметив это, Катарин мягко сказала:

— Прости, дорогая, я не хотела тебя обидеть. Очень мило с твоей стороны вызваться мне помочь.

Она заметила еще кое-что, промелькнувшее, как ей показалось, в устремленных на нее глазах Франчески, и еще внимательнее взглянула на нее.

— Ты сердишься на меня за то, что я скрываю его имя от тебя, не правда ли?

— Нет, Катарин, вовсе нет! Хотя я и удивлена немного. Ты уже рассказала мне столько всего, что я не могу себе представить, чтобы ты мне не доверяла целиком. Все же…

Франческа пожала плечами.

— Я вовсе не из любопытства предложила тебе поговорить с ним. Я хотела помочь.

— О, Франки, я это прекрасно понимаю, — задумчиво проговорила Катарин. Она твердо решила никому не открывать его имени. Хотя бы в целях самозащиты. Она должна сама распоряжаться своим будущим, своей судьбой. Бог его знает, какие эмоции могут выплеснуться наружу, если он обо всем узнает. Она не должна давать ему такую власть над собой, возможность диктовать ей, как жить. — Как бы размышляя вслух, Катарин добавила: — Он странный человек. Понять его порой бывает непросто.

Она откинулась назад, погрузившись в раздумья. Ее прекрасное тонкое лицо стало отчужденным, слабая улыбка блуждала на ее губах.

— Как я уже тебе говорила…

Но она не успела досказать фразу до конца. Смущенная Франческа вдруг переспросила:

— О чем ты говорила? Я что-то не поняла…

Катарин вздохнула и смиренно заметила:

— Я говорила, что Вик забавный мужчина, такой одинокий и…

— Вик?! Почему ты вдруг заговорила о нем?

Покачав головой, Катарин тихо произнесла:

— Я не хотела называть его имени, но раз ты сама его назвала, то, видно, ты сама о многом догадываешься. Ну, ничего, я уверена, что могу рассчитывать на твою скромность, Франки. Вик — отец ребенка.

Франческа оцепенела. Оглушенная, не в силах ничего понять, она испуганно уставилась на Катарин. Что такое она только что сказала? Вик — отец ребенка? Это невозможно! Только не он. Катарин и Виктор? На долю секунды Франческе показалось, что она ослышалась. Она растерянно заморгала.

— Ты имела в виду Виктора Мейсона, я правильно поняла?

Как только это имя было ею произнесено вслух, Франческу обуял ужас. Ее мозг отказывался принимать столь чудовищное предположение.

— Ну конечно же, его самого, — с неожиданной грустью подтвердила Катарин. — Ты, кажется, удивлена, но кому, как не тебе, лучше других известно, как мы с ним сильно привязаны друг к другу.

Голос Катарин громом отдавался в голове Франчески. Нет, не может быть! Этого не может быть! Широко раскрытыми от постигшего ее удара и страшного разочарования глазами она неотрывно смотрела на Катарин. Она безмолвно открывала рот, но из него не выходило ни звука.

Катарин с умоляющим видом перегнулась к ней через стол.

— Ты должна мне обещать, что ничего ему не скажешь. Он ничего не должен знать о ребенке. Ни за что на свете! Обещай мне Франки, дай мне честное слово. Поклянись мне честью Каннингхэмов, — настаивала Катарин. О том же молили ее глаза, ставшие сейчас синее обычного.

— Д-да, — простонала Франческа, почти теряя сознание от боли, терзавшей ее сердце, — я обещаю, даю честное слово.

Ей казалось, что она сейчас упадет в обморок. Невидимая рука клещами сдавила ее грудь, сердце бешено забилось, будто стремясь вырваться наружу из-под ребер. «Это не может быть правдой! Катарин лжет. Но зачем ей лгать? Зачем ей упоминать Виктора, если отец ребенка — не он? Чтобы просто ужалить меня из ревности? Нет, Катарин не станет вредить мне, она меня любит. И потом, она же ничего не знает про нас с Виктором, из-за чего ей тогда ревновать? Это Виктор настаивал на том, чтобы все держать в тайне. Конечно, у него были к тому основания. Из-за Катарин. Он спал с нами обеими одновременно. О Боже! Вик, Вик! Как ты мог! Зачем? И почему именно с Катарин, моей лучшей подругой? Ты предал меня, Вик! Нет, вы оба меня предали, и так вероломно! Нет, Катарин тут ни при чем. Она ничего про нас не знала. Мне надо сказать ей. Нет, подожди, ничего ей не говори. Вначале выясни все о ней и Викторе. Нет, я не хочу ничего знать! Ты должна! Я не вынесу этого. Ничего, ты обязана узнать обо всем, хотя бы ради того, чтобы сохранить рассудок». Эти хаотические мысли метались в голове Франчески, сталкиваясь и причудливо переплетаясь, сопровождаемые бившимся в ее ушах беззвучным криком боли и гнева. Она сцепила на коленях дрожащие руки и, впиваясь ногтями в ладони, изо всех сил старалась восстановить самообладание, принудить себя продолжать этот страшный для нее разговор.

— Я никак не могла даже предположить, что он… что это был он, — услышала откуда-то издалека свой собственный голос Франческа, показавшийся ей хриплым скрежетом.

— Мне казалось, что это ясно как дважды два, — ответила Катарин.

Теперь Франческа заставила себя задать самый трудный вопрос:

— Как долго, я хотела сказать, как давно это у вас началось?

Она страшилась услышать ответ. Ей безумно хотелось одного — бежать отсюда и поскорее. Бежать прочь от этого ослепительно красивого лица, прочь с этой террасы, прочь из этого дома. Бежать, бежать, куда глаза глядят. Но она молча сидела и ожидающе смотрела на Катарин. Она обязана знать правду, какой бы болезненной, какой бы разрушительной для нее она ни была.

— Это давно у вас? — переспросила она.

— Нет, не очень, — с отсутствующим видом ответила Катарин, глядя на море и вновь погрузившись в свои переживания. Очнувшись, она добавила: — Как тебе известно, мы всегда были близки с ним, но не в сексуальном смысле этого слова. Это случилось в мае, на натурных съемках. Все произошло так внезапно, что мы сами не сразу опомнились. Оглядываясь назад, я теперь понимаю, что это было неизбежным. Мы оба были так захвачены работой над фильмом, теми волнующими любовными сценами, в которых снимались. И потом, в Викторе, конечно, есть нечто, делающее его неотразимым — сила, мужественность.

Катарин вздохнула и грустно покачала головой.

— Даже помня о Киме, я не в силах была перед ним устоять, хотя в глубине души понимала, что со стороны Вика глубокого чувства ко мне не было. Он привык к тому, что женщины сами падают к его ногам. Ты же знаешь, какой он бабник. И на самом деле, мне не потребовалось много времени, чтобы понять: наш с ним роман рассосется так же быстро, как и возник. Совершенно ясно, что он для него ничего не значит. — Она еще раз тихо вздохнула. — На свой лад, он даже нежен и внимателен со мной. В сложившихся обстоятельствах мне не остается ничего иного, как смотреть на все философски. К сожалению, я не была готова к возможным последствиям.

Франческа не способна была промолвить хотя бы слово.

«Для него не имеет значения! Но не для меня! О, нет, Вик! Она называет его — Вик. Он никому не позволяет так обращаться к себе, только самым близким людям. Мне, Никки и, очевидно, Катарин. О Боже, это случилось на съемках в Йоркшире. Должно быть, он спал с нею в тот уик-энд, который они провели у нас в замке Лэнгли. Он тогда еще отказался прийти ко мне, якобы из-за папы, из-за того, что это мой дом. Он сказал тогда, что это будет нечестно. Нечестно! О, Вик, ты врал мне, ты обманывал! Ты был нечестен со мной».

Перед мысленным взором Франчески вдруг предстали они вместе. Картина получилась удивительно четкой, живо воспроизводящей мельчайшие подробности. Вот Катарин в объятиях Вика, целует его, дотрагивается до его тела. А вот Вик отвечает на ее поцелуи, ласкает ее, овладевает ею. Неужели он занимался любовью с ней точно так же, как со мной? Говорил ей то же самое, все те нежные, любовные, интимные слова? Это непереносимо! Крепко зажмурив глаза, она прогнала это видение. Неожиданно на нее нахлынул приступ дикой ревности, и бурлящий в ней гнев сменился столь же неистовой ненавистью к Катарин. «Это она во всем виновата! Она соблазнила его, околдовала, обольстила. Да, вот в чем правда! Вик по собственной воле никогда бы не предал меня, не изменил бы нашей любви».

Открыв глаза, но стараясь не смотреть на Катарин, Франческа негромко спросила:

— Когда? Когда ты забеременела, как тебе кажется?

Бившая ее внутренняя дрожь усилилась, и Франческа была вынуждена изо всех сил вцепиться руками в железные подлокотники кресла, на котором сидела, чтобы скрыть ее.

— В июне. Должно быть, это случилось в июне.

— Значит, сейчас ты уже на третьем месяце…

— Почти.

— А не поздно делать аборт? Это не опасно?

— О нет, дорогая. Доктор заверил меня, что все будет в порядке. Не волнуйся за меня, Франки, со мной все обойдется.

Катарин тепло ей улыбнулась, глубоко тронутая заботой подруги о ее здоровье и благополучии. Встретив устремленный на нее прямой взгляд Катарин, Франческа потупилась и принялась пристально разглядывать свои босые ноги. «Я хочу, чтобы она умерла. Она собирается убить своего ребенка, а он должен был бы быть моим! Я тоже хочу умереть. Мне незачем больше жить. Я потеряла его. О, Вик, зачем ты все это натворил?»

Франческа с трудом встала, сомневаясь, будут ли держать ее дрожащие ноги. Силы совсем покинули ее, и она двигалась очень медленно. Жестокая боль где-то в области сердца терзала ее, накатываясь длительными спазмами, от которых у нее перехватывало дыхание. Не начинается ли у нее сердечный приступ? — отстраненно, как о постороннем человеке, подумала она. Интересно, случаются ли у девушек в ее возрасте апоплексические удары? Хорошо бы, если с нею он случится. Вот тогда Виктор пожалеет, нет, они оба с Катарин горько пожалеют о том, что они с нею сделали! Она ослепла от слез, застилавших ей глаза и капавших на ее обнаженную грудь, стекая вниз по купальнику. С трудом преодолевая головокружение, она добралась до шезлонга.

Катарин с тревогой следила за ней.

— С тобой все в порядке, дорогая? — спросила она. — Мне показалось, что тебя слегка шатает. Что с тобой? Ты плохо себя чувствуешь?

Не оборачиваясь, Франческа неразборчиво пробормотала:

— Да, немного. Слабость. Подташнивает. Жара. Солнце.

Она перегнулась через шезлонг, стараясь, чтобы Катарин не увидела ее искаженное переживаниями лицо, схватила полотенце и прижала его к истекающим слезами глазам. Потом несколько минут она старательно протирала полотенцем шею, плечи, грудь. Она буквально обливалась потом, хотя чувствовала, что внутри у нее все заледенело в оцепенении. Франческа уронила полотенце, нашла свои темные очки и очень медленными, неуверенными стариковскими движениями нацепила их на нос. Такими же неловкими движениями она подобрала с пола широкополую шляпу и надела ее на голову.

Катарин вскочила и задвинула освобожденное Франческой кресло подальше в тень.

— Надеюсь, что ты не заработала солнечный удар! — воскликнула она. — Ты сидишь на самом солнцепеке, глупышка. Неудивительно, что ты плохо себя чувствуешь. Может быть, мне стоит пойти и принести тебе аспирин?

— Не надо. Со мной все о'кэй. Спасибо.

Франческа медленным черепашьим шагом двинулась в сторону Катарин, стараясь ступать одной ногой точно в след другой и тщательно пытаясь сохранять равновесие. Неожиданно ей показалось, что мраморные плитки пола вспорхнули вверх и полетели ей прямо в лицо. Не понимая еще, что она падает лицом вниз, Франческа попыталась защититься взмахом руки. Катарин бросилась к ней и, крепко ухватив ее за локоть, помогла устоять на ногах.

— Может быть, нам лучше пойти в дом? Там попрохладнее, и ты сможешь прилечь. Как ты считаешь? — участливо и озабоченно спросила она.

— Ради Бога, не надо, я не хочу ложиться. — Франческа нетерпеливо, с необычной для нее резкостью выдернула руку и села в кресло. — И мне не нужно никаких таблеток. Лучше я выпью глоток лимонада. Не суетись! Говорят тебе, что со мной все в порядке.

— Да, конечно, Франки, как скажешь, дорогая.

Катарин тоже присела и принялась изучающе разглядывать подругу, слегка озадаченная ее резким тоном, ее непривычной и неожиданной грубостью. Потом она сообразила: «Франческа сердится на меня из-за Кима. И ее можно понять. Факты красноречивее всяких слов, и теперь она обижена за него и, естественно, настроена против меня». Катарин вздохнула и подумала про себя, не была ли большой ошибкой с ее стороны излишняя откровенность. Они обе какое-то время сидели молча, а потом Франческа приглушенным голосом поинтересовалась:

— Почему ты мне раньше не рассказывала, что у вас с ним роман?

Катарин растерянно посмотрела на нее.

— Но, Франки, как я могла? Кроме того, тут еще Ким… — Она виновато улыбнулась. — Может быть, тебе я бы и рассказала обо всем, ведь мы так близки и у нас нет друг от друга секретов. Но я постеснялась говорить об этом из-за своих отношений с твоим братом. Сама посуди, как я могла рассказывать о своих делах с Виком?

Франческа пробормотала что-то неотчетливое в ответ, и Катарин торопливо принялась оправдываться дальше:

— Кроме того, Виктор очень боялся, что наши отношения выплывут наружу. Ты знаешь, он просто панически боится скандалов и совершенно помешан на журнале «Конфидэншл». Виктор настаивал на абсолютной тайне. Теперь ты понимаешь, что заставляло меня помалкивать, Франки? — волнуясь, настаивала Катарин.

— Да, — ответила Франческа, подумав с горечью: «Еще как понимаю! Ты очень хитро укрепил свои позиции с флангов, Виктор».

— Я понимаю, что ты безумно сердишься на меня за то, что я так поступила с Кимом, но ничего не могу с этим поделать, — отважилась после долгих колебаний произнести Катарин, молясь про себя, чтобы окончательно не рассориться с Франческой после всех причудливых поворотов их разговора. He зная ничего об увлечении Франчески Виктором, она не подозревала, какие опустошения произвела своими откровениями в душе подруги, к каким немыслимым последствиям приведет ее искренность. — Почему ты не отвечаешь?

Катарин еще напряженнее и пристальнее смотрела на Франческу, готовая разрыдаться при виде непривычно холодной подруги.

— Ах, прости, пожалуйста. Что ты сказала? — с отсутствующим видом проговорила Франческа, тщетно пытаясь обрести способность мыслить и рассуждать.

Повторив сказанное, Катарин с неистовой настойчивостью прибавила:

— Я совершенно не собиралась намеренно обидеть Кима, поверь мне.

— Да, конечно. — Франческа закрыла глаза, радуясь тому, что у нее они скрыты за темными стеклами очков. После короткой паузы она спросила тусклым, бесцветным голосом: — Так почему же ты не хочешь, чтобы… он знал о твоей беременности?

— По всем тем причинам, которые я уже называла, но, кроме того, я не хочу осложнять наши отношения с Виктором, создавать в них ненужную неловкость. Не забывай, что я, помимо всего, связана с ним профессионально и не желаю портить наших с ним деловых отношений. В его руках — моя карьера. Ты разве не помнишь, что у меня с ним контракт, точнее — с его «Беллиссима»?

— Нет, я помню об этом.

— Вот еще одна причина. Мне предстоит работать вместе с ним несколько лет и…

— Ты не находишь это странным? Постоянно общаться с ним после… всего, что произошло?

— Я совершенно искренне надеюсь, что все будет нормально.

Катарин беспокойно заворочалась в своем кресле и закинула ногу за ногу.

— Но мне станет по-настоящему неуютно, если он прознает о ребенке и о том, что я собираюсь с ним сделать. Я не могу поручиться за то, как он поведет себя в этом случае. Наверное, об этом не знает никто, кроме него самого. Но я твердо убеждена только в одном, в том, что он не намерен продолжать наш роман. Повторяю тебе, что с этим все кончено. Полагаю, что я была для него минутным увлечением, и он именно так на это смотрит. Мы с ним остались хорошими друзьями, какими были раньше, но не более, и я сама решительно настроена сохранить наши отношения именно в таком виде.

— Да.

Франческа стиснула переплетенные руки, надеясь, что боль в сердце оставит ее.

«Он разрушил нашу любовь ради пустяка, ради того, что она называет «мимолетным увлечением»! О Господи», — думала Франческа, и ее сердце было готово разорваться.

Искренне желая достучаться до Франчески через возникшую между ними стену отчуждения, Катарин протянула руку и дотронулась до плеча Франчески.

— Пожалуйста, скажи, что ты не ненавидишь меня… из-за Кима, — умоляла она. — Ну, пожалуйста, Франки. Я не перенесу, если потеряю тебя!

Франческа безмолвствовала. Тогда Катарин вскричала:

— Я просто обязана порвать с ним. Это — единственно возможный честный выход из положения для меня.

Тихо вздохнув, Франческа кивнула.

— Да, было бы неправильным поступить по-другому, действительно нечестно. Ким, в конце концов, это переживет.

Она судорожно сглотнула.

— Нет, я не сержусь на тебя из-за Кима.

Франческа поторопилась закрыть рот, боясь продолжить, опасаясь, что может проболтаться. Она не желала, чтобы кто-нибудь узнал о ее собственной связи с Виктором. Это было бы теперь слишком унизительно.

— Слава Богу! Ты так много значишь для меня, Франческа, что я бы не перенесла, если бы знала, что ты дурно думаешь обо мне. — Понизив голос, Катарин прошептала: — Мне бы очень хотелось, чтобы ты была в Лондоне, когда я лягу на операцию. Одна мысль о ней ужасает меня и, боюсь, будет преследовать до конца моих дней. — Срывающимся от волнения голосом она заключила: — Просто не знаю, как я смогу с этим жить дальше, оставаться наедине с собой.

У Франчески не осталось сил, чтобы ответить. Меньше всего в данный момент ее волновало, как Катарин «дальше с этим жить». Она обернулась на звук приближающихся шагов дворецкого.

— Мадемуазель Темпест просят к телефону, — провозгласил он.

— О, спасибо. Мерси, Ив.

Катарин поднялась, бросив на ходу Франческе:

— Я вернусь через минуту, дорогая.

Катарин ушла следом за дворецким в парадный зал, но ее присутствие еще явственно ощущалось на террасе. В воздухе остался висеть запах ее духов, а ее звонкий, как колокольчик, голос со сладкозвучными интонациями продолжал звенеть у Франчески в ушах. Чудовищный рассказ Катарин с оглушающей ясностью запечатлелся в ее голове во всем своем неумолимом смысле. «Смогу ли я когда-нибудь забыть то, что она сказала? Может быть, это просто кошмарный сон?»

Внезапно ей захотелось встать, выйти в сад и броситься на землю, зарыться пылающим лицом в прохладную нежную траву и разрыдаться, выплакать свою боль, свое горе, свое разбитое сердце. Но она была не в силах шелохнуться, совершенно парализованная обрушившимся на нее неожиданным ударом.

— Франки! Франки! Произошло нечто ужасное!

«Да, — оцепенело подумала Франческа, — моя жизнь разбилась вдребезги».

— Франки! — пронзительно крикнула Катарин. — Ты что, не слышишь меня?

— Слышу. Что случилось? — громко, но без особого интереса спросила Франческа. Она поморгала глазами, спрятанными за темными очками, и увидела перед собой Катарин, нервно теребившую листок бумаги, зажатый между пальцами. Ее вид — побледневшее, ставшее пепельным лицо, горящие глаза — не оставлял сомнения в том, что она взволнована до крайности.

— Несчастный случай! — кричала Катарин. — Ужасная автомобильная авария. Хилари и Терри! Они сейчас оба находятся в больнице в Ницце. Звонил Норман, Норман Рук. Терри зовет меня. Я должна немедленно ехать, помочь им, чем смогу.

— О Боже!

Франческа стряхнула с себя оцепенение и села прямо. Принесенное Катарин известие с трудом проникло в ее сознание.

— Они сильно пострадали?

— Норман сказал, что довольно сильно. Они оба серьезно ранены, а Хилари… Хилари… — Катарин не смогла найти и выговорить подходящие слова своими дрожащими губами. — Она пострадала гораздо серьезнее, чем Терри. Ты не отвезешь меня в Ниццу, дорогая? Я не знаю дороги, и потом — из меня плохой водитель.

Катарин подбежала к шезлонгу, схватила лежавший на нем пляжный халат Франчески и бросила его ей.

— Надевай это. У нас нет времени на переодевание. Я понимаю, что ты неважно себя чувствуешь из-за жары, но тебе надо только…

— Конечно же, я отвезу тебя, — откликнулась Франческа.

Она с трудом оторвала свое обмякшее непослушное тело, накинула на себя брошенный Катарин халат и стала застегивать пуговицы на нем спереди. Она заметила, как дрожат у нее пальцы, и ее сердце затрепетало вновь.

— Не думаешь ли ты, что они могут… ну, это самое…

— Надеюсь, что нет. Боже, я так на это надеюсь!

38

Они ехали по так называемому среднему карнизу, по дороге, которая на всем своем протяжении от Ментона до Ниццы проходит между высокогорной трассой и прибрежным шоссе, проложенным по самому берегу Средиземного моря. Дворецкий Ив объяснил Франческе, как проехать в Ницце к госпиталю, порекомендовал им воспользоваться именно этой дорогой, где не бывает столь оживленного движения, как по двум другим, чтобы сэкономить время. Несколько минут назад они выехали из Монте-Карло. Внизу, в отдалении, виднелся старый порт Виллефранс. Белые паруса яхт трепетали на ветру на фоне безоблачного лазурного неба, отражавшегося в аквамариновом зеркале моря, по спокойной глади которого изредка пробегали мелкие белые гребешки. Безжалостное солнце заливало все вокруг своим ослепительным сиянием.

Дорис утром уехала на своем «роллсе», и Франческа была вынуждена воспользоваться взятым напрокат «рено», стараясь выжать максимум возможного из этой намного менее мощной машины. Она сидела за рулем, не отрывая глаз от дороги и почти до упора вжав педаль газа. Погруженные в собственные мысли, они с Катарин почти не разговаривали после отъезда с виллы.

Собственные заботы Катарин отступили под напором тревоги за Терри и Хилари, лежавшими сейчас в госпитале в Бог знает в каком состоянии. Находившийся в истерике Норман мало что сумел ей сообщить, и разыгравшееся воображение Катарин диктовало ей самые худшие предположения. «Пусть с ними будет все хорошо», — снова и снова твердила она в уме. Она отчаянно цеплялась за мысль о том, что Терри, по-видимому, находился в сознании, раз сумел приказать Норману связаться с нею по телефону. Это немного успокаивало ее, но она боялась даже подумать о Хилари, которую, по словам Нормана, при аварии выбросило из машины, в результате чего она из них двоих получила более серьезные повреждения. Катарин съежилась в уголке сиденья и равнодушно смотрела в окно на открывавшиеся превосходные виды.

Франческа, сделав над собой чудовищное усилие, сумела собрать в кулак свои растрепанные чувства и слегка ослабить хватку обуревавших ее неистовых эмоций. Она восстановила самообладание и способность действовать в соответствии с возникшей драматической ситуацией. Весть об аварии на какое-то время просто вытеснила из ее сознания все постороннее, хотя и не могла ослабить боль от душевной раны, нанесенной Виктором. Стойкая от природы, прекрасно умеющая владеть собой Франческа прекрасно вела машину, мобилизовав для этого все свои внутренние ресурсы. За последние две недели она намного ближе узнала Терри и Хилари, а с художницей по костюмам у нее даже успела установиться сердечная привязанность. В субботу вечером Франческа часто думала о том, какая прекрасная пара из них получилась. На балу ее поразила красота Хилари, и сейчас, когда она мысленно представляла себе их истерзанные в аварии тела, ее горло сжимали спазмы, а сердце начинало ныть от горя.

Крепче ухватившись за рулевое колесо, Франческа до предела разогнала «рено», жалея о том, что автомобили не могут летать. Если бы у них сегодня был «роллс», они бы добрались до Ниццы вдвое быстрее. Впереди открылся прямой и свободный от автомобилей участок дороги, и Франческе удалось еще увеличить скорость. Она постаралась как можно дольше выдерживать ее, но потом ей все же пришлось сбавить ход перед крутым, плохо просматриваемым поворотом.

Впереди показались тяжелый грузовик и пара легковых. Франческа сбросила газ и теперь ехала совсем медленно, почти ползла. Дорога здесь сужалась, и для разъезда со встречными машинами оставалось всего несколько ярдов, что требовало от водителей осторожности и немалого мастерства. Когда опасное место осталось позади и дорога впереди снова освободилась, Франческа краем глаза взглянула на угрюмо-молчаливую, охваченную тревогой Катарин и вдруг подумала о том, какой самоотверженной и внимательной к другим может быть ее подруга, особенно в критические минуты. Она ни перед чем не остановится, чтобы помочь своим друзьям, оказавшимся в беде. Франческа снова перевела взгляд на дорогу и почувствовала, что ненависть к Катарин начинает потихоньку улетучиваться.

Трезвый аналитический ум Франчески заработал ясно и точно. Внезапно вся эта история с Катарин и Виктором открылась ей во всей своей суровой правде. Конечно же, их связь была неизбежна и развивалась прямо у нее перед глазами. Она предпочитала ничего не видеть и не замечать. Те любовные сцены, в которых они участвовали на съемках, послужили для них прелюдией к подобным отношениям в жизни. Они были обречены перенести исполняемые в фильме роли в свою частную жизнь. Виктор был неотразим, а Катарин загипнотизирована им. Франческе теперь все стало понятно, как дважды два: недоступность Виктора во время съемок, так злившее Кима постоянное уклонение Катарин от свиданий с ним, повышенное внимание, уделяемое Виктором Катарин во время работы над картиной, их завтраки в его фургоне, непрестанные заботы Виктора о ней, их совместные репетиции. Даже Ник заметил, как Виктор носится с Катарин. Франческа крепко стиснула зубы, вспомнив прощальную вечеринку после окончания съемок. Как они тогда интимно льнули друг к другу, смеялись, болтали о вещах, в которые она не была посвящена! В ее ушах прозвучал голос Ника, сказавшего ей тогда: «Вы едете по опасной дороге, детка, в компании с сумасшедшим гонщиком». Несомненно, Ник пытался иносказательно предупредить ее. А еще был этот бриллиантовый браслет, небрежно преподнесенный ей Виктором, так сказать, в знак признательности. Только признательности — за что?

Легкая дрожь пробежала по телу Франчески, когда она совершенно отчетливо осознала еще одно. Раньше она всю вину возлагала на Катарин, но совершенно очевидно, что инициатором их связи был Виктор, и, следовательно, вся ответственность и вся вина за случившееся падает исключительно на него. Катарин на самом деле в известной степени является жертвой. Нет, они обе его жертвы, он использовал их для удовлетворения своих сексуальных и прочих потребностей. Франческа внутренне содрогнулась. Боль и обида, гнев и возмущение стальным обручем сдавили ее бедное сердце, которое она так охотно и так глупо отдала ему.

Ее размышления прервала обратившаяся к ней Катарин.

— Спасибо, что поехала со мной, Франки. Я ведь представляю, как отвратительно ты себя чувствовала, перегревшись на солнце. Тебе по-прежнему нехорошо?

— Нет, спасибо, мне намного лучше. Я рада, что могу отвезти тебя, Кэт, побыть там с тобой. Я не меньше твоего переживаю за Терри и Хилари.

— Норман был в такой истерике, что у него ничего нельзя было узнать толком. Очень жалею, что не смогла задать ему нужных вопросов. Незнание всегда пугает.

— Согласна с тобой, но постарайся немного расслабиться, Катарин, мы уже скоро приедем.

— Это не так просто. Можно мне включить радио?

— Почему бы и нет.

Катарин принялась возиться с кнопками, настраивая приемник, и неожиданно в тесное пространство их автомобиля ворвались звон гитар и мужской голос, певший:

— Yo sé que soy una ilusión fugace para ti, un capricho del alma, que hoy te una a mi…

Франческа вцепилась руками в руль, сжав его обод так, что побелели костяшки пальцев. У нее перехватило дыхание. Опять эта песня, с которой связано столько воспоминаний! Во время субботнего бала марьячос исполняли ее столько раз, что для Франчески эта песня стала своеобразной литанией ее горя. «…Una aventura mas para ti», — выводил певец, и радио швыряло слова песни прямо в лицо Франчески, повторявшей их про себя по-английски, поражаясь их пророческому смыслу, ранее ускользавшему от нее.

«Знаю, что я для тебя лишь очередное приключение, что после этой ночи ты забудешь обо мне. Знаю, что я для тебя быстротечный мираж, что лишь твой минутный каприз связал нас. Но все же целуй с дикой страстью меня, и я с радостью отвечу на твои поцелуи, а когда наступит час, мое сердце умрет для тебя».

Любимая песня Виктора Мейсона, — подумала Франческа, — но какими пророческими оказались ее слова. Мое сердце умерло. И он оказался всего лишь миражем для меня. Все кончено. Я больше никогда не увижу его». Слезы хлынули из ее карих глаз и залили лица. Столь долго сдерживаемые чувства наконец устремились наружу, и она, не таясь, разрыдалась. Катарин резко обернулась и с удивлением посмотрела на нее:

— Дорогая, что случилось?

— Сама не знаю, — прошептала Франческа, отчаянно моргая и силясь разглядеть дорогу сквозь застилающие глаза слезы. — Но думаю, что мне надо на минутку остановиться.

— Вон там есть место, куда можно свернуть! — крикнула Катарин. — Вот сюда, на подъездную дорожку к тому дому. — Указала она рукой.

Она, охваченная тревогой, не могла понять, чем вызван этот поток слез. Франческа свернула с шоссе на небольшой, усыпанный гравием съезд, резко затормозила и, уронив голову на руль, зарыдала с новой силой. Катарин выключила радио, придвинулась к ней, крепко обняла и погладила по голове.

— Что такое, Франки? Что тебя так расстроило?

— Я не знаю, — прошептала Франческа.

Она повернулась к Катарин и была уже почти готова открыться ей, но в последнюю минуту передумала. Нет, она никогда не сможет рассказать Катарин о своей связи с Виктором. Никогда. Постепенно ее рыдания стихли, она высвободилась из объятий Катарин и, вытерев ладонью мокрое от слез лицо, попыталась улыбнуться.

— Прошу прощения, — нерешительно проговорила Франческа, глядя на Катарин, сидевшую рядом. — Все пошло кувырком, — медленно, запинаясь, продолжила она. — Такое чудесное лето обернулось трагедией.

Катарин закрыла рукой ей рот.

— Не говори так! — воскликнула она, и ее глаза наполнились ужасом.

Когда они подъехали к госпиталю, Катарин легко выпорхнула из машины, а Франческа поехала искать место для парковки. Катарин тем временем бегом взлетела по лестнице и распахнула дверь. В приемной она обнаружила Нормана, который сидел, по-стариковски сгорбившись, в кресле, опустив плечи и уронив голову на руки. При виде Катарин его лицо исказилось гримасой, и он медленно покачал головой.

— О нет! — вскричала Катарин, подбегая к нему. Она села рядом, схватила и крепко стиснула руку Нормана, продолжая молча, похолодев от страха, смотреть на него, не ре таясь задавать вопросы.

— Хилари все еще без сознания, — проговорил он.

— А Терри? — прошептала Катарин.

— Только что уснул. Я не мог с ним справиться, когда сидел рядом. Он совершенно обезумел, вскакивал с кровати и порывался идти искать Хилари. Мне пришлось позвать врача, чтобы тот сделал ему укол.

— Они сильно пострадали, Норман, дорогой?

— У Терри, слава Богу, все повреждения только поверхностные. Синяки, ссадины, глубокая резаная рана на лице, не считая сломанного ребра и растяжения плеча. Его выпустят отсюда через несколько дней…

Глаза Нормана налились слезами, и, достав из кармана носовой платок, он громко высморкался.

— Но Хилари — я просто не знаю, что про нее сказать. Она в коме, и это очень беспокоит врачей.

— У нее есть другие повреждения?

— Да, но так же как у Терри, они не слишком серьезны. Сломаны рука и нога, ободрана половина лица, но доктор, который говорил со мной, считает, что пластическая операция ей не потребуется.

Норман крепко сжал руку Катарин и с неистовством крикнул:

— Она не должна умереть, Катарин! Она не может умереть! Не могу даже подумать о том, что будет с Терри, если она… если это произойдет. Он не перенесет этого, без Хилари ему не жить.

— Все обойдется, Норман, — попыталась его мягко утешить Катарин, но в ее голосе не чувствовалось большой уверенности. — Мы не должны сейчас думать о худшем. Мы должны надеяться на лучшее.

— Да, — пробормотал Норман. Он отвернулся и несколько минут смотрел в окно, после чего вдруг повернулся всем телом к Катарин и пронзил ее взглядом.

— Это мы во всем виноваты, — мрачно заявил он. — Нам не следовало этого делать.

— Что нам не следовало делать, я не совсем понимаю? — спросила поставленная в тупик его заявлением Катарин.

Норман отстраненно посмотрел на нее и часто заморгал глазами. Помолчав немного, он тихо сказал:

— Мы тогда сговорились и уговорили их работать вместе в том фильме. Они снова влюбились друг в друга. Мы вмешались в чужую жизнь, а это неправильно. Никто не смеет брать на себя роль Бога, Катарин.

Катарин ошеломленно уставилась на него.

— Как ты можешь такое говорить, — увещевала она его таким же тихим голосом. — Вспомни, ведь мы же старались помочь Терри справиться с его проблемами. Кроме того, не мы же с тобой вели машину сегодня. Ты ведешь себя просто глупо, Норман.

Но Норман Рук, казалось, не слышал ее. Он продолжал сидеть, упрямо уперев взгляд в свои, обутые в сандалии, ноги.

— Я никогда себе не прощу, если Хилари умрет, — заявил он. — Лезть в чужую жизнь — это неправильно. Будь уверена, Бог лучше нас знает, что делать. Мы оба должны были это понимать.

Он встал и пошел к двери.

— Пойду еще взгляну на них. Я сию минуту вернусь.

Катарин снова опустилась в кресло, не отрывая взгляда от закрывшейся за Норманом двери. Она испытывала смешанное чувство горечи и испуга от его неожиданного заявления. Она не могла принять его упреков. Каким образом могли они оказаться виновными в автомобильной аварии? Нет, Норман просто в шоке, он бредит, убеждала она себя, он не соображает, что говорит. Катарин встала, подошла к окну и выглянула наружу. Она действительно рассчитывала на старую привязанность Хилари к Терри, но никак не ожидала, что прежняя любовь вспыхнет между ними, что Хилари бросит Марка и сбежит от него к Терри. «Что бы я ни сделала, я действовала в их интересах, — заявила себе Катарин, всегда готовая оправдывать себя, — у меня были самые лучшие намерения. Норман может говорить что угодно, но мы с ним не виноваты. Ни в чем, а тем более — в катастрофе».

Она прижалась лбом к холодному стеклу и закрыла глаза, припоминая, как прелестна была Хилари в субботу вечером на балу. У нее перехватило горло. «Живи, Хилари! — беззвучно кричала она. — Борись! Ты обязана бороться! Не поддавайся, борись за свою жизнь. Ради Терри. О, Хилари, ну, пожалуйста, пожалуйста, не умирай». Она вновь и вновь повторяла в уме эти слова, неподвижно стоя у окна и сосредоточив все свои мысли и чувства на раненой, вкладывала все свои душевные силы в посылаемые ей волны любви и поддержки.

Катарин была так глубоко погружена в свои мысли, что не расслышала, как отворилась дверь, Франческа тихо вошла в приемную и остановилась посреди комнаты, пристально вглядываясь в застывшую у окна фигуру Катарин. Сейчас в ней было нечто беззащитное, и Франческа подумала: «Она кажется такой хрупкой, такой крошечной, словно ребенок, честное слово», и ее сердце окатила теплая волна нежности к подруге, смывшая остатки гнева и обиды на нее. Она подошла к ней поближе.

— Кэт! Кэт!

Катарин обернулась и печально покачала головой.

— Плохо дело, Франки, и…

Останавливая ее взмахом руки, Франческа радостно замотала головой:

— Все хорошо, Кэт. Все будет в порядке. Я только что видела Нормана, когда он говорил с доктором. Хилари наконец очнулась. Через несколько минут мы сможем ее навестить.

На лице Катарин, до того бледном как полотно, появилась радостная улыбка облегчения. Она вихрем промчалась через приемную и упала в объятия Франчески, девушки крепко обнялись и, постояв так немного, залились счастливыми слезами.

39

— Ну вот, последний ваш чемодан готов, ваша милость, — сказала миссис Моггс. Ее шляпка, украшенная ярко-красными маками, заходила в такт кивкам головы, которыми она отмечала каждое место багажа Франчески, указывая на них пальцем.

— Итого семь мест, — объявила она. — Надеюсь, что они все влезут в машину миссис Астернан.

— В этом можете не сомневаться, миссис Моггс. «Роллс» — это целый дом на колесах, — ответила Франческа. — Спасибо, что помогли мне. Теперь пошли на кухню, выпьем по чашечке чая и обсудим все остальное.

Миссис Моггс радостно заулыбалась:

— Конечно, миледи, я уже поставила чайник на огонь.

Тяжело ступая, она протопала вслед за Франческой, которая уже успела миновать столовую и вошла в кухню. Усевшись за кухонный стол, Франческа вытряхнула на него содержимое конверта из плотной манильской бумаги. Миссис Моггс, заливая кипятком заварной чайник, спросила:

— Как вы посмотрите на кусочек великолепного шоколада «Кэдбюри» к чаю?

— Нет, спасибо, — пробормотала, не глядя на нее, Франческа.

Миссис Моггс поджала губы и осуждающе взглянула на нее своими маленькими глазками цвета кремня.

— Если позволите заметить, ваша милость, вы слишком мало кушаете, — закудахтала она. — Вам идет загар, миледи, сохранившийся еще с лета, но вы такая худенькая.

— Я действительно сейчас не хочу есть, миссис Моггс. Перед отъездом в Йоркшир я чего-нибудь перехвачу за обедом. Теперь, пожалуйста, подойдите сюда и присядьте.

— Да, конечно, сию минуту.

Миссис Моггс поставила на стол чайный сервиз и взгромоздилась на стул напротив Франчески, изготовившись разливать чай.

— Вот ключи от квартиры мисс Темпест, — показала ей связку ключей Франческа. — Она просит вас раз в неделю заходить к ней вытереть пыль и вообще присмотреть за порядком. — Франческа опустила ключи в конверт. — Все складывайте сюда, миссис Моггс, тогда ничего не потеряется.

— Хорошо, ваша милость. А как мисс Темпл поживает в Голливуде? Как у нее там идут дела?

— Очень хорошо. Ей там нравится.

Франческа и не подумала поправлять миссис Моггс, которая упорно коверкала фамилию Катарин.

— Вот еще чек от нее за три месяца вперед. Если она задержится, то вышлет еще один. Ваш адрес у нее есть.

— Премного ей благодарна.

Миссис Моггс сложила чек и сунула его в карман фартука. Указав на маленький белый конверт, лежавший на столе, Франческа пояснила:

— Здесь ваш проездной на трамвай и десять фунтов на непредвиденные расходы. Сюда же я положила ваше жалованье за предстоящие месяцы.

Удрученная миссис Моггс пристально взглянула на Франческу.

— Так, значит, вы не собираетесь приезжать до свадьбы его светлости?

— Боюсь, что вы правы, миссис Моггс. Я останусь в Йоркшире и буду работать там над своей книгой. Если у вас возникнут какие-то проблемы, вы в любой момент можете позвонить мне по телефону, а я вам сообщу, если отец соберется в город.

— Да, миледи. Мне будет очень не хватать вас, когда вы уедете, но, не волнуйтесь, я за всем присмотрю.

— Я в этом не сомневаюсь, миссис Моггс.

— А вы не забыли про мою шляпку, леди Франческа?

Франческа, возможно первый раз за последние недели, весело рассмеялась.

— Конечно же, нет, не забыла. На самом деле я уже приступила к ней и, думаю, хорошо продвинусь с нею вперед в ближайший уик-энд в Йоркшире. К свадьбе она непременно будет готова. Шляпка получается прелестная и будет хорошо гармонировать с вашими голубыми пальто и платьем. Вы, кажется, говорили именно о голубых, не так ли?

Просиявшая от удовольствия миссис Моггс кивнула:

— Да, и большое вам спасибо за шляпку. Я так ценю вашу заботу.

Поколебавшись немного, миссис Моггс осторожно кашлянула.

— Мне бы хотелось что-нибудь вроде тех шляпок, что обычно носит ее величество королева-мать. Знаете, такие, с вуалью и с перышком, либо с розочкой, с красной.

— Именно такую я и имела в виду, — заверила ее Франческа. — Я…

В этот момент зазвонил телефон на стене.

— Простите, миссис Моггс.

Франческа подбежала к аппарату и сняла трубку.

— Алло?

— Привет, Франческа, — раздался голос Николаса Латимера. — Как поживаете?

— Превосходно, Ник, а вы?

— Без Дианы — ужасно. Я решил слетать к ней на этот уик-энд.

— Опять, — пробормотала Франческа, принужденно рассмеявшись.

Ник довольно хихикнул в ответ.

— Вот так-то. Послушайте, детка, кажется, я нашел себе квартиру. Буквально за углом от вас, на пересечении Гросвенор и Норт-Одли. Что, если вы забежите взглянуть на нее и выскажете свое мнение?

— Когда, Ник?

Франческа недовольно нахмурилась. Она держала в секрете свой отъезд в Лэнгли и не хотела, чтобы Ник узнал, что она уезжает сегодня после обеда, и попытался удержать ее.

— Надеюсь, что вы сможете прийти прямо сейчас, скажем, через полчасика. Что на это скажете?

— Да-да, прекрасно. Говорите адрес.

Ник продиктовал ей адрес, а потом добавил:

— Я буду ждать вас прямо в квартире — она на первом этаже. Рад буду повидаться с вами, детка. До свидания.

— До свидания, Ник.

Франческа повесила трубку и обернулась.

— Мне кажется, что мы обо всем договорились с вами, миссис Моггс.

Она собрала все разложенные на столе вещи обратно в конверт, который вручила миссис Моггс.

— Я выйду ненадолго. Вернусь примерно через час.

Спрятав бесценный конверт в карман передника, миссис Моггс интенсивно затрясла головой.

— Хорошо, ваша милость, а я пока продолжу уборку.

Сентябрьское утро было прекрасным, почти летним. Легкие молочно-белые облачка неторопливо проплывали по синему, цвета барвинка, небу. Но улицы, по которым Франческа торопливо шагала в сторону Гросвенор-сквер, казались ей странно неприветливыми. Высокие серые дома навевали на нее тоску и уныние. Ей не терпелось поскорее очутиться в Лэнгли. Она соскучилась по уюту родного дома, тихой мирной атмосфере старого замка, по бескрайним просторам обожаемых ею вересковых пустошей. Скорее туда, к пологим пустынным холмам, сейчас багряно-пурпурным от завядших кустарниковых зарослей, где воздух бодрящ и прохладен. Там она найдет покой и отдохновение от постоянной, непроходящей боли по утраченной любви. Вдвоем с Ладой они будут совершать далекие прогулки, проходить милю за милей по этим пустынным, внушающим благоговение местам, не встречая ни единой живой души, и одиночество будет для нее благословением.

С самого своего возвращения из Парижа вместе с Дорис Франческа жила, замкнувшись в себе, постоянно погруженная в свои мысли и переживания, отгородившись от всего остального мира и находя утешение лишь в Ладе да в своей работе. Ее изыскания в Британском музее подошли к концу, и теперь ей предстояли долгие одинокие дни собственно писательского труда. Но это ее только радовало. Погружение в прошлое давало ей возможность отвлечься от настоящего, ставшего столь мучительным.

Когда Франческа дошла до Гросвенор-сквер, ее мыслипереключились на Ника и на ту квартиру, что ей сейчас предстояло осматривать. Он решил прожить в Лондоне до самого Рождества, которое намеревался отпраздновать в Виттенгенгоффе вместе с Дианой и Кристианом. Прямо оттуда он намеревался заехать в Нью-Йорк навестить родителей, а потом двинуться дальше в Калифорнию. Он продолжал работу над новым сценарием и, по его словам, хотел бы пожить в уединении в Лондоне, чтобы скорее завершить его. Но Франческа понимала, что настоящей причиной, удерживавшей Ника по эту сторону Атлантики, была Диана. Она искренне хотела, чтобы у Ника и ее кузины, влюбленных друг в друга, все сладилось. «Но бывает ли хеппи-энд в реальной жизни?» — спрашивала себя Франческа и грустно сама себе отвечала, что крайне редко, вспоминая о собственном горе и о несчастье, ожидающем ее брата, о котором ему предстоит в скором времени узнать. Вчера вечером ей позвонила из Калифорнии Катарин. Волнуясь, переполненная восторгами по поводу своего нового фильма, Голливуда и всего там увиденного, она взахлеб расхваливала Бью Стентона, который стал ее постоянным спутником, причем, кажется, не только на съемках. О Киме речь зашла только в самом конце их разговора, и Катарин подтвердила свое намерение порвать с ним, но не раньше свадьбы их отца с Дорис, которая была назначена на декабрь. При этом известии настроение Франчески сразу упало. Сердце ее брата неминуемо будет разбито.

Терри Огден тоже был там, в Калифорнии, и Катарин минут пять болтала о нем. Он был один, без Хилари, которая еще не оправилась после аварии и лежала в лондонской клинике на обследовании. У нее не все было ладно с координацией движений и чувством равновесия. Это тревожило докторов, запретивших ей лететь в Америку, пока они не разобрались в причинах ее недуга. Франческа на прошлой неделе навещала Хилари в больнице, и та, обливаясь слезами, с таким пылом говорила, как она тоскует по Терри, что Франческа, хорошо понимавшая ее чувства, была глубоко тронута. «Как много потом всегда бывает слез!» — подумала она, ускоряя шаг и стараясь отогнать нахлынувшие на нее видения.

Незаметно для себя, она очутилась перед домом, где помещалась та самая квартира. Это было внушительного вида строение с громадными двойными стеклянными дверями за кованой железной решеткой. Франческа толкнула входную дверь, прошла через холл и, остановившись перед входом в квартиру, позвонила. Дверь немедленно распахнулась, и перед нею возник широко улыбающийся Ник.

— Привет, Никки, — тепло поздоровалась Франческа, всегда довольная встречами с ним.

— Добро пожаловать, красавица, — ответил Ник.

Продолжая улыбаться, он затащил ее в квартиру и заключил в объятия, крепко прижав к себе. Потом он немного отстранил ее от себя и заглянул в лицо, стараясь угадать, в каком она настроении.

— Спасибо, что пришли. Премного вам благодарен.

— Всегда рада вам помочь, чем могу, Никки.

Она оглядела просторную прихожую и одобрительно кивнула.

— Ну, судя по началу, вы нашли то, что нужно.

Она обвела взглядом прелестные античные вещицы, украшавшие прихожую, шикарную хрустальную люстру, восточный ковер на белом мраморном полу.

— Кому принадлежит все это великолепие?

— Одному моему знакомому продюсеру, Сэму Лигаллу. Он уезжает на три месяца в Лос-Анджелес и хочет на это время пустить в квартиру жильца. Поскольку я не собирался снимать жилье на более долгий срок, оно мне вполне подходит. Пошли, хочу показать вам самое главное — библиотеку, то место, где я смогу работать.

Ник распахнул перед нею дверь и, пропустив Франческу вперед, застыл, ожидая ее реакции.

— Какой замечательный письменный стол! И все эти книги. О, Ник, она превосходна. У нее такой мужественный вид, и она так располагает к работе.

Франческа протянула ему руку, желая поздравить.

— А сколько тут еще комнат?

— Гостиная, спальня, пара ванных комнат и еще комната для гостей. Ах да, еще есть кухня, она — вон там. Сэм ее переоборудовал на современный лад, и она теперь вполне отвечает своему назначению. Правда, нет столовой. Думаю, что Сэм не питается дома.

Франческа осмотрела сияющую белизной и хромом кухню, показавшуюся ей слишком стерильной, но вполне подходящей для Ника.

— Итак, квартира мне нравится. Думаю, что Дибс ее тоже одобрит, — слегка подковырнула она Ника, улыбнувшись. — Но мы еще не закончили экскурсию. Как насчет спальни и гостиной?

— Конечно, детка. Вначале осмотрим гостиную.

Он подтолкнул ее к высокой дубовой двери и задержался, чтобы пропустить ее. Франческа сделала два шага вперед и как вкопанная застыла на месте. Виктор Мейсон, ослепительно красивый в темно-синем костюме, превосходной голубой рубашке с синим галстуком, собственной персоной расположился перед камином, с сигаретой в одной руке и со стаканом в другой.

— Привет, Чес, — серьезно, без малейшего намека на улыбку, произнес он.

Не в силах ответить, Франческа промолчала. Вик не попадался ей на глаза с того дня, как он уехал тогда с юга Франции, и теперь, увидев его, она лишилась дара речи и совершенно была выведена из равновесия. Ее обуял бешеный гнев на Ника, заманившего ее в западню самым предательским образом. Сверкая глазами, она обернулась к нему, всем своим видом выражая возмущение и недоверие. Обретая способность говорить, она прошипела:

— Никогда не ожидала от вас ничего подобного! Как это глупо и нечестно с вашей стороны…

Ник предупреждающе поднял руку и, не давая ей высказать все, что она о нем думает, воскликнул:

— Человек хотел с вами поговорить. По крайней мере, хоть это вы можете ему позволить, Франческа?

Он вышел, бесшумно притворив за собой дверь. Осознав, что ее оставили с Виктором наедине, Франческа ударилась в панику. О Боже, что ей делать? Сейчас он начнет ее расспрашивать. Как ей объяснить ему свое поведение, не нарушив данное Катарин слово и не разглашая того, что та ей доверила по секрету? Она покрепче прижала к себе сумочку, которую держала в руках, желая только одного — поскорее бежать. Но она будто приросла к месту, боясь шевельнуться, чтобы не упасть. Ноги не держали ее, дрожь пробегала по всему телу, она с трудом сохраняла равновесие.

— Почему бы тебе не присесть? — спокойно предложил Виктор и прошел мимо нее к открытому бару, рядом с которым стояли рыцарские доспехи. Франческа опустилась в ближайшее кресло. Она села вовсе не потому, что намеревалась остаться. Просто ноги отказывались ей служить. На мгновение она прикрыла глаза, уговаривая себя сохранять хладнокровие и одновременно продумывая линию своего поведения, формулируя достаточно убедительные причины разрыва своих отношений с ним, о чем она заявила Виктору по телефону неделю назад. Она проклинала про себя коварство Николаса Латимера и упрекала себя за свою доверчивость, за то, что не сумела предвидеть подобную ситуацию. Ведь все это так типично для них двоих, близких, как кровные братья. Смутно, оглушенная шумом крови в голове, она расслышала, как Виктор спросил, что она желает выпить.

— Ничего, благодарю вас, — ответила она и сама поразилась тому, как спокойно прозвучал ее голос.

Виктор промолчал. Франческа слышала звяканье льда в его стакане и множество других посторонних звуков. На нее упала его тень, и она остро ощутила его близость, когда он, не проронив ни слова, наклонился и поставил перед ней на кофейный столик бокал с каким-то питьем. Он стоял от нее так близко, что она почувствовала его дыхание, ощутила знакомое тепло, исходящее от его тела. Она тревожно затрепетала, когда до нее донесся такой родной, незабываемый запах, пряный смешанный аромат мыла и шампуня, крема для бритья и одеколона, которыми он всегда пользовался, чуть различимый запах табака. «Я сейчас упаду в обморок!» — подумала Франческа, не осмеливавшаяся дышать, пока он не отошел. Теперь он снова стоял, оперевшись на каминную полку, имея при этом, как она успела заметить краешком глаза, весьма непринужденный и даже вызывающий вид. Это привело ее в бешенство, и она уже была готова обрушить на него брань и выплеснуть свои обвинения, высказать немедленно все, что ей было известно о его связи с Катарин, о ее ребенке от него и об аборте. Но она тут же сумела справиться с искушением. Она не имела права рассказывать про Катарин этому человеку, предавшему их обеих. Кроме того, она поклялась честью своей семьи никому не раскрывать доверенной ей тайны и не могла нарушить данное ею слово.

— Там, в бокале, твой любимый напиток — водка с соком лайма[14] и с содовой. Твое здоровье!

— Салют, — пробормотала Франческа, поднимая бокал и не зная, как ей поступить. Ей следует немедленно, как только силы вернутся к ней, встать и уйти. Она чувствовала на себе его взгляд, но продолжала сидеть, отвернувшись, боясь взглянуть на него, чувствуя себя растерянной и покинутой. Чиркнула спичка. Он закурил, после чего медленно пересек комнату и сел напротив нее.

Виктор молча курил, скрестив свои длинные ноги и не отрывая внимательного взгляда от Франчески. Он хорошо понимал, как она взволнована. Впрочем, в этом не было ничего удивительного. Она была застигнута врасплох, и он хотел дать ей время прийти в себя и успокоиться. Он отметил, что она похудела, даже чересчур, на его взгляд, но это все равно не могло отразиться на ее юной прелести. Она была одета просто и скромно, так, как всегда предпочитала одеваться, — белая шелковая блузка, серая юбка из фланели и темно-синий блейзер. «Да, — подумал он, — в ней есть тот неуловимый шик, который дается только принадлежностью от рождения к высшему обществу. Она никогда не теряет его, это у нее в крови». Он с содроганием вспомнил о той лощеной дворняжке, которая поджидала его сейчас в «Кларидже», об этой своей петле на шее, и его глаза потемнели от ненависти к Арлин.

Неожиданно Франческа сменила позу и повернулась, чтобы оглядеться, по-прежнему избегая встречаться с ним глазами. Яркие солнечные лучи подсвечивали ее волосы, окрашивая их в цвет золоченой бронзы. Сердце Виктора заныло. Он испытывал жгучее желание обнять ее, прижать к себе, излить ей свою душу, сказать, что хочет навсегда остаться с нею, схватить ее за руку и немедленно увести с собой. Прочь из этой комнаты, прочь из Англии. Сесть на первый самолет, летящий в Лос-Анджелес. Да, плюнуть на все последствия и бежать с нею. Послать ко всем чертям этот поганый мир, освободиться от всех этих людей, мешающих ему жить, как он хочет, от Арлин, Хилли Стрита, от Катарин Темпест, бежать от всего, что осложняет жизнь. Продать «Беллиссиму», порвать с «Монархом», выплатив им неустойку. Покончить с кино, скрыться, уехать вместе с нею к себе на ранчо. Что бы там ни случилось, но они будут вместе, и будь что будет. Решайся, подсказывал ему внутренний голос. Но тут сразу же в нем заговорило врожденное чувство ответственности, боязнь скандалов. Ему в голову снова пришли старые сомнения относительно ее слишком юного возраста и аристократического происхождения. Вся его смелость растаяла как дым, и он оставил мысль о немедленном бегстве, совершив в эту минуту величайшую ошибку в своей жизни.

Желая узнать причину их размолвки, Виктор сказал:

— Обычно я стараюсь избегать нечестных приемов в игре, но я не знал, что мне делать, каким образом повидаться с тобой. Нам необходимо поговорить, Чес.

— О чем же?

— По-моему, это и так ясно. С момента своего возвращения в Лондон ты не желаешь встречаться со мной, отказываешься говорить со мной по телефону, а когда мне наконец удается заставить тебя подойти, ты непринужденно объявляешь, что между нами все кончено, и вешаешь трубку. Боже правый, Чес, неужели ты не находишь нужным даже объясниться со мной?

Она медленно подняла голову.

— Объясниться? — Она мрачно улыбнулась. — Если что-либо и очевидно, то это ваше положение, положение женатого мужчины. Вы вернулись к своей законной жене. Она живет с вами в «Кларидже», — резко заявила Франческа.

Виктора ошеломил ее непривычно ледяной тон, и он горячо воскликнул:

— Но она вовсе не живет со мной! Да, она действительно остановилась в «Кларидже», но у нее свой собственный, отдельный номер.

— Меня абсолютно не интересуют подробности постельных отношений в вашей семье, — парировала Франческа. Ее лицо при этом осталось по-прежнему неприступным и непроницаемым.

Виктор вздрогнул, но решил не придавать значения ее насмешливому, издевательскому тону.

— Единственная причина, по которой Арлин находится в Лондоне, так это — раздел имущества, и тебе это прекрасно известно, Чес. Рано или поздно с этим будет покончено, но процедура раздела заняла из-за многочисленных осложнений намного больше времени, чем я ожидал. Но, послушай, я не за тем упросил Ника заманить тебя сюда, чтобы рассказывать о своих проблемах. Я хотел поговорить с тобой о тебе. Почему ты так странно себя ведешь? Что произошло между нами такого, из-за чего могла возникнуть эта… трещина в наших отношениях?

Франческа открыла было рот, чтобы ответить, но тут же испуганно его закрыла, крепко стиснув зубы. Она боялась, что выскажет ему всю правду. Впервые с того момента, как вошла сюда, Франческа сумела как следует рассмотреть его, и внешний вид Виктора поразил ее. Глаза налились кровью, веки покраснели, красивое лицо осунулось и казалось изможденным. На нем читалась смертельная усталость. Несмотря на свой неизменный загар, Виктор выглядел совершенно больным. На долю секунды сердце Франчески дрогнуло, ей захотелось протянуть руку, чтобы приласкать и успокоить его. «Я люблю его и не перестану любить до конца своих дней. Чтобы там ни было, но он всегда останется со мной, в моем сердце», — подумала она, и комок подступил к ее горлу. Ей показалось, что она сейчас лишится чувств, но тут же подумала: «Он вовсе не болен. Просто переусердствовал, вращаясь в свете». Мысль о его измене снова пронзила ее сознание. Виктор Мейсон разбил ее сердце, никогда больше она не сможет доверять ему. «Я не позволю ему больше себя обманывать», — твердила Франческа, настраиваясь против него. Глубоко вздохнув, она тихо повторила вопрос Виктора:

— Так ты спрашиваешь, что случилось?

Не поднимая взгляда от собственных рук, не решаясь встретиться с устремленным на нее неотрывным взором его темных глаз, Франческа с непередаваемой холодностью проговорила:

— Просто ко мне вернулся рассудок, Виктор.

— Что ты этим хочешь сказать?

Он так резко и неожиданно склонился к ней, что Франческа отпрянула в кресле и подняла на него свои красивые янтарные глаза. Заглянув в них, Виктор заметил в их глубине нечто, не поддающееся объяснению, и его сердце сжалось от горя. Он потянулся к своему стакану с виски и, к немалому своему изумлению, обнаружил, что у него дрожат руки. Неуверенно поставив стакан на столик, он настойчиво переспросил:

— Я спрашиваю тебя, что это все значит?

Он ждал, терзаемый дурными предчувствиями. Франческа понимала, что назад у нее дороги нет. Она обязана довести их разговор до логического завершения и постараться уйти с достоинством и как можно скорее. Она не может дольше оставаться с ним рядом.

— Приезд Арлин на многое открыл мне глаза, и я впервые увидела все в истинном свете. Ты женат, Виктор, твой развод может растянуться на годы. Я поняла, что из наших отношений не выйдет ничего путного, слишком многое против нас.

— Что, например, будь поточнее? — напряженным голосом спросил Виктор.

— Начнем с нашей разницы в возрасте. Ты слишком стар для меня.

Виктор сдержал изумленный вздох, но не сумел скрыть обиды, ясно проступившей на его лице.

— Я тебе не верю! — пылко воскликнул он.

— Но тебе придется с этим согласиться. Я не забыла, как ты переживал по поводу того, что я на двадцать лет моложе тебя. Кроме того, есть существенные различия в нашем происхождении и образе жизни. Я знаю, что ты умный и хорошо образованный человек, и, возможно, ты сумеешь понять тот мир, в котором я живу. Но твой мир я не понимаю совершенно и сомневаюсь, что сумею его когда-нибудь понять. Я буду чувствовать себя в нем как рыба, вытащенная из воды. И наконец, мой отец. Откровенно говоря, ты ему нравишься как мужчина мужчине, но с трудом могу себе представить, чтобы он признал и принял тебя в качестве моего… любовника.

Она помолчала немного, глядя куда-то в сторону.

— Все это стало для меня ясным. Вот что произошло. Нет смысла продолжать эту и без того сильно затянувшуюся встречу. Между нами все кончено, все уже в прошлом.

В своей жизни Виктору не часто приходилось испытывать подобные потрясения. Какое-то время он не нашелся, что возразить. Со свойственным всем англичанам вежливым коварством она ловко разбила его по всем пунктам. В ее голосе прозвучали твердые, даже жестокие ноты, столь несвойственные той Франческе, которую он знал прежде. Единственным способом отмести разом все ее аргументы было предложить ей выйти за него замуж, но как раз этого он не мог сделать. Он не был свободен! Дрожащими пальцами Виктор достал и закурил сигарету. Им владело странное чувство: он не верил ей, не верил тем доводам, которыми она объяснила их разрыв.

Франческа встала.

— Мне лучше уйти.

Виктор бросил сигарету в пепельницу, вскочил на ноги и в два широких шага очутился с ней рядом. Он схватил ее за плечи и развернул к себе лицом. В глазах его стояло отчаяние, губы побелели.

— Пожалуйста, Чес, ты не можешь уйти вот так. Пожалуйста, детка. Ты должна понимать, что я сейчас чувствую, как я люблю тебя, моя дорогая!

Он порывисто обнял ее и крепко прижал к себе.

«Нет, ты меня не любишь, — сердито подумала Франческа. — В тебе говорит оскорбленное самолюбие». Она высвободилась из его рук.

— Пожалуйста, Вик, давай расстанемся, как положено цивилизованным людям.

Он уставился на нее, пораженный ее расчетливостью, холодным самообладанием.

— Ты не любишь меня больше, Чес?

— Нет, — солгала она и повернулась, чтобы уйти. — Пожалуйста, не провожай меня, я сама найду дорогу.

— Хорошо, — глухо ответил Виктор. «Это уходит моя жизнь, — подумал он, глядя ей вслед, — и я ничего не могу с этим поделать».

Хлопнула дверь, и Виктор остался один, в таком полном одиночестве, какого не испытывал почти сорок лет, не считая того дня, когда умерла Элли. Он упал в кресло, ошеломленный той резкостью, с которой Франческа оборвала их встречу. Он рассчитывал совсем на иное. Все его планы пошли вкривь и вкось, один Бог знает почему. Он спрятал лицо в ладони и с изумлением обнаружил, что его щеки мокры от слез. Он протер пальцами болевшие глаза. За дверью послышались шаги, и Виктор с вновь пробудившейся надеждой поднял голову. Но то была не она, а всего лишь Никки.

— С тобой все в порядке?

Ник медленно пересек гостиную, явно потрясенный расстроенным видом Виктора, его мокрыми от слез глазами.

— Конечно, я жив и здоров.

Виктор кашлянул.

— Прости, что предстал перед тобой в таком состоянии. — Он провел ладонями по лицу и покачал головой. — Она поимела меня только что, Ник, да так, как еще ни одна женщина до нее.

— Господи, мне очень жаль, Вик. Я надеялся, что дела обернутся по-другому, но, когда она уходила, понял, что все пошло прахом. Я стоял на лестнице и дышал воздухом, когда она пролетела мимо, напугав меня до полусмерти. Она выглядела ужасно и показалась мне не менее расстроенной, чем ты сам.

— Наверное, это наказание Божье для нас обоих, клянусь.

Он долго молча смотрел на Ника.

— В моей жизни было всего две женщины, которых я любил. То есть хочу сказать, любил по-настоящему. Одна из них умерла, а другая — только что ушла от меня.

Он сделал большой глоток виски и закурил очередную сигарету, стараясь успокоиться.

Ник подошел к бару, налил себе водки, добавил лед и, захватив с собой стакан, сел на диван и внимательно посмотрел на Виктора.

— Что она тебе сказала?

Виктор вкратце пересказал ему свой разговор с Франческой, а в конце задумчиво добавил:

— Все же у меня в какую-то минуту возникло ощущение, что она врет. Но, держу пари, я ошибался. Лгать — совсем не в ее духе. Она высказала мне все в том свете, в каком она видит наши отношения. Проклятая Арлин, все мои неприятности — из-за нее. Если бы она не свалилась мне на голову там, на юге Франции, ничего бы этого не было.

— Ты рассказал Франческе про детективов и об угрозах Арлин?

— Нет, случай не представился.

— Господи, Вик, ты был обязан все ей рассказать.

— Не вижу в этом никакого смысла. Все это только бы напугало ее, но, черт побери, мало бы мне помогло. Кроме того, Чес была ужасно несговорчива. Неделю назад она вбила себе в голову определенное мнение и не намерена его менять. Малышка слишком упряма.

Виктор вытянулся в кресле и прикрыл глаза.

— Чес еще слишком юна, Никки, во всех отношениях, а молодые страшно нетерпеливы. Они хотят мгновенных решений, склонны видеть все только в черно-белом цвете, не признавая других оттенков. А этот проклятый мир — он ведь серый. — Он вздохнул и тихо продолжил: — Я знаю, что Чес умна и невероятно хорошо чувствует некоторые вещи. Но все равно она недостаточно… взрослая, чтобы понять мои проблемы, принять в расчет все сложности, которых в моей жизни хватает с избытком. Она прожила на этом свете еще слишком недолго, чтобы научиться этому.

Виктор открыл глаза и выпрямился, не вставая с кресла.

— А может быть, это и к лучшему? Я имею в виду, что она меня бросила.

— Ты шутишь? Разве ты не собираешься что-либо предпринять?

— Я не собираюсь ее преследовать, Никки, и не пытайся меня переубедить. Она заявила, что я слишком стар для нее, и она, несомненно, в этом права. Сегодня я действительно чувствую себя стариком.

— Не городи чушь, Виктор! — воскликнул Ник, но в глубине души он не мог не признать, что Виктор не имел сегодня своего обычного здорового вида, который утратил, по крайней мере, несколько недель назад. Сказывались те долгие часы, которые он проводил с Марком Пирсом и редактором за монтажом окончательного варианта «Грозового перевала», решая попутно бесчисленные проблемы, возникавшие вокруг проката фильма. Когда он не был занят картиной, то Виктор сражался с Арлин или проводил время в бесконечных дискуссиях с адвокатами и со своим братом Армандо, которому он поручил управление частью своих дел. Нет ничего удивительного в том, что он совершенно вымотался.

— Мне кажется, что тебе следует заняться своим здоровьем. Ты неважно выглядишь.

— Я — в полном порядке, просто устал. Несколько последних ночей я провел у телефона, разговаривая с Лос-Анджелесом, и у меня не было возможности отоспаться. Кстати, и прошлую ночь я провел таким же образом, Джонни Зельтцер и Перри Лукас тому свидетели. Мы с ними раз шесть общались по телефону, обсуждая ситуацию с «Монархом».

Ник понимающе кивнул.

— «Монарх» на грани полного краха?

— Очень может быть, но я все же надеюсь, что это не так. Джонни одержим идеей помочь Перри перехитрить Майка Лазаруса. Меня они тоже втянули в это дело, хотя, даже если бы я сам не желал этого, у меня не оставалось бы иного выхода. Черт побери, Никки, у меня столько акций «Монарха», что я просто утонул в них.

— Сколько?

— В общей сложности примерно на пять миллионов.

Ник присвистнул:

— Боже правый!

Тут ему в голову пришла одна мысль:

— Помнишь, что я тебе говорил? Насчет того, что Хилли Стрит, и я в этом убежден, работает рука об руку с Лазарусом, хотя разыгрывает свою независимость от него.

Виктор кивнул, и Ник продолжил:

— Так вот, чем больше я размышляю об этом, тем крепче становится моя уверенность в том, что я был прав. Это ясно как день. Он хочет прибрать студию к своим рукам, выйти из-под контроля Перри.

— Можно не сомневаться, что Перри очень скоро придется в это поверить, хотя он отказывается признать, что его собственный зять точит нож, который собирается вонзить ему в спину. Это Голливуд, старина, и здесь такие же нравы, как всюду, где ворочают большими деньгами.

Виктор иронически улыбнулся:

— Джонни Зельтцер — самый искусный адвокат из тех, что видел свет. Очень жесткий, блестящий делец и умелый манипулятор. Скор на язык, но очень осторожен. Перри попал в хорошие руки.

— Ты думаешь, что твоя команда сумеет устоять против Лазаруса и победить?

— Если кто и способен обскакать Лазаруса, так это Джонни Зельтцер. При небольшом везении он вполне способен побить его, и этот момент близок.

— Что ты имеешь в виду?

— Лазарус положил глаз на «Монарх пикчерз корпорейшн оф Америка» и жаждет заполучить ее. Хотя на этот раз он, скорее всего, пролетит мимо. Этот ублюдок будет пытаться достичь своего снова и снова, и в один прекрасный день может добиться этого. Но к тому времени я сам успею сбросить свои акции, а Перри найдет какой-нибудь способ защитить фланги.

— Что вы собираетесь делать дальше?

— На следующей неделе Перри устраивает специальное собрание акционеров, а Джонни сейчас собирает голоса держателей акций. Они оба уговаривают меня прилететь в Лос-Анджелес, и я, наверное, соглашусь. Здесь меня больше ничего не задерживает, а там, помимо акций «Монарха», мне надо позаботиться о своей новой картине. Кроме того, у меня есть в резерве Бен Чаллис. Надеюсь, что он сумеет разумно поговорить с Арлин. Вот почему еще я намерен уехать. У меня становится легче на душе, когда она держится подальше от этого города.

— Мне кажется, что ее будет не просто уговорить, Вик.

— Ты мне это рассказываешь! — холодно рассмеялся Виктор.

— А что будет с Франческой?

— Я ничего не способен предпринять в отношении Чес, пока не разберусь со своими делами, пока не стану свободным человеком.

— Но может оказаться поздно, маэстро.

Виктор ничего не ответил.

Зима в Йоркшире в этом году выдалась суровой. Багряно-золотой наряд, украшавший деревья и кустарники, как языком слизнуло в одну ночь, а яркие, солнечные, почти летние дни сменились в конце сентября — начале октября непогодой. Свинцовые облака заволокли небо. Бешеные ветры налетели с Северного моря. В середине октября первые заморозки украсили черные поля серебряными нитями. А в конце ноября пошел снег и шел непрерывно, укутывая пушистым белым одеялом дикие угрюмые вересковые пустоши, смягчая их нелюдимую пустынность и придавая окрестностям Лэнгли невыразимую прелесть.

Невзирая на снег и метели, штормовые ветра и непогоду, приготовления к свадьбе шли своим чередом, не прерываясь ни на минуту, и замок гудел, как растревоженный улей. Дорис фактически переселилась в Лэнгли. Хотя ей достало мудрости не вмешиваться в текущие дела управления домом, оставив их в умелых руках Вал, она с жаром взялась за переустройство жилой части замка, стараясь сделать ее более удобной для проживания. Были сшиты новые чехлы для диванов и кресел, чья ситцевая обивка слегка поблекла от времени, в ванных комнатах появились современные сушилки для полотенец, в холодных спальнях были установлены радиаторы. К немалому удовольствию Вал, для старинной кухни были приобретены плита самой последней модели и громадный холодильник.

Франческа не принимала участия в бурной деятельности Дорис, и ее все оставили в покое. Дни напролет она работала над своей книгой. Сразу после своего возвращения домой в конце сентября Франческа превратила свою бывшую детскую в рабочий кабинет. В этой уютной, обжитой комнате был огромный камин из дикого камня. Необъятных размеров окна глядели на вересковые пустоши. Роясь в старой мебели на чердаке, Франческа обнаружила там вполне пригодный к употреблению старинный викторианский письменный стол. Ким с управляющим сволокли его вниз и поставили перед окнами в ее импровизированном кабинете. Рядом с письменным располагался старый обеденный стол, за которым когда-то в детстве они питались вместе с Кимом и Мелли. По-прежнему покрытый скатертью с детскими рисунками, этот стол теперь был завален справочниками, словарями и материалами к книге, на сбор и систематизацию которых у Франчески ушло более года.

Старая детская, заполненная любимыми игрушками и детскими воспоминаниями, стала ее убежищем. Их старый игрушечный конь-качалка Доббинс стоял наготове в одном углу, в другом — располагался игрушечный домик. Выкрашенные белой краской полки были уставлены детскими книжками; кукла Кларисса и плюшевый мишка, потертый и давно лишившийся уха, молча взирали вокруг своими мудрыми, много повидавшими глазами. Никто не осмеливался без приглашения Франчески заходить в эту комнату, где она трудилась с раннего утра и дотемна, настойчиво приводя в порядок первые, самые важные главы книги. Руководствуясь советами Ника Латимера, она старалась придать им кристальную ясность. Постоянным и преданным спутником Франчески была ее крохотная белая собачка Лада, которая тихо лежала, свернувшись в клубок у ее ног, пока она писала, или семенила за ней следом, когда она выходила прогуляться вокруг замка. Франческа прерывала работу только для того, чтобы перекусить или вывести Ладу погулять по поместью. После того как выпал снег, вересковые пустоши стали запретной зоной для гуляния. Снег замел все тропинки, спрятав под собой опасные расселины, и теперь стало очень легко пропасть в этих диких горных местах.

Хотя графа и Дорис несколько смущали рассеянность и добровольное самозаточение Франчески, они предпочитали не вмешиваться и воздерживались от замечаний на этот счет, объясняя ее отстраненность и стремление к уединению только увлеченностью работой над книгой. Это полностью устраивало Франческу, для которой работа стала спасением от душевных мук. Но бывали дни, когда печаль и внутренняя тревога одолевали ее. Тогда она срывалась с места и часами бродила с Ладой по окрестным полям. Порой во время этих долгих одиноких скитаний ею овладевала неясная тоска по чему-то, что она сама не могла точно определить, пугавшая и ставившая ее в тупик.

Одним ноябрьским днем, когда они с Ладой шли по берегу живописного озера Кэпабилити-Браун, перед мысленным взором Франчески возникло знакомое лицо, и ей стало ясным, что именно он, Виктор Мейсон, был причиной ее неосознанной бесконечной тоски. На какое-то мгновение Франческа засомневалась, не совершила ли она ошибки, порвав с ним. Может быть, он действительно любил ее? Ведь в конце концов Катарин сама призналась, что их связь мало что значила для него. «Но для меня это значит слишком много, — тяжело вздохнув, решила Франческа. — И будет значить всегда, вставая между нами, порождая сомнения в его искренности. Виктор из-за своего эгоизма и необдуманного поведения навсегда потерян для меня, никогда уже не будет со мною». С грустной покорностью судьбе Франческа призналась себе в том, что должна смириться с этим, и, снова тяжело вздохнув, решительно повернулась и пошла прочь от озера.

Небо потемнело, ветер усилился, и Франческа, подхватив Ладу на руки, ускорила шаг. Она упрямо карабкалась вверх по склону холма, на котором стоял их замок, и бесчисленные воспоминания, горькие и безнадежные, нахлынули на нее. Она, ничего не видя перед собой, шла вперед не замечая, что плачет, и не чувствуя, как Лада слизывает слезы, текущие у нее по щекам.

Одинокие, бесконечно длинные дни текли, незаметно слагаясь в недели, и Франческа, отгородившись от всего остального мира, все глубже уходила в себя. Неутомимо, камень за камнем, она возводила вокруг себя неприступную стену, пока окончательно не отгородилась ею от текущей рядом жизни. Эта непроницаемая, глухая стена должна была защитить ее от будущих страданий и унижений. Никому не дозволяла она проникнуть внутрь возведенной ею крепости, и потребовались годы, чтобы наконец пали ее стены. Но на несколько коротких дней в середине декабря Франческа была вынуждена покинуть эту неприступную крепость, чтобы позволить себе, пусть временно, на недолгий срок стать прежней по случаю свадьбы отца.

Приехали Диана и Кристиан вместе со своей бабушкой, княгиней Хетти. Старая и дряхлая, она из уважения к графу не могла не откликнуться на его приглашение. Но мать Дианы и Кристиана так и не приехала с ними. Арабелла фон Виттенген не сумела превозмочь себя и покинуть Берлин даже ради венчания своего родного брата. Ник, которого Дорис попросила быть ее шафером, доставил их из Лондона на своем автомобиле. Ким должен был быть посаженым отцом. Многочисленные гости прибыли накануне свадьбы и остались ночевать в замке, и Франческе пришлось соответствовать столь важному событию. Выступая в последний раз в роли хозяйки отцовского дома, она была очаровательна и радушна со всеми.

Утром в день венчания на улице неистово дул ветер, мела метель и стоял ледяной холод. Но в самую последнюю минуту перед прибытием Дорис в сопровождении Ника в старинную, выстроенную еще норманнами, церковь в деревне Лэнгли чудесным образом выглянуло солнце. Невеста была очаровательна в сером шерстяном платье и такого же цвета накидке, отороченной песцом. Песцовая шляпа прикрывала ее каштановые волосы, букет зимних белых роз в ее руках хорошо гармонировал с молочно-белым жемчужным ожерельем у нее на шее. Хотя для них обоих этот брак был не первым, Дорис не стала входить в храм через боковой придел, но направилась прямо к главным вратам в сопровождении грума и других членов свадебной процессии. Франческа и Диана в розовых шерстяных костюмах, неся в руках букет полураскрывшихся розовых роз шли следом за невестой и грумом. Украшенная россыпью цветов церковь выглядела великолепно, а когда процессия двинулась к алтарю, мощные звуки органа, исполнявшего гимн «О'Perfect Love», торжественно загремели под ее древними сводами, заставив сердце Франчески мучительно сжаться. Она чуть было не споткнулась, но Диана, бросив на нее встревоженный взгляд, успела поддержать ее. Франческа слабо улыбнулась ей в ответ и чудовищным усилием воли заставила себя забыть о собственной несчастливой судьбе и полностью сосредоточиться на свадебной церемонии. Но она почти не слышала ни слов викария, обращенных к новобрачным, ни их ответов. Неожиданно для нее обряд венчания уже подошел к концу. Она увидела, как граф целует Дорис. Услышала знаменитый свадебный марш Мендельсона из спектакля «Сон в летнюю ночь». Все двинулись к выходу вслед за невестой, ведомой грумом.

Хрустально поблескивающие в лучах яркого зимнего солнца снежинки носились в воздухе вперемешку с подхваченными ветром конфетти. Радостный звон колоколов, поднятые в приветствии руки, оживленные лица, громкие голоса, веселый смех. Охваченная глубокой печалью, Франческа стояла вместе с отцом, Дорис, Кимом, Дианой и Ником на ступенях церкви. Вдруг она вспомнила, что сегодня праздник, день свадьбы отца, заставила себя улыбнуться и до конца дня улыбка больше не сходила с ее лица.

После приема и торжественного обеда в замке Лэнгли граф с новой графиней отбыли в Париж, где они намеревались провести медовый месяц. Большинство гостей уехало в тот же день, ближе к вечеру, и в замке остались только княгиня Хетти, Диана с Кристианом и Ником. Они решили провести в Лэнгли уик-энд, чтобы вместе в понедельник уехать в Лондон, а во вторник улететь оттуда в Зальцбург. Ник тоже собрался лететь с ними в Кенигзее, поскольку Рождество, которое он должен был провести у них в гостях, было уже почти на носу.

Уик-энд пролетел быстро, но Франческа радовалась возможности хоть недолго побыть вместе с Дианой. Ни Ник, ни Диана в ее присутствии ни разу не упомянули имени Виктора Мейсона. Они оба просто не решались делать этого и тем более не осмеливались расспрашивать Франческу о причинах столь разительного изменения ее отношения к Виктору. Робкие наводящие вопросы с их стороны были встречены неприязненными взглядами и упрямым молчанием Франчески. Во время уик-энда были минуты, когда она хотела поговорить обо всем откровенно с Дианой, но данное Катарин слово всякий раз останавливало ее. Кроме того, Франческе не хотелось унижать себя в глазах кузины, обсуждая с нею свои неудачи в любовных делах.

Незаметно наступило утро понедельника, когда Ким и Франческа должны были распрощаться с родственниками и Ником и пожелать им всем счастливого пути. Огорченная их отъездом Франческа поочередно тепло обнялась с каждым из отъезжающих и поспешила к себе в детскую, предоставив Киму и Нику возможность заняться погрузкой багажа. Несколько минут спустя раздался стук в дверь, и вошел Ник, неся в руках портативную пишущую машинку.

— Это вам, детка, — громко сказал он, подходя к ее письменному столу.

— Мне?

Глаза Франчески широко распахнулись, пока она, недоуменно переводила взгляд с машинки на Ника и обратно. Он поставил машинку на пол рядом со столом.

— Да. Это мой прощальный подарок. Она практически новая. На ней я напечатал всего один сценарий.

— Я не могу принять такой…

Ник, слегка нагнувшись, привлек ее к себе, не давая договорить.

— Конечно, вы ее возьмете и доставите тем мне удовольствие. Уверен, черт побери, что вы не заставите меня таскать ее с собой на край света.

— Спасибо, Никки, это так мило с вашей стороны, так заботливо!

Он ничего не ответил, а просто продолжал стоять молча, прижав к груди ее голову и гладя рукой ее длинные чудесные волосы Его сердце разрывалось от сострадания к ней, но он не находил для нее слов утешения. Наконец он отпустил ее, прошел к камину и встал там, повернувшись спиной к огню. Не сводя глаз с Франчески, он закурил сигарету и сказал:

— Диана обещала в феврале навестить меня на побережье. Не хотите ли приехать с нею вместе? Вы обе будете моими гостьями.

Франческа поморщилась:

— Вы знаете, Никки, я не смогу.

— Нет, клянусь вам. Это только что пришло мне в голову, — тихо пробормотал он.

— Тем не менее благодарю за любезное приглашение.

Какое-то время Ник молча смотрел вниз на носки своих ботинок, а потом поднял голову и впился в нее своими ярко-синими глазами.

— Вы переживете разрыв с ним и полюбите кого-нибудь снова. Рано или поздно, но все справляются с неудачами в любви.

— Да, — согласилась с ним Франческа, внутренне оставаясь далеко не убежденной в справедливости его слов, и отвернулась к окну.

Ник тяжело вздохнул и, не сумев сдержаться, горячо воскликнул:

— Клянусь Богом, как бы мне хотелось, чтобы вы никогда не встречались с нами! Мы — просто банда убийц! Ваша жизнь уже никогда не станет прежней, Франческа.

— Думаю, что вы правы.

Не желая больше развивать эту, столь болезненную для нее тему, Франческа оживленно заявила:

— Можете со мной спорить сколько угодно, но я изменила название книги.

Ник неодобрительно покачал головой и улыбнулся:

— О Боже, опять, детка! Вы уже перебрали пяток названий.

Франческа невольно рассмеялась при виде забавной гримасы на умном продолговатом лице Ника.

— Это название — самое лучшее. Даю слово, что на этот раз оно уже окончательное.

— Ну-ну, не томите меня, — потребовал Ник. — Как же, черт возьми, оно звучит?

— «Меч страсти». Мне кажется, оно лучше всего подходит для биографии такого человека, как Китайский Гордон, поднявшего свой меч за христианскую веру, за своего Бога. Ну, как вам оно нравится?

— Прекрасно. Оно лучше всех прежних, так что постарайтесь его сохранить.

Она молча кивнула, а Ник, подойдя к ней, приподнял ее голову за подбородок.

— Все обойдется, Франческа. Но я хочу, чтобы вы знали: где бы я ни находился, я всегда в вашем распоряжении, достаточно вам снять трубку и позвонить мне. Обещайте, что вы так и поступите, если возникнет нужда во мне.

— Обещаю, Ник.

— До встречи, детка.

Он быстро поцеловал ее и вылетел из комнаты, чтобы не оказаться в глупом положении, когда она заметит его влажные от невольно навернувшихся слез глаза. После его ухода Франческа долго сидела в своей детской, задумчиво глядя через окно на вересковую пустошь. Итак, теперь она осталась в полном одиночестве. Совсем одна. В течение года она общалась с пришельцами из иных миров и имела несчастье полюбить их. А теперь все они исчезли, будто их никогда и не было. «Перелетные птицы», — подумала Франческа и встала. Она убрала со стола свою допотопную пишущую машинку и поставила на ее место блестящую свежей краской, обтекаемой формы портативную машинку Ника. Сняв крышку, она обнаружила оставленную им для нее в каретке записку. Провернув валик, Франческа вынула лист бумаги и прочитала: «Я всегда буду следить за вами. Постарайтесь написать хорошую книгу, детка».

— Да, Никки, я постараюсь, — громко произнесла Франческа, целеустремленно усаживаясь за стол. Она вставила в машинку два листа бумаги, проложенные копиркой, и принялась за работу.

Сидя за пишущей машинкой в своей комнате, Франческа Каннингхэм еще не могла знать, что эта книга отнимет у нее почти пять лет. Еще менее того могла она подозревать, что, будучи изданной в 1962 году, книга сразу сделает ее знаменитой, принесет ей богатство и независимость, а критики станут называть ее «блестящим и выдающимся специалистом историко-биографического жанра», что она принесет ей две самые престижные литературные премии. Единственное, что точно знала Франческа в тот декабрьский понедельник 1956 года, так это то, что уехал Ник Латимер и вместе с его отъездом оборвалась последняя нить, связывавшая ее с Виктором Мейсоном.

За кулисами

1979 год

Не дам я чувству своему увянуть,

Пропасть в глубинах памяти моей.

Познав однажды вкус отравы пряной,

Жизнь ныне кажется мне пресной и пустой.

Эмилия Бронте

40

Николас Латимер развалился на диване в кабинете, положив ноги на журнальный столик и не сводя пристального взгляда со своей сожительницы. Несмотря на весь свой гнев, он с трудом сдерживал рвущийся из горла недоверчивый смех и в конце концов громко расхохотался, закинув голову. Но смех его прозвучал безрадостно и затих так же скоро, как и вырвался наружу. Он быстро опустил ноги на пол и подался к ней. Глаза его были холодны как лед, лицо также дышало холодностью.

— Интересно, Карлотта, ты хотя бы прислушиваешься немного к тому, что сама говоришь? Порой ты кажешься просто безумной, совершенно невменяемой.

— Вовсе нет! — резко возразила она, сидя с таким же возмущенным лицом, что и Ник.

— Прости меня, но я в этом не уверен. Ты собираешься уйти от меня и увезти ребенка в Венесуэлу, хочешь спрятать его от меня в своей семье, обратить в католичество. Ты воображаешь, что тебе все это удастся, а я стану плясать под твою дудку. Ты взбесилась и решила, что меня можно послать ко всем чертям. Так вот, что я скажу вам, миледи: к черту! Я заявляю тебе, что ничего из этого не выйдет! — повысил он голос. — И вот что еще. Прекрати эти свои причитания о своем бедненьком маленьком мальчике. Тебя послушать, так он еще не вырос из пеленок. Ему уже, слава Богу, четыре года, и он ни в каком отношении не бедненький! Мало того, что он окружен всеобщей любовью и преданностью, так у него есть еще все, что можно достать за деньги.

Карлотта угрожающе сверкнула глазами и помахала пальцем перед носом Ника.

— Ты не можешь запретить мне поступать так, как я того пожелаю. Я забираю Виктора с собой в Венесуэлу. Это мой ребенок. Мы с тобой не женаты, и у тебя нет никаких прав…

— Вот здесь ты сильно заблуждаешься, — взорвался Ник. — Я его отец! Я официально признал свое отцовство и имею все те права, что и ты. И не пытайся делать глупости, сама потом пожалеешь. Ты рискуешь вообще потерять сына. В последнее время в судебной практике есть масса прецедентов, когда отцы незаконнорожденных детей выигрывают процессы у их матерей. Запомни хорошенько, что я сказал, и не пытайся катить на меня бочку! В моем распоряжении есть самые искусные адвокаты.

— Меня мало волнуют адвокаты, Николас, твои или еще чьи-либо, — прошипела Карлотта, напуская на себя величаво-презрительный вид. — У моего отца достаточно денег, чтобы купить и продать любого законника.

— Не тычь мне, ради Бога, в лицо этими проклятыми отцовскими деньгами… — Ник вскочил, чтобы налить себе водки. — Льда, как всегда, нет. Конечно, на что еще могу я надеяться в этом доме. Ну, ничего, придется выпить и так!

— Ты слишком много пьешь в последнее время.

— Не твое дело, Карлотта! Я же не вмешиваюсь в твои дела.

— Ты по полдня сидишь тут и пьешь, вместо того чтобы работать. Так ты не закончишь свой роман до собственной смерти.

Ник сардонически рассмеялся и повернулся к ней лицом.

— Знаешь, милочка, порой ты бываешь настоящей скотиной!

Карлотта безразлично пожала плечами:

— Очевидно, ты сам меня до этого доводишь.

Устало вздохнув, Ник продолжал холодно смотреть на нее, презрительно прищурив глаза.

— Куда подевалась та очаровательная нежная молодая женщина, которую я когда-то повстречал? Та девушка, которую отыскал для меня Вик, считая ее самой милой, самой прекрасной на свете?

— Я прожила с тобой пять лет. Живя в грязи, невольно испачкаешься!

Ник пропустил ее язвительное замечание мимо ушей и, стараясь говорить спокойно, примирительно произнес:

— Не могу понять, Карлотта, почему ты так внезапно вдруг решила ехать в Каракас? Мы только что вернулись оттуда. Разве недостаточно было провести там все рождественские праздники?

— В Нью-Йорке слишком холодно для меня, — осторожно, самым спокойным тоном проговорила она.

— Не морочь мне голову, Карлотта, в это невозможно поверить. Ты фактически выросла на Восточном побережье и провела здесь большую часть жизни. Теперь же, ни с того ни с сего тебе стало тут слишком холодно. Ну-ну, ври дальше!

— Ты меня неправильно понял, — примирительно заговорила Карлотта, надеясь настоять на своем. — Я вовсе не собираюсь уезжать насовсем, только на несколько месяцев, до весны. Кроме того, я забочусь и о тебе. Ты сможешь в тишине и покое сосредоточиться на своей работе.

Ник остался непреклонен.

— Ни в коем случае Виктор не покинет Штаты без меня. Никогда, Карлотта, вот мое последнее слово. — Он холодно улыбнулся. — Конечно, ты сама можешь ехать, если хочешь, но Виктор останется здесь со мной.

— Оставить тебе моего ребенка? Ни за что! — взвизгнула Карлотта. — Оставить его тебе и этой твоей бабе…

Она осеклась на полуслове и испуганно посмотрела на Ника, сожалея о вырвавшихся у нее словах.

— Баба! Господи, это просто смешно! Тебе чертовски хорошо известно, что в моей жизни нет никаких других женщин, — возмутился Ник, сверля ее тяжелым взглядом.

— Это ты так утверждаешь, но я тебе не верю. Ты постоянно часами пропадаешь где-то и, должно быть, спишь с кем-то еще, раз совершенно перестал спать со мной.

Она откинулась в кресле, закинув ногу за ногу.

— Мало найдется женщин, которые станут спокойно мириться с тем, что приходится выносить мне, — ледяным тоном, напустив на себя мученический вид, закончила Карлотта.

Ник поморщился, услышав этот намек на их безрадостные сексуальные отношения, бывшие постоянным камнем преткновения между ними, и тяжело вздохнул.

— Я ни с кем не сплю, Карлотта, и у меня нет никаких иных отношений с другими женщинами. Просто я целиком захвачен работой над новым романом. Неужели ты не можешь понять, что, когда я пишу, ничто иное, не только секс, меня не интересует. Вся моя энергия целиком уходит в работу.

В глубине души Карлотта понимала, что, скорее всего, он говорит правду, но крохотный червячок сомнения не переставал точить ее. За последние месяцы он так отдалился от нее, что она не могла объяснить это не чем иным, как тем, что у него завелся роман на стороне. Она не удержалась, чтобы не подколоть его.

— Но ты вовсе не так уж интенсивно трудишься. Куда же, спрашивается, уходит вся твоя хваленая энергия?

«В бесконечные ссоры с тобой», — грустно подумал Ник, но вместо этого сказал:

— Я попал в полосу невезения. Этот роман оказался невероятно сложным, требующим огромных умственных усилий. Вот ты интересуешься, чем я занимаюсь, когда по полдня не бываю дома? Могу ответить — я хожу и думаю. Иду к Фрику или в «Метрополитэн», сажусь там и размышляю. Вот что я делаю, когда иду в музей или просто слоняюсь по улицам. Раздумываю о жизни моих героев, об их намерениях, о мотивах их поступков. Мне приходится также непрерывно думать о сюжете и построении романа, о диалогах, об общей атмосфере, чувствовать время и место действия. О черт! Зачем я все это тебе говорю? Ты все равно не поймешь, и, может быть, мне и не следует рассчитывать на твое понимание.

Карлотта подозрительно взглянула на него.

— Когда мы только познакомились, ты тоже был посередине работы над книгой, но это не мешало нашим отношениям. И вообще, пока мы живем вместе, ты постоянно что-нибудь пишешь, то роман, то сценарий, но лишь с недавних пор твое отношение ко мне переменилось, — продолжала жалобно, но с раздражением в голосе скулить Карлотта, глядя на него из-под своих пушистых ресниц.

— Господи, Карлотта! Я уже немолод, мне пятьдесят один год, я уже давно не юный студент с постоянно стоящим членом.

Она бросила на него осуждающий взгляд.

— Но это — единственное, что ты когда-либо давал мне. К несчастью, я знаю, что у тебя есть женщина, Ник. Можешь не отпираться. Она названивает сегодня сюда целый день. Какая наглость — врываться в мой дом!

Ник непонимающе уставился на Карлотту.

— Названивает сюда? Кто? Какая женщина? О чем ты там, черт побери, бормочешь?

— Я не бормочу, а просто сообщаю тебе причем со спокойствием, которое меня саму удивляет, что твоя любовница целый день мне надоедает. Звонит и спрашивает тебя, но, естественно, отказывается себя назвать.

Видя, что ей удалось полностью завладеть вниманием Ника, Карлотта добавила с саркастической усмешкой:

— Возможно, она позвонит снова, в любую минуту.

Ник был заинтригован. Он покачал головой и с жаром заявил:

— Не представляю, кто бы это мог быть, честное слово. — Он задумчиво поскреб подбородок. — Правду тебе говорю, Карлотта.

Его недоумение было столь явным и неподдельным, что ей не оставалось ничего иного, как поверить ему. Ее гнев стал потихоньку улетучиваться, и, немного смягчившись, она сказала:

— Ты не должен меня осуждать за то, что я была так раздражена и расстроена. Подумай сам, тебя бы не разозлило, если бы незнакомый мужчина названивал сюда и, не называя себя, просил позвать меня к телефону?

— Я бы несомненно разъярился и стал бы тебя подозревать, — с усмешкой признался Ник. Теперь он все понял. Ее невероятная и, как всегда, беспричинная ревность снова вырвалась наружу. Так вот почему она угрожала ему своим отъездом! Он пожал плечами. — Да, конечно, она еще позвонит, если у нее ко мне важное дело, и тогда эта загадка точно разрешится, не правда ли? А пока — давай забудем об этом. Ты же знаешь, что я не терплю ссор. — Он встал, подошел к Карлотте и поцеловал ее в голову. — Мир, дорогая?

— Но только — пока, Николас, — строго ответила она, но, как он успел заметить, ее бархатные глаза потеплели, да, заметно потеплели.

— И больше никаких разговоров об отъезде в Венесуэлу, о'кэй?

— Да. Ты же понимаешь, что речь не шла об отъезде навсегда. Но мне хотелось бы в скором времени туда съездить. — Она почувствовала, как он весь напрягся, и торопливо добавила: — Пусть даже без ребенка, но мне надо действительно слетать домой. Отец плохо себя чувствует, и мама волнуется из-за него.

— На Рождество он прекрасно выглядел, — мягко сказал Ник и нежно сжал ее плечо. — Не волнуйся, с ним все будет хорошо. Просто он скучает без тебя точно так же, как я буду тосковать, если ты уедешь.

— Правда, Николас?

Она обернулась к нему, и он заметил тень сомнения, пробежавшую по ее лицу.

— Да, конечно, — поспешил заверить ее Ник, сильно сомневаясь в том, что и вправду будет сильно скучать без нее. — Кстати, по какому поводу ты так принарядилась? Я хотел спросить об этом сразу, как пришел, но не успел до того, как ты на меня набросилась.

— О, Николас! — она негодующе взглянула на него. — Надеюсь, ты не забыл о вечеринке у Долорес Орландо?

— Ах, черт, совершенно вылетело из головы! — с гримасой воскликнул он. — А мне действительно туда необходимо идти? Ты же знаешь, как я не выношу всю эту толпу крутящихся вокруг нее бездельников, порхающих с места на место. Они все — такое хамье, у меня нет с ними ничего общего. Сама Долорес — другое дело, она в порядке, — торопливо поправился Ник, заметив несогласие во взгляде Карлотты. — Слушай, она поймет меня, если я ей позвоню прямо сейчас и извинюсь.

Карлотта была готова вывалить кучу возражений, но потом передумала и промолчала. Если она заставит его пойти с нею, закатив одну из своих знаменитых сцен, то он надуется и испортит ей весь вечер своим ворчанием.

— Ладно, — слегка поколебавшись, согласилась она. — Ты не рассердишься, если я поеду туда одна?

— Нет, конечно. Все равно я собирался вечером немного поработать и буду только доволен, если ты хорошо проведешь время.

Он подошел к своему письменному столу, полистал телефонную книгу и набрал номер Долорес. Рассыпаясь в извинениях, он немного мило поболтал с нею, после чего положил трубку и радостно улыбнулся.

— У нее предполагается ужин а-ля фуршет, так что никаких проблем с размещением гостей. По ее словам, она разочарована, но принимает мои извинения. Ну, как насчет того, чтобы выпить на дорожку?

Карлотта попросила приготовить ей бокал «Lillet» с содовой, и следующие двадцать минут они провели, мирно беседуя на безопасные темы вроде их сына, здоровья матери Ника, предстоящего приема по случаю помолвки его племянницы Николетты. Наконец, отставив недопитый бокал, Карлотта встала.

— Перл думала, что нас сегодня вечером не будет дома, и ничего особенного не готовила на ужин. Но она потушила мясо для себя и мисс Джессики. Ты можешь поесть вместе с ними, или, если хочешь, тебе приготовят стейк.

— Предпочитаю тушеную говядину. Но я сам скажу Перл, можешь не беспокоиться. — Он взглянул на часы. Было уже восемь. — Кажется, я пропустил время рассказывать Виктору сказку на ночь. Я загляну проведать его после твоего отъезда.

— Он уже спит. Не буди его. Иначе он пожелает провести вечер с папочкой, который его только балует.

Дружелюбной улыбкой она постаралась скрасить брошенный упрек, повернулась и вышла из кабинета, шурша тафтой своего вечернего платья. Ник проводил ее вниз, помог надеть норковую шубку и поцеловал на прощание в щеку.

— Я поймаю тебе такси. Не люблю, когда ты одна ходишь по улицам. Пошли, я хочу проследить, что ты благополучно уехала.

Карлотта принялась было возражать, но Ник, не обращая внимания на ее протесты, быстро довел ее до перекрестка семьдесят четвертой улицы и Мэдисон-авеню, где им пришлось довольно долго мерзнуть на ледяном январском ветру. Наконец Ник заметил такси и, остановив его взмахом руки, помог Карлотте забраться в машину.

— Повеселись хорошенько, — напутствовал он ее, захлопывая за ней дверцу, потом повернулся и быстрым шагом направился назад к своему дому, где одним махом взлетел по ступеням к дверям. Нанеся визит на кухню и поболтав там недолго с Перл, совмещавшей у них обязанности кухарки и домоправительницы, Ник поднялся на второй этаж, где находилась комната сына. Он осторожно открыл дверь и вошел, неслышно ступая. В слабом розовом свете ночника он разглядел хорошенькую головку сына, лежавшую на подушке рядом с растрепанным плюшевым мишкой Снупи. Нагнувшись, Ник поправил одеяло, нежно погладил сына по голове с мягкими прямыми волосами и, склонившись еще ниже, поцеловал его в гладкую пухлую щечку.

— Спи спокойно, родной, — прошептал он, — я люблю тебя.

Следующие минут сорок или около того Николас Латимер провел за письменным столом в своем кабинете, тщательно правя и редактируя написанные за последние несколько дней страницы нового романа. Покончив с ними, Ник потянулся, снял очки в роговой оправе и устало протер глаза. Страницы сами по себе были хороши, но глава в целом все еще не получалась такой, как ему хотелось, и будь он проклят, если знал — почему. Ник всегда умел замечать слабые места в своих рукописях, считая эту свою способность особым даром. Гораздо важнее для писателя самому видеть свои недостатки и устранять их, чем замечать одни только удачи. Сейчас же Нику стало казаться, что он утратил эту способность к самокритике, и это его встревожило. Начало книги получилось превосходным, и работа над ней, продвигавшаяся на удивление гладко, без запинок, в последние месяцы неожиданно застопорилась, и он совершенно перестал двигаться вперед.

— Почему? — громко и требовательно спросил сам себя Ник и вскочил, охваченный нарастающим волнением. Он налил себе еще выпить, плюхнулся на диван, закурил сигарету и, растянувшись на спине, уставился в пространство. Его взгляд сам собой упал на книжные полки напротив, где написанные им романы выстроились в длинный ряд. Все они были мировыми бестселлерами, но каждый из них потребовал от него чудовищных усилий, стоил ему больших душевных страданий и огорчений. Ник нахмурился. Может быть, вот в чем дело: он ожидал, что все теперь пойдет намного легче. Но писать никогда не бывает легко. Если наступит такой день, когда его работа перестанет волновать его, то он должен немедленно отложить перо в сторону и навсегда покончить с писательским трудом. Вздохнув, Ник вытянулся на диване и задумался о своем житье-бытье.

Почему все-таки работа над книгой не спорится? Почему он чувствует себя таким усталым, неспокойным, раздраженным, даже опустошенным? Ведь он — один из самых удачливых современных романистов. Он заработал больше денег, чем он мог придумать, на что их потратить. У него прекрасное здоровье, тьфу-тьфу, надо постучать по дереву. Для своего возраста он вполне прилично выглядит — совсем немного седины в волосах, совсем нет морщин и складок обвисшей кожи. И, что важнее всего, у него есть сын, которого он обожает. Здоровый, красивый, умный мальчик с такой несравненной улыбкой, такой милый и любимый. Правда, некоторым критикам, когда-то превозносившим его, он перестал теперь нравиться. Но какое ему до них дело, до этих придир. Они — всего лишь узкая группка снобов, осуждающих его за то, что он, по их мнению, продался в погоне за коммерческим успехом. Может быть, их злит именно то, что его книги хорошо раскупаются? Вероятно, именно в этом все дело. Но неужели писатель трудится до изнеможения, растрачивая лучшие годы жизни, не надеясь на то, что его книги станут покупать? В любом случае его критики не правы. Он отнюдь не выдохся и не растратил свой талант, как они считают. Он продолжает писать о том, о чем хочет, и так, как находит нужным, отдавая своей работе все лучшее, что есть в нем. Более того, он вкладывает в каждую новую книгу частицу своей души. Читатели любят его произведения. К счастью! Вот если чье-либо мнение действительно что-то значит, так это мнение его читателей, благослови их Господь. Они, выкладывающие добытые нелегким трудом деньги за его книги, пишут ему чудесные теплые письма, вдохновляют его своими трогательными словами, скрашивают вечное писательское одиночество. А те литературные снобы, обвиняющие его в том, что он принес свой талант в жертву богу книготорговли, могут взять свои литературные премии и заткнуть ими свои глотки. Ник широко улыбнулся, представив себе, как много найдется таких глоток. А может быть, это вовсе не глотки, а нечто совсем противоположное? Надо будет обсудить это с отцом. И Ник громко расхохотался.

Заметив, что забытая им сигарета чадит, догорев до самого фильтра, Ник сел и загасил ее в пепельнице, морщась от противного запаха. Он потянулся было к серебряной шкатулке за новой сигаретой, но тут же отдернул руку. «Я же собираюсь в скором времени покончить с курением», — пробормотал он и отхлебнул глоток водки. Карлотта считает, что он слишком много пьет. Это не так, но, впрочем, пусть себе думает, что хочет. Его взгляд задержался на фотографии Карлотты, стоявшей на старинном столике рядом с диваном. Она была снята верхом на лошади на ранчо ее отца в Венесуэле, занимавшем площадь в четыре тысячи акров, и выглядела на снимке очень гордой, даже величественной и экзотически красивой. Карлотта Мария Калдекотт-Мендес-Энрайт. Фамилию Калдекотт она унаследовала от матери, элегантной и величавой Джиллиан, происходившей из семьи, принадлежащей к высшему обществу Филадельфии. Мендес — фамилия ее отца, дона Алехандро, отпрыска одного из самых богатых и могущественных семейств в его стране, а фамилия Энрайт осталась ей в наследство от увлечения юности, Джимми, недолго бывшего ее мужем, одного из тех калифорнийских Энрайтов, о которых никто не мог точно сказать, откуда они взялись. Она выскочила замуж за бедного недалекого Джимми, когда ей было двадцать три года, но очень скоро развелась с ним. Годом позже она познакомилась с Ником, и с тех пор они живут вместе.

Ник взял фотографию, поднес ее к глазам и стал пристально разглядывать ее ангельское личико с горячими карими глазами, обрамленное водопадом белокурых волос. Нет слов, она, несомненно, красавица и порой бывает очень мила, но, по большей части, ведет себя, как злая дикая кошка. «Странная смесь, — подумал Ник, — холодная независимость янки с их пуританским упрямством и твердостью в сочетании с горячей латиноамериканской кровью и бешеным темпераментом. В результате — молодая женщина с непредсказуемым характером, с постоянно меняющимся настроением. Тебе надо расстаться с нею, Николас Латимер. Ты несчастлив, и это чертовски отравляет тебе существование, в этом причина всех твоих нынешних проблем».

Поставив фотографию на место, Ник вскочил на ноги, подошел к окну и с угрюмым видом выглянул во двор. Выпавший несколько дней назад снег успел осесть и посереть, пропитавшись городской гарью. Лишенное листьев одинокое дерево казалось безжизненным скелетом на фоне серого, подсвеченного огнями Манхэттена неба, и выглядело сиротой. «Ты похоже на нас двоих, дерево», — сказал сам себе Ник. Он стоял у окна, опустив плечи, подавленный и несчастный, и безуспешно старался направить свои мысли по иному руслу, но они упрямо вновь и вновь возвращались к Карлотте. Он хотел жениться на ней, и она сама стремилась выйти за него замуж, но им никак не удавалось довести свои намерения до свадьбы. К сожалению, их устремления никогда не совпадали по времени, и они так и оставались официально неженатыми. В последнее время они ощущали давление, оказываемое на них со всех сторон, включая Виктора Мейсона. Две пары невероятно богатых бабушек и дедушек были очень расстроены той неопределенностью, в которой рос обожаемый ими внук, но ничего не могли поделать.

— Если говорить коротко, то всему виной твои холостяцкие привычки, Ник, мой мальчик, — заявил ему его отец на прошлой неделе. — Прошу тебя, женись на Карлотте, ради твоей матери, ради собственного сына. Венесуэла далеко, и Бог его знает, какие там законы. Ты можешь навсегда потерять своего ребенка, если его упрячут от тебя за такими крепкими стенами, как громадное богатство и влияние Мендесов. Дон Алехандро способен стать твоим врагом. Я не успокоюсь в своей могиле, если ты не решишься жениться до моей кончины.

Ник ответил тогда отцу, что тому ещё рано думать о смерти. Но, как ни крути, отцу уже стукнуло восемьдесят пять, и ему, хотя об этом никогда не заходила речь между ними, но они оба прекрасно понимали, недолго осталось жить на этом свете. Ник поморщился. Он обещал отцу серьезно подумать о своей женитьбе и переговорить об этом с Карлоттой. Но он все же не был уверен в том, что сумеет узаконить их отношения. Ее стремление к постоянному вращению в свете, во что она пыталась вовлечь Ника, ее постоянные претензии на его время, темпераментные взрывы эмоций, безумная ревнивость возводили чудовищные препятствия между ними, внося в дом дисгармонию, пагубно влиявшую на ребенка, не говоря уже о том, что постоянно нарушали мир и покой в душе Ника.

Он подумал о том, что несправедливо во всем винить Карлотту. Совместная жизнь с писателем, который большую часть времени погружен в себя, прикован к своим рукописям и не обращает на жену должного внимания, несомненно, нелегка для красивой молодой женщины, обожающей развлечения, которой всего-навсего двадцать девять лет. Нет сомнения в том, что Карлотта, при ее внешности и столь бесспорном преимуществе — быть единственной обожаемой дочерью отца-мультимиллионера, — легко и быстро найдет себе другого мужчину и, вполне возможна нового мужа.

Где, спрашивается, были его мозги? Если у него осталась хоть крупица разума, то ему надо бежать, как можно быстрее и не оглядываясь. Но как решиться на это? Ведь здесь его ребенок, его обожаемый сын. Но тогда, может быть, ему следует прислушаться к совету отца и без проволочек жениться на Карлотте? Защитить таким путем свое будущее и будущее своего сына. Ник застонал. Вот уже несколько месяцев он ходит вокруг да около, не решаясь взглянуть правде в глаза. Теперь истина открылась ему. Все дело в Карлотте, вот что ему мешает работать. Неожиданная, неприятная правда ошеломила его. Ник взволнованно запустил руку в свою шевелюру. Как же, ради всего святого, ему распутать этот узел!

41

Неожиданное озарение, когда человеку открывается неприятная, неприемлемая для него правда, прятавшаяся до того в дальнем уголке его сознания, всегда способно вызвать депрессию. Николас Латимер пребывал именно в подобном угнетенном состоянии духа, когда, сидя в гостиной после ужина, он принялся за вторую по счету сегодня вечером чашку кофе.

Он был неудовлетворен своей теперешней жизнью, это ясно. Но признание этого неприятного факта само по себе не способно устранить причины неудовлетворенности. Он столкнулся с несколькими серьезными проблемами, каждая из которых, по крайней мере в данный момент, представлялась ему неразрешимой. Ясно одно: если он хочет продолжать писать, то ему следует сначала навести порядок в личной жизни. Заниматься обоими этими делами с равным успехом — выше человеческих сил.

Так или иначе, но открывшаяся Нику правда нанесла ему сокрушительный удар, и он только-только начинал приходить в себя после пережитого им потрясения. Постепенно до него стало доходить, что его работа всегда была и остается на первом месте и он обязан отмести в сторону все личные невзгоды, чтобы закончить свой роман. Самые незначительные помехи или препятствия отвлекают его, засоряют ему голову. Кроме того, ему всегда была свойственна способность излишне переживать и волноваться по пустякам. С годами она не только не ослабла, но даже усилилась, а всякое волнение всегда отрицательно сказывалось на его творчестве.

Прокрутив все это в голове еще раз, объективно оценив все обстоятельства, Ник решил приложить максимум усилий к тому, чтобы изолироваться от всех домашних дел и проблем, в первую очередь от Карлотты, и в спокойной обстановке довести работу над романом до конца. Его прошлый опыт подсказывал, что выполнить это решение будет весьма и весьма непросто. При необходимости он может даже согласиться на ее отъезд в Венесуэлу, но, конечно, при условии, что она поедет туда одна, без сына. Возможно также, что ему следует уехать из дома самому. Куда бы ему податься? «Че-Сара-Сара» — вот единственное место на свете, которое располагает к работе, где ему, и это проверено, хорошо писалось прежде. Но Виктор скоро собирается приехать в одну из своих нечастых деловых поездок в Нью-Йорк и думает остановиться у него, по крайней мере на месяц. Поэтому нет никакого смысла ехать сейчас к нему на ранчо и вообще уезжать куда бы то ни было. Ник не испытывал ни малейшего желания пропустить приезд Вика и пожертвовать тем временем, которое они могли бы провести вместе. Виктор Мейсон — один из немногих постоянных в его жизни людей. И теперь, почти после тридцати лет дружбы, они с ним оставались так же близки, как прежде если еще не ближе.

«Мне не остается ничего иного, как быть здесь и постараться превозмочь все трудности», — решил Ник и поднялся, чтобы подбросить полено в камин. Выпрямившись, он обратил внимание на то, что Таурелл над камином висит немного криво, и слегка поправил картину. Отступив на шаг, Ник склонил голову к плечу, чтобы проверить результаты своих усилий, и, удовлетворенный ими, вернулся в свое кресло. Его взгляд скользнул по полотну одного из самых любимых им современных художников, написанному в манере нового импрессионизма. На картине была изображена прелестная юная девушка, стоявшая посреди залитого солнцем сада в океане цветов, прикрывающих своими бутонами и листьями ее наготу. Утонченным колоритом, замечательной игрой света на теле девушки, своей пасторальностью она напоминала работы позднего Ренуара. Ник влюбился в эту картину с первого мгновения, как ее увидел. Воздушные пастельные тона, создаваемое ею приподнятое, солнечное настроение как нельзя лучше гармонировали с отделкой и обстановкой его гостиной. Ее стены Ник обтянул тканью с преобладанием кремовых, белых и песочных тонов, кое-где оживляемых легкими абрикосовыми, бледно-зелеными и голубыми мазками. Потемневшее от времени дерево старинной мебели и антиков, которые Ник собирал во время своих поездок в Европу, хорошо сочеталось со светлыми стенами, придавая гостиной традиционный вид. Но все же обстановка этой комнаты оставалась очень интимной, выдававшей его личный вкус, его собственные представления о комфорте и элегантности. Каждый, кто попадал сюда, сразу подмечал спокойную красоту гостиной.

Оторвав взгляд от картины, Ник приподнял серебряный георгианский кофейник, но тут же поставил его на место. Одолеваемый волнением, с новой силой охватившим его, Ник вскочил и, подчиняясь минутному порыву, решил пойти прогуляться. «Долгая прогулка прочистит мне мозги, — убеждал он сам себя, — и потом, у меня сейчас не то настроение, чтобы работать». Торопливо спустившись в прихожую, Ник достал из стенного шкафа кашемировое пальто верблюжьего цвета и шарф, оделся и просунул голову в дверь кухни. Перл и мисс Джессика, очень милая шотландка, служившая у них няней, сидели там, обложившись поваренными книгами, и увлеченно обсуждали кулинарные рецепты. Ник сказал им, что уходит на часок прогуляться, и вышел из дома. Он свернул на Мэдисон-авеню, но, прошагав всего два квартала до отеля «Карлайл», уже сожалел о своем опрометчивом решении. На улице стало еще холоднее, поднялся порывистый ледяной ветер. Налетая на Ника, порывы ветра развевали его волосы, обжигали лицо и заставляли слезиться глаза. Нырнув под козырек отеля, он взглянул на часы, раздумывая, стоит ли ему забежать выпить в бар «Бимелманс» или зайти в кафе «Карлайл» послушать Бобби Смита. Но Бобби сейчас уже, наверное, добрался до середины своего выступления, а потом, Ник забыл повязать галстук. Остановив подвернувшееся такси, он сказал водителю адрес ресторана «Илейн» на Второй авеню и уселся, глубоко засунув руки в карманы, чтобы согреться.

Когда пятью минутами позже Ник толкнул дверь ресторана, он с удовлетворением заметил, что бар не забит, как обычно, посетителями под завязку, и, бросив пальто на вешалку, проскользнул к стойке. Он заказал коньяк «Реми Мартин» и закурил сигарету. Илейн сразу заметила его и, помахав издали рукой, подошла поприветствовать Ника с обычными для нее теплотой и дружелюбием. Он поболтал с нею несколько минут, пока Илейн не позвали разбираться с каким-то делом в ресторане. Мягкий коньяк, аромат которого был особенно хорош в сочетании с душистым дымом сигареты, сразу согрел его, и Ник обрадовался тому, что вышел из дома и зашел сюда. Постепенно напряжение стало отпускать его, и он расслабился, наслаждаясь ощущениями живой жизни и своей связи с остальными людьми, которые давали ему шум и суета в ресторане.

Ник обхватил бокал с коньяком ладонями и впился в него взглядом. Много лет прошло с той поры, как он отчаялся обрести свое счастье. Впрочем, кто, черт побери, мог назвать себя счастливым в этом проклятом мире? Хорошо когда-то написала по этому поводу Колетт: «Счастье в том, что одна неприятность сменила другую». Но он все же надеялся, что теперь наконец он сумеет найти спокойствие и довольство жизнью. Боже, через несколько месяцев ему исполнится уже пятьдесят два. Как летит время! Оно протекло у него между пальцами, унеся с собой романтический идеализм молодости со всеми его мечтами и надеждами, оставив ему черепки разбитых вдребезги иллюзий и ожиданий, опустошение и неизбывную печаль. Да, годы прошли в погоне за недостижимыми звездами, каждый раз ускользавшими от него прежде, чем он успевал дотянуться до них.

— Никак, это Николас Латимер, мой единственный и неповторимый Никки?

Он быстро обернулся и увидел перед собой смеющееся лицо Эстел Морган. Соскользнув с высокого табурета, Ник пожал протянутую ему руку и, наклонившись, поцеловал Эстел в подставленную ею ему щеку.

— Привет, Эстел, — дружелюбно поздоровался с нею Ник. — Как поживаешь? Куда ты запропастилась?

— Живу ужасно. Ношусь по своему обыкновению туда-сюда в надежде подцепить что-нибудь интересное на кончик своего старого пера, — ответила Эстел, глядя на него со своим обычным обожанием, ничуть не ослабевшим за прошедшие годы. — А ты превосходно выглядишь, такой же красивый и очаровательный, как прежде, мой дорогой Никки.

— Сколько лет мы не виделись? — усмехнулся Ник. — Года два?

— Ты прав, мы не встречались с тех пор, как я брала у тебя интервью для «Сегодня». Я по-прежнему работаю в этом журнале. От твоей последней книги я в восторге и знаю, что сейчас ты где-то посередине работы над следующей.

— Так точно. Тяну свою лямку. Послушай, Эстел, могу я предложить тебе выпить со мной?

— Нет, благодарю, я подошла всего на минутку поболтать. Мы ужинаем вон там с приятелями.

Она кивнула в сторону столика прямо перед баром. Ник взглянул туда и заметил несколько знакомых лиц, чьих имен он не помнил: одного известного актера, французского режиссера, чьи фильмы вызывали споры в обществе, и бродвейского литературного агента, с которым был близко знаком. Ник поклоном приветствовал его и снова повернулся к Эстел.

— Жаль. Может быть, по одной?

— Нет, спасибо.

Эстел придвинулась к нему и робко коснулась его руки.

— Удивительно, что я случайно столкнулась с тобой здесь, когда целый день безуспешно пыталась до тебя дозвониться.

Ник навострил уши и бросил на нее проницательный взгляд.

— Так это ты названивала мне домой? — спросил он, сообразив, что, по-видимому, Эстел была причиной его сегодняшней ссоры с Карлоттой.

— Да, я, несколько раз.

— Тебе следовало назвать себя, — укорил ее Ник, стараясь говорить безразличным тоном, но в глубине души готовый придушить Эстел за неприятности, которые она сегодня ему доставила.

— Я целый день носилась по городу и звонила тебе из автоматов. Поэтому не было смысла называться, поскольку ты все равно не смог бы связаться со мной, — пояснила Эстел.

— Понятно. Ты хотела сообщить мне нечто важное? — с любопытством спросил Ник, придавая своему лицу насмешливое выражение.

— Что-то вроде того. У меня к тебе поручение от… старого друга.

— И кто же он?

— Катарин.

Это имя на какое-то время лишило Ника дара речи. Он почувствовал, что тело его окаменело. Эстел неотрывно сверлила его своими маленькими блестящими, как две бусины, глазками. Единственное, что он сумел, так только повторить:

— Катарин…

— Да, Катарин Темпест.

— Я сам понял, о какой Катарин идет речь, — резко отозвался Ник и разразился неестественно громким смехом. Стараясь скрыть страшное волнение, обуявшее его, Ник заставил себя посмеяться подольше, мотая головой из стороны в сторону.

— Ты ведешь себя, как ребенок, Эстел. Поручение ко мне? От нее?

— Не понимаю, чему ты так поразился? И говоришь таким удивленным тоном, Никки. Ведь ты же был большой ее любовью когда-то.

Он промолчал. Его сердце несколько раз тревожно повернулось в груди, и он подумал: «Через столько лет!», а потом тихо спросил:

— Что за поручение она тебе дала, Эстел?

— Катарин хочет с тобой встретиться, Никки. Через десять дней она приезжает в Нью-Йорк.

Николас Латимер замер на месте, будто пораженный ударом молнии. Сообщение Эстел было для него самым ошеломительным известием за многие годы. Он отказывался поверить собственным ушам. Его светлые брови изумленно поползли на лоб.

— Убирайся ко всем чертям, Эстел. Если ты надумала подшутить надо мной, то это — дурная шутка. Ты сама чертовски хорошо знаешь, при каких ужасных обстоятельствах мы разорвали с нею всякие отношения. С тех пор мы не просто не встречались, но я даже ни звука не слыхал о ней. Господи, прошло уже десять лет, нет, двенадцать.

— Я вовсе не собиралась шутить такими вещами, зная, как ты к ней относишься, как вы относитесь друг к другу, — запротестовала Эстел и, понизив голос, добавила: — Она действительно хочет тебя видеть, честное слово. В любое удобное для тебя время.

— Зачем? Интересно, чего ради она возжелала меня повидать?

Волнение Ника стало особенно заметным, когда дрожащей рукой он поднял рюмку и отпил глоток коньяка. Потом, поставив бокал обратно на стойку, он впился глазами в Эстел.

— Она не назвала тебе причину?

Эстел отрицательно покачала головой:

— Нет, но я догадываюсь. Мне кажется, что она намерена восстановить дружеские отношения с тобой и еще с несколькими людьми, с которыми она поручила мне встретиться.

— С кем, например? — спросил Ник.

— Со своим братом, в частности.

— А, с сенатором от Иллинойса, с этой большой светлой надеждой демократов, которого они, как о том шепчутся на всех углах, намерены выставить одним из кандидатов на президентских выборах тысяча девятьсот восемьдесят четвертого года. Черт побери! Это действительно интересно. Ведь они с Катарин были много лет на ножах. Должно было произойти действительно нечто чрезвычайное, если она ищет пути к примирению.

Эстел закивала головой в знак согласия. Тут Нику пришла в голову еще одна мысль, и он, сжав губы, строго взглянул на Эстел.

— Ты осталась довольно близка с Катарин после того, как все стало рушиться вокруг нее. Вероятно, ваша с ней дружба не прерывалась и потом. Ты встречаешься с нею?

Обуреваемый любопытством, Ник не мог с собой справиться — ему очень интересно было узнать, как выглядит Катарин теперь, когда ей перевалило за сорок.

— Я уже давно не виделась с нею. Время от времени она звонит мне, ну, вот как в этот раз, когда она попросила меня постараться связаться с тобой.

— Откуда она звонила? Она все еще живет в Европе?

— Не совсем…

Эстел заколебалась, не вполне уверенная в том, что ей следует раскрывать место пребывания Катарин, сообщать Нику о том, что она живет сейчас в отеле «Бель-Эйр». Решив ограничиться полуправдой, Эстел загадочно заявила:

— Она сейчас в Штатах, но не могу тебе точно сказать, где она находится в данный момент. — Не желая больше испытывать чувства Ника, она сочла нужным добавить: — Катарин вроде как путешествует, переезжает с места на место. Франческа Каннингхэм, я хотела сказать — Эвери. Держу пари, что Катарин пытается восстановить отношения и с нею, и я…

— Это совершенно невозможно, — перебил ее Ник и мрачно усмехнулся.

— Абсолютно с тобой согласна. — Лицо Эстел окаменело. — Их милость были чертовски неприветливы. Она совсем не изменилась, все такая же чопорная и холодная. В общем, она категорически отказалась встречаться с Катарин и, можно сказать, почти вышвырнула меня вон из своих апартаментов.

«Неудивительно!» — подумал про себя Ник и, помолчав немного, заявил:

— Боюсь, что я буду вынужден также отказаться от этой встречи, Эстел. Передай мадам мои извинения, но не более того.

Эстел рассчитывала, что Ник согласится и назначит дату встречи, и, услышав его отказ, растерянно захлопала глазами.

— Ты твердо это решил? — переспросила она, тронув руку Ника. — Что такого случится, если вы…

— Ни в коем случае, Эстел, — твердо прервал ее Ник.

Не скрывая разочарования, она огорченно заметила:

— Как жаль! Ты же так сильно любил ее…

Ее голос прервался.

— Это было давно, Эстел. Времена меняются.

— Да.

Эстел поняла, что возражать не было смысла, что ее уговоры только рассердят его, а она не хотела рисковать. Эстел всегда питала слабость к Николасу Латимеру. Поэтому она, не сказав больше ничего, грустно улыбнулась ему и заторопилась прочь.

— Кажется, мне пора возвращаться к своим друзьям. Ты знаешь, как меня найти, Никки. Может быть, еще передумаешь, сам знаешь, как это бывает.

— Я не передумаю, Эстел, — чуть заметно улыбнулся Ник. — Рад был повидать тебя.

Ник резко отвернулся и снова склонился над стойкой, прихлебывая коньяк. Он был потрясен и напуган той бурей чувств, что нахлынули на него и с которыми он был не в силах совладать.

Он допил коньяк и отправился домой. Карлотта уже вернулась и сидела в постели, перелистывая последние номера французских журналов мод «Вог» и «Офисель». Ник немедленно рассказал ей о своей встрече с Эстел Морган, про которую Карлотта много слышала, но никогда с нею не встречалась. Прикрыв журналом полуобнаженную грудь, Карлотта принялась расспрашивать Ника, зачем эта журналистка множество раз названивала ему, одновременно внимательно наблюдая своими черными глазами за тем, как он раздевается.

Ник скинул один ботинок с ноги, потом другой, стянул с себя брюки. Ожидая расспросов Карлотты, он заранее приготовил для нее наиболее приемлемую версию своей встречи с Эстел.

— Она собирается сделать со мной интервью, — сообщил он, избегая упоминать имя Катарин Темпест. — Я ей сказал, что мы вернемся к этому вопросу позднее, когда я закончу роман. Я пообещал ей, что тогда приглашу ее выпить по этому поводу и познакомлю с тобой, — дипломатично добавил Ник.

Как будто удовлетворенная тем, что ее подозрения не подтвердились, Карлотта принялась за подробный отчет о вечере. Кто что сказал, кто во что был одет, кто с кем… Облачаясь в пижаму, Ник вполуха слушал ее болтовню. Он подошел и сел на край кровати, улыбаясь и кивая Карлотте, с трудом превозмогая желание сбежать. Она наконец закончила свое причудливое повествование, и Ник осторожно спросил:

— Ты не будешь возражать, если я пойду немного поработаю? Как ты на это посмотришь, дорогая?

Он затаил дыхание, ожидая в ответ обычный шквал возражений и упреков, но был несказанно удивлен, когда Карлотта сразу и вполне дружелюбно согласилась. Ник поцеловал ее в щеку и поспешил удалиться, пока она не передумала и не разразилась очередной тирадой по поводу его вечных уклонений от секса. Ник вошел в кабинет и, притворив за собой дверь, облегченно вздохнул. Он повернул выключатель, и комнату залил мягкий теплый свет. Потом он подошел к маленькому встроенному бару и налил себе коньяку. Ник потянулся к бутылке машинально, вовсе не потому, что ему действительно хотелось выпить или это ему было необходимо, чтобы разогнать сон. Он взглянул на большой, суживающийся кверху бокал, который держал в руке, и пробормотал:

— Какого черта! Почему бы и нет?

Опустившись на диван, Ник погрузился в раздумья. Все время, пока он ехал домой в такси, в голове у него крутилась одна-единственная мысль, затмевая собой все остальные его тревоги, оттесняя их в глубину подсознания, и он никак не мог отогнать ее. «Впервые почти за два десятилетия мы, все четверо — Франческа Виктор, Катарин и я — одновременно будем находиться в одном городе. Неужели это простое стечение обстоятельств или за этим кроется нечто, неподвластное нашей воле? Какой-то странный и пугающий поворот судьбы?»

Ник непроизвольно вздрогнул, чувствуя, как мурашки пробежали по его спине. Он давно верил в то, что их судьбы переплетены неразрывно, что им на роду написано быть всегда вместе, неважно, где и как. Это не имеет значения. И все же… может быть, он в конце концов оказался прав? Может быть, их временная разлука никак не влияет на общий распорядок вещей? Может быть, это рок действует столь таинственным и непостижимым образом, неумолимо подталкивая их друг к другу, чтобы снова соединить их судьбы?

Мороз пробежал по коже Ника, когда он задумался о подобной возможности. Он поспешил прогнать эти мысли. Охваченный волнением, он невольно призвал на помощь слова Виктора, которые тот когда-то сказал ему: «Что должно случиться — то обязательно произойдет, старина, и с этим ничего не поделаешь». Вик тогда еще рассмеялся и добавил: «Че-Сара-Сара». Чему быть, того не миновать. Смирись с этим, Ник, как смирился я сам. Это — не просто название моего ранчо, в этих словах заключена вся моя жизненная философия».

— Да, чему быть, того не миновать, — тихо повторил Ник и растянулся на диване, охваченный странным чувством собственной беспомощности. «Прошлого не изменить». Когда-то он написал это в одной из своих книг, и, по-видимому, в этом заключалась одна из редких незыблемых истин. Действительно, от прошлого не убежишь и не скроешься, оно будет возвращаться вновь и вновь, хлестая тебя по лицу. Против своей воли Ник погрузился в воспоминания. Его мысли беспорядочно неслись сквозь годы и наконец замерли у отметки «1956».

Роковой 1956-й. Тот год, когда судьба свела их и заставила множеством душевных нитей прикипеть друг к другу. Они тогда полюбили друг друга так сильно, глубоко и неистово, что уже никогда впоследствии не испытывали такого взрыва чувств. И этот же год разделил их. Каждый пошел своим и, как выяснилось, далеко не верным путем. Глупые и самоуверенные, они скитались по своим жизненным тропам, одинокие, оторванные друг от друга. И никто из них не понимал тогда, насколько слепы они были, ни один не сознавал, что его счастье — вот оно, рядом, стоит только протянуть руку и подобрать его. Но они поступали так, как находили нужным тогда, их чувства захлестывал разум. Они играли свои роли в сочиненных ими самими для себя пьесах, подстегиваемые гордостью и ненавистью, ревностью и гневом. Ведомые амбициями и самомнением, погруженные с головой в собственные чувства и переживания они упустили те счастливые шансы, что предоставляла им тогда судьба, Их жизни могли сложиться совсем иначе, если бы они не вели себя тогда столь глупо, если бы каждый из них поступил по-другому. Тот год был критическим в их судьбе, но они не сознавали этого. Впрочем, откуда они могли это знать?

Ник грустно покачал головой. Очень просто быть мудрым теперь, когда все позади. Былые дела и поступки всегда смотрятся совсем иначе, предстают в совершенно ином свете, приобретают другой смысл, когда смотришь на них издалека. Быстро летящее время к тому же сильно искажает воспоминания.

«Воспоминания! — мысленно повторил Ник. — О нет, сегодня ночью я не намерен копаться в памяти, оживлять дремлющих демонов и сражаться с ними. Я не доверяю им, упрятанным глубоко в моей душе, и боюсь их». Признание это ошеломило Ника, но он понимал, что в нем — правда. Воспоминания о прошлом всегда приносили ему только страдания, опустошение, досаду и гнев. Тут новая мысль молнией сверкнула в его голове. Он прикован к своему прошлому, к воспоминаниям, к тем людям, с которыми когда-то свела его судьба. Знакомые лица замелькали перед его мысленным взором: женщины, которых он любил, его друзья и враги. Кажется, он никогда не сумеет от них освободиться, простить им все то зло, что они ему причинили. Они обступили его и не спешили уходить прочь, эти бледные призраки, порожденные его подсознанием.

«Какие отвратительные поступки мы совершаем, какое зло чиним друг другу — и осмеливаемся называть это любовью и дружбой, — думал Ник. — Несомненно, мы поступаем так только ради самосохранения, поскольку любовь в первую очередь несет с собой вместе с радостью и экстазом неизбежное зло».

Ник сжал ладонями пылающее лицо, и его мысли заструились в том же направлении дальше.

«Разве мы делаем добро другим? Порой — да, но, к сожалению, слишком редко. Мы отдаем так мало, но требуем себе столь многого. Любые отношения между людьми — цепь мелких измен и предательств, но мы всегда стремимся любым путем оправдать собственные низости, замечаем у других множество недостатков, но не видим их у себя самих. У нас могут возникать самые благородные мысли, но мало кто из нас стремится совершать благородные поступки. Нет, никто из нас — не без греха!»

Растянувшись на диване и закуривая сигарету, Ник попытался стряхнуть меланхолическое настроение, охватившее его после случайной встречи с Эстел. Непроизвольно ей удалось нажать на нужные кнопки и запустить в действие компьютер его мозга. Ник отпил глоток коньяка из бокала и покатал его во рту, наслаждаясь вкусом напитка, пить который, как ему совсем недавно казалось, он вовсе не хотел. Обшаривая глазами свой кабинет, Ник подсмеивался над собой. Как он мог рассчитывать на освобождение от прошлого, если оно пустило столь глубокие корни даже здесь, в этой комнате? Приметы прошлого, хранящиеся в ней, сегодня вечером стали еще заметнее, чем обычна и они неожиданно навалились на него, смеясь, обступили его, пробуждая в памяти Ника все, что случилось с ним когда-то, напоминая о том, что могло бы быть, если бы его жизнь сложилась по-иному.

Ник поставил бокал и, почти против собственной воли, подошел к книжным полкам, вместившим, вместе с написанными книгами, годы и годы его жизни. Он провел пальцем по корешкам своих романов, затянутых в вишневую кожу с золотым тиснением. На полке под ними стояли три его «Оскара», при этом две золотые фигурки соприкасались плечами. «Мои сиамские близнецы», — в шутку часто называл их Ник. Обоих он получил за сценарии фильмов, написанных им по книгам других писателей, один — за «Грозовой перевал», другой — за сценарий биографического фильма о Китайском Гордоне, сделанный им по книге, написанной в свое время Франческой. Ник провел рукой по корешкам книг, нащупал томик «Sabers of Passion» и снял его с полки. Он развернул книгу, и его взгляд остановился на посвящении, напечатанном жирным шрифтом: «Николасу Латимеру, моему другу и наставнику с любовью и благодарностью». Ник со стуком захлопнул переплет и взглянул на портрет Франчески, воспроизведенный на суперобложке. Он с любовью провел ладонью по ее фотографии, вспоминая, какой она была в те годы.

Неожиданно Ник поймал себя за тем, что он вспоминает конец пятидесятых годов, тот короткий промежуток времени, на который они трое — он сам, Вик и Катарин — покинули Англию. Нелегкие были годы для них для всех, но для Франчески — особенно. Теперь ему казалось поразительным, что она замуровала себя за серыми каменными стенами замка Лэнгли, где жила как монашка, поддерживаемая лишь собственной неукротимой волей и писательским трудом. Всякий раз, когда он бывал в Европе, Ник обязательно заезжал в Йоркшир навестить ее, и еще Катарин оставалась непоколебимой в своей верности подруге. Но только их двоих Франческа допускала в свой замкнутый мирок. Нельзя сказать, что эти годы, которые сна провела в заточении, оплакивая свой разрыв с Виктором Мейсоном, совсем пропали для нее даром, но все равно они были потерянными для Франчески.

А Вик в те годы нес свой крест. Он играл роль Абеларда при своей Элоизе и, сохраняя верность Франческе, жил как отшельник, разочарованный и безутешный в своем одиночестве. «Но зато как он работал тогда!» — подумал Ник, вспоминая те замечательные для Виктора годы в Голливуде. Он тогда выпускал один шедевр за другим. Все его фильмы пользовались громадным успехом у зрителей и окончательно закрепили позиции Виктора как мировой суперзвезды, одно упоминание имени которой в титрах гарантировало картине полные залы в кинотеатрах. Но в то же время его, как и всех, захватил тот водоворот, что погубил «Монарха», а сам Виктор продолжал биться в силках своего злосчастного брака. Только в 1960 году ему, после нещадной борьбы, удалось разорвать их, когда Арлин наконец согласилась на развод.

«Да, эти годы были эмоционально очень напряженными для Виктора, для всех нас, — думал Ник. — Пусть бесплодные в личном плане, но в своих профессиях мы не делали неверных ходов. Успех, богатство и слава, обрушившиеся на каждого из нас, были куплены слишком дорогой ценой».

Даже Катарин не удалось миновать эти годы без потерь. Да, она заполучила столь желанный для нее «Оскар» за роль Кэти Эрншоу. Как они и предсказывали, она после первого же появления на экранах стала звездой международного класса. Она покорила публику своим уникальным талантом, гипнотическим обаянием, ослепительной красотой. Но несчастья и потрясения и ее не обошли стороной. В 1957-м она неожиданно вышла замуж за Бью Стентона, удивив этим всех, не исключая, кажется, самого Бью. Ник был приглашен на их сказочную свадебную церемонию в живописном буколическом саду отеля «Бель-Эйр» на берегу озера Сван. Но у этой сказки оказался несчастливый конец. Их брак разбился о голливудские рифы, и несколько лет спустя Катарин развелась с Бью.

«А чем я занимался в те годы?» — спросил себя Ник и иронически рассмеялся. Он тогда впустую растрачивал время и душевные силы, пытаясь завоевать Диану, склонить ее к тому, чтобы она стала его женой. Но, несмотря на все горести, эти годы оказались для него весьма плодотворными. В перерывах между бесконечными поездками через Атлантику, чтобы встретиться с Дианой, он успел написать два романа и два сценария.

Ставя на место книгу, Ник скользнул взглядом по стоявшим справа старинным фарфоровым часам. Их подарила ему Диана на тридцатидвухлетие, за восемь месяцев до того, как они окончательно расстались в декабре 1960-го. Ник тяжко вздохнул, подумав о том, как легко быть мудрым и предусмотрительным,» когда дело касается чужой жизни. Виктор, например, оказался совершенно прав в отношении княгини Дианы — она действительно отказалась выйти замуж за Ника, связанная обязательствами перед родными, которые постоянно нуждались в ней. Тогда он недоумевал: а как же быть с ним, ведь он не меньше ее семьи нуждался в ней. «Бедняжка Диана! — подумал Ник, возвращаясь на диван. — Она потратила впустую не какие-то жалкие пять лет, а выбросила псу под хвост целую жизнь». Ник, лежа на спине, вытянулся, подложив под голову сцепленные руки, и прикрыл глаза.

В 1971 году он случайно встретил Диану в Париже впервые через одиннадцать лет, прошедших с их разрыва. Сейчас он ясно и живо, в малейших деталях мог представить себе, как она выглядела в тот зимний день, помнил, как учащенно забилось его сердце, когда он ее увидел. Необыкновенные серебристого цвета волосы были короной уложены на голове Дианы, она была одета в фиолетовое шерстяное платье и соболий жакет, к лацкану которого был приколот крохотный букетик живых фиалок. С того самого дня Ник, стоило ему увидеть фиалки или даже почувствовать их аромат, сразу с нежностью вспоминал Диану.

Они тогда столкнулись совершенно случайно в вестибюле отеля «Ритц», где Ник поджидал Виктора, и он потащил ее в Американский бар. Диана была все так же красива и тверда духом, как прежде, и, по ее словам, довольна своей жизнью. Ему было очень горько снова расставаться с нею. Грусть еще долго не покидала его.

Чем занималась Диана в последние годы, как она распорядилась своей судьбой? Вышла ли она замуж? Вряд ли, по крайней мере Ник сильно сомневался в этом. А что поделывает Франческа? Каким чудовищным идиотом он оказался, позволив ей отдалиться от себя после того, как она в 1970 году вышла замуж за Гаррисона Эвери. Франческа стала вращаться в иных слоях общества, проводила много времени в Виргинии или за границей. Их дружба постепенно слабела, пока они в конце концов не перестали встречаться совсем. Нет, он не должен был так легко терять Франческу. Она была ему так дорога, занимала свое, особое место в его душе. Вот уже почти пять лет он не виделся с ней. Великий Боже! Целых пять лет пролетели незаметно, а они с Франческой ни разу, даже случайно не встретились.

— Надеюсь, что хотя бы Франческа теперь счастлива, — громко произнес Ник, и его слова гулко отдались в пустой комнате. — Имеет же право хоть один из нас обрести свое счастье!

Но ответом ему была только тишина, а потом звонко пробили старинные баварские часы — подарок Дианы. Ник взглянул на их расписной циферблат и с удивлением обнаружил, что было уже два часа ночи. «Пойду-ка я лучше спать, — решил он. — Завтра надо работать». У него разболелась голова. Довольно воспоминаний на сегодня. Рассуждая здраво, надо признать, что все они, хорошие или дурные, в конечном счете не оставляют ничего, кроме горького осадка разочарования. «Давай, старина, допивай свой коньяк», — приказал себе Ник.

Он потянулся к серебряной шкатулке, но вместо того чтобы достать из нее сигарету, взял ее в руки и, протерев крышку полой халата, чтобы удалить отпечатки пальцев, принялся ее разглядывать. В центре серебряной крышки был выгравирован Американский орел, а окружавшая герб надпись извещала об инаугурации Джона Фицджералда Кеннеди в качестве тридцать пятого президента Соединенных Штатов. Ник крепко стиснул в руках сигаретницу, и печальные воспоминания о шестидесятых годах нахлынули на него.

Шестидесятые! Годы, когда с ним была Катарин, время, прожитое ими вместе. Ник так остро ощутил ее присутствие, что, казалось, она сидит где-то в этой комнате. Он попытался оттолкнуть от себя мысли о Катарин. «Слишком больно!» — подумалось ему, но болезненные воспоминания не желали уходить так же легко и быстро, как они возникли. Болезнь! Да, Катарин была для него настоящей болезнью. Самая большая его любовь и одновременно карающий меч.

«Джон Кеннеди и Катарин Темпест — два эти имени отождествляются для меня с шестидесятыми, — сказал себе Ник, откидываясь на подушки дивана. — Две ярчайшие звезды, каждая по-своему уникальная и неповторимая». Как ни странно, но Ник сумел намного лучше узнать Катарин, увидеть совсем в новом для себя свете эту сложную натуру именно благодаря предвыборной компании Кеннеди. Взаимная антипатия, которую они питали друг к другу прежде, удивительным образом прошла на почве их общего увлечения молодым сенатором, которое в известной мере способствовало их сближению. Тогда Виктор напряженно работал в группе поддержки Кеннеди в Калифорнии. После того, как он в 1960 году был выдвинут кандидатом в президенты на съезде Демократической партии, и Ник добровольно предложил Вику свою помощь. Так же поступила и Катарина, а когда ДФК победил на выборах, они, все трое, были приглашены в Вашингтон на церемонию инаугурации.

Ник поставил серебряную шкатулку на кофейный столик и, глядя на ее полированную крышку, ясно, словно в волшебном кристалле, но показывающем не будущее, а прошлое, увидел себя и своих двоих друзей в Вашингтоне в январе 1961 года и снова окунулся в воспоминания.

Ледяной холод. Метель. Костры, полыхающие на Мэдл-стрит. Памятник Вашингтону в лучах прожекторов. Незабываемое, захватывающее дух зрелище церемонии среди снежных завалов, отблесков пламени и яркого света юпитеров. Ночной инаугурационный бал. Виктор, ослепительно красивый в вечернем костюме, и Катарин, стоящая между ними в вечернем платье из серебряной парчи, с бриллиантами, сияющими в ушах и на шее, живое воплощение мировой кинозвезды. И следующий день на площади перед Капитолием, где они, прижавшись друг к другу, слушали Роберта Фроста, читавшего свою, специально написанную к этому случаю, поэму. Ослепленный лучами солнца, отражавшимися от снега, поэт не смог дочитать поэму до конца, и, хотя вице-президент Линдон Джонсон пытался заслонить его от солнца своей широкополой шляпой, старый гений все равно был не в состоянии читать по бумаге, и тогда он прочитал наизусть одно из своих старых стихотворений. Наконец прибыл молодой президент и с непокрытой головой, без пальто встал перед ними, чтобы произнести инаугурационную речь. И вот уже звучит его голос с легко узнаваемым бостонским произношением: «Позвольте заявить сейчас с этого места всем друзьям и недругам, что эстафета власти принята новым поколением американцев…»

Ник заморгал. Голос президента, звучавший в его ушах, затих, а ему на смену пришли другие голоса — Виктора, Катарин и его собственный. Он отчетливо слышал их взволнованные разговоры, их веселый смех в те счастливые праздничные дни в Вашингтоне, а потом — в Нью-Йорке. С того памятного января начался совсем новый этап в его отношениях с Катарин. Завязавшаяся между ними дружба постепенно крепла и углублялась. Когда бы он ни приезжал в Калифорнию, Катарин неизменно приглашала его на обед в свой недавно купленный дом в Бель-Эйр. Они ходили вместе по кинотеатрам и шикарным ресторанам Беверли-Хиллз, где Катарин, встречаемая с царскими почестями, имела возможность продемонстрировать свои драгоценности и ослепительные вечерние туалеты. Но она сама подсмеивалась над всеми этими глупостями, относясь с юмором к восторгам своих почитателей, и Ник просто обожал ее за это.

Два года спустя после их поездки на инаугурационную церемонию, в 1963 году, Катарин приехала в Нью-Йорк, чтобы выступить в спектакле на Бродвее. То была новая постановка ее лондонского хита «Троянской интерлюдии», которая до того ни разу не шла в Штатах. Она блистала в ней вместе с Терри Огденом, ставшим к тому времени популярной кинозвездой и завоевавшим собственное имя в Америке. И вот в эти солнечные дни, переполненные весельем и напряженным трудом, в тихие вечерние часы после представлений, проводимые в оживляемых смехом доверительных беседах, они с Катарин полюбили друг друга с такой силой, которая ошеломила их самих.

Ник закрыл лицо руками, отгоняя от себя видение: тонкое бледное лицо, необыкновенные глаза цвета морской волны, облака каштановых волос. «Уходи прочь, я не хочу вспоминать тебя, я не хочу, чтобы ты снова вторгалась в мою жизнь! Я не стану встречаться с тобой, Катарин!»

Подняв бокал, Ник, дрожа всем телом, одним глотком осушил его. Внезапно он вспомнил снова о Франческе. Интересно, как она на самом деле отнеслась к известию об ожидаемом возвращении Катарин? Что бы там она ни говорила, Ник был убежден, что главной ее реакцией был страх.

Он встал, потушил свет в кабинете, прошел в спальню и лег в постель. Но, как ни старался, он не мог уснуть. Вначале ему казалось, что бессонница вызвана коньяком, но потом, вместе с серым утренним светом, пробивавшимся в спальню сквозь задернутые шторы, к нему пришло понимание того, что виной всему воспоминания. Он устало закрыл глаза. Катарин, Екатерина, Катя, Катанка, Кэй, Кэти, Кэтлин, Кит, Кэйт, Кэти Мэри О'Рурк! Ее имя во всевозможных вариациях снова и снова звучало в его ушах, ее лицо, ее бирюзовые глаза снова манили к себе, чтобы опять обмануть. «Убирайся прочь, проклятая!» — безмолвно кричал он ей, но она не оставляла его.

Наконец Нику удалось забыться беспокойным сном.

Действие второе

авансцена, левая сторона

1963–1967 годы

Конец и начало — одна точка кольца.

Конец до начала. Начало после конца.

Томас Элиот

42

— Что там происходит между Франческой и твоим братцем? — осведомился Ник, осторожно взглянув на Катарин.

— Ничего особенного, — ответила та, переменив позу в плетеном садовом кресле, Катарин многозначительно улыбнулась, озорно сверкнув глазами. — По крайней мере, пока — ничего, — добавила она.

— Ага! Значит, ты считаешь, что они готовы упасть друг другу в объятия?

Ник придвинулся к Катарин и, заметно заинтригованный, ожидающе смотрел на нее.

— Я этого не говорила! — рассмеялась Катарин, поднимая бокал с вином. — Но они как будто нравятся друг другу, и Райан, как ты сам знаешь, не отходит от нее, когда в последние месяцы бывает в Нью-Йорке.

— Да, знаю, поэтому и спросил.

Ник закинул ногу за ногу, откинулся в кресле и отпил глоток вина. Его беспокоила эта связь, он был недоволен ею. После разрыва с Виктором Франческа ни разу не была влюблена, и Нику казалось невозможным, чтобы она связалась с О'Рурком, которого он считал слабым и никчемным человеком. Он знал также, что Франческа — глубокая и серьезная натура, не умеющая легко относиться к любви, и если она соединит свою жизнь с неподходящим для нее мужчиной, ее могут ждать большие неприятности. Нику хотелось найти для нее кого-нибудь получше, нежели младший братец Катарин. Он задумался, представив себе их обоих, и еще раз убедился в том, насколько они несовместимы.

Катарин нахмурилась и несколько секунд задумчиво следила за Ником. Чем он недоволен? Что, ему не нравится Райан? Вопросы вертелись у нее на кончике языка, но она оставила их при себе. Она обвела глазами крошечный садик, устроенный Ником на заднем дворе своего нового дома на Семьдесят четвертой улице. В саду имелось всего одно дерево, но большое и раскидистое, чьи ветви давали густую тень в этот жаркий и солнечный день начала сентября. По периметру двора выстроились глиняные горшки с розовыми геранями. В одном углу тихо журчал старинный каменный фонтан, а посередине была устроена площадка для отдыха с солнечными часами в стиле английских Тюдоров. На площадке стояли выкрашенные белой краской круглый стол и большие садовые кресла, сваренные из железа, придававшие деревенский дух этому спокойному зеленому оазису посреди суеты Манхэттена. Катарин обернулась к Нику и одобрительно улыбнулась.

— Здесь прелестно, дорогой, а дом обещает быть восхитительным. Как ты считаешь, когда он будет совсем готов?

— Спасибо, — ответил Ник. — А как чудесно во дворе, не правда ли? Думаю, что через пару месяцев ремонт будет завершен. Я решил покончить со всеми перестройками, как только будет отделана гостиная. Верхний этаж может подождать. Мне надоело жить вместе с рабочими, — скривился он. — Такое впечатление, что они поселились тут навсегда.

— Год — это долгий срок, Никки. Потерпи, все трудности забудутся, когда ты увидишь результаты.

Она перевела взгляд в сторону фонтана и, понаблюдав немного за искрящимися на солнце струями воды, произнесла, будто размышляя вслух:

— Если наш спектакль будет иметь успех и продержится на сцене достаточно долго, то я начну всерьез подумывать о том, чтобы снять квартиру в Нью-Йорке.

Это заявление слегка удивило Ника, и он спросил:

— Но у Франчески же просторные апартаменты. Разве тебе не нравится жить у нее? Мне казалось, что вы обе просто счастливы быть вместе.

— О да, конечно, — быстро согласилась Катарин. — Там чудесно, но ведь эта квартира не совсем ее. Я имею в виду, что она принадлежит Дорис. Мне все время кажется, что она может в любую минуту нагрянуть вместе с графом и маленькой Мэриголд. — Катарин слегка пожала плечами и добавила так, будто эта мысль только что пришла ей в голову: — Мое решение снять квартиру никак не связано с Франческой. Ты же знаешь, что мы с ней сердечно любим друг друга. Но мне кажется, что было бы неплохо иметь собственную квартиру.

— Ты права, это неплохая мысль.

Ник немного помялся, но потом, подстегиваемый настойчивым желанием знать, насколько Франческа увлечена Райаном, он все же снова спросил:

— Так как там все-таки насчет Франчески и твоего брата? Их отношения могут вылиться во что-нибудь более серьезное?

— А почему это тебя так волнует? Тебе не нравится Райан?

Темные брови Катарин взметнулись вверх, и она в свою очередь испытующе уставилась на Ника.

— Похоже, что ты заразилась от меня некоторыми нашими национальными чертами, — рассмеялся Ник.

— Я не понимаю…

Замешательство отразилось в глазах Катарин.

— Знаешь ли, это типично еврейская черта — отвечать вопросом на вопрос. Конечно, Райан мне нравится. Он пригож собой, но если говорить честно, то мне кажется, что он слишком молод для нее.

Катарин залилась веселым смехом.

— Никки, что ты городишь? Он же всего на один год младше ее, такая разница в возрасте просто ничтожна.

— Я это помню, но двадцать семь лет Франки стоят иных девяноста. И я вовсе не имел в виду разницу в возрасте. Я хочу сказать, что она намного старше Райана во всех отношениях. Мне непонятно, что может их связывать, они же такие разные.

— Может быть, именно это и связывает, и, очевидно, они находят какие-то точки соприкосновения. Иначе они не поддерживали бы отношений. — Катарин с любопытством взглянула на Ника. — Я считаю, что Франки сейчас самое время немного пофлиртовать, пожить в свое удовольствие. Поэтому я рада, что она выбрала Райана. Он развлекает ее, и они весело проводят время. Надеюсь, ты ей не завидуешь?

— Милая моя девочка, мне не в чем завидовать Франческе. Только я не хочу, чтобы она снова страдала…

Ник скомкал конец фразы и готов был откусить себе язык за невольно сорвавшееся с него замечание. Много лет назад Франческа со слезами умоляла его не посвящать в историю ее любви с Виктором никого, а Катарин — в первую, очередь, и Ник обещал ей это. Теперь же он сам подставился для расспросов Катарин, бирюзовые глаза которой, внимательно смотревшие на него, широко распахнулись от удивления.

— Что ты имел в виду, Ник, говоря «снова страдала»?

Недоумение Катарин было настолько неподдельным, что Ник понял сразу — она пребывает в полном неведении относительно Виктора. Его мозг лихорадочно заработал, и он принялся импровизировать.

— Однажды, когда я навещал ее в Йоркшире, у меня создалось впечатление, что она повстречала кого-то, но их отношения не заладились. Мне показалось, что Франки немного страдала из-за этого.

— В каком году это было? — продолжала допрашивать его инквизиторским тоном Катарин.

— Дай мне подумать. Кажется, в году тысяча девятьсот пятьдесят девятом или около того, — солгал Ник и стал прикуривать сигарету, чтобы скрыть смущение и выиграть время.

— Нет, ты ошибаешься, — твердо заявила Катарин. — Я бы об этом знала непременно, — убежденно кивая головой, продолжила она. — В то время Франческа была слишком поглощена своим романом, чтобы поднять голову от пишущей машинки на время, достаточное чтобы заметить какого-либо мужчину, а тем более — увлечься им. В любом случае она бы поделилась со мной, у нас нет секретов друг от друга.

«Не скажи», — подумал Ник, но вслух сказал:

— Строить предположения — чисто мужское дело, не так ли? Каюсь, я тогда ошибся.

— Знаешь, Никки, — мягко промолвила Катарин, снова кивнув головой, — Райан — очень милый парень. Он мухи не способен обидеть.

— Вот уж слова любящей сестры, — ухмыльнулся Ник.

— Можешь называть это так, но я в нем не ошибаюсь. И вот еще что. Конечно, с твоей стороны очень мило заботиться о Франческе, но не перебарщивай. Ты сам сказал, что она достаточно взрослая и сумеет сама разобраться в своих сердечных делах.

Катарин сверкнула своей несравненной улыбкой и с живостью воскликнула:

— Я очень надеюсь на то, что у них действительно завяжется роман! В конце концов Франки еще никогда не любила, а любовь, как мне кажется, очень волнующая штука, ты не находишь?

Нику не оставалось ничего иного, как кивнуть в знак согласия и улыбнуться в ответ, стараясь выглядеть довольным, невзирая на всю свою предубежденность в отношении Райана. Ему также начинало казаться, что за всей этой историей ощущается направляющая рука Катарин. Хотя за последние три года его прежняя неприязнь к ней успела полностью улетучиться и она все сильнее ему нравилась, тем не менее он не был доволен ее вмешательством. Нику был хорошо известен блестящий, изощренный ум Катарин, щедрый на разные хитрые уловки. Он никогда не мог точно предвидеть, что она в данный момент замышляет, какие интриги плетет.

— У меня возникает сильное подозрение что ты приняла на себя роль сводницы, моя прелесть, — иронически заметил он.

Звонкий смех Катарин раскатился по двору.

— Ну, не совсем так, Никки. Но некоторые люди порой нуждаются в том, чтобы их вовремя легонько подтолкнули в нужную сторону. Ты не согласен со мной?

— Не полностью, — ответил Ник, подумав про себя, что тот легонький толчок, как она выразилась, наверняка представляет собой хороший пинок, и остается только надеяться, что он был нацелен не к краю пропасти, а именно туда, куда требуется. Ник тотчас же постарался выкинуть из головы эту тревожную мысль, убеждая себя в том, что Франческа вполне способна постоять сама за себя. Тут новая мысль пришла ему в голову, и он весело расхохотался.

— Что это тебя так развеселило? — спросила Катарин.

— Я подумал, что нашей компании вообще присуща склонность влюбляться в ближайших родственников друг друга. Сначала у тебя была любовь с Кимом, теперь похоже на то, что Франки готова влюбиться в твоего младшего брата, а…

— А ты сам сходил с ума по ее кузине Диане, — договорила за него Катарин. — Прямо какой-то замкнутый круг.

Она встала и прошлась по саду, легонько трогая цветы рукой, а потом вернулась обратно к солнечным часам. Потратив несколько минут на их изучение, Катарин подняла свою темноволосую голову и спросила:

— Они правда действуют, Никки, мой дорогой?

В той легкой интимности, с которой Катарин произнесла слова «мой дорогой», не было даже легкого намека на фальшь. Бросив на нее быстрый взгляд, Ник очень тихо, почти шепотом ответил: «Да», чувствуя, что не в силах отвести от нее глаз. Живые краски ее лица, освещенного косыми лучами клонящегося к закату солнца, казались ярче обычного, и она была столь красива сегодня, что у Ника невольно перехватило дыхание от восхищения. «Какой юной выглядит она сегодня в этом простеньком голубом полотняном платье и сандалиях без каблуков, — промелькнуло у него в голове, — какой тоненькой и хрупкой. Ей никак не дашь ее лет, которые мне хорошо известны». Незнакомые чувства к ней окатили его, напугав своей интенсивностью.

— Что ты так на меня смотришь, Никки? — спросила Катарин. — Во мне что-то не так?

— Нет-нет, все в порядке, — пробормотал Ник, подумав, что, наоборот, лучше не бывает. — Просто я подумал, как же ты красива.

— Ну что же, спасибо за комплимент, — ответила она, возвращаясь к столу. Ник, испытывая неожиданное и странное смятение чувств, вскочил и бросился к серебряному ведерку со льдом, которое он поставил в тень дерева, чтобы уберечь от жары.

— Как насчет еще одного бокала вина?

— Благодарю, это было бы чудесно.

Катарин взглянула на часы.

— Интересно, что могло так задержать Франки и Райана?

— Уверен, что через минуту-другую они будут здесь, — ответил Ник, наполняя вином бокалы. Он сел в кресло рядом с Катарин, испытывая необыкновенную легкость, даже эйфорию, с трудом подавляя в себе желание немедленно схватить ее в объятия и поцеловать. Его ноздри вдыхали аромат ее духов, и он остро ощущал ее присутствие рядом. Широко улыбнувшись, Ник воскликнул: — Как я рад, что ты приехала в Нью-Йорк! Уверен, что твой спектакль обязательно станет суперхитом. Мы все будем болеть за тебя.

— Очень надеюсь, что ты окажешься прав. — Она скользнула по нему взглядом. — И я очень счастлива здесь. Ты так мил со мной, а как чудесно снова быть рядом с Франческой. Она — просто клад, такая верная и преданная, я обожаю ее и вне себя от радости из-за того, что она решила постоянно жить в Штатах.

Ник наморщил лоб.

— Ты считаешь, что она действительно на это решилась? Это — серьезно? Ведь она тысячами нитей привязана к Англии.

— О да, я в этом совершенно уверена, — убежденно заявила Катарин. — Как сказала мне сама Франческа, она находит, что здесь ей гораздо проще писать о персонажах английской истории. Удаление от Англии дает ей необходимое ощущение перспективы. Потом, как тебе известно, она заключила контракт с американскими издателями еще на три книги. Кроме того, она без ума от Нью-Йорка, который ей нравится гораздо больше, чем Лондон.

Катарин помолчала немного, отпила глоток вина и убежденным тоном добавила:

— Конечно, ей придется курсировать взад-вперед, чтобы навещать отца время от времени, но Франческа считает, что после женитьбы на Дорис он не так сильно, как прежде, нуждается в ней. Граф поглощен своей новой семьей, обожает крошку Мэриголд. Дорис принесла ему счастье, из нее получились прекрасные жена и мать.

Губы Ника слегка скривились в усмешке.

— Мне всегда казалось, что ты недолюбливаешь Дорис, но сейчас ты говоришь о ней с большим уважением. Чему она обязана такой переменой в отношении к себе?

— О, это случилось далеко не сразу, — загадочно заметила Катарин. — Но, возвращаясь к Франки и ее планам на жизнь, я не думаю, что она привезла бы с собой Ладу, если бы не собиралась остаться тут. Теперь, если она надумает вернуться обратно в Англию, ей придется сдать собаку в карантин на полгода, а это бы просто убило Франки. Она обожает Ладу как ребенка.

«Да, — подумал Ник, — это потому, что собаку подарил ей Виктор», — и кивнул.

— Конечно, я просто не подумал о Ладе. А что собирается делать Франки с нашим четвероногим другом на Рождество? Когда мы ужинали с нею на прошлой неделе, она обронила вскользь, что намерена в декабре поехать на пару недель в Лэнгли.

— Франки так же, как и ты, убеждена в успехе нашего спектакля, и я обещала ей присмотреть за Ладой. Даже если спектакль не продержится на сцене до ее возвращения, я подожду ее. У меня нет причин торопиться с отъездом на побережье. В любом случае я собираюсь отпраздновать Рождество в Нью-Йорке. Надеюсь, что здесь в это время выпадет снег, и рождественские праздники пройдут в настоящем старинном духе, — мечтательно проговорила Катарин. В эту минуту она показалась Нику маленькой девочкой, взволнованной ожиданием праздника.

— Эй, это замечательное известие, — улыбнулся он ей.

Катарин встала и снова прошлась по садику. Остановившись у фонтана, она заметила:

— Как тут у тебя тихо и спокойно, Никки, и мне очень приятно быть с тобой вдвоем, но все-таки хочется, чтобы Франки с Райаном приехали поскорее. Я просто умираю от голода.

— Рад это слышать. Обычно ты ешь не больше птички. Я приготовил грандиозный ленч. Будет настоящий пир, — сообщил ей Ник.

— Ты — приготовил ленч? — хихикнула Катарин. — Ты сам? Не могу в это поверить!

— Конечно же, нет, глупышка, — отозвался Ник. — Тебе известны мои кулинарные способности. Просто я сегодня забежал пораньше к «Забару» и купил там омаров, творог со взбитыми сливками, копченого сига, селедку в соусе с луком, пикули, ржаной хлеб, паштет из печенки и кучу разных мясных деликатесов. Ну как? У тебя уже потекли слюнки?

Катарин улыбнулась и танцующей походкой, с глазами, искрящимися весельем, подошла к столу и заявила низким, с хрипотцой голосом:

— Еще бы, старина, это настоящая enchilada[15].

— Ты говоришь, как Катарин Темпест, изображающая Виктора Мейсона, пародирующего Катарин Темпест. Впрочем, у тебя это неплохо получается, — встрепенулся Ник.

— Gracia, малыш, — отозвалась Катарин, приподнимая в его сторону бокал и слегка кланяясь. — Кстати, у тебя нет никаких вестей от Виктора или Джейка? Когда они возвращаются в Штаты?

— На прошлой неделе Вик позвонил мне из Марокко. Они тогда уже складывали пожитки и сейчас должны быть в Париже, откуда дней через десять собирались вылететь в Лос-Анджелес. С его слов я понял, что съемки были изнурительными. Сейчас в Марокко стоит жуткая жара. Но Виктор говорил бодро и казался довольным тем, как много им удалось снять.

— Очень рада слышать, что у них все идет хорошо. В последний год «Sabers of Passion» были любимым детищем Виктора, и он полностью поглощен этим фильмом.

Катарин сморщила носик и внимательно посмотрела на Ника.

— Порой я просто отказываюсь понимать Франки. Она не только не проявляет никакого энтузиазма по поводу фильма, но даже вовсе не интересуется им. Подумать только, продать для экранизации первую же свою книгу, да еще за такие громадные деньги, и потом совершенно не волноваться по поводу того, как идут дела с картиной, что из нее получается! Мало того, что ей привалила такая удача, о которой большинство писателей могут только мечтать! Ты взялся написать сценарий, а Виктор снимается в главной роли. Так Франки относится ко всему этому с поразительным хладнокровием, почти с безразличием. Если бы я не знала ее так хорошо, то могла бы смело сказать, что она просто ломает комедию, причем самым бессовестным образом. Меня поразило, что она отказалась быть научным консультантом фильма. А как ты к этому отнесся? По крайней мере, она хотя бы объяснила причины своего отказа?

Ник ничего не ответил, с содроганием вспоминая, какие сражения с Франческой пришлось ему выдержать, когда она категорически отказалась поначалу продать права на экранизацию своей книги «Беллиссима Продакшнс». Он припомнил, сколько времени потратил тогда на переговоры, как Виктор поднимал и поднимал цену до заоблачных высот. Ее удалось уломать только тогда, когда наконец взволнованный, горящий от нетерпения ее литературный агент, взбешенный ее упрямством, не заявил ей прямо, что, во-первых, больше ни один продюсер не стоит в очереди у него под дверью, чтобы купить роман, а во-вторых, предлагаемая цена — самая высокая из тех, что платили когда-нибудь за литературное произведение. Конечно, со стороны Франчески то было чистой воды упрямством, но Виктор проявил настойчивость, хотя и заплатил за роман чрезмерно высокую цену. Может быть, он хотел сделать ей подарок? Или в нем говорило желание снова быть с нею рядом?

Ник сообразил, что Катарин все еще ждет от него ответа, и, откашлявшись, заявил безразличным тоном:

— Она мне сказала, что не в состоянии оторваться от своей новой книги о Ричарде Третьем в самый разгар работы, чтобы ехать вместе со съемочной группой в Марокко. — «И с Виктором Мейсоном», — добавил он про себя.

Вертя в пальцах ножку бокала, Катарин задумчиво проронила:

— У меня создалось вполне определенное впечатление, что Франческе не пришлась по вкусу идея Виктора самому сыграть в фильме роль Китайского Гордона, не могу понять — почему. Может быть, он показался ей недостаточно хорош для этого обожаемого ею британского генерала. Она, пока работала над книгой, стала просто одержимой этим Гордоном. — Катарин легонько пожала плечами. — Возможно, она предпочла бы видеть в этой роли какого-нибудь английского актера.

«О Господи, Катарин, знала бы ты, какую чушь несешь!» — подумал Ник. Он отпил вина и отрицательно помотал головой.

— Мне про это ничего не известно, — начал было он и остановился, услышав звук дверного звонка. — Вот и Франки с Райаном. Не затрагивай больше эту тему, любовь моя. Ты только разозлишь Франческу, — предупредил Ник Катарин, направляясь в дом.

— Да, я понимаю, — пробормотала Катарин, даже не догадываясь, что кроется за всем этим.

Через мгновение в саду показалась Франческа, веселая, беззаботная и очень хорошенькая в своем бело-розовом хлопчатобумажном платье.

— Прошу прощения, Кэти, что мы опоздали, — извинилась она, подходя поцеловать подругу.

Катарин, приветливо улыбаясь, обнялась с ней. Она рада была видеть Франческу столь очевидно счастливой, о чем лучше всяких слов говорило ее сияющее радостью лицо.

— Все хорошо, дорогая. Мы с Ником прекрасно провели время за болтовней. А где Райан?

— Он на кухне вместе с Ником. Тот смешивает ему ром с кокой, вот так-то, — ответила Франческа, плюхаясь в кресло рядом с Катарин.

— Фу! — скривилась Катарин. — Вкус моего братца оставляет желать много лучшего.

— Не могу с тобой согласиться, Кэти Мэри, — отозвался от дверей Райан и машинально взглянул на Франческу. — Я нахожу, что у меня прекрасный вкус.

— Да, несомненно, — с легкой улыбкой согласилась Катарин, — но только в том, что касается женщин, но не напитков. Почему бы тебе, скажем, не выпить бокал вина, как всем приличным людям?

— Вот это мне кажется сейчас в самый раз.

Райан, по-мальчишески привлекательный в легких хлопковых брюках и рубахе в крупную зеленую клетку, прошел в сад и склонился к Катарин, чтобы поцеловать ее в щеку.

— Приношу извинения за опоздание. Это — моя вина, я говорил по телефону с па.

— Ох!

Катарин взяла сигарету из пачки, оставленной на столе Ником, умоляя про себя Райана не злоупотреблять детским обращением к отцу.

— Чего он хочет? — спросила она у поднесшего ей зажигалку Райана. В ее холодном тоне отразилась прежняя, неизменная антипатия к Патрику О'Рурку. Райан сел рядом с Франческой, поставил свое питье на стол и настороженно взглянул на сестру.

— Ничего особенного, просто он хотел уточнить, когда мой самолет прилетает сегодня в О'Хейр.

«Ну конечно, он ни на секунду не способен выпустить тебя из поля своего зрения», — прокомментировала мысленно Катарин.

— Насколько я помню, — вслух произнесла она, — весь полет занимает около шести часов. Можешь взять мой лимузин, чтобы добраться до аэропорта.

— Спасибо, Кэти, я непременно им воспользуюсь. — Он взглянул на Франческу. — Ты поедешь со мной, моя прелесть?

— Конечно, дорогой, — ответила ему обожающим взглядом Франческа. — Я, если ты не возражаешь, возьму с собой Ладу.

— Все, что ты скажешь, милая.

Он взял ее руку и принялся нежно поглаживать. Ник поспешил к ним с бутылкой белого вина.

— Простите, что заставил вас ждать.

Он наполнил вином бокал и подал его Франческе.

— Спасибо, Никки, — поблагодарила она его.

— Как продвигается ваша новая книга, детка? — спросил Ник, опускаясь в кресло между Франческой и Катарин.

— Прекрасно. Надеюсь через полгода ее закончить.

— Боже мой, как быстро!

— Не так уж быстро, Никки. Не забывайте, что я принялась за нее сразу, как разделалась со «Всадниками», в марте тысяча девятьсот шестьдесят первого. Так что я уже работаю над ней намного больше двух лет. Кроме того, выражаясь фигурально, Ричард Третий — мой давнишний приятель. Поэтому книга о нем движется намного проще и легче, чем первая. А как продвигается ваш новый роман?

— Медленно, но уверенно, — ответил Ник и обратился к Райану: — Как провели эту неделю в Нью-Йорке?

— Благодаря Франческе — чудесно. Приношу свои извинения, сестрица, за то, что мы почти не виделись с тобой. Как идут репетиции?

— Спасибо, вполне прилично. Вначале я слегка волновалась, выходя на сцену После такого долгого перерыва. Ты же знаешь, что я почти семь лет не выступала в театре. Но все возвращается ко мне самым волшебным образом. Терри — великолепен, как всегда.

Катарин оживленно болтала, с энтузиазмом отвечая на расспросы Райана по поводу готовящегося спектакля, а потом развлекала их забавными анекдотами про их режиссера и других участников труппы всевозможными театральными сплетнями.

Ник, лениво развалясь в кресле любовался Катарин и радовался тому, что она сегодня сумела расслабиться и не так напряжена, как обычно. Прихлебывая вино, он незаметно следил и за Райаном. Тот сегодня был намного оживленнее, чем прежде и Ник, улыбнувшись, отметил, что такой веселый и возбужденный Райан нравится ему значительно больше. Безо всякого сомнения, он — очаровательный молодой человек, разговорчивый и острый на язык, с недурным чувством юмора, умеющий вовремя и к месту вставить острое словцо. «У него хорошо подвешен язык, — подумал Ник с некоторой долей иронии. — Он типичный ирландец, этот Райан О'Рурк, со своим широким, открытым, простодушным лицом, большим кельтским ртом, блестящими зелеными глазами и светлыми рыжеватыми волосами. Загорелый, с веснушками на носу он производит впечатление здорового школьника, а своим высоким ростом и мускулистостью — как нельзя лучше соответствует расхожему представлению о здоровяке-американце. Если не считать рта с такими же ослепительно-белыми зубами, то они с Катарин внешне почти не похожи». Неожиданно Ника осенило, что есть еще одна черта, роднившая Райана с сестрой. В нем тоже есть нечто актерское и он явно умеет держать слушателей в руках своими умелыми речами. «Подозреваю, что он со временем отточит свою способность до совершенства, — сказал про себя Ник. — Он — профессиональный обольститель, этот Райан О'Рурк!»

Чуть повернув голову, Ник перевел взгляд на Франческу. Внешне она казалась холодной, замкнутой и слегка отстраненной, но глаза, которые она не сводила с Райана, выдавали ее. «Все ясно, — решил Ник, — она по уши в него влюблена», и это почему-то огорчило его, он сам не понимал почему. Кажется, О'Рурк достаточно привлекателен внешне, совершенно безобиден и, в отличие от своей сестры, бесхитростен, прозрачен, как стекло. У него напрочь отсутствуют ее коварство, изощренность ума, и он явно намного глупее столь сложной натуры, как Катарин. Но, с другой стороны, в нем нет и ее неискренности, стремления манипулировать людьми, что говорит в его пользу. Да, он хороший парень, правда, немного слабохарактерный и несамостоятельный. Ник понимал, что он опять берется судить других, и осуждал себя за свои скороспелые суждения о Райане, которые наверняка были несправедливыми, учитывая, что они совсем малознакомы. «Какого дьявола! Катарин права, Франческа имеет право немного развлечься. Это поможет ей наладить полноценную жизнь».

Отбросив прочь свои рассуждения о достоинствах и недостатках Райана О'Рурка, Ник встал.

— Так как насчет ленча? И где вы предпочитаете завтракать — в доме или здесь, в саду?

Катарин поднялась за ним следом и, подхватив Ника под руку, заявила:

— Во дворе становится слишком жарко. Если остальные не против, я предпочла бы поесть в столовой.

Франческа и Райан не стали возражать, и они все вместе прошли в дом.

— Кстати, Кэти, — сказал Райан, — завтра я приступаю к работе на новом месте.

Катарин, не донеся чашку с кофе до рта, со стуком опустила ее на стол и с удивлением, написанном на лице уставилась на брата.

— Мне казалось, что тебе нравится работать в газете! — воскликнула она, награждая Райана испытующим взглядом.

— Да, нравилась, но то была для меня лишь промежуточная остановка, Кэти.

— И чем же ты собираешься заняться теперь? Что это за новая работа? — требовательным тоном спросила она.

— Я буду теперь работать на мэра, на мэра Дейли, — ответил Райан, с тревогой глядя на сестру.

Сердце Катарин заныло. Итак, все ее уговоры и предостережения пошли прахом. Ее отец выиграл этот раунд.

— Это означает лишь то, что ты все-таки лезешь в политику.

В голосе Катарин прозвучало разочарование.

— Да, готов поклясться, что это так, — повысил голос Райан.

— Не могу в это поверить! — Катарин резко откинулась на спинку кресла и холодно посмотрела на него. — Ты всегда говорил, что тебе ненавистна сама мысль об этом, что у тебя нет никакого вкуса к политической карьере. Теперь же ты вдруг передумал. — Она холодно улыбнулась и с сарказмом добавила: — Нет, Райан, это не твое решение. Это отец решил за тебя.

Райан слегка покраснел и отвернулся, не выдержав пронизывающего взгляда Катарин.

— Это мое собственное решение, Катарин, — мгновение спустя заявил он. — В последние два года я много размышлял о своем будущем и пришел к выводу, что папа, как всегда, прав. Такие люди, как я, у которых за спиной громадное семейное состояние просто обязаны служить обществу. Это наш долг, наша обязанность. Так говорит папа, и я с ним полностью согласен. И он всегда хотел, чтобы я стал политическим деятелем. Ты хорошо знаешь, что с этой мыслью он воспитывал меня, это — мечта его жизни.

— Он всегда добивается того, что хочет, но, к счастью, не все его мечты воплощаются в жизнь, — огрызнулась Катарин, и победный блеск мелькнул в ее глазах.

Райан проигнорировал ее замечание и торопливо продолжил:

— Папа строит в моем отношении большие планы, и я готов приступить к их реализации. Он наметил для меня план действий, если хочешь, целую программу. Он хочет, чтобы через пару годков я прошел в Палату представителей[16], а еще через несколько лет, как он считает, я буду готов стать сенатором.

— А еще в один прекрасный день — президентом наших старых добрых Соединенных Штатов! Это он тебе тоже обещал? — презрительно рассмеялась Катарин. — Но единственное, что тебе не удастся, так это стать первым президентом-католиком в этой стране. Кое-кто успел тебя опередить[17].

— Ну, тогда я, возможно, буду вторым, — парировал Райан, а потом, смутившись, беспокойно заворочался в кресле и взял в руки чашку с кофе.

Ник с большим интересом прислушивался к этому разговору. Он заметил, что Райан выглядел взволнованным и намного менее уверенным в себе, чем обычно. Перегнувшись через столик, Ник взял сигарету и, прикуривая, искоса взглянул на Катарин, которая кипела от злости, но внешне хорошо владела собой. Ему многое стало ясно, Ник встретился глазами с Франческой, которая молила его взглядом вмешаться. Было хорошо заметно, насколько она взволнована происходящим. Ник выпрямился в кресле и громко спросил:

— Как вы отнесетесь к рюмке коньяка, Райан, и еще чашечке кофе? Катарин? Франческа?

— Спасибо, Ник, но, боюсь, что я уже опаздываю. Мне еще надо заехать в «Карлайл» за вещами. — Он взглянул на часы. — Уже больше четырех.

Ухватившись за благовидный предлог прекратить неприятный разговор, Франческа поднялась с места.

— Думаю, что нам действительно пора ехать, Ник. Спасибо за чудесный завтрак.

Пробормотав: «Увидимся позднее дома, дорогая», она поцеловала Катарин и заторопилась к выходу. Катарин, кивнув ей на прощание, обратилась к Нику:

— А я, пожалуй, выпью коньяка. Налей мне, пожалуйста, Ник.

— Сказано — сделано, — отозвался Ник и, взяв Франческу под руку, повел ее из сада в дом.

Райан тоже встал и подошел к Катарин, положил ей руки на плечи и поцеловал в голову.

— Пожалуйста, не дуйся, Кэти, это единственное, о чем я тебя прошу.

Она промолчала, и Райан торопливо проговорил:

— Эта неделя в Нью-Йорке была чудесной. И я обязательно приеду на твою премьеру. Буду стоять в проходе и любоваться своей необыкновенной красавицей сестрой.

Катарин решительно стряхнула с себя охватившие ее огорчение и разочарование. Слишком долго в прошлом они были разлучены с братом, чтобы рисковать потерять его снова. Зачем ей настраивать его против себя? Чем ближе они будут друг к другу, тем сильнее она сможет влиять на него. Просияв своей неподражаемой улыбкой, Катарин встала и обняла брата.

— Приезжай лучше к самому началу спектакля, дорогой. Счастливого пути, береги себя.

— Я был уверен, что ты поймешь меня, Кэти, — повеселел Райан. — И ты тоже береги себя и не работай так много, — велел он ей и поспешил в дом.

Через несколько минут вернулся Ник с двумя коньячными бокалами в руках.

— Прошу, любовь моя, — сказал он, ставя бокалы на стол. — Я поставил кофе на плиту. Кстати, я не знал, чем ты собираешься заняться, и потому сказал Райану, чтобы он прислал лимузин из аэропорта сюда. О'кэй?

— Да, спасибо.

Катарин понюхала коньяк, отпила крошечный пробный глоток и откинулась в кресле. Заметив задумчивое выражение ее глаз, Ник спросил:

— Хочешь обсудить со мной новости?

Катарин тяжело вздохнула.

— Просто не знаю, что делать, — покачала она головой. — Он так жаден до власти…

— Кто? Райан? — воскликнул, нахмурившись, Ник. — Конечно же, нет. Он мне показался далеко не…

— Нет-нет, — перебила его Катарин, — мой отец. Он — ужасный человек и крутит Райаном как ему заблагорассудится, управляет им, как марионеткой.

— Ваш отец действительно говорил это? Я имею в виду, что он хочет сделать Райана первым президентом-ирландцем и католиком.

— Да, — тихо ответила Катарин.

— И Райан поверил этому?

— Я не знаю, поверил ли он тогда, в первый раз. Ему было всего десять лет. Думаю, что он был просто напуган. Но я лично уверена, что отец считает возможным с помощью своих денег, своих могущественных друзей, а также — подзатыльников, щедро раздаваемых Райану, посадить его в Овальный кабинет Белого дома. И это — не пустая болтовня. Думаю, что он много лет промывает мозги Райану, убеждая в том, что он способен занять высший политический пост в этой стране. Мне жаль брата. В глубине души он не хочет всего этого, и с самой первой минуты своего возвращения в Штаты, когда мы с ним встретились и подружились снова, я стараюсь убедить Райана порвать с отцом и жить своим умом. Мне начинало казаться, что я в этом преуспела. — Она устало вздохнула. — Если бы Райан послушался меня, когда ему исполнилось двадцать, и уехал в Париж учиться живописи! Он ведь поразительно талантлив. Я тогда обещала ему взять на себя все расходы, и Райан был согласен ехать, весь прямо-таки дрожал от нетерпения.

— Теперь я смутно начинаю припоминать, что ты была чем-то расстроена в первое время после приезда в Голливуд. Вик сказал, что у тебя неприятности с братом, но я не подозревал о его способностях к рисованию.

Тут Катарин медленно, осторожно подбирая слова и заново переживая все случившееся много лет назад, пересказала Нику давнишнюю сцену в детской их старого дома в Чикаго.

— Мне кажется, что я никогда не смогу забыть лица нашего отца в тот момент, когда он объявил свою волю, как он хвастался тогда тем, что собирается сделать, как он намерен спланировать политическую карьеру Райана. В тот день я окончательно поняла, что отец ненавидит меня, и именно тогда, в этот самый день, я поклялась себе спасти Райана, чего бы это мне ни стоило.

Ник сидел молча, уставившись куда-то в пространство перед собой.

— Безосновательные амбиции — страшная вещь, — наконец проговорил он. — Ваш отец пытается управлять жизнью Райана, и я не завидую твоему брату. Его жизнь не принадлежит ему.

— Я это знаю, Ник.

Он искоса взглянул на нее и осторожно спросил:

— Так вот почему ты столь усердно работала на Джона Кеннеди, так старательно поддерживала его избирательную кампанию? Чтобы насолить своему отцу?

— Нет, конечно, — пылко возразила Катарин. — Я верю в Кеннеди, мне кажется, что именно в таком человеке нуждалась и продолжает нуждаться эта страна. Он — уникум. Он сумел поразить мое воображение точно так же, как твое и еще многих.

— А мысль о мести отцу совсем не приходила тогда тебе в голову, не руководила твоими действиями? — продолжал настаивать Ник, скептически глядя ей прямо в глаза.

Пораженная тем, что Ник употребил такое сильное слово, как месть, Катарин было открыла рот, чтобы возразить, но неожиданно расплылась в медленной, самодовольной улыбке.

— Скажем так, возможность повернуть нож в нанесенной ему ране прибавляла мне энтузиазма, — созналась она. — Особенно меня радовало то, что ему известно, насколько активно я участвовала в компании ДФК. Я предвкушала, какой это будет для него удар, когда старый Джо Кеннеди перебежит ему дорогу, первым проведя своего сына в Белый дом. Потом Райан мне рассказывал, как взбешен был отец моей деятельностью, называл меня предательницей, и это был наиболее приличный из эпитетов, которыми он меня награждал. Мне повезло, что удалось хоть немного отплатить ему за то зло, что он причинил мне в детстве.

Ник предпочел не расспрашивать ее о причинах вражды с отцом.

— Могу себе представить, как он был тогда зол на тебя! — Сжав губы, он вертел в руках бокал с коньяком. — Человек должен иметь возможность сам распоряжаться, своей судьбой, Катарин, — тихо продолжил Ник, пристально глядя на нее. — Мне кажется, что у Райана есть все необходимое, чтобы бороться за это право, но сопротивляться твоему отцу — очень не просто, я знаю людей такого сорта. Поэтому мой совет — отступи немного, дай своему брату спокойно вздохнуть. Не вмешивайся и не пытайся, пожалуйста, строить из себя, подобно своему отцу, вершителя чужих судеб.

— Я не собираюсь этого делать, — с готовностью согласилась Катарин. — Ты совершенно прав, Никки.

Но про себя она решила: «Патрик Микаэль Син О'Рурк ни за что не победит в этой битве. В конце концов победителем стану я и спасу душу Райана. Он должен быть моим, а этого будет достаточно, чтобы сокрушить моего отца».

Почувствовав на себе изучающий взгляд Ника, Катарин пожала плечами и звонко рассмеялась.

— Довольно говорить о серьезных вещах в такой чудный вечер, давай поболтаем о чем-нибудь более приятном.

Опершись локтями на стол, Катарин подперла ладонями подбородок и посмотрела на Ника своими бирюзовыми глазами, в которых появилось мягкое, мечтательное выражение.

— Должна сказать тебе, Никки, одну вещь. Я страшно рада, что Райан так увлечен Франки. Совершенно очевидно, что они любят друг друга. Она хорошо влияет на Райана, и я надеюсь, что он будет ее слушаться.

— Очень может быть, — лаконично ответил Ник, задаваясь вопросом, не потому ли Катарин поощряет связь Райана с Франческой, что надеется через нее управлять своим братом? Эта мысль неотступно преследовала его весь вечер, несмотря на все его усилия избавиться от нее.

43

Катарин была неотразима, и Ник все сильнее очаровывался ею. Неделя шла за неделей, и они, сами того не замечая, все больше времени проводили вместе, что, конечно, не могло долго оставаться незамеченным в обществе. Они оба были фанатично преданы своей работе, полностью поглощены своей профессиональной карьерой и в напряженном каждодневном труде, который мог показаться иным каторжным, находили покой и удовлетворение, что еще сильнее привязывало их друг к другу.

Николас Латимер заканчивал свой роман. Когда октябрь пришел на смену сентябрю, слова, казалось, забили из него фонтаном, и готовые страницы рукописи с фантастической скоростью стали вылетать из его пишущей машинки, в то время как Катарин вновь обрела прежнюю трепетную любовь к театру и каждый день приходила с репетиций радостно-взволнованной и оживленной.

Свои вечера они проводили тихо и почти всегда вместе в доме Ника. Он, понимая, что Катарин полностью поглощена своей работой в театре и вкладывает большую часть эмоций в свою роль, оберегал ее от ненужной траты сил на вращение в свете. Часто к ним присоединялась Франческа, порой забегали Терри и Хилари Огдены, и тогда они все вместе предпринимали вылазки в небольшие уютные ресторанчики вдали от наезженных дорог. Постепенно Ник начал сознавать, что его чувства к Катарин становятся все более глубокими, и наконец был вынужден признаться себе, что влюблен в нее, но не был уверен во взаимности. Лишь однажды он осмелился проявить к ней нежные чувства и обнять ее, но Катарин с нервным смешком выскользнула из его объятий и выглядела при этом удивленной и слегка огорченной. Получив мягкий отпор, Ник больше не возобновлял своих поползновений, оставаясь по-прежнему нежным и заботливым. Он решил, что не стоит торопить события. Ник достаточно хорошо изучил внутренний мир Катарин. И он прекрасно понимал, что нельзя завоевать ее силой, она должна прийти к нему сама, по собственной воле.

Они редко вспоминали о ее брате и только — в связи с Франческой Каннингхэм, которая еще сильнее прежнего была влюблена в него. Мудрый Ник благоразумно помалкивал и никогда не заговаривал о Райане с того памятного субботнего ленча в сентябре. Даже когда Катарин называла его имя, Ник воздерживался от каких-либо комментариев, ничем не обнаруживая своего отношения к нему. Райан не приезжал больше в Нью-Йорк, не считая короткой однодневной поездки в начале октября, но ни Катарин, ни Ник не встречались с ним в тот раз. Франческа передала Катарин записку от брата, в которой он подтверждал свое обещание обязательно присутствовать на премьере ее спектакля. Катарин тогда сказала Нику, что Райан не нарушит своего обещания, какие бы аргументы ни придумывал их отец, чтобы убедить его держаться от нее подальше.

В середине октября холодным вечером во вторник состоялось первое представление «Троянской интерлюдии» в театре «Морозко». Такой блестящей премьеры Бродвей не видел много лет. К тому времени Катарин уже стала всемирно знаменитой кинозвездой, обожаемой публикой, и толпы ее поклонников осаждали театр, желая увидеть ее первый выход на сцену в Америке. Не сумевшие достать билеты толпились у входа, и пришлось вызвать наряд конной полиции, чтобы сдерживать толпу.

Франческа, очаровательно смотревшаяся в бледно-желтом парчовом платье и такой же накидке, сидела в зале рядом с элегантной Хилари, наряженной в черный бархат и сверкающей бриллиантами. Их сопровождали Райан и Ник.

Уже через пятнадцать минут после начала представления всем стало ясно, что спектакль ждет грандиозный успех. Катарин была великолепна в будто специально созданной для нее роли Елены, а Терри равным образом заворожил публику своим Парисом. Эта замечательная пара играла с такой слаженностью, что казалась единым организмом. Когда спектакль закончился, публика своими восторгами чуть не обрушила стены театра, стоя приветствуя актеров и устроив им нескончаемую овацию. Немного времени спустя Катарин получила новую порцию громовых аплодисментов при своем появлении на традиционном банкете у «Сарди». Она медленно, даже немного застенчиво вошла в зал, но выглядела ослепительно в белом вечернем платье из шерстяного крепа. Изумрудное колье на шее и длинные серьги с изумрудами в ушах, когда-то преподнесенные ей Бью Стентоном в качестве свадебного подарка, отблесками зеленого пламени освещали ее лицо.

Ник поджидал ее, сидя за столиком вместе с Франческой, Хилари, Райаном и с продюсерами спектакля и их женами. И пока Катарин шла к ним, с ослепительной улыбкой раскланиваясь по сторонам, ему казалось, что его сердце вот-вот разорвется от любви и гордости за нее. Появившийся в зале за ней следом Терри получил свою долю бешеных оваций. Тосты следовали один за другим, шампанское лилось рекой, и только через час им удалось вырваться в «Рейнбоу-рум», где уже вовсю гремел парадный бал для всей труппы и почетных гостей.

Весь вечер Катарин ни на шаг не отходила от Ника. Несмотря на все ее оживление и самоуверенный вид, он явственно ощущал, как она внутренне напряжена. Беспокойство не оставляло ее до тех пор, пока взбудораженный пресс-агент не доставил в зал первые выпуски утренних газет. Он ворвался, размахивая ими над головой и громко крича:

— Успех! У нас — полный успех!

За общим шумом и громом оркестра никто не разобрал его слов, но его сияющее, взволнованное лицо говорило само за себя. Рецензии во всех газетах были восторженными, и даже известный своей желчностью театральный обозреватель «Нью-Йорк таймс», которому трудно было угодить, способный одним росчерком пера превознести или уничтожить любой спектакль, в данном случае не нашел иных слов, кроме восхищения.

Сразу расслабившаяся Катарин засветилась нескрываемой радостью. Да, то была незабываемая ночь!

Неделю спустя, вечером после очередного спектакля, Ник повез Катарин в «Павильон» тихо поужинать. Случилось еще одно событие, которое им следовало отпраздновать. Он отправил издателям рукопись своего романа. Взяв Катарин за руку и подняв бокал с шампанским, Ник торжественно объявил, что посвятил свой новый роман ей. Катарин была так этим тронута, что даже прослезилась.

— Подумать только, ведь было время, когда ты страшно ненавидел меня, — пробормотала она, смахивая рукой с ресниц нависшие на них слезы.

— Было время, когда и ты сама ненавидела меня, — тихо ответил Ник, не сводя глаз с ее лица.

— Думаю, что с моей стороны то была просто защитная реакция на твою откровенную антипатию ко мне, — усмехнулась Катарин.

— Возможно, — ответил Ник и, снова взяв ее руку, прижал ее к лицу. — Тебе никогда не приходило в голову, что любовь и ненависть — две стороны одной медали, моя глупая, но обожаемая, боготворимая мною девочка?

Краска бросилась в обычно бледное лицо Катарин, и она, потупившись, промолчала. Но секунду спустя, бросив на него короткий взгляд из-под бахромы своих темных пушистых ресниц, чуть слышно прошептала:

— Да, приходило.

Ник вспомнил этот восхитительный вечер месяц спустя, когда он сидел за письменным столом в своем кабинете и, разговаривая по телефону с матерью, машинально рисовал сердечки в своем блокноте, надписывая их разными уменьшительными именами Катарин.

— Да, ма, конечно, я обязательно приеду на обед в День Благодарения. Как я могу пропустить его!

— Порой с тобой это случается, Николас, — мягко упрекнула его миссис Латимер. — Но я понимаю, что ты делал это неумышленно и что твои прогулы приходятся на те годы, когда ты болтался по заграницам. — Секунду поколебавшись, она торжественно заявила: — Знаешь ли, мы ждем Катарин тоже.

— Очень мило с вашей стороны, но я не уверен, что она сможет приехать, мама. Она уже и так пропустила пару спектаклей из-за больного горла.

— Весьма сожалею об этом. Надеюсь, с ней ничего серьезного?

— Нет, вероятно, завтра вечером она снова выйдет на сцену. Между прочим, чем меньше остается времени до Дня Благодарения, тем сильнее я начинаю подозревать, что театр будет работать в этот вечер.

— О, дорогой мой, какая жалость! Твой отец будет разочарован не меньше моего. Но ты сам все равно приедешь?

— Да, дорогая, обязательно.

— Чудесно. Теперь мне пора поторапливаться. Я записана на прием к стоматологу. О, Ник, дорогой…

— Да, мама? — быстро переспросил он, бросая взгляд на часы и торопясь поскорее приняться за новый сценарий, который писал для Виктора.

— Есть хоть доля правды во всех этих слухах? Нас с твоим отцом очень интересует…

Она, недоговорив, испуганно замолчала.

— Какие именно слухи тебя волнуют, мама? — спросил Ник, прекрасно зная, что она хотела узнать.

— Ну, все эти заметки в газетах по поводу вашего романа с Катарин, о том, что вас с нею видят то тут, то там, словом, всюду вместе. Может быть, у нас наконец-то появится невестка?

— Не торопи меня, ма, — рассмеялся Ник.

— Тебе уже сорок, Никки.

— Всего тридцать шесть, ма. До свидания. На той неделе увидимся.

— До свидания, Никки, — вздохнула его многострадальная мать и положила трубку.

Продолжая посмеиваться, Ник вставил в машинку чистый лист бумаги, поставил номер страницы и откинулся в кресле, глядя в стену перед собой и пытаясь воспроизвести перед глазами ту сцену будущего фильма, которую он собирался сейчас описать. Тут снова зазвонил телефон, и Ник, выругавшись про себя, повернулся вместе с креслом и поднял трубку. Звонил его литературный агент, который, извинившись за беспокойство, коротко рассказал Нику о возможной продаже прав на экранизацию его нового романа, после чего повесил трубку. Затем один за другим с небольшими перерывами последовали еще три звонка — от издателя, от секретаря Ника Филлис, работавшей у него по полдня, и, наконец, от «Тиффани»[18], чей торговый агент сообщил Нику, что его заказ готов.

Закурив сигарету, чтобы прочистить мозги от всех этих отвлекающих звонков, Ник переставил оба телефона на пол, снял с них трубки и бросил поверх них две диванные подушки. Докурив, он сел за машинку и стал неторопливо печатать. Интенсивно проработав часа два, Ник сходил на кухню и, вернувшись в кабинет с большой кружкой кофе, снова с головой погрузился в свой сценарий. Увлеченный работой, он не замечал ничего вокруг, и ему потребовалось несколько минут, чтобы расслышать настойчивое дребезжание звонка у входной двери. Ник посмотрел на часы. Было около трех. Недоумевая, какой нежданный гость заявился к нему, он сбежал по лестнице вниз.

Отперев дверь, Ник с изумлением обнаружил за ней стоящую на ступеньках, укутанную в толстый платок и соболью шубу Катарин. Громадные темные очки прикрывали половину ее лица.

— Привет, дорогая, — обрадованно сказал Ник, пропуская ее с холода в дом и глядя вниз в поисках лимузина у входа.

— А где машина? — нахмурился он. — Неужели ты шла пешком…

— Ник, ты ничего не знаешь? — спросила Катарин, порывисто хватая его за руку, и, сняв темные очки, пристально посмотрела на него. Всегда бледная, она сейчас была белой как полотно и выглядела страшно чем-то потрясенной. Ник не успел ничего ответить, как Катарин, заикаясь, с трудом выговорила: — П-п-президент. В него стреляли, он убит. Я целую вечность пытаюсь дозвониться до тебя, но твои телефоны…

— О Боже!

Глаза Ника недоверчиво распахнулись, и он, будто получив сильный удар в солнечное сплетение, привалился к стене. Потрясенный, он потерянно повторял:

— О Боже! Ты уверена в этом? Где? Когда? О, ради Христа, нет!

— В Далласе, примерно в двенадцать тридцать, — дрожащим голосом ответила Катарин и с искривившимся лицом шагнула к Нику. Он обнял ее и прижал к себе. Смертельно побледнев, подобно Катарин, Ник стоял в полутемной прихожей, ничего не видя перед собой. Перед его взором неотступно стоял образ молодого красавца президента, полного жизни и надежд. Как мог он умереть? Нет, только не Джон Кеннеди! Этого не может быть! Это какая-то ошибка.

— Кэт, ты уверена? Как ты узнала? — кричал он срывающимся голосом.

Она отстранилась, глядя ему прямо в глаза, и слова стали торопливо слетать с ее губ:

— Это правда, Ник! У меня был случайно включен телевизор. Я сидела, читала и не очень приглядывалась к тому, что показывают. Кажется, шла мыльная опера «Если мир перевернется». Неожиданно Си-би-эс прервала передачу и запустила экстренный выпуск новостей. На экране появился ужасно взволнованный Уолтер Кронкайт, который сказал, что по президентскому кортежу в Далласе сделано три выстрела и президент тяжело ранен. Я посмотрела на часы и запомнила время. Было час сорок. Я принялась названивать тебе, но обе линии были постоянно заняты. Я все продолжала звонить, но потом сообразила, что ты снял…

— Идем к телевизору! — крикнул Ник и бросился наверх.

Он включил телевизор в кабинете и застыл, глядя на экран. Все сомнения рассеялись. Теперь Кронкайт владел полной информацией и мрачным, потрясенным голосом сообщал подробности. У него дергалась щека, когда он снова повторял сказанное им несколько минут назад для тех, кто только что включил телевизор. Президент Кеннеди скончался в мемориальном госпитале «Парк-лэнд» в Далласе.

Ник не мог поверить в случившееся. Факты не доходили до его сознания, и он переключал телевизор с одного канала на другой, улавливая обрывки информации, сообщаемой растерянными дикторами новостей. Он обернулся к Катарин, но ее не было рядом. Он даже не заметил, как она вышла. Минуту спустя она вернулась уже без шубы, неся в обеих руках кружки с кофе. Она молча поставила кофе на стол и опустилась на диван. Ник сел рядом, и Катарин, положив голову ему на плечо, проговорила дрожащим голосом:

— Ник, это же Америка, а не какая-то банановая республика. У нас здесь никогда не было террористов. О, Ник, я боюсь. Что происходит с этой страной?

— Я не знаю, — пробормотал Ник. — А самое главное — что будет со страной потом, после этого дня?

Он растерянно провел ладонью по лбу, достал сигарету и с трудом прикурил от метавшегося пламени зажигалки в его дрожащих руках.

Ник и Катарин провели многие часы перед телевизором, почти не разговаривая друг с другом, ловя страшные подробности коварного и безжалостного убийства их любимого президента. Несколько раз Катарин не выдерживала и заливалась слезами, и Ник, сам глотавший слезы, принимался утешать ее.

— Никак не могу в это поверить. Не могу забыть его остроумия, его юмора, того, как он был любезен со всеми нами, принимавшими участие в его избирательной кампании. О Боже, Никки, страшно подумать, как, должно быть, страдает сейчас его несчастная жена. И дети, они еще такие маленькие, — обреченно качала головой Катарин. — Но почему именно Джон? За что они его, Ник?

— Не знаю, Кэт, совершенно себе не представляю, — единственное, что мог ответить Ник, думая про себя: «А что они сделали со всеми нами? За что они убили его?»

Немного успокоившись, Катарин прошла на кухню, приготовила сандвичи с тунцом и салатом и принесла их в кабинет. Но они оба были не в состоянии сейчас есть, и сандвичи так и остались нетронутыми на их тарелках. Немного погодя Ник вспомнил, что трубки его телефонов по-прежнему сняты, и положил их на место. На него немедленно обрушился безумный шквал телефонных звонков. Звонили его литературный агент, его зять Хант, его отец. Все они пребывали в шоке, взрослые мужчины рыдали, как дети, не стыдясь слез. Из Коннектикута, где она проводила уик-энд, дозвонилась Франческа. Подавленная и испуганная, она задавала те же вопросы, что и Катарин: «Как такое могло произойти здесь, у нас? Что происходит со страной? Был ли это заговор?» Но у Ника не было ответов на эти вопросы, лишь страх, гнев и печаль переполняли его.

Ближе к вечеру из Калифорнии позвонил Виктор. Он говорил надтреснутым, искаженным от переполнявших его чувств голосом, и Нику казалось, что в грустном и растерянном тоне Виктора отражаются его собственные гнев и растерянность.

Вечером того же дня, в шесть пятнадцать на экранах телевизоров появился Линдон Бейтс Джонсон и впервые обратился к потрясенной скорбящей нации как ее президент. И только теперь Николас Латимер окончательно осознал тот факт, что Джон Фицджералд Кеннеди действительно погиб, сраженный пулей убийцы, и ощутил чувство громадной невосполнимой утраты, почти такое же, как семь лет назад, когда погибла в автомобильной катастрофе его любимая сестра Марсия.

Ник лежал на диване в своем темном кабинете и курил, не в силах уснуть. Беспокойные мысли непрестанно метались в его голове. Ник чувствовал, что в его стране происходит нечто злое и опасное, действуют какие-то темные силы, и это тревожило его и пугало. Ник всегда внимательно читал газеты и журналы, он изучал историю, древнюю и современную, и уже давно заметил, что правый радикализм набирает опасную силу, что в стране расцветают фанатизм и ненависть. Сейчас страна потрясена безумным и необъяснимым актом жестокости, но разве не была она давно и во многом ожесточена?

Неужели — фашизм? Ник вздрогнул. Будучи евреем, он не мог не знать о германском нацизме и сейчас вспомнил свой давний разговор с Кристианом фон Виттенгеном о приходе Гитлера к власти. Тогда он недоуменно спросил Кристиана: «Скажите мне, ради Бога, как удалось Гитлеру склонить такую культурную нацию, как немцы, к поддержке своей расовой политики, своего антисемитизма?», и тот, удивленно взглянув на Ника, ответил ему вопросом на вопрос: «А на что вообще способна культура?» Нику вспомнилось, как тогда он молча встряхнул головой в ответ, и Кристиан угрюмым тоном, тщательно выговаривая каждое слово, заметил: «Вы, родсовский стипендиат[19], постарайтесь вспомнить, что вы читали по истории, когда учились в Оксфорде. Тогда сами поймете, что ненависть, фанатизм и предрассудки — те чувства, которые очень легко охватывают как отдельных людей, так и целые народы под влиянием дурного и бессовестного человека, когда тот начинает свою дьявольскую работу. Эти фанатичные маньяки играют на людских слабостях, на их страхе и невежестве. Загляните в учебники истории, Николас, и убедитесь, что примеры невероятной жестокости так и скачут по их страницам. Испанская инквизиция, турки, вырезающие безоружных армян, еврейские погромы, начавшиеся в России после убийства террористами царя Александра Второго…

К нашему стыду и глубокому сожалению, звериная жестокость свойственна человеку, это — единственное, что человечество пронесло через века в полной неприкосновенности. Разве можно без содрогания вспоминать о всех отвратительных, не поддающихся воображению актах жестокости, которые совершали против себе подобных люди, осмеливающиеся называть себя цивилизованными? Мы обязаны быть постоянно настороже против любых проявлений слепой жестокости, иначе в самом недалеком будущем рискуем оказаться лицом к лицу с новым страшным террором. История, к сожалению, имеет склонность к повторениям».

Ник снова задрожал, вспоминая, как он, слушая предостережения Кристиана, смотрел в его суровое, страдающее лицо, а потом перевел взгляд на его безжизненные ноги и подумал: «Да, он знает, что говорит. Он сам прошел через это, побывал в пасти дьявола, но сумел вырваться из его зубов».

Ник загасил сигарету в пепельнице и натянул на себя одеяло. Интересно, спит ли Катарин в соседней комнате? Она попросила у него разрешения остаться переночевать, сказав, что не может даже подумать о том, чтобы возвращаться домой. Вскоре после полуночи она облачилась в его пижаму и забралась в постель в его спальне, выглядя при этом такой же утомленной и несчастной, как и он сам.

В этот миг Ник услыхал скрип приоткрывшейся двери и шепот Катарин:

— Ты не спишь, Никки?

— Нет, дорогая.

Катарин вошла в кабинет и, дрожа всем телом, обратилась к севшему на диване при ее появлении Нику:

— Не могу сомкнуть глаз.

Ник подвинулся, освобождая для нее место, и Катарин с благодарностью юркнула под одеяло и доверчиво прижалась к нему.

— Я так напугана, Никки, — сказала она немного погодя. — Боюсь за всех нас, но особенно — за Райана.

Ник чувствовал ее теплое дыхание у себя на щеке.

— Не хочу, чтобы он шел в политику. То, что случилось сегодня, может повториться.

Не дождавшись ответа Ника, она прошептала:

— Это может, может повториться!

— Да, — неохотно согласился Ник, вспоминая слова Кристиана и молясь про себя, чтобы этого не произошло.

Они продолжали разговаривать, тесно прижавшись друг другу и стараясь, как умели, утешить и успокоить один другого. Наконец Ник, которого стала постепенно возбуждать близость ее теплого, красивого тела, убрал волосы с лица Катарин и крепко поцеловал ее в губы.

— Я люблю тебя, Катарин, — сказал он, не в силах больше сдерживать себя.

— И я люблю тебя, Никки, — немедленно ответила Катарин, обвивая руками его шею и отвечая на его поцелуй.

Потом они любили друг друга, не стесняясь своих обнаженных чувств, и акт их любви стал жизнеутверждающим финалом этого страшного дня.

44

Однажды утром, примерно четыре месяца спустя, Катарин проснулась с удивительным и незнакомым ощущением легкости. Казалось, с ее плеч свалилась чудовищная тяжесть. Впервые за многие годы пропала та гнетущая тревога, в которой Катарин жила постоянно, и остались только радость и облегчение, даже легкая эйфория от обретенного наконец счастья с Николасом Латимером.

Катарин энергично выпрыгнула из постели, накинула халат и отправилась в кухню своих новых апартаментов, которые она недавно сняла по совету Ника. Она быстро приготовила себе чашку чая и маффин[20], составила все это на небольшой поднос и вернулась с ним обратно в постель. Прихлебывая чай маленькими глотками, Катарин не сводила глаз с фотографии Ника, стоявшей на тумбочке рядом с кроватью. Она любила его так, как ни одного мужчину в своей жизни, и не переставала дивиться силе и глубине своего чувства. Ее глаза скользили по худощавому привлекательному лицу Ника с искрящимися весельем глазами и озорной улыбкой на губах. Она находила в нем все, что только можно пожелать от другого любимого человека — любовь, заботу, образованность, мудрость, нежность и порой — удивительную забавность. Неужели было время, когда она находила его шутки резкими и жестокими? Да, иногда он бывает насмешливым, но, как она теперь хорошо понимала, в его словах не бывает жестокости. Его ироничность проистекает из его своеобразного взгляда на окружающий мир, из его умения во всем находить смешные стороны, из его способности подшучивать, в первую очередь над самим собой.

Неожиданно мысли Катарин обратились к Бью Стентону. Подобно Нику, Бью всегда внушал ей чувство защищенности. Она искренне любила его, пусть не так страстно, как Ника, и они были счастливы вместе, по крайней мере в начале их брака. Но постепенно отношения разладились, хотя Катарин до сих пор не понимала, почему так случилось. Бью стал отдаляться от нее, постоянно пребывал в дурном настроении, и в один прекрасный день Катарин поняла, что он стал относиться к ней как старший товарищ, но не муж. Она не придала значения случившейся перемене в Бью, но, очевидно, это беспокоило его. Их брак распался, возможно, потому, что Бью совершенно не понимал ее и склонен был считать ее ровное, спокойное отношение к себе равнодушием. Пожалуй, Катарин была удивлена больше, чем кто-либо, когда Бью стал настаивать на их разводе. Но даже теперь он продолжал опекать и по-своему любить ее. Они стали ближайшими друзьями. Но инстинктивно Катарин понимала, что если она когда-либо и нуждалась в Бью, то только в качестве покровителя.

Она громко рассмеялась, вспомнив, как Ник ревновал ее к Бью, когда пару недель назад тот специально прилетел в Нью-Йорк с побережья, чтобы увидеть ее на сцене. Хотя вначале предполагалось дать ограниченное число представлений их спектакля, но он продолжал идти, уже в два раза перекрыв это запланированное число и каждый раз собирая полный зал. Это привело Бью, который всегда предсказывал Катарин большое будущее и благоговел перед ее игрой, в полнейший восторг. Он настоял на том, чтобы отвезти их с Ником поужинать после спектакля и за столом ухаживал за ней с такой предупредительностью, что Ник стал испытывать недоверие и самые мрачные подозрения. Потом Ник в течение нескольких дней докучал Катарин бесконечными расспросами о ее семейной жизни с Бью и бомбардировал ее вопросами о том, почему распался их брак, но так и не добился от нее ясного ответа. Катарин не отвечала на вопросы Ника вовсе не потому, что не доверяла ему, но просто потому, что сама толком до сих пор не понимала, почему ее замужество, образно говоря, «разбилось о скалы». Вместе с тем ревность Ника забавляла Катарин. Они с Бью расстались в 1959-м, а сейчас шел март 1964-го. Трудно понять, как можно ревновать теперь, когда ясно, что между ними с Бью ничего нет.

Небольшие каминные часы от «Тиффани» пробили десять, напомнив Катарин, что сегодня — суббота, и это значит, что, наряду с вечерним спектаклем, у нее будет еще и дневное представление. Торопливо пройдя в ванную комнату, она отвернула краны, чтобы наполнить ванну, подлила в воду ароматный шампунь и заколола волосы. Катарин, всегда была помешана на чистоте, а с годами ее трепетное отношение к личной гигиене не только не ослабло, но даже усилилось. Теперь ритуал туалета стал еще продолжительнее и занимал не менее часа. Обработав себя несколькими сортами зубной пасты, полосканий для рта, дезодорантов и духов, Катарин расчесала волосы и, собрав их в конский хвост на затылке, перешла в спальню, где громадный комод ломился от сложенного аккуратными стопками изысканного, самого дорогого белья. Катарин выбрала белый шелковый комплект с кружевами, чтобы надеть его под белую шелковую блузку и ажурную голубую шерстяную кофточку ручной вязки. Сунув ноги в черные замшевые туфли на низком каблуке, она повязала конский хвост синей лентой, надела на запястье часики и браслет с аквамаринами и бриллиантами, нацепила на палец обручальное кольцо, подаренное ей Ником на Рождество. Затем она одела темные очки, взяла в руки замшевую сумочку и маленький чемоданчик с ночной рубашкой и туалетными принадлежностями и вышла из спальни. Поскольку сегодня была суббота, она намеревалась, как обычно, провести уик-энд с Ником в его доме. Она заперла за собой дверь квартиры и юркнула в лифт, где с удовольствием думала о том, как много приятных вещей предстоит ей в грядущие дни. Ник целую неделю провел у Виктора Мейсона на ранчо «Че-Сара-Сара», обсуждая с ним свой новый сценарий, и сегодня вечером, но не поздно, он должен был вернуться из Калифорнии. Катарин не терпелось поскорее встретиться с ним, поведать ему, как она соскучилась.

Спустившись в вестибюль своего дома, Катарин заметила своего шофера Говарда, занятого беседой со швейцаром. Шагнув ей навстречу, тот любезно поприветствовал ее и принял чемоданчик из ее рук.

— Привет, Говард, — улыбнулась ему Катарин, выглядывая через стеклянную дверь на улицу, — кажется, день сегодня чудесный. Я хочу пройтись до театра пешком.

— Ни в коем случае, мисс Темпест! Мистер Латимер убьет меня за это. Толпа поклонников в два счета растерзает вас.

— Да, — вздохнула Катарин, подумав про себя, что за славу приходится расплачиваться дорогой ценой и в первую очередь такими мелкими удовольствиями, как пешие прогулки.

Ее лимузин отъехал от подъезда, и, пока они ехали по семьдесят второй улице в сторону Парк-лейн, Катарин, откинувшись на подушки сиденья, перебирала в голове те дела, которые ей предстояли на следующей неделе. Нужно принять окончательное решение по закупке мебели и других вещей для ее новой квартиры, которую она обставляла с помощью Франчески. К середине месяца, когда Катарин собиралась устроить прием в честь Хилари Огден, квартира должна быть полностью готова. Ей еще надо будет переговорить с поставщиками по поводу меню для ужина а-ля фуршет, разослать приглашения, приобрести подарок для Хилари, обновить свой летний гардероб. Представления спектакля в марте заканчиваются, и в апреле они с Ником поедут на каникулы в Мексику, в маленькое местечко Лас-Бризас недалеко от Акапулько. Это должен быть чудесный, долгожданный и столь необходимый им обоим отдых перед тем, как Ник примется за свой новый роман, а она сама начнет сниматься в новом фильме.

Вспомнив про новую картину, Катарин нахмурилась. Ей нравились сценарий и ее партнер, ставить ее должен один из самых любимых ею режиссеров. Ее смущало лишь одно — студия, которая снимала фильм, «Монарх». Теперь она принадлежала Майклу Лазарусу, точнее контрольным пакетом «Монарха» владело его многоотраслевое объединение «Глобал-Центурион». Как ни странно, Катарин до сих пор была неравнодушна к Майклу, и то же самое, очевидно, можно было сказать и о нем. Ник ничего тут не мог поделать, хотя он неоднократно во всеуслышание заявлял о своей неприязни к Лазарусу и постоянно предостерегал Катарин от слишком тесной с ним дружбы. В конце концов Нику пришлось согласиться на то, чтобы она снималась в этом фильме, в основном потому, что, как ожидалось, из него должно было получиться высококлассное произведение искусства, а кроме того, потому, что студия пригласила Катарин на съемки за очень большой гонорар.

Потом Катарин подумала о том, что ей делать со своим домом в Бель-Эйр. Не стоит ли ей продать его, поскольку она собиралась перебраться на постоянное жительство в Нью-Йорк. Ей нравился этот город, и, кроме того, она хотела быть поближе к Нику, который совершенно недвусмысленно дал ей понять, что ни за что на свете не переедет в Калифорнию, находя воздух Голливуда совершенно не располагающим к продуктивной работе. Возможно, в конце лета она выставит дом на продажу. Они с Ником рассчитывали пожить там, пока она будет сниматься, но потом, когда съемки закончатся, нужда в доме отпадет. В ноябре они вместе с Виктором поедут в Африку, где начнутся съемки фильма по сценарию, который Ник только что закончил для «Беллиссима Продакшнс». «Так что почти весь предстоящий год у меня распланирован», — подумала Катарин, надув губки и выглядывая из окна лимузина. К ее немалому удивлению, они уже доехали до Таймс-сквер и готовились сворачивать на Бродвей.

Ник опрокинул Катарин на подушки и, распластавшись поверх нее всем телом, заглянул ей в глаза.

— Ну нет, я не позволю тебе сбежать, — тихо проговорил он.

Катарин рассмеялась в ответ:

— Никки, ты ненасытен.

Она попыталась высвободиться, но Ник усилил нажим, придавив ее всей своей массой. Он так сильно сдавил ее руками, что Катарин невольно застонала.

— Никки, пусти меня, пожалуйста…

— Нет, Кэт, не так скоро. И ты глубоко заблуждаешься, думая, что я снова хочу заниматься любовью. Вовсе нет, я просто хочу поговорить с тобой.

— Мы сможем потом разговаривать сколько твоей душе будет угодно, но позволь мне прежде сходить в ванную комнату.

Ник отрицательно покачал головой.

— Это как раз то, о чем я хотел тебя спросить. Почему ты спешишь сбежать из моих объятий в ту же минуту, как мы кончили любить друг друга? — С тенью огорчения в голосе он добавил: — Мне это не нравится, Кэт, дорогая. Более того, это тревожит меня. — Он кашлянул и пристально посмотрел на нее своими спокойными, честными, ярко-синими глазами. — Чтобы быть до конца откровенным, должен признаться, что это представляется мне даже слегка оскорбительным.

Катарин удивленно взглянула на него.

— Я не совсем тебя понимаю, — запинаясь, проговорила она и замолчала.

— Мне, без сомнения, известно твое неодолимое стремление к чистоте которое ты испытываешь в любую минуту дня и ночи, но разве это так необходимо — каждый раз резко срываться с постели? Создается впечатление, что тебе не терпится поскорее смыть с себя любые, оставшиеся от меня следы 1 на твоем теле.

Сказанное Киком поразило и обидело Катарин, и она поджала губы, нервно моргая ресницами. Протянув руку, она провела пальцем по его щеке.

— Не шути так, Никки, ты же знаешь, как сильно я люблю тебя. — Она принужденно улыбнулась, испытывая необъяснимое смущение. — Но я не могу себя переделать, я люблю чувствовать себя всегда чистой и свежей.

— Но ты и так безупречна в этом смысле, — вздохнул Ник. Его голос прервался, и он, отвернувшись, скатился с нее, освободив от давления своего тела. Катарин, как обычно, немедленно выскользнула из постели и, не говоря ни слова, исчезла. Ник нашел сигарету, закурил и лег на спину, размышляя. Он не солгал, сказав Катарин, что ее неистовое стремление поскорее сбежать под душ огорчает его. Хотя мысль об этом давно волновала, ранее он избегал обсуждать ее с Катарин, боясь обидеть. Но сегодня в самолете он все время раздумывал об этой удивительной, раздражавшей его привычке и сейчас решил объясниться. Нарыв должен быть вскрыт до того, как он успеет созреть. Ник подозревал, что излишнее внимание уделяемое Катарин личной гигиене, связано с чем-то более серьезным и важным, нежели простое стремление к чистоте. С любой другой женщиной он давно бы уже поговорил откровенно, но Катарин была очень застенчива и упорно уклонялась от любых разговоров о сексе, причем ее замкнутость во всем, что касалось этой интимной сферы, была неестественной и граничащей с жеманством. Он любил ее с неистовством, доводившим его порой до головокружения, и хотел, чтобы между ними не оставалось никаких недомолвок.

Через несколько минут дверь ванной комнаты отворилась, и Катарин, обернутая полотенцем, будто саронгом, подошла к нему, обдав его ароматным облаком своих изысканных духов.

— Могу поспорить, что я захватил с собой наверх бутылку вина, но, убей меня Бог, если я помню, куда я ее девал. После недельной разлуки у меня, клянусь, было единственное желание — поскорее затащить тебя в постель, — приветливо улыбнулся ей Ник, умоляя себя быть с нею как можно более тактичным и нежным.

Катарин рассмеялась, осмотрелась вокруг и обнаружила бутылку у окна на комоде. Она принесла ее, наполнила вином бокалы, стоящие на тумбочке около кровати, и протянула один из них Нику. Потом она вскарабкалась на постель и уселась посредине в позе лотоса лицом к Нику.

— Я так рада, что ты вернулся, Никки. Я соскучилась по тебе.

— Я тоже скучал по тебе, дорогая, — ответил Ник, беря ее руку и целуя кончики пальцев. Поколебавшись долю секунды, он сказал: — Между нами не должно быть никаких преград, Катанка.

— Но их же и не существует! — с удивленным видом вскричала она.

Ник промолчал, неотрывно глядя ей в глаза. Тогда Катарин робко спросила:

— Или они все-таки есть? Ты должен…

Ник предупреждающе поднял руку и покачал головой.

— Я хочу кое-что тебе сказать, но не желаю, чтобы это тебя как-то обидело или расстроило. Тебе уже двадцать девять лет, ты — взрослая женщина и должна научиться обсуждать некоторые интимные вещи осознанно и интеллигентно, без ложного стыда.

Катарин охватила паника. По выражению лица Ника, по серьезности его тона она поняла, что он намерен втянуть ее в разговор о сексе, и пришла в сильное возбуждение. Потупившись, она судорожно сглотнула и будто онемела. Догадавшись об испытываемом ею неудобстве, Ник с величайшей нежностью спросил:

— Несколько минут назад я уже говорил тебе, что ты безукоризненна в смысле чистоты. Почему же тогда тебе всегда кажется иное?

— Я не знаю, — совершенно искренне пробормотала она.

Решив сразу взять быка за рога, Ник спросил:

— Разве я не делаю тебя счастливой, Кэт?

— Ты прекрасно знаешь, что — да!

— Я имею в виду — в постели, в сексуальном смысле?

— Да, — прошептала Катарин и, подняв голову, взглянула ему в лицо. — А что, я не… не удовлетворяю тебя?

Когда она сумела выговорить свой вопрос, ее щеки залились краской, и она почувствовала огромное напряжение в Душе.

— В большинстве случаев — да, но тем не менее бывают моменты… — Ник запнулся, подумав: «Слишком часто бывает!» — и осторожно двинулся дальше: — Порой я не нахожу в тебе того отклика, на который рассчитывал, и чувствую, что тебе самой не удается со мной расслабиться в той мере, какаядолжна быть. Очень часто ты кажешься какой-то отстраненной и даже, откровенно говоря, слегка заторможенной.

Ну вот он и высказал то, что давно собирался. Наконец между ними нет ничего недосказанного. Ник внимательно следил за Катарин, ожидая ее реакции. Лицо ее стало пунцовым.

— Все-е-гда? Я всегда выгляжу заторможенной?

— Нет, — солгал Ник, стараясь щадить ее чувства. — Например, если ты до того немного выпьешь, то становишься немного раскованнее, — добавил он, и в его словах была доля правды.

— О! О! — закрыла она лицо руками.

— Послушай, моя дорогая, не стоит так расстраиваться. Мы должны этой ночью все спокойно обсудить. Это имеет большое значение для наших отношений в будущем.

— Не… не считаешь ли ты… — Катарин уронила руки на колени и потупилась. — Не считаешь ли ты меня ф-фригидной?

Она с трудом выдавила это ненавистное слово и поникла, не осмеливаясь взглянуть на него и еще более страшась его ответа.

— Быть фригидной, Кэт, дорогая, — не преступление, — ласково проговорил Ник, еще сильнее полюбивший ее в эти минуты. — Обычно она бывает вызвана какой-то серьезной причиной.

Наступило долгое молчание, а потом Катарин спросила тоненьким голоском:

— Какая причина?

Ник потушил сигарету и взял ее дрожащую руку в свои. Поглаживая ее, он теплым, убежденным тоном сказал:

— Я по-настоящему тебя люблю, Катарин, и хочу тебе помочь. Постарайся расслабиться, мой ангел. Я целиком и полностью на твоей стороне.

— Я постараюсь, Ник. Но все же, пожалуйста, скажи мне, что за причина?

— У некоторых женщин фригидность вызвана страхом перед близостью с мужчиной, — объяснил Ник. — Кроме того, здесь может скрываться подсознательное стремление отомстить всем мужчинам вообще за обиду, нанесенную когда-то одним из них. Порой фригидность проистекает из неудачного сексуального опыта, имевшего место в прошлом, и вызванной им психической травмы. Ну и встречаются, наконец, от природы холодные женщины, которых секс не волнует вообще.

— И что же из перечисленного тобой может иметь отношение ко мне?

— Моя дорогая, я боюсь ошибиться.

— Так ты считаешь, что мне следует обратиться к психиатру?

Ник рассмеялся.

— Нет. Зачем это тебе, если у тебя есть я? — Он обнял Катарин и привлек к себе. — Иди сюда, ляг рядом, выпей вина, выкури сигарету, успокойся, и давай поговорим еще немного.

— Хорошо, — пробормотала она, уткнувшись лицом ему в грудь. Потом Катарин последовала его совету — одним большим глотком выпила полбокала вина и взяла сигарету. Ник дал ей прикурить, приговаривая:

— Мне кажется, Кэт, что самое лучшее — проанализировать все те возможные причины, о которых я говорил.

Подумав немного, Катарин задумчиво проговорила:

— Я вовсе не хочу тебя наказывать, Ник, я тебя люблю. И я отнюдь не ненавижу мужчин…

Катарин осеклась, подумав, что это не совсем так. «А мой отец?» — подумала она. Но она же ненавидела его, а не Ника.

— Нет, определенно я не ненавижу мужчин, ни осознанно, ни подсознательно, — уверенно заявила она, стараясь выглядеть как можно увереннее. Искоса взглянув на Ника, она спросила: — Тебе не кажется, что я из тех женщин, что холодны по натуре?

Ник отрицательно покачал головой:

— Вовсе нет. Тогда остается одно, Кэт, — неудачный опыт. У тебя было что-нибудь в этом роде, дорогая? Может быть, именно тут зарыта собака.

— Нет! Нет!

Неожиданно пылкая реакция Катарин только лишний раз убедили Ника в справедливости его предположения.

— Причина — не в Бью Стентоне? — спросил он.

Катарин не ответила, и Ник мягко сказал:

— Когда на прошлой неделе он был здесь, а я потом расспрашивал тебя о вашем с ним браке, мною руководила отнюдь не ревность. Просто я пытался выяснить, почему распался ваш брак, надеялся пролить немного света на ваши отношения. Я имею в виду — сексуальные отношения.

— О Боже, неужели Бью тоже считал меня фригидной? И именно поэтому он тогда так переменился ко мне? — Не сумев вовремя остановиться, она высказала свою догадку вслух и затихла, выжидающе глядя на Ника. Он кивнул в ответ.

— Очень может быть, что Бью отвернулся от тебя из-за твоей излишней сдержанности, Кэт. Но меня удивляет, что он не сумел преодолеть ее. В конце концов, он до тебя уже был женат не один раз, и, кроме того, он намного старше и во всех отношениях опытнее тебя. Ну, ладно, довольно о нем. Если неприятных сцен с Бью Стентоном у тебя не было, тогда что ты скажешь о Киме Каннингхэме?

— Я ни разу не спала с Кимом, — призналась Катарин.

— Понятно, — немедленно отозвался Ник, скрыв свое удивление. — Тогда, может быть, какой-то другой мужчина причинил тебе страдания в прошлом? Я — не прав?

Катарин вытянулась на спине рядом с Ником, положив голову ему на плечо, и закрыла глаза, заставляя себя вспомнить во всех отвратительных подробностях тот ужасный день, переполняясь при этом неожиданным приливом противоречивых чувств. Многие годы она изо всех сил старалась подавлять в себе воспоминания о Джордже Грегсоне и том несчастном дне, когда тот пытался совратить ее. Катарин понимала, что ей следует поделиться этими воспоминаниями с Ником, рассказать ему все, рассчитывая на его понимание и помощь, и в то же время она боялась. Она хорошо помнила, как ее отец не поверил ей, назвав ее лгуньей, и сейчас страшилась раскрыть рот, опасаясь, что Ник Латимер тоже ей не поверит. Догадавшись интуитивно, что он своим вопросом всколыхнул в Катарин какие-то неприятные воспоминания, Ник погладил ее по голове.

— Расскажи мне все, Кэти, — нежно попросил он.

— Я боюсь, — прошептала она, дрожа всем телом.

— Неправда, ты одна из самых смелых особ, что приходилось мне встречать в жизни. Помни также, что я хочу тебе помочь.

Глубоко вздохнув и набрав полную грудь воздуха, Катарин наконец решилась:

— Это был один мужчина. Его звали Джордж Грегсон, он был деловым партнером моего отца. Однажды в воскресенье он заявился в наш дом. Он… он и раньше приставал ко мне с определенными предложениями, но я всегда его отталкивала, а в тот день… ну, в общем, он заставил меня…

Ник крепче прижал ее к себе и тихо спросил:

— Ты хочешь сказать, что он тебя изнасиловал?

— Не совсем так, — ответила Катарин, и слезы закапали у нее из глаз: — Он приставал ко мне, лапал меня всю, грудь, мою… ну, он запустил руку мне под юбку, заставил меня трогать руками его… член. Я была в ужасе, вся дрожала от отвращения, пыталась бороться с ним, но он был намного сильнее меня и держал мертвой хваткой. Он пригнул мне голову себе между ног и заставил меня, ну… сунул мне в рот… это. О, Ник, это было так омерзительно, мне казалось, что я вот-вот задохнусь…

И Катарин разрыдалась, содрогаясь всем телом. Ник старался успокоить ее, вытирая ей слезы своими нежными, чувствительными пальцами.

— Сколько тебе было тогда? — спросил он, потрясенный ее рассказом.

— Двенадцать, — прошептала Катарин в промежутках между всхлипываниями.

— О Боже! Кэт, ты была совсем ребенком! Грязная развратная скотина! Попался бы он мне сейчас, я бы вышиб из него его проклятую низкую душонку!

Взволнованный голос Ника выдавал испытываемые им гнев и возмущение. Теперь он наконец многое понял в ее психологии. Он долго баюкал ее, утешая, в своих объятиях, а потом, когда Катарин немного успокоилась и затихла, спросил:

— А как поступил твой отец?

— Никак. Он не поверил мне и назвал меня лгуньей.

Ник был поражен до глубины души.

— Безмозглый ублюдок!

Он зажмурился и еще крепче обнял Катарин. Теперь понятно, почему она испытывает такое отвращение к Патрику О'Рурку! Этого человека стоило бы отхлестать кнутом за его недоверие к дочери. Он виноват в перенесенной ею психической травме не меньше того сукиного сына, что пытался совратить ее. «Боже правый, нет ничего удивительного, что после того случая она стала такой скованной и фригидной. А мы еще смеем утверждать, что живем в цивилизованном мире! Не люди, а звери, дикие звери!» — думал Ник, преисполненный презрения.

Катарин, неверно истолковав его молчание, шепотом спросила:

— Ты мне веришь, Никки, ты веришь?

— Ну, разумеется, верю, дорогая.

Катарин рассказала ему, как потом, в ванной комнате, она изо всех сил скребла мочалкой свое тело, бесконечное число раз снова и снова чистила зубы и полоскала рот, осыпала себя пудрой и вылила на себя, наверное, целый флакон духов, но у нее все равно оставалось ощущение, будто она вывалялась в грязи. И еще она сгорала от стыда. Она сознательно испортила свое новое платье, которое было на ней в тот день, залив его красными чернилами, чтобы его нельзя было носить больше, чтобы оно не напоминало ей об этом, потрясшем все ее существо, происшествии. Поздно ночью, когда все уже спали, она потихоньку пробралась в подвал и сожгла в топке отопительного котла все бывшее на ней тогда белье, вплоть до носков.

«И она пытается очиститься по сей день», — сказал себе Ник, проникаясь все большим состраданием к ней. Переполненный любовью и сочувствием, он теперь до конца постиг душу Катарин Темпест.

Доверившись Нику, Катарин смогла по-новому взглянуть на себя. В последующие дни она наконец сумела осознать, насколько приобретенный в детстве ужасный опыт напугал ее, как разрушительно повлиял он на всю ее взрослую жизнь. По вине своего отца, не поверившего ей тогда, Катарин была вынуждена сохранять все в тайне, была обречена молчать и обвинять себя во всех мыслимых грехах. Поскольку она не имела возможности очиститься, излив кому-нибудь свои чувства, тот случай постоянно деформировал ее душу. Превратившись в постыдную тайну, он придавил ее всей своей тяжестью, разрушая ее природные женские инстинкты, данную ей природой немалую сексуальность. Наконец Катарин осознала, что за ней нет никакой вины в случившемся, что она не совершила ничего дурного, что она стала невинной жертвой злодеяния, свершенного над ней Джорджем Грегсоном. И это новое понимание принесло ей столь желанное умиротворение.

Ник осторожно объяснил ей, что фригидность не исчезнет немедленно только потому, что она осознала и откровенно обсудила с ним причины своих сексуальных затруднений. «Правильный диагноз еще не означает полного и немедленного излечения», — посмеивался он, но Катарин все чаще чувствовала себя более раскованной, и под умелым и нежным руководством Ника ее отношение к сексу и всему остальному, с ним связанному, становилось постепенно все более здравым и естественным. Она, всегда относившаяся к мужчинам с некоторым недоверием, видя в них продолжение Грегсона и своего отца, начала с удивлением сознавать, что безраздельно доверяет Нику.

Со своей стороны Ник очень быстро сообразил, что он был излишне самонадеян, уверовав в быстрый успех в ту ночь, когда Катарин открылась ему. Несомненно, он теперь лучше понимал ее, но все равно очень многое оставалось для него непостижимым в этой женщине. По мере сближения с нею он открывал для себя в Катарин множество противоречивых черт. Хотя Катарин была с ним оживленной, веселой, радостной и любящей, некоторые темные стороны ее натуры не переставали смущать его. У нее бывали внезапные резкие перемены настроения, когда она, совершенно неожиданно и, как говорится, не моргнув глазом, вдруг становилась замкнутой, холодной, придирчивой, надменной или подавленной. Она могла быть щедрой и бескорыстной, преданной и верной по отношению к тем, кто ей был дорог. Но с той же легкостью она становилась скрытной, коварной и расчетливой интриганкой, постоянно вмешивающейся в чужую жизнь. Это приводило Ника в бешенство, особенно потому, что Катарин любила маскировать свое вмешательство утверждениями о своих самых лучших намерениях. Он считал подобные ее действия самонадеянным эгоизмом и однажды ночью после того, как она в очередной раз бесцеремонно вмешалась в жизненные планы Терри Огдена, Ник откровенно высказал ей все, что думал по этому поводу. Повысив голос, он заявил Катарин, что та глубоко заблуждается, воображая, будто лучше всех знает, как люди должны строить собственную жизнь. Придя в ярость, он гневно выговаривал ей, что она должна научиться сдерживать себя и лучше управлять своими поступками. Но Катарин с легкостью отмахнулась от его обвинений, заметив при этом, что в ее душе скрывается много разных женщин и ему следует с этим смириться и научиться ладить с ними со всеми.

Минуту спустя она снова стала милой, любящей и соблазнительной, и Ник понял, что он не в силах сопротивляться ее несравненному обаянию, бывшему ее главным и самым опасным оружием. Его мрачное настроение постепенно отступило, и он убедил себя в том, что незаслуженно осуждает ее. Наутро он встал пораньше и отправился к «Картье» за подарком, который впоследствии ей очень понравился. Он выбрал для нее большую серебряную сигаретницу, на крышке которой попросил выгравировать надпись: «Всем обожаемым мною Катаринам». Надпись обрамлял тонкий узор, составленный из ее разных уменьшительных имен и факсимиле ее подписей.

После этой стычки, носившей, скорее, односторонний характер, в их отношениях воцарились мир и согласие, и они прожили несколько месяцев, не обменявшись ни единым сердитым словом. Три дня спустя после окончания представлений ее спектакля они вдвоем улетели в Мехико, где переночевали и откуда утром выехали в Акапулько. Следующие четыре недели, проведенные ими в Лас-Бризас, выдались спокойными и романтическими. За это время Катарин еще полнее раскрылась перед Ником, многое рассказав ему о своем детстве. Очень красноречиво и любовно говорила она о своей покойной матери и тех нежных чувствах, которые они питали друг к другу. Ник был глубоко тронут ее рассказами и понял, что именно со смерти матери поселилась в Катарин та грусть, что всегда пряталась в глубине ее души.

Но их каникулы в Мексике были переполнены не только грустными воспоминаниями, но и весельем. Они хорошо проводили время вместе. Ник приохотил Катарин к своей любимой рыбной ловле в открытом море, и, хотя Катарин никогда не брала сама в руки удилище, он замечал, что она явно наслаждается, сопровождая его на катере в море. Они купались и загорали, читали книги или бездельничали, радуясь тому, что они здесь одни, вдвоем, и изолированы от всего остального мира.

Вечерами они выбирались в город и захаживали отведать местные блюда в маленькие экзотические ресторанчики. Переполняемые любовью друг к другу, они сидели, взявшись за руки, попивая вино и слушая пение марьячос, или танцевали, тесно прижавшись друг к другу под звездным небом.

И вот однажды после такого чудесного вечера когда они лежали на громадной кровати в прохладном сумраке их комнаты, Катарин с неожиданной для нее пылкостью прижалась к Нику, приглашая его заняться любовью. Обвив его своим гибким телом, она срывающимся от нетерпения шепотом поведала ему о своем желании. Ник на секунду застыл, пораженный столь неожиданным проявлением страсти с ее стороны, но, воспламененный ею, принялся ласкать и целовать ее. Его руки и губы блуждали по телу Катарин, приводя ее в экстаз, и она отвечала на его ласки с такой страстностью, которой он даже не подозревал в ней. Вся ее прежняя заторможенность улетучилась, будто ее никогда не было, и она отдалась ему, громко крича о своем желании любить и быть любимой. Впервые в жизни Катарин испытала в эту ночь настоящую страсть и познала полное удовлетворение.

Текли дни и ночи. Они становились все ближе друг другу, растворялись один в другом. Ничто не омрачало это незабываемое время, и они оба знали, что никогда в жизни не были так счастливы прежде. Они не могли даже подозревать, что этот сказочный месяц, безвозвратно уходя в прошлое, был для них началом конца их любви.

45

Франческа сидела, уставившись на телефон, и никак не могла решить, стоит ли ей позвонить Николасу Латимеру или нет. Убирая за ухо выбившуюся прядь светлых волос, она даже застонала от недовольства своими сомнениями. Решительная по натуре, она внезапно для себя обнаружила, что за последние восемь часов была неспособна принять ни одного мало-мальски серьезного решения. Франческа боялась сказать ему, сама того не желая, слишком многое. Ей меньше всего хотелось взваливать на других свои неприятности. «Старые привычки не умирают, — пробормотала Франческа, затягивая потуже пояс халата. — Я всегда была склонна выгораживать Катарин и продолжаю это делать вот уже десять лет. О Боже! Как мне рассказать все Нику? Но у меня нет никого другого, кому я могла бы довериться!» — угрюмо рассуждала она.

Усталым движением Франческа потерла руками глаза. Она не спала ночь, и теперь непреодолимая свинцовая усталость всей тяжестью навалилась на нее. Стремясь стряхнуть ее с себя, Франческа вскочила, резко отбросив стул, и подошла к окну продолговатой обширной библиотеки. В этот июньский день небо было совершенно безоблачным. Голубым шатром оно раскинулось над зеленым морем Центрального парка, по которому пробегала легкая зыбь, поднимаемая слабым ветерком, колышущим листву распустившихся деревьев. Франческа прижалась пылающим лбом к оконному стеклу и прикрыла глаза, снова затуманившиеся слезами. Много лет назад, когда Виктор Мейсон разбил ее сердце, она дала себе слово, что никогда в жизни не позволит больше ни одному мужчине заставить ее так страдать. «И уж подавно, не Райану О'Рурку», — мысленно сказала себе Франческа, сжимая кулаки. Так почему же она льет теперь слезы из-за него? Или это — из-за Катарин? Трудно сказать, кто из них двоих обидел ее сильнее.

Вздохнув, Франческа отвернулась от окна и заметила сидящую посреди комнаты Ладу, глядевшую на нее своими одушевленными блестящими черными глазами.

— Как-нибудь переживем, не так ли, Лада? — спросила у нее Франческа и, нагнувшись, подхватила собачку с пола и крепко прижала к груди. Белый маленький песик лизнул ее в лицо и, устраиваясь у нее на руках поудобнее, теснее прижался к хозяйке. «Что же нам делать, Лада?» — пробормотала Франческа, снова подходя к письменному столу черного дерева. Собака выскользнула из ее рук, спрыгнула на пол и забилась под стол. Франческа тем временем придвинула к себе книгу для записей текущих дел и приглашений. Быстро пролистав страницы за июнь и июль, она еще раз убедилась в том, что они почти пусты, не считая нескольких светских мероприятий, да еще только предполагаемых, записанных карандашом: обед в доме Нельсона Эвери; несколько завтраков с разными людьми; уик-энд в Виргинии у Гаррисона, брата Нельсона, вот и все. Потратив минуту на изучение своих светских обязательств, Франческа захлопнула книгу. Неожиданно вся ее заторможенность прошла, уступив место обычной для нее энергичности. Разнообразные планы замелькали в ее голове. Быстро и четко продумав все в течение пятнадцати минут, она взглянула на часы. Было уже почти девять. Франческа придвинула к себе телефон, и, после полуторачасовых переговоров по нему, все закрутилось. Возврата назад не было. Последним она позвонила Нику. Обменявшись с ним обычными приветственными фразами, Франческа сказала:

— Я понимаю, что у вас, возможно, дел по горло, дорогой, но не могли бы мы сегодня встретиться? Я предполагаю оторвать вас от дел и позавтракать вместе.

— Вчера вечером я закончил окончательный вариант нового сценария и теперь весь в вашем распоряжении. Я как раз собирался позвонить вам, красавица, и пригласить на завтрак. Куда бы вы хотели пойти?

— Ах, мне все равно, куда хотите, Ник. Но не могла бы я предварительно заехать к вам выпить? Мне надо кой о чем поговорить с вами.

— Что случилось, Франческа? — спросил Ник, уловив беспокойные нотки в ее голосе.

— Ничего особенного, правда. Когда я могу заехать? Если примерно в двенадцать тридцать?

— Чудесно. До скорой встречи, детка.

— Договорились. Большое спасибо, Никки. Привет.

Опуская трубку, Франческа пробормотала: «Детка! Мне уже тридцать лет!» Спустя полчаса она, как всегда безукоризненно элегантная в своем темно-синем полотняном платье и с ниткой жемчуга на шее, с белокурыми волосами, собранными в небольшой пучок на затылке, уже пила в гостиной чай с Вэл, бывшей домоправительницей их замка в Лэнгли. В 1959 году общие знакомые познакомили ее на выставке ковров в Харроугейте с американцем Биллом Перри. Билл, бывший, подобно самой Вэл, вдовцом, стал за ней ухаживать, и пять лет назад они поженились, после чего Вэл вместе со своей дочерью Розмари перебралась в Штаты. Теперь, в 1966 году, они с Биллом жили в Форрест-Хиллз.

— Большое спасибо, Вэл, что вы сразу откликнулись на мой зов и приехали ко мне на Манхэттен. Очень мило с вашей стороны.

— Господи, миледи, это не составило мне ровным счетом никакого труда. Я всегда рада услужить вам. Сказать по правде, я немного скучала в последние дни. Не привыкла к тому, чтобы у меня было много свободного времени, а его теперь хоть пруд пруди, после того как Розмари уехала в колледж, а Билл столь много разъезжает по делам.

Франческа быстро подалась к ней.

— Вы уже переговорили с Биллом? Он согласен?

— Да, миледи, — улыбнулась Вэл. — Я позвонила ему на выставку по телефону перед тем, как ехать к вам. Он ничего не имеет против. Наоборот, он действительно считает, что здесь не должно быть пусто, раз вы уезжаете. У графини так много ценных вещей, картин и всего прочего. — Вэл огляделась по сторонам и закивала головой, приговаривая: — Не могу сказать, чтобы Агнесс была недостаточно прилежна или безответственна, это я отмечала еще несколько лет назад, но квартира не должна пустовать по ночам и в уик-энды. Ничего не знаешь заранее — столько развелось всякого жулья.

— Агнесс будет, как обычно, приходить ежедневно, — вмешалась Франческа, — так что дел у вас будет немного. Кроме того, я забираю, как уже вам говорила, Ладу с собой. Но меня не будет примерно два месяца. Вас это устраивает, Вэл?

— Да, леди Франческа. Теперь вы сможете не волноваться из-за вещей. Раз вы сейчас уезжаете на ленч, то я, пожалуй, начну собирать и укладывать ваш багаж.

— Думаю, что с этим можно подождать до Моего возвращения вечером. Но вы можете пока просто свалить на кровать все мои летние платья, сумки, туфли, купальные принадлежности, а потом мы вместе все это рассортируем. — Франческа встала. — Я уже начинаю опаздывать, так что мне пора сматываться. Агнесс подаст вам завтрак, Вэл.

— Благодарю, миледи. Кстати, во сколько ваш самолет завтра вечером?

— В восемь. О Боже, Вэл! — вскрикнула Франческа, — я совсем не оставила вам времени на сборы, не правда ли?

— Не беспокойтесь, леди Франческа, я буду готова к вашему отъезду. В крайнем случае Билл сможет перебраться сюда несколькими днями позже. После вашего утреннего звонка я уже успела переговорить с его сестрой. Она живет с нами в одном доме и согласна присматривать за нашей квартирой. Теперь — бегите скорее. Приятного вам завтрака. Передайте мои наилучшие пожелания мистеру Латимеру, он такой милый джентльмен.

— Обязательно передам. Еще раз спасибо, Вэл, я так вам признательна. Привет.

Несколько минут спустя Франческа уже торопливо шагала по Семьдесят девятой улице от Пятой авеню в сторону Мэдисон-авеню, сосредоточенно размышляя на ходу над тем, что ей сказать Нику, и спрашивая себя, сколь многое она может ему доверить. Так и не решив для себя этот вопрос, Франческа вспорхнула по лестнице к дверям его особняка и нажала на кнопку звонка. «Придется мне эту пьесу сыграть с листа», — решила она, нацепляя на лицо ослепительную улыбку.

Ник приветливо распахнул перед нею дверь и провел в небольшую прихожую, где чмокнув ее в щеку, предложил пройти в гостиную.

— Я там поставил на лед бутылочку белого вина, — сообщил он.

— Чудесно, — ответила Франческа и, сопровождаемая Ником, легко взбежала вверх по лестнице. Пока он разливал вино в хрустальные бокалы, она принялась весело болтать о всяких пустяках, но Ник решительно перебил ее.

— О чем вы хотели переговорить, Франки? — твердо спросил он, подавая ей бокал и садясь напротив. Он внимательно разглядывал ее своими проницательными, чуть встревоженными синими глазами, и Франческа решила, что тянуть дольше не следует.

— О Райане.

— Что с ним такое? — Ник напряженно выпрямился в кресле, и глаза его посерьезнели.

— Мы расстались, — безразличным тоном сообщила Франческа и, грациозным движением перегнувшись через журнальный столик, взяла сигарету и закурила.

Ник нахмурился, слегка обескураженный ее сообщением.

— Когда? И главное — почему?

— Прошлой ночью. В полночь, если быть совсем точной.

— Но почему? — хмурясь еще сильнее, повторил свой вопрос Ник.

Франческа, неспособная сразу ответить, молча покачала головой, а потом, собравшись с духом, выговорила:

— Это была его идея, а не моя.

Ник, крайне удивленный услышанным, пробормотал:

— Но он должен был сообщить вам какие-то причины…

— Следует признать, что для такого златоуста, как Райан, он был на удивление сдержан.

Ник, задумавшись, сидел молча. Он всегда находил их мало подходящими друг другу и сейчас испытывал даже некоторое облегчение узнав, что их связь наконец распалась. По правде говоря, в глубине души он немного радовался этому. Наблюдая в течение трех лет с растущей тревогой за развитием их отношений, он был убежден, что Райан недостаточно хорош для Франчески, и желал, чтобы она нашла себе кого-нибудь более подходящего. Сейчас он внимательно изучал ее лицо, стараясь понять испытываемые ею чувства и гадая про себя, насколько она реально подавлена случившимся. Но определить это точно было совсем непросто, учитывая природное самообладание Франчески и ее непревзойденное умение управлять своими эмоциями. Ник неожиданно поразился ее несравненной элегантностью, чувством стиля, умением себя вести. Она стала прелестнейшей из женщин. Ник очень радовался ее росту как личности, как писательницы, обладающей несомненным талантом, профессионализмом. Да, она очень выросла, и он гордился своей дружбой с нею.

— О чем вы задумались, дорогой?

— О вас, о Райане. Что вы имели в виду, говоря о его сдержанности? Обычно он весьма боек на язык.

— Наверное, я не совсем правильно выразилась, Ник, и тем ввела вас в заблуждение. Хотя он не был так оживлен, как обычно, но и не был так уж молчалив, особенно в конце нашего с ним объяснения. Правда, я сильно надавила на него, потребовав объяснений, и он в конце концов разговорился.

— Вот это на него больше похоже. Он никогда не отличался краткостью. Мы обсудим то, о чем вы с ним говорили, любовь моя?

Ник был несколько озадачен таким поворотом событий, но ему надо было понять душевное состояние Франчески. Она же набрала полную грудь воздуха и начала свое повествование.

— Вчера Райан приезжал по семейным делам в Нью-Йорк, и мы договорились с ним встретиться. Он заехал ко мне домой выпить, а потом мы поехали ужинать в «Каравеллу». Райан выглядел как обычно, может быть, чуть сдержаннее. После ужина мы вернулись ко мне, и мы… — Тут Франческа внезапно замолчала и слегка покраснела. — Ну, одним словом, Райан был очень нежен, но потом, одеваясь, он вдруг заявил, что ему нужно поговорить со мной, и попросил меня встать и пройти с ним в гостиную. Я очень удивилась, даже была немного ошеломлена серьезностью его тона. Накинув халат, я последовала за ним. Мне показалось, что произошло нечто ужасное, такое у него было выражение лица. Я никогда прежде не видела его столь решительным. Он сразу взял быка за рога, заявив, что считает самым разумным, если мы не станем больше встречаться.

«Сукин сын! — подумал Ник. — Не мог-таки устоять и не затащить ее в постель напоследок». Стараясь скрыть свое возмущение, он саркастически произнес:

— И он еще смеет называть себя джентльменом!

Франческа взглянула в его сторону и слегка пожала плечами.

— Понимаю, на что вы намекаете, Ник. Я сама была вне себя от злости на то, как он все это обставил. Мне кажется, что куда благороднее с его стороны было бы высказать мне все, когда он заезжал ко мне выпить перед ужином. Но потом мне пришло в голову, что у него не было намерения говорить об этом прошлой ночью, что решение пришло к нему внезапно. Знаете, как это бывает, минутный порыв…

Ник в этом сильно сомневался, но согласно кивнул.

— Очень может быть, что и так. Продолжайте.

— Понятно, что его заявление меня ошеломило, поставило в тупик, — виновато улыбнулась Франческа. — Сказать по правде, я меньше всего ожидала подобного, и несколько мгновений его слова не доходили до меня. Чтобы сосредоточиться, я налила себе бренди и закурила. Насколько я сейчас припоминаю, Райан очень нервничал и казался смущенным. Он отказался выпить и заторопился уходить. Но я потребовала от него объяснений.

— И какую же причину он сумел придумать? — подался к ней через столик Ник.

— Райан сказал, что ведет себя со мной нечестно, заставляя меня попусту тратить на него время, поскольку у наших с ним отношений нет будущего. — При этих словах выражение лица Франчески переменилось, стало холодным и спокойным. — Он подчеркнул, что мне уже тридцать и с годами я не становлюсь моложе, что мне следует подумать о замужестве, о том, что пора заводить детей. А раз он сам не может на мне жениться, то предоставляет мне свободу, дает шанс устроить свою жизнь с кем-либо другим.

— Он сказал, что не может или не хочет жениться на вас? — спросил Ник.

— Не может, — ответила Франческа и заморгала. — Я спросила его, почему? И тут он стал вилять, но я настаивала на своем. Наконец Райан заявил, что слишком молод, чтобы обременять себя семьей в этот критический для его политической карьеры момент, что у него нет времени, чтобы тратить его на жену. Я сказала, что это глупый предлог, но он заявил мне, что не хочет взваливать на себя такую ответственность, с которой он не в состоянии справиться. Потом он произнес длинную речь о своих честолюбивых политических планах, утверждая, что политика для него является абсолютным приоритетом. Он не преминул подчеркнуть также, насколько он перегружен своими конгрессменскими обязанностями. Вы же знаете Райана, Никки! Он честолюбив и амбициозен.

— Вы хотите сказать, насколько амбициозен его отец в отношении Райана, — резко вмешался Ник. — За всем этим чувствуется направляющая рука старика, Франки, он дергает за ниточки.

— Нет-нет, вы ошибаетесь, Ник, — возразила, энергично помотав головой, Франческа. — Я не думаю, что мистер О'Рурк имеет какое-либо отношение к решению Райана. Я даже специально спросила, не настаивал ли на этом его отец.

— И что?

— Райан твердо сказал «нет», он даже подчеркнул, что я нравлюсь его отцу.

Печальная ирония промелькнула в ее кротких янтарных глазах.

— Райан даже немного развил эту тему, заявив, что его отец ненавидит англичан вообще и английский правящий класс — в особенности за то, что они натворили с Ирландией, но тем не менее он считает меня исключением из общего правила.

— Что-то я не верю во всю эту историю, — фыркнул Ник. — Райану уже двадцать девять лет, самый подходящий возраст, чтобы жениться и обзавестись семьей. Что же касается его занятости и невозможности уделять много времени дому, то это вообще полная чушь. Для молодого конгрессмена он даже слишком хорошо обеспечен всевозможными советниками и помощниками, много лучше большинства сенаторов. И это заставляет меня вспомнить еще одно обстоятельство — деньги семейства О'Рурк. Они владеют сотнями миллионов, возможно даже миллиардами. Люди, обладающие таким непомерным богатством, как О'Рурки, не испытывают обычных, для простых смертных проблем, связанных с содержанием семьи. Он в состоянии нанять дюжину слуг, нянек и кого угодно.

Ник закурил сигарету и продолжил:

— Вы бы принесли ему существенную пользу в Вашингтоне, не говоря уже об избирательной кампании, а он просто обречен быть избранным через несколько лет в сенат, это ясно как день.

Ник покачал головой не менее решительно, чем минуту назад Франческа.

— Нет, Франки, все это звучит для меня неубедительно, какие-то жалкие оправдания.

— В отличие от вас, Никки, Райан вовсе не уверен, что я могу сильно поднять его активы у избирателей, — мягко возразила Франческа, — скорее даже наоборот.

— Какого дьявола! О чем вы говорите? — воскликнул Ник, и его светлые брови удивленно поползли на лоб.

— Он назвал мне целый список причин, по которым я не подхожу для его карьеры, для его избирателей. Я — англичанка, это раз, — принялась загибать пальцы Франческа. — Я дочь графа, два. У меня есть собственный титул, это три. У меня своя собственная карьера, поскольку я привержена писательскому труду. Совершенно очевидно, что все эти качества мало подходят для жены политического деятеля, — холодно рассмеялась Франческа. — И, ко всему прочему, я — известная в обществе личность В общем, ясно, что я для него неприемлема, а кроме тога есть еще одно препятствие.

— Вы меня разыгрываете! — взорвался Ник.

— Да, еще есть проблема с религией, — твердо продолжила Франческа.

— Религия! — эхом отозвался Ник, недоверчиво глядя на нее.

— Да. Райан счел необходимым напомнить, что он — католик и не может рисковать потерей голосов его избирателей-католиков, женившись на некатоличке, да еще такой, которая не пожелает перейти в их веру и не согласится воспитывать детей в католическом духе, на особе, известной своими предубеждениями против католиков.

— Прошу прощения, наверное, я что-то недопонимаю…

Ник выглядел совершенно обескураженным.

— Райан считает меня и всю мою семью ярыми антикатоликами.

— Ну-ну, Франческа, рассказывайте еще, — расхохотался Ник. — Вы, наверное, шутите. Не может быть, чтобы вы говорили все это серьезно. Трудно представить себе более терпимого человека, чем вы.

Он пристально взглянул на нее, и недоверчивое выражение в его глазах внезапно сменилось внезапной убежденностью.

— Все это — выдумки его отца!

— Нет, Никки, это отнюдь не влияние его отца. — Она прикусила задрожавшие губы. — Боюсь, что это разговоры Катарин, — выдавила она чуть слышно, и впервые за всю их беседу ее глаза наполнились слезами. Нику показалось, что он ослышался, и он недоуменно наморщил лоб.

— Вы хотите сказать, что Райан перекладывает ответственность за свое решение на сестру? Что он приписывает весь этот религиозный бред Катарин? Не могу в это поверить, не в состоянии!

— Вам придется в это поверить, Ник, поскольку это правда. — После секундного колебания Франческа осторожно проговорила: — Видите ли, Ник, я очень боялась вам это сказать, зная, как вы будете расстроены из-за Катарин. На мне кажется, вы обязательно должны это знать. — Ее взгляд, устремленный на Ника, стал прямым и беспощадным. — Когда Райан сделал это свое заявление о религиозных предрассудках, я была совершенно сбита с толку. Ведь это — ложь, и он об этом знал. В прошлом году, когда мы собирались с ним пожениться, мы всесторонне обсудили с ним эту проблему, и я сказала тогда, что готова пойти ему навстречу и перейти в другую веру. Естественно, он не мог отрицать того, что помнит тот разговор, но принялся что-то бормотать насчет своих сомнений в искренности тогдашних моих слов и обещаний. Он было вознамерился оборвать на этом разговор и уйти, но я ему не позволила и потребовала, чтобы он был честным и сказал, что заставило его переменить свое мнение обо мне. Он объяснил, что, будучи чрезвычайно озабоченным религиозными аспектами наших отношений, он отправился искать совета у Катарин. Я не поверила собственным ушам, когда он сказал, что Катарин уговаривала его не жениться на мне, предупреждала, что, сделав это, он сможет, нарваться на крупные неприятности.

У Ника от изумления отвисла челюсть, и он продолжал молча таращиться на Франческу. Наконец он сумел раскрыть рот.

— Это невероятно! Мне кажется…

— Можете думать на этот счет что угодно, Никки, но Райан совершенно твердо настаивал на всем этом, — сердито перебила его Франческа. — Более того, Катарин, по всей видимости, сказала Райану, что она в свое время порвала с Кимом именно из-за религиозных противоречий. Насколько я понимаю, именно она внушила Райану мысль о том, что все Каннингхэмы — ярые антикатолики. Но оба утверждения лишены всяких оснований. Она порвала с Кимом из-за своей карьеры. Никто в нашей семье никогда не был религиозным фанатиком, противником какой-либо религии.

Ник попытался вмешаться, но Франческа взмахом руки остановила его.

— Нет, минутку, дайте мне договорить, дорогой. Я поднажала на Райана, и он пробубнил что-то еще насчет предостережений Катарин. Мол, что наш с ним брак не будет удачным и что я сделаю его несчастным. Она также напомнила ему, что, женившись на мне, он будет ко мне прикован на всю жизнь, так как никогда не сможет развестись. Короче говоря, она сказала ему примерно так: «Не делай этого, братец!» Все, конец цитаты.

Разгневанная Франческа сидела с горящими щеками, пристально глядя на Ника, которому все услышанное показалось абсолютно неправдоподобным.

— Теперь послушайте меня, Франки, — торопливо, захлебываясь словами, заговорил он. — Райан — слабый человек, я всегда вам это говорил. Он хочет сделать из Катарин козла отпущения, поскольку у него не хватает мужества принять на себя ответственность за принимаемые решения. Вы хорошо и близко знакомы с Кэт и знаете, что она сама не слишком религиозна. Более того, она сама разведена.

— Вы приводите мне те же аргументы, что я сама привела Райану вчера. Но его ответ был прост: Катарин уже много лет не настоящая католичка. Он же сам очень верующий человек. Ему также кажется, что Катарин сожалеет о своем разводе, о том, что покинула лоно церкви, и желает быть принятой обратно в него.

— Все это — вздор! Райан выдает желаемое за действительное!

— Мне кажется, что он, возможно, прав. — Франческа нервно пыталась распечатать пачку сигарет. — Таким образом, вы считаете, что Райан сказал мне неправду?

— Да, именно так, — твердо ответил Ник, и тут ему в голову ударила мысль о том, так ли уж непричастна Катарин ко всему происходящему? Не принялась ли она снова за свои проделки? Эта мысль ужаснула Ника, и он беспокойно потер подбородок. Взглянув на поникшую Франческу, Ник пересел к ней на диван и обнял за плечи.

— Не плачьте, дорогая, он того не стоит.

— Я плачу не столько из-за Райана, сколько из-за Катарин, — всхлипнула Франческа. — Как могла она так поступить? Оказаться такой неверной, так предать меня? Уже десять лет, как мы с нею лучшие подруги. Мы никогда не ссорились, ну, почти никогда, а я всегда была ей так предана.

— Я это знаю.

До недавних пор Ник был убежден, что Франческе не грозит вмешательство Катарин в ее личную жизнь. Было время, когда Катарин пыталась вертеть своей подругой и влиять на нее, но Франческа решительно пресекала подобные поползновения. Она была для Катарин слишком сильной и стойкой, слишком самостоятельной. Неужели в конце концов Катарин все же взяла верх?

— Возможно, все было совсем не так, как вам кажется? Быть может, Катарин просто хотела показать Райану некоторые возможные теневые стороны вашего с ним брака, играла роль, так сказать, адвоката дьявола? Он мог, пересказывая вам свой разговор с нею, вольно или невольно исказить ее слова, представить дело так, чтобы отвести вину от себя.

Франческа, роясь в сумочке в поисках носового платка, молча кивнула. Отыскав платок, она вытерла глаза и виновато сказала:

— Простите меня, Ник! Мне не следовало так раскисать. Я понимаю, что вам нечего мне сказать, поскольку я сама сижу и не нахожу ответов на свои вопросы. Если бы здесь сейчас была Катарин, я бы смогла допросить ее, вытянуть из нее все. Но, пока она находится на Дальнем Востоке, я ничего не могу поделать.

— Да, пока она не вернется, с этим делать нечего, — согласился Ник, стараясь подавить поднимающийся в его душе гнев против Катарин. Он сжал руку Франчески. — А что с Райаном? Что вы сейчас испытываете к нему, дорогая?

— Я люблю его, — прошептала Франческа. — Невозможно перестать любить человека за одну ночь. Но, клянусь, я шокирована. Не только тем, что он бросил меня, и очень бесцеремонно. Но еще и тем, что он воспринял слова Катарин, как непреложную истину, и изменил свое отношение ко мне, даже не переговорив сначала со мной. Ну а что касается его сестры, то на этот раз она переступила грань.

Заметив несогласие, промелькнувшее в глазах Ника, и понимая, что он сейчас бросится защищать Катарин, Франческа торопливо договорила:

— Видите ли, даже если дать ей шанс оправдаться, на минуту допустить, что она действовала из лучших побуждений, то все равно ей не следовало совать свой нос в мои дела. Никто не давал ей такого права, независимо от того, брат ей Райан или нет. Мне это не нравится, Никки, и я не намерена с этим мириться.

Он кивнул, понимая, что Франческа права в каждом своем слове. В то же время его преследовала мысль о том, что Катарин проиграла свою партию, что она совершила самую большую в своей жизни ошибку, позволив себе вмешаться в судьбу Франчески.

— Боюсь показаться жестоким или невоспитанным, Франческа, но просто обязан спросить вас кое-что, — самым нежным и любящим тоном сказал Ник после небольшого раздумья. Помолчав еще немного, он спросил, тщательно выговаривая слова: — Как глубоко все это вас трогает? Я имею в виду ваши чувства к Райану, насколько они искренни? Ваша обида действительно вызвана любовью к нему или тем, что он пренебрег вами?

Франческа надолго задумалась.

— Думаю, что мои чувства неподдельны. Я была очень сильно и многими нитями привязана к Райану. Но мне действительно неловко, и поэтому я решила уехать.

— Куда вы едете? Когда? — потребовал ответа Ник.

— В Париж, завтра. Я забронировала себе место на последний рейс «Эр Франс» в восемь вечера. Я проведу в Париже пару дней, а потом поеду «Голубым экспрессом» в Монте-Карло пожить на новой вилле Дорис. Я обещала ей и папе приехать к ним в конце июля или в начале августа, но теперь решила, что вполне могу отправиться к ним немного раньше. Я не сбегаю, Никки, просто ничто больше меня не задерживает в Нью-Йорке. Я смогу приятно провести время в тишине и покое. Рассчитываю прожить там два месяца. Будет чудесно повидаться с ними со всеми. Я соскучилась по своей семье, и мне не терпится снова оказаться среди них, насладиться их обществом. Кроме того, это позволит мне немного прочистить мозги, все обдумать и решить, что мне делать дальше.

— А Райан? А ваше будущее? Вдруг это недоразумение с Катарин выяснится? Не думаете ли вы в этом случае помириться с ним?

— О, нет, Никки! С ним все кончено. Как же иначе? — вскричала Франческа, ужаснувшись его предположению. — Он сам не захотел продолжать наши отношения, и теперь, даже если он вдруг передумает, я уже сама ни за что на это не соглашусь. Нет, я приняла решение, и оно — окончательное. Возможно, вы всегда были правы насчет Райана по поводу его слабодушия и никчемности.

— Да, — лаконично подтвердил Ник, допил вино и заметил: — Конечно, он не слишком красиво повел себя в этой ситуации…

— О нет, Ник, — вмешалась Франческа стараясь восстановить справедливость. — Пожалуйста не делайте поспешных выводов. У меня создается впечатление, что мне удалось точно передать вам эмоциональный настрой той маленькой сценки, что разыгралась между нами прошлой ночью. На самом деле Райан был очень вежлив и мил со мной, он не хотел болтать лишнего и втягивать в это дело Катарин. Честное слово, это я заставила его говорить, буквально клещами тянула из него каждое слово. — Внимательно взглянув на Ника, она добавила в заключение: — Все-таки он еще во многих отношениях очень незрелый человек.

— Вот уж признание года детка, — ответил Ник, вложив в свое замечание больше яда чем сам того хотел. Франческа откинувшись, положила свою белокурую голову на спинку дивана и мрачно улыбнулась Нику, который в эту минуту внезапно заметил, какими мудрыми стали ее прекрасные глаза.

— Когда-то, в моей старой детской в Лэнгли, вы сказали мне, что все мы, рано или поздно, оправляемся от наших неудач в любви. Вы были правы. Я пережила это с Виком и, думаю, сумею вынести случившееся с Райаном.

— Да, разумеется, дорогая, я убежден в этом, — с готовностью подтвердил Ник, подумав, что на этот раз ей не понадобится для этого слишком много времени. Интуиция подсказывала ему, что Франческа никогда не любила Райана О'Рурка так страстно и глубоко, как она в свое время была влюблена в Виктора Мейсона.

Он повел ее обедать в «Ла Гренуй». Ник выбрал этот ресторан потому, что это было одно из самых любимых ими местечек, где они провели в прошлом немало счастливых минут. Этот ресторан отличался своей элегантностью, там собиралась приятная публика и хорошо кормили. Но сегодня, когда они уселись рядышком на банкетке, Ник чувствовал себя как на поминках. Вокруг царило обычное оживление, но Франческа была тиха и задумчива, ее угрюмое настроение стало еще более мрачным. У Ника душа обливалась кровью за нее. Искренне сочувствуя, он не знал, как помочь ей. Сказать, что ей будет только лучше без Райана, было бы жестоко и неблагородно с его стороны. Он от всей души хотел развлечь ее, помочь освободиться от гнетущих ее печальных мыслей.

Как будто прочитав его намерения, Франческа неожиданно повернулась к нему и тронула за руку.

— Прошу меня простить за мою угрюмость. Боюсь, что из меня сегодня получается плохая компа…

— Не извиняйтесь, дорогая, — перебил ее Ник и любяще улыбнулся. — Вы расстроены. Я хорошо понимаю, что вы чувствуете себя покинутой.

— Со мной все обойдется. Я собираюсь писать книгу о Плантагенетах[21]. Я обязана писать. Хотя бы ради самосохранения. Если я не буду работать, то скоро свихнусь и очнусь в один прекрасный день в смирительной рубашке. Я должна выкинуть прочь из головы весь этот вздор, который туманит мои мысли, — слабо улыбнулась Франческа.

Ник коротко взглянул на нее.

— Я вас хорошо понимаю. Со мной бывает то же самое. Любовные страдания порой кажутся непереносимыми, но постепенно боль притупляется и неожиданно пропадает совсем. О, черт побери, Франки, мне нечего предложить вам сегодня, кроме холодного ресторанного комфорта.

Виноватая улыбка вновь промелькнула у нее на лице.

— Не очень-то мне везет с мужчинами, не находите, Никки? Я уже начинаю подозревать, что со мной что-то не так в этом плане.

— Вы не правы, Франческа! — горячо возразил он, сжимая ее руку. — Просто у вас было два неудачных эксперимента, вот и все. Это случается со всеми, а вам еще не попадался достойный вас мужчина. Но вы его еще встретите, уверяю вас.

Встретив ее скептический взгляд, Ник убежденно добавил:

— Вы — самая милая, добрая и нежная женщина из всех, кого я знаю. В равной степени умная и очаровательная. В вас есть все, о чем только можно мечтать, и еще больше. Пожалуйста, не падайте духом и не возводите на себя напраслины. На это всегда найдется немало желающих и без вас.

— Да, полагаю, что в последнем вы правы.

Франческа замолчала и принялась ковырять рыбу на стоявшей перед ней тарелке. Вдруг она отложила вилку.

— Кажется, мы с вами оба получили свою порцию обид и огорчений от О'Рурков, вы не находите? Я, например, начинаю жалеть о том, что вообще повстречала Райана. — Скосив глаза в сторону, она попыталась поймать взгляд Ника. — У вас никогда не возникало подобного чувства? Ощущения того, что вам было бы лучше никогда не быть знакомым с Катарин?

Вопрос Франчески застиг Ника врасплох. Его глаза на мгновение затуманились, а потом он улыбнулся.

— Нет. У нас с ней были свои взлеты и падения, с Катарин порой бывает трудно, но она стоит затраченных на нее усилий. Я по-настоящему и сильно влюблен в нее, вам это известно, — сказал он, подумав, что, говоря по правде, он любит ее, пожалуй, слишком сильно. Беспокойство и огорчения, доставляемые ему Катарин, бывают порой трудновыносимыми, особенно в последние полгода. Он даже был доволен, что она уехала на Дальний Восток. Разлука с нею позволяла ему прийти в себя и набраться снова сил и терпения, но он все равно скучал без нее, тосковал и с нетерпением ждал ее возвращения.

— О Боже, Ник, то, что я сказала, звучит, наверное, для вас ужасно, — торопливо заметила Франческа, введенная в заблуждение его затянувшимся молчанием. Она придвинулась к нему. — Сама не знаю, как это у меня вырвалось. Я знаю, что вы ее любите. И я тоже. Конечно, сейчас я сержусь на нее, не стану этого отрицать, но это никоим образом не меняет тех чувств, которые я к ней испытываю в глубине души.

— Да, — неторопливо кивнул головой Ник. — И в этом — она вся. Она способна чертовски злить и раздражать, но в то же время быть столь очаровательной, что немедленно перед ней капитулируешь. Выведенным из равновесия — вот как по большей части я с нею себя чувствую.

В последние месяцы Ник часто хотел поговорить с Франческой о Катарин, но всякий раз в последний момент откладывал. Но сейчас, неожиданно для себя, он вдруг заметил:

— В последнее время Катарин все больше тревожит меня. Ее поведение становится непредсказуемым. Вы не замечали за ней некоторых странностей?

Франческа погладила Ника по руке, лежавшей на столе, и негромко сказала:

— Да, замечала. И Хилари — тоже. Мы… мы только на прошлой неделе говорили с ней об этом. Тогда Катарин перед самым своим отъездом на съемки нового фильма вдруг ни с того ни с сего набросилась на Терри, и тот был этим весьма ошеломлен и обижен. Мы с Хилари… Ладно, Ник, если по-честному, то мы обе считаем, что Кэт следует показаться врачу. Вы не могли бы убедить ее в этом, когда она вернется в Нью-Йорк?

Ник повернул голову к Франческе и прочитал сочувствие в ее ясных глазах.

— Значит, уже все это начинают замечать, — пробормотал он, сжимая кулаки. — Вы, несомненно, правы. Я тоже считаю, что Кэт срочно требуется квалифицированная помощь. Как-то, всего один раз, я предложил ей обратиться к психиатру. Но, лишь услышав это слово, она впала в состояние, близкое к панике, но потом взяла себя в руки и вела себя какое-то время совершенно нормально со мной. — Он отодвинул тарелку и потянулся за сигаретами. — Да, до своего отъезда в мае она чудесно вела себя.

Видя его угрюмое, расстроенное лицо и печальные глаза, Франческа не решилась сразу произнести слова, вертевшиеся у нее на кончике языка. Она еще раз проговорила их в уме, после чего осмелилась произнести.

— Примерно четыре года назад, сразу после моего переезда сюда, в Нью-Йорк, Дорис рассказала мне, что еще в тысяча девятьсот пятьдесят шестом году папа обратил внимание кое на что в Катарин.

Она сделала паузу, не решаясь договорить.

— Что именно? — спросил Ник, впившись в нее взглядом. — Пожалуйста, расскажите это мне.

— Папа сказал ей совершенно недвусмысленно, что чувствует в Кэт эмоциональную неустойчивость, — Франческа нервно закашлялась и понизила голос, — и умственную неуравновешенность. Мне очень жаль, Ник.

— Ничего, не беспокойтесь, — покачал он головой. — А что Дорис, она с этим согласна? А вы сами?

— Дорис сомневалась, не зная, согласиться ли ей с папой или нет, — пробормотала, с трудом подбирая слова, Франческа. — Вы знаете, она никогда особенно не любила Катарин, но Дорис очень справедливый человек и была готова отнести свои сомнения в ее пользу. Что касается меня, то тогда я просто рассмеялась и отмела все эти предположения, как беспочвенные. Но позднее у меня появились поводы усомниться в своей правоте. Даю честное слова Ник, но в январе, когда я вернулась в Англию, мне показалось, что Катарин находится на грани…

— На грани — чего? — нахмурился Ник.

— …нервного срыва.

У Ника перехватило дыхание.

— О, Франки, что такое вы говорите… — Начал было он и тут же замолчал, понимая, что Франческа права, а он просто не хочет смотреть в глаза фактам, прячет их в глубине сознания. — Ее настроение колеблется по параболе, — грустно заметил он. — Всего минуту назад — это та счастливая, очаровательная Катарин, которую мы все так любим, а еще через минуту — она впадает в глубочайшую депрессию. Подозреваю, что она — шизофреничка, а порой у меня даже возникает мысль, что у нее паранойя. — Он тяжело вздохнул. — Потом кривая ее настроения идет обратно, проходит через свою нижнюю точку, и тогда она становится властной, требовательной, упрямой. — Ник заметно переменился в лице. — В марте дело дошло до того, что она стала всячески оскорблять меня, причем не только словами, но и действием.

— О, Ник, не может быть!

— К сожалению, еще как может! А началось все из-за того, что я имел неосторожность заговорить о катании на лыжах в Кенигзее. Она разъярилась и стала обвинять меня в том, что я собираюсь ехать туда на свидание с Дианой, вопила, что я не люблю ее и волочусь за Дианой. Я отнес тогда этот ее взрыв на счет беспричинной ревности, но неделю спустя скандал с оскорблениями вспыхнул снова, уже безо всякого повода. Я даже не представляю, что послужило для него толчком. После двух этих срывов она впала в унылость и с самым жалким видом умоляла простить ее.

— Да, ее поведение иррационально и может раздражать, — сделала вывод Франческа. — И потом, мы оба знаем, что Катарин склонна к мании преследования.

Ник кивнул и сменил тему, завидев официанта, подошедшего к их столику, чтобы сменить грязные тарелки. Ник заказал кофе, а когда официант отошел и они снова остались одни, он разоткровенничался.

— Сейчас я мысленно вижу, как впервые познакомился с Кэт в пятьдесят шестом году, когда она была совсем молоденькой и очень озабоченной девушкой. Вы помните кинопробы к «Грозовому перевалу»? Тот день, когда мы все собрались вместе, чтобы просмотреть их?

— Да, помню и очень хорошо. Такое не забывается. Она была в них великолепна.

— Я тоже так считаю. Когда мы выходили из просмотрового зала, у меня возникло ужасное предчувствие надвигающейся беды, ощущение того, что все достается ей слишком быстро, и она не сумеет справиться с неожиданно свалившейся на нее славой. Мне тогда еще показалось, что ее ждут в будущем многие беды, но несколько лет спустя я смеялся над своими предчувствиями. Я оказался не прав, ошибался на ее счет целиком и полностью. Катарин переживала свои успех и славу с невероятным спокойствием. Вы согласны, дорогая?

— Абсолютно, Никки! Она не переставала поражать меня. Во многих отношениях она совершенно не переменилась, хотя уже давно стала большой звездой. Вот почему все это так обескураживает, я имею в виду те внезапные перемены в ней, происшедшие за последние месяцы.

— Если задуматься, то не такие уж они внезапные, — заметил Ник. — Готов поклясться, что я начал замечать в ней некоторые странности еще несколько лет назад, в шестьдесят четвертом, если быть совсем точным, когда мы с нею и Виктором ездили в Африку на съемки фильма, сценарий которого я написал специально для них двоих. Во время поездки, это было в ноябре, Катарин была ужасно раздражительной, сухой и резкой с Виктором и вела себя, как маленький диктатор, по отношению к нам обоим. Но в то же время она была невероятно, просто маниакально, энергичной. Казалось, что она способна вообще не спать. Когда вторая съемочная группа выехала на пейзажные съемки, у нее с Виктором выдалась целая неделя свободной, и Катарин настояла, чтобы мы отправились на сафари, поволокла нас в африканский буш в компании с каким-то странноватым местным хвастуном-охотником, на мой взгляд, слегка чокнутым. А еще ей непременно надо было таскаться по джунглям, общаться с туземцами и заниматься Бог знает чем еще. Всего не упомнишь. Мы с Виком едва таскали ноги, плавясь от жары, потные и грязные, как свиньи, а Кэт оставалась свежей, как огурчик, и наслаждалась каждой минутой, проведенной там. Это тем более странно, если учесть, и вы это хорошо знаете, как она ненавидит жару, считая, что она расстраивает ей нервы, как она помешана на чистоте. Можете мне поверить, она тратит безумно много времени на туалет в любых, самых примитивных условиях. — Ник пожал плечами. — Не могу понять, что с ней тогда произошло, но она сама на себя была не похожа. Перемена в ней была особенно разительной, если учесть, что год назад в Мексике она была совершенно иной, удивительно спокойной, раскованной даже, я бы сказал, безмятежной. Если хотите знать правду, то ни до того, ни после я никогда не видел ее такой довольной и счастливой, как тогда.

— Да, она мне рассказывала об этих поездках. Ей понравилась Мексика, но Африка покорила ее. Она часто повторяла, что хотела бы поехать туда снова, часами рассказывала о красоте африканского ландшафта, его безбрежности, о ночном африканском небе, о животных, о простой жизни туземцев. Порой она поднималась до поэтических высот, повествуя о розовых фламинго, парящих над каким-то невероятном сапфировом озером. И… — Франческа нахмурилась и, пораженная какой-то новой мыслью, взглянула на Ника. — А не была ли Кэт тем летом на побережье?

— Да, она снималась на «Монархе», когда мы вернулись из Мексики. Я тогда был вместе с ней, мы жили в ее доме в Бель-Эйр как раз перед тем, как она его продала. А что? Что вы хотите этим сказать, Франки?

— Вам может показаться нелепым, но мне внезапно пришло в голову, что Кэт всегда бывает несколько странной, когда она приезжает из Калифорнии. По крайней мере, за последние четыре года, что я провела здесь, мне это бросилось в глаза.

— Как? В каком смысле?

— С некоторого удаления начинаешь лучше различать детали, мелкие штрихи. Знаете ли, она всегда приезжает оттуда какой-то взвинченной, более напряженной и рассеянной, чем обычно, с частыми переменами настроения. Нет, пожалуй, она возвращается немного не в себе, вот, наверное, самое точное слово. И она часто бывала резка со мной по приезде. — Франческа задумчиво смотрела куда-то вдаль, сосредоточившись на своих воспоминаниях. — Забавно, как человек умеет выбрасывать из головы неприятные для себя мысли. Теперь я понимаю, что все эти годы я поступала именно так в отношении Катарин. Сейчас я отчетливо вижу свое собственное отношение к ней, когда она возвращалась из Голливуда. Она всегда меня нервировала, и мне требовались потом недели, чтобы отдохнуть от нее и обрести равновесие. Такое впечатление будто от нее исходит какое-то мощное возмущающее излучение. И потом, выражение ее глаз. У нее очень красивые глаза, сами знаете, необыкновенного бирюзового цвета, и очень выразительные. Но они очень переменчивы, настолько, что это невозможно описать словами. В них есть какой-то свет, нет, скорее блеск, точнее даже — некое призрачное сияние, какая-то дикость. — Франческа поджала губы. — Кажется, вы сомневаетесь в моих словах, но это правда, хотя вы можете все это считать плодом моего воображения.

— Нет, так я не считаю, — тусклым голосом произнес Ник. — Я сам замечал это в ее глазах. «Как бы мне хотелось не видеть его!» — подумал он про себя.

Наступила долгая пауза. Франческа отпила глоток кофе и потянулась за сигаретой. Поднося ей зажигалку, Ник пробормотал:

— Человеческий мозг — чертовски сложная штука… — Он устало покачал головой. — Катарин, должен сознаться, — непростой объект для изучения.

— Не знаю, дорогой Ник, удастся ли вам убедить Кэт обратиться к психиатру, но, как мне кажется, вы обязаны попытаться.

— О да, полностью с вами согласен. Если она кого-либо и слушается, так меня, — криво усмехнулся он. — Но задача эта будет непростой.

— Интересно, — задумчиво проговорила Франческа, внимательно, глядя на Ника, — не будь Катарин столь взвинченной, стала бы она вмешиваться в наши отношения с Райаном?

— Полагаю, что да. Видите ли, Франки, она по своей натуре очень любит влезать в чужие дела, — чуть виновато улыбнулся Ник. — Вы заметили, что практически весь наш ленч мы проговорили о Кэт и совсем не касались ваших собственных проблем?

«Но у меня и нет никаких проблем, пока я не думаю о них», — мелькнуло в голове Франчески, и ее сердце тревожно заныло, когда она вспомнила о трудной задаче, которую предстояло решать Нику.

— Не волнуйтесь за меня, со мной все обойдется. За прошедшие годы я обрела определенную стойкость, и не в последнюю очередь благодаря одному человеку, моему дорогому другу, — и она, подавшись к Нику, чмокнула его в щеку. — Не представляю, что бы я делала без вас, Никки!

— А вам и не следует этого знать, красавица. Я всегда и всецело — в вашем распоряжении, как я когда-то уже имел честь вам обещать. Ну а теперь мне следует отвезти вас домой. Вам пора складывать вещи.

Он потребовал у официанта счет и расплатился за завтрак.

— Кстати, я намерен доставить вас завтра в аэропорт, — и, не слушая ее протестов, добавил: — Никаких возражений, франки.

Бывали моменты, когда Катарин так изводила Ника, что тот начинал беспокоиться за собственный разум. То, что Франческа и Хилари также обратили внимание на странное поведение Кэт и считали ее нуждающейся в профессиональной медицинской помощи, подтверждая его собственное мнение на этот счет, развеяло его сомнения и укрепило решимость Ника предпринять соответствующие действия после возвращения Катарин с Дальнего Востока. Сейчас Ник не был занят новым романом или сценарием, у него было вдоволь свободного времени, и эта женщина, которую он продолжал нежно любить, полностью занимала его мысли. Он, бывало, часами сидел, раздумывая о ней, пытаясь уяснить причины переживаемых ею проблем.

Однажды, поздно вечером, по телевизору показывали старую комедию, в которой Катарин снялась в паре с Бью Стентоном в том памятном для них 1956 году, и Ник с удивлением обнаружил, что он полностью поглощен фильмом. Когда передача закончилась, он мысленно перенесся в Голливуд, в ту атмосферу, что царила в этом Сверкающем всеми красками, притягательном, сумасшедшем городе грез и фантазий. Ник никогда не любил его, считал Голливуд сугубо клановым городом, живущим по собственным законам, скучным и замкнутым. С его точки зрения, Голливуд был местом ложных ценностей и фальшивых чувств, где безраздельно властвовали деньги и секс, где немногие признанные мастера — тираны бесконтрольно распоряжались судьбой и самой жизнью многих простых людей, где правят бал безвкусица и вульгарность, распустившиеся там пышным цветом, и, сомкнувшись, подавляют, задвигают в тень подлинные таланты, искренность и честность. Многие способные люди захлебнулись и утонули в этом болоте Виктор, сам никогда не бывший постоянным жителем Голливуда предпочитая ему более тихую и спокойную Санта-Барбару, как-то сказал Нику: «Голливуд — это гигантская декорация, состоящая из одних фасадов. Не следует воспринимать его всерьез, старина, все это — шелуха».

Позднее, познакомившись поближе с его обитателями, Ник сам пришел к выводу, что Голливуд — это состояние души. Неужели Катарин не понимала этого? Неужели она продолжала считать его не бутафорским, а реальным миром? Ник, словно в компьютере, вновь и вновь мысленно прокручивал прошедшие годы. В самом начале кинокарьеры Катарин, пока у нее был контракт с «Беллиссима Продакшнс», под защитой Виктора была недоступна для хищников, бродивших в голливудских джунглях. Потом ее мужем стал Бью Стентон, укрывший ее за неприступной стеной крепости, называвшейся голливудским истеблишментом, который охватывал высшие круги кинематографического общества, знаменитые, но замкнутые и снобистские. С 1959-го по 1962-й Катарин почти постоянно жила за границей, либо бывая на съемках, либо путешествуя вместе с Франческой по Европе или Англии. Приезжая в Бель-Эйр, она, случайно или осознанно. Ник не мог сказать точнее, всегда держалась особняком, в стороне от местных подонков. Ник не мог понять, случайно это или осознанно. Скорее всего, она поступала так сознательно, решил он теперь. В этом проявился тот, хорошо известный Нику, консервативный стержень характера Катарин, который определял стиль ее жизни в годы, проведенные ею в Калифорнии. Он имел возможность неоднократно убедиться в этом. Она вела относительно тихий образ жизни, стараясь особенно не высовываться, не летать слишком высоко или слишком быстро, всячески сопротивлялась давлению местной среды. Катарина никогда не тратила безрассудно свои деньги, ради удовольствия их потратить. В городе, где показной блеск был нормой, она одевалась сравнительно скромно, естественно, по стандартам Родео-драйв. Разумеется, она покупала драгоценности и меха, заказывала туалеты «от-кутюр», но никогда не делала этого бездумно и не приобретала ничего лишнего. Нику было известно, что она сумела хорошо разместить заработанные ею деньги и зорко приглядывала за ними. Еще в 1956-м Виктор свел ее с одной старинной и надежной финансовой компанией, которая продолжала и теперь вести ее дела. Благодаря мудрым советам опытных финансистов и собственной проницательности, Катарин приумножила свой капитал и давно уже стала мультимиллионершей.

«Да, — решил Ник, — ей удалось избежать многих ловушек, расставляемых Голливудом, миновать их с минимальным для себя ущербом». Тогда почему же Франческа убеждена, что Катарин начинает странно себя вести всякий раз, когда она возвращается с побережья? Это оставалось для него загадкой, и он жалел, что не расспросил Франческу подробнее. Чем дольше он размышлял, тем очевиднее становилось для него, что Франческа на этот раз ошибается. Перемены в Катарин обусловлены чем-то иным. Но чем?

В один прекрасный миг ему открылось, что умственные расстройства не случаются внезапно. Они развиваются постепенно. Он припомнил детство Катарин, ее сложные отношения с отцом, ее привязанность к Райану, отвратительный сексуальный опыт, приобретенный в ранней юности, осуждение и недоверие отца, одержимость профессией. Переносясь мыслями с одного предмета на другой, Ник оценивал и взвешивал все, что ему было известно о жизни Катарин, и постепенно пришел к убеждению, что все ее нынешние невзгоды уходят корнями в детство и юность. Вот ответ на все вопросы!

Ник в поисках подтверждения своим догадкам отправился в поход по книжным магазинам и накупил гору литературы по душевным болезням. Несколько дней Ник штудировал купленные книги, задаваясь вопросом, действительно ли Катарин больна шизофренией. В конце концов он понял, что у него не хватает знаний, чтобы глубоко вникнуть в эту проблему, и стал осторожно интересоваться репутацией самых известных психиатров, чтобы составить для себя некий план действий и самому не свихнуться от тревоги за Катарин. Ник много размышлял о ее поведении в последние месяцы, стараясь постичь причины многих ее необъяснимых поступков. Разговаривая с Франческой, он утаил от нее некоторые факты, касающиеся Катарин, и тщательно следил за своими откровениями, внимательно их редактируя. При этом он руководствовался не только свойственным ему нежеланием вмешиваться в чужую личную жизнь, но и любовью к Кэт. Ну как, спрашивается, мог он сообщить Франческе, что ее подруга — закоренелая лгунья? А в этом у него не было ни малейшего сомнения. И что самое огорчительное с точки зрения Ника, она имела обыкновение лгать по самым ничтожным поводам. Как-то раз ему пришло в голову, что, возможно, это получается у нее непроизвольно. Он задавался вопросом, то ли это привычка, сохранившаяся с детства, то ли проявление ее теперешнего умственного расстройства.

Но гораздо сильнее Ника тревожила еще одна привычка Катарин, приобретенная ею незадолго до отъезда на Цейлон. Она стала надолго пропадать неизвестно куда, а все ее объяснения приводили Ника в изумление своей неправдоподобностью. Над ними оставалось только смеяться, если бы положение не становилось таким серьезным. Когда Ник спрашивал ее, куда она запропастилась так надолго, Катарин принималась рассказывать, что заходила в церковь или сдавала книги в библиотеку, хотя все церкви и библиотеки были в то время закрыты. Более того, Ник хорошо знал, что она не брала никаких книг в библиотеках, и он пытался убедить Катарин остерегаться придумывать подобную чушь, если она хочет, чтобы ей верили. Нисколько не смущаясь, она продолжала настаивать на своих выдумках, и Нику оставалось только в отчаянии разводить руками. Но однажды ей удалось напугать его по-настоящему, когда, как было между ними условлено заранее, Катарин не пришла на обед в доме Ника. Он звонил ей по телефону через каждые пятнадцать минут в течение двух часов, после чего, охваченный растущей тревогой, отправился к ней на квартиру. У каждого из них были свои ключи от обоих домов, и Ник зашел внутрь, распираемый волнением и страшась того, что могло его ждать в квартире. Но она была пуста. Катарин, безумно возбужденная, вернулась домой где-то около полуночи. Застигнутая врасплох поджидающим ее Ником, она стала неистово отрицать их договоренность насчет совместного обеда, а потом, придя в невероятное раздражение, обвинила его в том, что он шпионит за ней и читает ее личные бумаги. Нику оставалось одно из двух — либо ударить ее, либо повернуться и уйти. Он выбрал последнее и отправился домой, стараясь унять обуявший его гнев. В то же время он был немало напуган случившимся и задавался вопросом, не впадает ли Катарин в полное безумие.

На следующее утро Катарин, изменив своей обычной манере поведения, не признающей угрызений совести, униженно извинялась перед ним, умоляла простить ее и клялась, что подобное никогда больше не повторится. И, действительно, она вела себя безупречно все время, остававшееся до отъезда на съемки.

Теперь, когда Ник размышлял об этих ее странных привычках, ему в голову пришла неожиданная мысль. А может быть, все ее исчезновения, вся ее ложь объясняются одной простой причиной — у нее есть другой мужчина? Он всерьез и всесторонне обдумал это предположение и в конце концов решительно отмел прочь, признав его смехотворным. Мало того, что Катарин по своей натуре была мало склонна к беспорядочным связям, но она все еще оставалась до некоторой степени фригидной. Ник был уверен, что секс отнюдь не был движущей силой в ее жизни, и мысль о возможной связи Катарин на стороне больше до следующего года у него не возникала.

К середине июля, по мере приближения даты возвращения Катарин в Штаты, мрачные предчувствия, одолевавшие Никоса Латимера, только усиливались. В конце месяца она вместе со всей съемочной группой и другими актерами, занятыми в картине, перелетела с Цейлона в Гонконг, оттуда — в Калифорнию и, наконец, отснявшись в павильонах студии, приехала в Нью-Йорк.

С первой минуты их встречи в аэропорту Ник уже понял, что она снова переменилась. Катарин была совсем такой, как прежде, совершенно нормальной и намного более спокойной, чем за все предыдущие месяцы. Она определенно была довольна поездкой на Дальний Восток. Съемки прошли превосходно, без всяких накладок. Свежая и оживленная, с очаровательным румянцем на щеках, Катарин приятно удивила Ника своим видом. Не уверенный, надолго ли ее хватит, он тем не менее обращался с ней так, будто до ее отъезда между ними не было никаких недоразумений. Более того, он очень скоро понял, что вновь очарован ею, опутан ее сетями. Постепенно напряжение стало оставлять его, и он понемногу стал расслабляться, но не позволяя себе утратить бдительность. Он наблюдал за нею и ждал.

Ник также предусмотрительно решил оттянуть свой рассказ о разрыве Райана с Франческой, заметив, что последняя немного раньше намеченного уехала отдыхать на юг Франции. Только выждав некоторое время, пока Катарин полностью отдохнет и устроится в своей квартире, он поведал ей о случившемся. Искренне огорченная и расстроенная его сообщением, Катарин немедленно позвонила в Монте-Карло на виллу Дорис. Прислушиваясь к ее разговору с Франческой, Ник убедил себя в том, что Катарин ко всему этому не имеет отношения. Хотя он мог слушать только одну сторону, ему не составило труда связать слова Катарин с известными ему фактами. Несколько минут спустя после начала их разговора Ник уже убедился в том, что, как он и предполагал, Райан просто пожелал перевести огонь на сестру. Со слов Катарин Нику стало ясно, что она просто изложила Райану возможные теневые стороны его брака с Франческой, напомнила ему об их принадлежности к разным религиям и просила брата еще раз все тщательно обдумать и взвесить перед тем, как принимать окончательное Решение.

— И вот что я тебе скажу еще, Франческа, моя дорогая! — кричала в телефон Катарин. — Я тогда сказала Райану. что он будет держать ответ передо мной, если хоть чем-то посмеет обидеть тебя. И при первой же встрече я заставлю его ответить за все! Не могу тебе передать, как я зла на него.

Ник сидел на диване, покуривая сигарету и кивая головой в такт их разговору, смотрел в окно и думал, каким презренным трусом оказался Райан. Хорошо, что Франческа наконец от него избавилась, он был только рад этому. Она найдет себе другого, достойного ее мужчину, и скоро.

Несколько дней спустя, заехав к Катарин на квартиру, Ник застал ее занятой ожесточенной перепалкой с братом, забежавшим проведать ее во время своего краткого приезда на Манхэттен. Усмехнувшись, Ник удалился в спальню Катарин и не выходил оттуда до ухода Райана. Катарин, выглядевшая угрюмой и озабоченной, с трудом сдерживая гнев, заявила Нику, что разорвала всякие отношения с братом и умывает руки.

— Я оставляю его Богу и Патрику О'Рурку, если, конечна Райан сумеет вынести их обоих сразу, — спокойно сказала Катарин, встряхивая своей очаровательной головкой. — Не могу больше иметь с ним никаких дел, дорогой. Я начинаю думать, что ты был всегда прав. Он действительно слабый человек. Я велела ему не утруждать себя и не появляться здесь снова.

Ник молча кивнул, сильно сомневаясь в действенности ее заявления и не очень ему доверяя. На его памяти она много раз ссорилась с Райаном, но потом всегда первой начинала искать пути к примирению. Но неделя шла за неделей, а Катарин не делала никаких попыток наладить отношения с братом, и Ник поверил в то, что на этот раз ее решение было твердым. Он упрекал себя за то, что дурно думал о ней, подозревая в неискренности и лживости. С самого своего возвращения Катарин ни разу не обнаружила этих прискорбных черт своей натуры. Хотя она бывала порой странно тихой и покорной, иногда — даже рассеянной, но не подавала ему серьезных поводов для беспокойства. Это радовало Ника, но он не был настолько наивен, чтобы считать перемену в ее поведении признаком внезапного и полного исцеления. Он по-прежнему был абсолютно убежден в том, что она в лучшем случае сильно чем-то озабочена.

В конце сентября приехала Франческа, и эта замечательная осень прошла для них троих, как в добрые старые времена. Ничто больше не омрачало дружбы между женщинами, и они сблизились, как никогда прежде. Райан О» Рурк будто перестал существовать, так, по крайней мере, казалось Нику. Франческа пришла в восторг от перемен, происшедших в Катарин, и однажды, в конце октября, она призналась Нику, что, по ее мнению, они, вероятно, сильно преувеличили неблагополучие с рассудком Катарин. В тот момент они с Ником стояли гостиной ее апартаментов, где в самом разгаре был прием в честь приезда Дорис и отца Франчески.

— Кэт кажется мне совершенно нормальной и уравновешенной. Что вы на это скажете, Никки?

Ник, проследив направление взгляда Франчески, кивком подтвердил ее слова. Катарин беседовала с Хилари Огден и графом. Сегодня она была особенно красива в простом черном бархатном платье с бриллиантовыми серьгами и брошью, которых Ник раньше у нее не видел. Она зачесала назад свои каштановые волосы и уложила их в низкий шиньон у основания шеи. Обычно бледная, сейчас она слегка раскраснелась от жары в апартаментах, ее бирюзовые глаза весело блестели.

— Я не устаю благодарить Всевышнего за это, Франки, — сказал Ник, отводя взгляд от Катарин. — Не знаю, что произошло с ней на Дальнем Востоке, но она вернулась оттуда умиротворенной. — Он весело рассмеялся. — Не знаю, откуда у меня эта убежденность, но я уверен, что на нее там что-то повлияло.

Франческа удивленно взглянула на него.

— Она ничего мне об этом не говорила и вообще избегает разговоров об этой поездке. Так что давайте просто радоваться за нее. Не могу подумать без страха о том, чтобы она вернулась в то состояние, в котором пребывала в начале года, до своего отъезда.

— А я — и подавно. Привет, Терри, как поживаете?

Терренс Огден, как всегда красивый и жизнерадостный, подошел пожать Нику руку.

— Великолепно! Вы прекрасно выглядите. Чудесный вечер, Франческа. Должен заметить, Никки, что дама вашего сердца отлично смотрится сегодня. Я еще никогда не видел киску такой непринужденной. Не знаю секрета вашего обращения с нею, но результат говорит сам за себя.

— Спасибо, Терри, — улыбнулся в ответ Ник, — мы с Франческой как раз говорили о том, что у Кэт в последнее время очень здоровый вид.

— Слава Богу! Мне потребовалось немало времени, чтобы отойти после того скандала, что она мне закатила весной. Мы с Хилари до сих пор теряемся в догадках, какая муха ее тогда укусила. Кто знает, возможно, просто сказалось напряжение от работы. Ну да ладно, какого черта, главное, что она снова пришла в себя.

Поболтав с ними еще немного о новой картине, которую он недавно закончил в Голливуде, Терри отошел. Франческа отправилась на кухню переговорить с поварами по поводу ужина, а Ник, обрадованный услышанным от Франчески и Терри, присоединился к Катарин.

Терри заронил зерно сомнения в голову Ника, и в течение нескольких дней после того вечера он размышлял над словами актера. Возможно, Терри прав, и раздражительность Катарин, нелогичность ее поведения, частые и резкие перемены в ее настроении были действительно результатом перегрузок. Может быть, именно в них коренится главная причина. В этом не было бы ничего необычного. Всем актерам знакомы подобные кризисы, а Катарин постоянно снималась в одной картине за другой, успев в промежутке сыграть «Троянскую интерлюдию» на Бродвее. В таком случае предположение Терри объясняет все, и Ник решил пока наложить вето на свои планы относительно лечения Катарин. Если необходимость в нем отпала, то он мог только приветствовать это.

Тем временем Катарин затеяла поиски дома в сельской местности, где они с Ником могли бы проводить уик-энды. Ник всячески поддерживал ее, считая, что это предприятие отвлечет Катарин и благоприятно скажется на ее здоровье. Занятая устройством и меблировкой нового дома, Катарин пока не будет снова сниматься. Призвав на помощь Франческу, они провели все ноябрьские уик-энды, колеся втроем по Нью-Джерси, Лонг-Айленду, Коннектикуту и Беркширу в поисках подходящего места. Но именно Катарин нашла, «великолепное пристанище», как она выразилась, поехав однажды посреди недели в Коннектикут без них. Ник был очень удручен, когда она повезла его смотреть свою находку, и дом ему совершенно не понравился. С раннего детства он был убежден, что каждый дом имеет собственную, только ему присущую, атмосферу, хранит память Прошлого, а в этом доме Ник ощутил отчетливый запах беды, которым тот, казалось, был пропитан насквозь. Ему почудилось, что печаль и уныние просто сочатся из каждого уголка дома, но Ник предпочел держать рот на замке, видя волнение и энтузиазм, переполнявшие Катарин. Как он и предполагал, она энергично принялась за перестройку дома, отказавшись ради этого участвовать в постановке нового спектакля и в съемках очередной картины. Через пять месяцев после того, как Катарин оформила документы на право владения, дом был готов, и они с Франческой провели первый уик-энд в гостях у его новой владелицы.

Когда в пятницу после полудня они с Франки приехали к Катарин, она немедленно поволокла их в залитую солнцем, просторную гостиную и открыла бутылку «Дом Периньон». Стоя перед громадным камином, в каменном жерле которого полыхали дрова, она взволнованно воскликнула:

— Ник, ты обязан сказать тост в честь нового дома!

Ник усмехнулся.

— За дом! — провозгласил он, поднимая полный бокал с шампанским. — Пусть все его обитатели будут здоровыми, спокойными и счастливыми!

— Такое впечатление, что мы спускаем новый корабль на воду! — вскричала Франческа. — Действительно, мы же на крестинах дома. Как его зовут, Кэт?

Сморщив нос, Катарин на секунду задумалась.

— Как насчет «Байд-а-Ви»[22]?

— Ужасно! — вздрогнула от отвращения Франческа. — Это так слащаво звучит. Совершенно отвратительное название, дорогая!

— Чудовищное, — с гримасой подтвердил Ник. — Не могла бы ты придумать чего-либо более впечатляющего, Катанка?

— Я просто пошутила, и вы это прекрасно поняли. Что касается названия, то вы с Франки — писатели, вам и карты в руки. Давайте придумывайте.

В последующие несколько часов Ник и Франческа весело состязались, придумывая название для дома, но ни одно не показалось им удовлетворительным, и дом так и остался безымянным.

В начале лета 1967 года Ник чувствовал себя спокойным и довольным в обществе Катарин. Он давно понял, что они никогда снова не будут так безумно счастливы, как три года назад в Мексике, но он продолжал любить ее и верил в то, что у них есть неплохие шансы хорошо прожить вместе оставшуюся жизнь. Он убедил себя в том, что Терри с абсолютной точностью угадал причину душевного кризиса Катарин. Да, все дело в ее работе. Вот уже целый год она не появлялась перед кинокамерой, не ступала на сцену и пребывала в добром здравии как физическом, так и душевном. По правде говоря, и это немало удивляло Ника, Катарин, казалось, вовсе не скучала по своему ремеслу. Воодушевленный своим открытием, он решил, что Катарин следует добровольно уйти в некоторое подобие полуотставки, и как-то одним воскресным вечером, когда они вместе сидели на террасе ее дома в Коннектикуте, он решился заговорить с нею об этом.

— Снимайся раз в год-полтора, играй время от времени в постановках на Бродвее. Побереги себя немного больше, чем прежде, — убеждал он ее.

Катарин рассмеялась в ответ.

— Мне еще рано уходить в отставку в мои тридцать два года. Люди уходят тогда, когда они действительно состарятся, а кроме того — я помру со скуки.

— Ничего, не умрешь. Настало время пожинать плоды тяжких трудов. В деньгах ты теперь, слава Богу, не нуждаешься.

— Но куда я буду девать время?

— Посвятишь его мне — с ребячливой улыбкой придвинулся к ней Ник. — Мы уже когда-то говорили о свадьбе. Так давай осуществим эта Кэт.

Она уставилась на него своими широко раскрывшимися от удивления бирюзовыми глазами, а потом опустилась перед ним на колени, опершись локтями на его колени.

— Вы всерьез делаете мне предложение мистер Латимер?

— Да-да, обожаемая мисс Темпест! — Он крепко поцеловал ее в губы. — Я люблю тебя, Кэт.

— И я люблю тебя, Никки.

— Ну, так что вы ответите мне леди?

— Конечно, да, дурачок, что же еще?

Его сердце рвалось из груди.

— Слава Богу! Когда? Когда мы поженимся?

— Скоро, дорогой.

— Скоро — это совсем не то, что «очень скоро», милая моя девочка, — потрепал ее по щеке Ник. — Как тебе известна мне уже сорок, и я не становлюсь с годами моложе. Самая пора нам обвенчаться и обзавестись парой детишек.

Губы Катарин дрогнули, но она ничего не ответила, а лишь долгим взглядом посмотрела ему прямо в глаза. Улыбка исчезла с ее лица.

— На следующей неделе я назначу точную дату, милый.

Но она так и не выполнила своего обещания, а потом неожиданно все снова стало рушиться вокруг них.

46

В «безымянном коннектикутском доме», как называла его теперь Франческа, всюду горел свет, но стояла мертвая тишина.

— Нам следовало назвать его «Луни-бин»[23], — пробормотала Франческа себе под нос, стоя посреди прихожей. Она вздрогнула и, терзаемая дурными предчувствиями, еще крепче стиснула в руке поводок Лады. Ник внес их багаж, и она быстро обернулась к нему.

— Тут что-то нечисто! Я в этом убеждена! — воскликнула Франческа, сверля Ника глазами.

Ник сразу обратил внимание на царившую вокруг тишину, в которой ему почудилось что-то пугающее. Он уронил сумки на пол и стал озираться по сторонам, склоняя, как петух, голову набок и прислушиваясь. Обычно весь дом дрожал от звуков включенного радио или магнитофона, от суматохи на кухне, от раскатов громкого с материнскими интонациями голоса миссис Дженнингс, звонкого голоса Катарин, отдающей распоряжения или разговаривающей по телефону. Непривычным было также то, что она не вышла их встретить, как она всегда делала, когда Ник приезжал с Манхэттена. Но в последнее время она вообще была на себя не похожа. Ник беззвучно застонал. Может быть, она такая и есть на самом деле? Возможно, это странное, отстраненное, постоянно пребывающее в дурном настроении существо и есть настоящая Катарин Темпест?

Обменявшись обеспокоенными взглядами, они направились в гостиную. Ник бросил через плечо:

— Осмотрите кухню и заднюю часть дома, Франки. Посмотрите, не удастся ли вам обнаружить миссис Дженнингс или горничную. Может быть, Кэт пришлось внезапно уехать?

— Хорошо, Ник. Встретимся через пару минут здесь.

Франческа, забрав собаку с собой, прошла коротким коридором в кухню. Тем временем Ник, стоя в дверях, быстро осмотрел гостиную и не увидел в ней ничего необычного. Горело несколько ламп, все вещи, похоже, были на месте, подушки лежали на креслах и диванах. Единственное исключение составлял камин. Дрова в нем почти прогорели, и лишь несколько тлеющих угольков виднелось сквозь решетку. Катарин всегда питала слабость к большому пламени, и оно полыхало в камине постоянно, даже летними вечерами. Но сейчас на дворе стоял ноябрь, и вечерами бывало прохладно, как сегодня. Ник взглянул на часы, показывавшие без двадцати восемь. Куда бы ни ушла Катарин, ее не было дома уже давно, если судить по камину. Если… если только она вообще выходила из дому. Может быть, несчастный случай? Но тогда куда подевалась прислуга? Или они тоже пострадали? Вдруг это ограбление? Тут Ник вспомнил про ее драгоценности. О Боже, грабители вполне могли расправиться со всеми из-за подобной коллекции!

Ник выбежал обратно в холл, не обнаружив там Франчески, помчался, перепрыгивая через три ступеньки, по лестнице наверх. Он быстро обежал верхние комнаты и ворвался в спальню Катарин. Запыхавшийся, с трудом переводя дух, он застыл около двери. В спальне было спокойно и тихо. Все лампы горели ярким светом, постель была не примята, вся мебель стояла ровно, точно на своих местах, демонстрируя маниакальную страсть Катарин к идеальному порядку. Ник еще раз обшарил глазами помещение и только теперь заметил пустые футляры от украшений, лежавшие открытыми на туалетном столике. Он осторожно пересек комнату и взял в руки самый большой из них. Его он раньше у Катарин не видел. Футляр был абсолютно новым, обтягивающая его кожа была девственно чиста. Ник взглянул на внутреннюю поверхность крышки и прочитал тисненную золотом на белом шелке надпись: «Ван Клифф и Арпелс», и чуть ниже, мелкими буковками: «Беверли-Хиллз». Футляров всего было три штуки, разных размеров. Оставалось только выяснить, надела ли Катарин их содержимое на себя, или оно было украдено?

С замирающим от страха сердцем Ник выронил футляр из рук, распахнул ванную комнату и зажег свет. Там тоже не было никаких следов беспорядка. Стиснув зубы, он резко отдернул занавеску и заглянул в ванну. Она была пуста, ее единственным обитателем служила сухая мочалка из луфы.

Осмотрев все комнаты верхних двух этажей и не обнаружив в них ничего подозрительного, Ник сбежал вниз. Навстречу ему через холл шла Франческа, по-прежнему крепко сжимая в руке поводок, на котором она вела за собой Ладу.

— Там, наверху, нет ничего необычного, — сообщил ей Ник, останавливаясь на нижней ступеньке и вцепившись рукой в перила. — Но нет и никаких признаков жизни.

— Дом пуст, Ник, совершенно. Я была в комнате горничной, в столовой, кабинете и в библиотеке. Это просто — загадка!

— Вы не обнаружили чего-либо необычного?

— Практически ничего. Если только в кухне…

— Что там такое? — быстро переспросил Ник.

— Миссис Дженнингс занималась ужином и наполовину его приготовила, когда ее оторвали. Идите, взгляните сами, — и она повела его на кухню. — Вот, смотрите сюда, — Франческа кивком указала на разделочный стол. — Видите все эти недочищенные овощи, очистки? Такое впечатление, что они пролежали тут уже несколько часов. А этот передник валялся на полу. Это я его подняла и повесила на стул.

Ник взглянул на передник, обошел кухню, заглянул в кладовку и в чуланы для щеток и другого домашнего инвентаря.

— Оставайтесь здесь, Франки. Все это начинает казаться подозрительным. Я пойду осмотрю подвал.

— О Боже, Ник! Не думаете ли вы, что… — Она испуганно прикрыла ладонью рот.

— Сам не знаю, что и подумать. Не приставайте пока ко мне с расспросами, ладно?

Франческа кивнула и, машинально нагнувшись, подхватила собачку на руки. Ее сердце учащенно забилось, и мысли, одна страшнее другой, заметались у нее в голове. Она тоже вспомнила о драгоценностях Катарин, об ее известности. Вся округа знала, кто живет в этом доме. Кинозвезда, да еще такая знаменитая — лакомый кусок для бандитов. Франческа прикрыла глаза, мысленно умоляя Ника поторопиться.

— Все в порядке, детка, — громко сказал Ник, поднимаясь из подвала и захлопывая за собой дверь. — Ну, кажется, дом мы осмотрели весь. Пойду на разведку во двор.

Франческа только сумела молча кивнуть головой, обеспокоенно наблюдая за его сборами расширившимися от волнения глазами. Она видела, как Ник достал фонарь из стенного шкафа, распахнул дверь и повернул выключатель на наружной стене дома. Тотчас же подъездную дорожку и лужайку перед домом залил бледный свет небольших прожекторов, спрятанных в кронах деревьев.

— Хотите, я пойду с вами? — вызвалась Франческа, но Ник решительно замотал головой.

— Ни в коем случае, — отрезал он и, ступив на лужайку, двинулся к зарослям кустов около высокой каменной стены, опоясывавшей двор. Там было темно, и он направил в кусты луч фонаря. Дурные предчувствия, одолевавшие Франческу с первой минуты, как она вступила на порог этого дома, сменил неизъяснимый страх, и она была не в силах отогнать его. Она приросла к месту посреди холла, глядя через раскрытую дверь в сад и стараясь отыскать глазами Ника. Но тот куда-то исчез. Франческа задрожала, внезапно почувствовав себя ужасно одинокой и беззащитной перед этим домом. Хотя она никогда не говорила об этом вслух, Франческа разделяла нелюбовь Ника к нему, считая этот дом каким-то чужим, недружелюбным и действующим на нее угнетающе. Неожиданно Лада, будто услышав что-то, тревожно вскинула голову и залаяла, вырываясь из рук Франчески, чтобы спрыгнуть на пол.

Успокаивая собаку, Франческа огляделась и прислушалась. Что могло так встревожить Ладу? Вокруг все было тихо. Нервно сглотнув, Франческа вышла на крыльцо и глубоко вдохнула свежий ночной воздух, выругав себя за излишнюю впечатлительность. Ровным счетом ничего угрожающего не было тут. Место здесь чудесное, а все ее страх вызваны беспокойством за Катарин. Бояться дома! В этом было нечто иррациональное, совершенно ей несвойственное. Она оглянулась и посмотрела на его старые каменные стены, на окна, через которые наружу струился яркий свет, не находя объяснения тому, почему она не может никак избавиться от ощущения, что привидения и прочие разные ужасы притаились в этом доме. «Сейчас же прекрати это!» — приказала себе Франческа, шагая по усыпанной гравием дорожке к машине Ника.

Франческа оперлась на капот и, слегка дрожа на ветру, втянула голову в воротник толстого шерстяного свитера. Она посмотрела вверх на небо. «Темные облака на безлунном небе» — это, кажется, из Руперта Брука? «Твоя любовь уходит без следа…» Следующая строка известного стихотворения промелькнула у нее в голове и замерла, осененная новой мыслью: «В этом доме не было любви, одна только болезнь Катарин. Почему мы с Ником постоянно прощаем ей ее несносное поведение, почему мы миримся с ним? Наверное, потому, что мы любим ее и тревожимся за нее. Бедная, милая Кэт! Она в нас нуждается. Мы обязаны постараться помочь ей».

— Можете расслабиться, Франки, — донес до нее ветер голос Ника, который бежал к ней через лужайку, размахивая фонарем. — Сад так же пуст, как и чердак. Стоп, для полной уверенности следует осмотреть еще гараж.

— Вы совершенно правы, дорогой! — крикнула в ответ Франческа, и напряжение отпустило ее. Пару секунд спустя Ник вел ее в дом, недоуменно качая головой. Он запер входную дверь и пригладил ладонью растрепанные ветром волосы.

— Вот что чертовски странно — машина Катарин стоит в гараже. Пошли, детка, проходите в гостиную. Боже, да вы посинели от холода! Считаю, что нам необходимо что-нибудь выпить.

— Слава Богу, с Кэт и остальными ничего страшного не произошло. Убеждена, что она куда-то уехала. Кто-то заехал и увез ее с собой. Не нахожу других объяснений, Никки.

— Я тоже так считаю. Но где миссис Дженнингс? Она обычно остается тут до десяти. Что могло оторвать ее от дел посреди дня? И куда, черт побери, запропастилась Рената?

— Ник, мне сейчас в голову пришла одна мысль…

Франческа схватила его за руку.

— Может быть, Катарин похитили вместе со всеми остальными?

Ник посмотрел ей в глаза и отрицательно покачал головой.

— Непросто похитить трех женщин, не оставив при этом никаких следов борьбы. Нет, никакого насилия здесь сегодня совершено не было, я в этом убежден, честное слово.

— Миссис Дженнингс могли срочно вызвать домой, а у Ренаты, возможно, сегодня выходной. По каким дням она обычно отдыхает?

— По средам, — отозвался Ник, который, стоя на коленях перед камином, старался раздуть в нем огонь. — А сегодня — четверг. Вы не поищете лед, Франки, пока я воюю с дровами?

— Конечно.

Она повернулась и сделала шаг в сторону холла, когда Ник громко рассмеялся:

— Вы так стиснули в руках бедняжку Ладу, будто боитесь, что ее украдут. Оставьте ее здесь, дорогая, и спустите с поводка.

Смущенная Франческа рассмеялась вслед за ним. Она расстегнула ошейник и сняла его с Лады.

— Понимаю, это звучит глупо, но мне… всегда кажется, будто здесь кто-то или что-то есть, я ощущаю чье-то скрытое присутствие. Не могу найти этому объяснения. Наверное, в воздухе этого дома есть нечто такое… — Она пожала плечами. — Вы, наверное, считаете меня такой же ненормальной, как Кэт… — Франческа запнулась и принялась виновато оправдываться. — О, простите меня, Ник. Я вовсе не хотела сказать, что Катарин — сумасшедшая!

Ник печально улыбнулся.

— Тем не менее она балансирует на самой грани, и вам это известно. Порой мне кажется, что она действительно свихнулась. А что касается этого дома, то я хорошо понимаю, что вы хотите сказать по поводу этой груды кирпича. Я всегда ненавидел это место. Здесь правда какая-то неприятная атмосфера, что-то мрачное и гибельное разлито в воздухе. Ну а теперь бегите за льдом, и я приготовлю нам пару крепких. Вам водку, как обычно?

— Да, с тоником, пожалуйста. Почему бы вам не позвонить пока миссис Дженнингс?

— Я подумывал об этом, еще когда был в саду. Сейчас попробую разыскать ее. И вот еще что. Слушайте, детка, когда будете на кухне, поищите там чего-нибудь. Сыру и крекеров хотя бы. Я умираю от голода.

— Хорошая мысль. Я сама немного проголодалась.

Ник поднялся с коленей и подошел к письменному столу. Он отыскал в записной книжке номер телефона миссис Дженнингс и набрал его, но линия была занята. «Проклятие!» — недовольно пробормотал он, схватил карандаш и начал по своему обыкновению черкать им переплетенные между собой треугольники в блокноте для заметок, лежавшем на столе. С нарастающим волнением он вновь и вновь набирал номер. Наконец телефон освободился, и Ник с несказанным облегчением услышал в трубке голос домоправительницы. Он беседовал с нею минут десять, внимательно слушая, кивая головой и время от времени вставляя уточняющие вопросы. Тем временем вернувшаяся Франческа смешивала для них напитки. Когда он положил трубку, она сказала:

— Насколько я сумела понять из вашего разговора, Катарин сегодня выставила миссис Дженнингс вон.

— Да, и та очень уязвлена этим. Внезапно Катарин пришла сегодня днем в невероятную ярость. Она накинулась на миссис Дженнингс с оскорблениями и уволила ее с завтрашнего дня. Как сообщила мне миссис Джи, она не пожелала ни минуты дольше оставаться в этом доме, все бросила на кухне как есть, сняла с себя фартук и удалилась. И возвращаться назад она не желает. А Рената на сегодня отпросилась. Ей надо было поехать на Манхэттен повидаться с кузиной, приехавшей погостить из Италии. Она вернется только завтра.

— А Кэт? Миссис Дженнингс что-нибудь знает про нее?

— Она сказала, что Катарин, когда у них вспыхнул скандал, уже была одета для выхода и собиралась ехать то ли на обед, то ли на прием, домоправительница не знает точно. Кажется, у Катарин вчера была также стычка с Ренатой, которую она заставила целый день переглаживать все свои платья, независимо от того, что она собирается надеть вечером.

Ник тяжело вздохнул. «Старая история», — подумал он, уставившись взглядом в блокнот.

— Странно, что Кэт куда-то уехала. Она ведь знает, что мы должны были приехать сегодня. Вот черт, это не лезет ни в какие ворота, как мне кажется. Но, по крайней мере, мы смогли хотя бы расспросить домоправительницу, Ник.

— Не совсем. Мы так и не узнали, куда подевалась Кэт.

— Вот, выпейте это, дорогой, — настойчиво предложила ему Франческа видя, насколько встревожен Ник. — Убеждена, что она скоро вернется.

— Да — с отсутствующим видом ответил Ник, не сводя глаз с блокнота. Прямо под своими каракулями он заметил отпечаток каких-то записей, сделанных, по-видимому, на верхнем, вырванном листе, от которого остался только неровный край. Ник приблизил блокнот к лампе и в ее свете прочитал: «Майкл. Четверг. Семь часов. Гринвич». Под этими словами были еще какие-то цифры, но они отпечатались слишком слабо, и он, не смог их разобрать.

— Ник, чем вы там занимаетесь?

— Минутку, Франки. Кажется, я обнаружил ключ к загадке. У Катарин есть знакомый по имени Майкл, который живет в Гринвиче?

— Не знаю, а что?

— Вот, взгляните, — протянул он ей блокнот. — Она что-то записывала, и запись отпечаталась на нижнем листе.

Франческа сразу узнала почерк Катарин.

— Цифры отпечатались не очень отчетливо. Попытайтесь заштриховать это место карандашом. Они должны при этом проявиться яснее.

— Вы — умница, Франки, теперь они отчетливо видны! — воскликнул Ник, отбрасывая карандаш. — Готов держать пари, что это номер телефона.

Он схватил трубку.

— Сейчас мы узнаем, что это за таинственный Майкл и нет ли у него в Гринвиче Катарин.

Франческа остановила его, ухватив за руку.

— Обождите минутку, Ник. Послушайте, я понимаю вас. Вы сердитесь на Катарин, и есть за что. С ее стороны безответственно уехать вот так, не оставив даже записки, и заставить нас волноваться. Но если она там, по этому номеру, вы обязательно взорветесь, наорете на нее и создадите только лишние проблемы. Она потом будет бесноваться, считая, что за ней шпионят, а вы — в первую очередь. Будет намного проще, если туда позвоню я и попрошу разрешения переговорить с нею. Ну, прошу вас, пожалуйста.

Немного поколебавшись, он пожал плечами.

— Да, детка.

Встав из-за стола, Ник уступил ей телефон, а сам подошел к камину. Франческа набрала номер, подождала немного, и — вдруг ее глаза изумленно сверкнули.

— Прошу прощения, ошиблась номером, — пробормотала она, осторожно положив трубку, не решаясь взглянуть на Ника.

— Какого черта! Почему вы разъединились так быстро? — накинулся на нее Ник, сердито сдвигая брови. — С чего вы взяли, что ошиблись номером? — Не добившись от нее ответа, Ник быстро спросил: — И чему вы так удивлены?

Франческа медленно прошла обратно к дивану, где сидела прежде, из всех сил стараясь скрыть, насколько она шокирована, и решая про себя, не стоит ли ей, в его же интересах, скрыть правду. Но если она солжет, что попала в какой-то ресторан или бар в Гринвиче он ей не поверит. Хорошо зная Ника, Франческа была уверена, что он немедленно перезвонит сам по этому номеру, а этого нельзя было допустить ни в коем случае. Кашлянув, она мягко сказала:

— Думаю, что к телефону подошел дворецкий.

— И что?

Глубоко опечаленная Франческа опустилась на диван.

— Он сказал… — Слова застревали у нее в горле, и она снова нервно закашлялась. — Он… дворецкий… сказал, что это дом Лазаруса.

На какую-то долю секунды ей показалось, что Ник не разобрал ее слов. Расширенными от изумления глазами он уставился на нее, а потом взорвался.

— Проклятие! Я должен был сам догадаться. Этот сукин сын давно вьется вокруг Катарин, принюхиваясь.

Он сжал правую руку в кулак и ударил им изо всех сил в раскрытую ладонь левой.

— Черт побери, я сию же минуту позвоню этому ублюдку и выскажу ему все, что о нем думаю. И о Катарин тоже! — кричал Ник. — Я сверну ей шею. Я же предупреждал ее, предостерегал против него! И много раз!

Кипя гневом и возмущением, он с невероятной быстротой рванулся к столу и, протягивая руку к телефону, пронзительно выкрикнул:

— Она же прекрасно знает, как я отношусь к этому чудовищу! Почему же она так поступает со мной?

Франческа вскочила за ним следом и, схватив Ника за руку, попыталась оттащить его от стола. Ник упирался, но никак не мог освободиться от ее цепкой хватки. Он вцепился в телефон, а Франческа в свою очередь, повисла на нем, умоляюще глядя на него широко раскрытыми глазами.

— Ради Бога, не делайте этого, Ник! Умоляю вас, не звоните туда, пожалуйста! Вы делаете слишком поспешные выводы! Неверные выводы!

Ник, багровый от гнева, продолжал бороться с нею.

— Пустите Франки! Я сам знаю, что мне делать.

Телефон рухнул на пол, стул опрокинулся, настольная лампа угрожающе накренилась. Вдруг Ник бессильно уронил Руки и прекратил сопротивление. Он пристально взглянул на Франческу и покачал головой.

— Вы правы, детка, — пробормотал он, наклоняясь, чтобы поднять с пола упавший телефон и поставить на место опрокинутый стул. Франческа, тяжело дыша, тронула его за руку.

— Давайте обсудим все спокойно, — предложила она, увлекая Ника к камину. Заставив его присесть на диван, она принесла их недопитые стаканы и опустилась напротив. — Не стоит осуждать ее, Ник, не располагая проверенными фактами. Ее присутствие в доме Майкла Лазаруса само по себе ни о чем не говорит, и вы прекрасно понимаете это сами. Это может быть совершенно невинная вечеринка. В конце концов — он реальный владелец «Монарха», и его кинобизнес сейчас на подъеме. Катарин же суперзвезда и, хотя она подумывает о том, чтобы в недалеком будущем бросить сниматься, тем не менее дала мне понять, что собирается участвовать в каком-то новом проекте. Может быть, Лазарус хочет, чтобы она снялась на «Монархе».

Ник взглянул на Франческу сквозь дым сигареты, которую он курил.

— Вы действительно в это верите? — с саркастической усмешкой спросил он.

— Это весьма вероятно, — ответила Франческа, сама не зная, что предположить, до сих пор не оправившись от потрясения. — Да-да, я убеждена, что она там именно поэтому, — более твердым тоном заявила она.

— Не будьте такой наивной, детка.

— Что вы имели в виду, говоря, что он многие годы обхаживает Катарин? — спросила Франческа, не обращая внимания на недоверчивые реплики Ника.

— Только то, что сказал. Лазарус, будучи председателем правления того конгломерата, что владеет «Монархом», обычно никогда не вникает в съемки отдельных фильмов, оставляя это своим директорам. Его волнуют только смета, предельный уровень расходов и прибыль. Но он даже перенес свой офис на студию, чего никогда прежде не делал, когда Катарин в тысяча девятьсот шестьдесят четвертом году снималась на «Монархе». Послушайте, Франки, я тогда был с нею там и сам наблюдал, как он строил ей глазки и постоянно облизывался на нее. Я был вынужден тогда молчать, у меня не было иного выхода. И я…

— Не может быть, чтобы он заинтересовал Катарин! Скорее всего, она лишь подлаживается под него, стараясь быть с ним предельно вежливой…

— Подлаживается, черт ее побери! — заревел Ник, привстав с места, а потом снова смущенно рухнул на диван. — Простите меня, Франки, я не имел никакого права сердиться на вас. Дайте мне немного успокоиться и самому все обдумать.

Она согласно кивнула, и Ник уставился в огонь камина, молча докуривая сигарету. Многие разрозненные факты, мгновенно прокрученные его острым и проницательным умом, встали на свои места. Стало глубокомысленным замечание Виктора, сделанное им много лет назад. Неожиданный смысл обрело недавнее замечание Джейка Уотсона. Ник неслышно вздохнул, искоса поглядывая на Франческу.

— Я убежден, что прошлым летом она много времени проводила в обществе Лазаруса. Вы помните, что тогда, после возвращения с Цейлона, она занималась дублированием их дальневосточной картины на студии «XX век». В голливудском «Репортере» я тогда прочитал заметку о чудесном приеме, который Лазарус устроил в своем новом доме в Бель-Эйр Эстейтс. В ней говорилось, что Катарин была на этом приеме почетной гостьей. Я был ошарашен. В конце концов ей было известно, как я ненавижу этого ублюдка. Я еще подумал тогда, что непорядочно с ее стороны появляться с ним в обществе, если к тому ее не обязывают деловые интересы.

— Вы говорили с нею тогда об этом?

— Конечно. Когда она вернулась домой, я заметил это самым безразличным тоном, по обыкновению трясясь над ней, как курица над яйцами, больше всего думая о том, как бы лишний раз не расстроить ее. Она отрицала, что была на приеме, утверждая, что приняла приглашение, чтобы не обидеть его, но в последнюю минуту извинилась и не поехала туда.

— Но вы ей, конечно, не поверили, не так ли?

— Разумеется, Франки, но мне тем не менее не хотелось раздувать это дело, поскольку она тогда была спокойной, и я отступил. Вы в последние месяцы были обеспокоены ее неискренностью, тем, что она куда-то исчезает в самое неподходящее время, — подался к Франческе Ник. — Неужели вы думаете, что для меня это новость? Она так вела себя весь прошлый год до самого отъезда на Цейлон.

— Ах, Никки, почему вы ничего не говорили мне об этом?

— Думаю, что во мне говорил инстинкт самосохранения.

Перечислив несколько случаев загадочных исчезновений Катарин, Ник заметил:

— Я начал подозревать ее в связи с Лазарусом еще тогда, в тысяча девятьсот шестьдесят четвертом, когда она снималась на «Монархе». Теперь я в этом убежден.

— Мне кажется, что это предположение ни на чем не основано, — мягко проговорила Франческа. — У вас нет к тому никаких доказательств.

— Я никогда не стреляю холостыми патронами, детка! — Ник затянулся сигаретой и прищурился. — Когда немного раньше я поднимался наверх в ее спальню, то обнаружил там несколько пустых футляров от драгоценностей на ее туалетном столике. Я их раньше никогда не видел. Они абсолютно новые. Ясно, как дважды два, что их ей подарил Лазарус.

Франческа удивленно подняла брови и в замешательстве посмотрела на него.

— Она могла сама их купить…

— Но я точно знаю, что она их не покупала, — убежденно заявил Ник. — Эти украшения от «Ван Клиффа» из Беверли-Хиллз, а она не была там уже больше года. Потом, она всегда советуется со мной, перед тем как принять окончательное решение. И вообще, это в стиле Лазаруса. Этот проходимец всегда увешивает своих любовниц дорогими побрякушками. Достаточно вспомнить Хелен Верно с ее изумрудами.

— Я помню. Кстати, а что случилось с Хелен? Он женился на ней?

— Вы что, смеетесь? — насмешливо улыбнулся Ник. — Лазарус никогда не женится на своих любовницах. Он выбрасывает их вон, когда они начинают ему надоедать. Слава Богу, что Хелен весьма живучая особа. Она тут же выскочила замуж за одного английского герцога и живет припеваюче. Я был уверен, что вы это знаете.

— Да, теперь я что-то припоминаю, — усмехнулась Франческа. — Я не могу себе представить Катарин с Лазарусом. Фу! Красавица и чудовище! Что в нем могло ее заинтересовать?

— Его деньги.

— Но Кэт — сама миллионерша.

— Эх! Лазарус — один из самых богатых людей на этом свете, одного уровня с Людвигом или Гетти. Миллионы Катарин — сущий пустяк по сравнению с его миллиардами. И потом, я не имел в виду собственно деньги как таковые. Скорее я хотел сказать, что ее привлекают в нем его могущество, его влиятельность. А кроме того, что вы скажете насчет студии? Думаю, ей бы понравилось иметь такую небольшую игрушку в своем распоряжении.

Франческа молчала, с интересом наблюдая за Ником. Теперь он разговаривал относительно спокойно, его неистовый гнев, казалось, поутих, но лицо оставалось напряженным, в глазах читалось страдание. Он непрерывно курил одну сигарету за другой и время от времени принимался постукивать одной ногой об пол. Желая немного отвлечь его, Франческа сказала:

— Я уже говорила вам, что не стоит делать поспешных выводов. Давайте подождем возвращения Кэт и послушаем ее. Наверняка тогда все прояснится, я в этом убеждена.

— В последние месяцы она проводит здесь большую часть времени, хотя подразумевалось, что этот дом будет местом для уик-эндов, а не для постоянного проживания, — размышлял вслух Ник. — И не забывайте, что тут она одна, свободная, как птица, и я не путаюсь у нее под ногами. Она может вытворять здесь все, что ей заблагорассудится. А у Лазаруса есть, оказывается, дом в Гринвиче. Очень удобно, а?

— Мне кажется, Ник, что вы упускаете из виду только одно. Катарин обожает вас. Вы — самая большая ее любовь на свете, — сказала Франческа, не обращая внимания на его вопрос-утверждение.

— Хотите пари?

Не дожидаясь ответа, Ник отнес их стаканы к сервировочному столику у окна, наполнил их вновь и вернулся на место. Плюхнувшись на диван, он постарался расслабиться. Ему страстно хотелось выбросить из головы Катарин, но он хорошо понимал, что эта задача ему не по плечу. Внезапно он сел, резко распрямившись, и устремил на Франческу пронизывающий взгляд своих ярко-синих глаз.

— Я подозреваю… подозреваю, что… она… — осторожно заговорил он и запнулся, глубоко задумавшись.

— В чем дело? — удивленно взглянув на него, спросила Франческа.

— Может быть, она вовсе не такая уж и помешанная? Может быть, все это — игра, и очень неглупая? Что вы на это скажете?

— Не смешите меня! — воскликнула, застигнутая врасплох его вопросами, Франческа. — Порой она бывает совершенно ненормальной!

— Она, возможно, разыгрывает из себя такую и хочет убедить в этом нас с вами. Не забывайте, что Катарин — актриса, выдающаяся актриса. Знаете, Франки, она, должно быть, просто провела нас.

Кроткие глаза Франчески испуганно расширились, и она сильно побледнела.

— Если это правда, то она поступает с нами самым возмутительным образом. Мы оба сходим с ума от волнения за нее. Но зачем ей это?

Ник встал, прошелся по комнате и вдруг резко остановился.

— Какой спрос с безумного, — отчетливо, выговаривая каждое слово, проговорил он. — Таким способом убийцы часто уходят от наказания. Безумие извиняет все, что они совершили. Может быть, и Катарин пользуется таким приемом, чтобы вести себя как ей будет угодно, не неся ответственности за свои поступки.

— Никки! — пораженная Франческа откинулась на диване, с ужасом глядя на него. — Боже мой, Никки, какое чудовищное предположение!

— Еще бы…

Ник никак не мог решить, стоит ли ему позвонить Виктору Мейсону. Ему внезапно пришла в голову мысль о том, что Виктор, возможно, сумеет пролить свет, по крайней мере, на два волновавших Ника вопроса. Но именно в тот самый момент, когда он решился позвонить, в гостиную вернулась Франческа, неся на подносе бутерброды с копченой лососиной и фрукты, и стала настаивать на том, что им обоим следует подкрепиться.

Ник бросил взгляд на часы, стоявшие на дубовой полке над громадным, выложенным диким камнем камином. Сейчас двадцать минут двенадцатого, значит, в Санта-Барбаре еще только восемь двадцать. Он продолжал колебаться по двум причинам. Во-первых, с минуты на минуту могла вернуться Катарин, а во-вторых, у Виктора хватало и своих собственных проблем. Его последняя жена, Лин Мейсон, была тяжело больна, и два дня назад Виктор сказал ему, что прогнозы врачей на будущее неутешительны. У нее обнаружили лейкемию. «Бедный парень, ему так не везет в семейной жизни», — подумал Ник.

В комнату быстрым шагом вошла Франческа, облаченная в плащ цвета верблюжьей шерсти поверх кремового свитера и такого же цвета брюк.

— Я собираюсь вывести Ладу на прогулку, Ник, а когда вернусь, мы сможем с вами выпить кофе. Он уже закипает на плите.

— О'кэй, только не выходите за ограду.

— Разумеется. Пошли, Лада.

Собака, спавшая, свернувшись в клубок, на диване рядом с Ником, сразу встрепенулась, спрыгнула на пол и бодро засеменила к выходу. Ник задумчивым взглядом проводил уходящую Франческу. Виктор часто расспрашивает его о ней, но она сама никогда не называет вслух его имени. «Правда, наедине с собой она, наверное, его вспоминает», — подумал Ник и встал. Если он собирается звонить Виктору на ранчо, то сейчас для этого самое время, пока он остался один. Ник торопливо подошел к письменному столу и набрал номер. В трубке прозвучало несколько длинных гудков, а потом раздался голос Виктора, который сам подошел к телефону.

— Ранчо «Че-Сара-Сара».

— Привет, Вик, это Никки.

— Привет, старина. Наверное, это телепатия. Я как раз собирался тебе звонить.

— Ох! У вас там — все о'кэй? — озабоченным тоном перебил его Ник. — Как Лин?

— Ей немного лучше, чем вчера, — спокойным, но немного глухим голосом ответил Виктор. — Лекарства вроде помогают, и мы все видим заметное улучшение. Доктора очень надеются на то, что им удалось взять развитие болезни под контроль и они сумеют с нею справиться.

— Прекрасные новости, Вик. Передавай Лин мою любовь и наилучшие пожелания.

— Обязательно, Ник. Так вот, я уже начал тебе говорить, что почти держал руку на телефоне, чтобы позвонить тебе, но тут заявился Джейк. Он приехал на машине из Лос-Анджелеса погостить у меня несколько дней. Видеть его — большая радость для моих печальных глаз.

— Я тебя хорошо понимаю. На свете нет парня, лучше Джейка, и хорошо, что какое-то время он будет с тобой рядом. Я сам постараюсь приехать как можно скорее. Послушай, Вик, одна из причин, по которым я звоню, как раз связана с Джейком.

— Не может быть. Какая именно?

— Я хотел кое-что выяснить по поводу того замечания, которое Джейк как-то обронил недавно в разговоре с нами. У меня есть предчувствие, что он станет запираться, если я сам буду морочить ему голову. Но, стоп, я, кажется, бегу впереди паровоза. Вначале задам один вопрос тебе самому. У тебя есть несколько минут?

— Разумеется, малыш. Валяй, спрашивай.

— Ты помнишь то время, когда Катарин разошлась с Бью Стентоном?

На другом конце провода воцарилась короткая пауза, а потом Виктор, с явным испугом в голосе, который не смогли скрыть разделявшие их с Ником три тысячи миль, ответил:

— Конечно, помню, Никки.

— О'кэй. Не припоминаешь ли ты, как тогда сказал, что Бью обвинял Майкла Лазаруса в некоторых проблемах, которые у него возникли с Катарин, считая, что тот дурно на нее влияет. Помнишь?

«О Господи, кажется, он все узнал сам, без меня», — подумал Виктор.

— Да, припоминаю, — медленно ответил он. — Но Бью сам ничего не говорил мне про Лазаруса. Это было мое собственное мнение. В те дни они с Майклом еще были очень дружны. Лазарус постоянно бывал у них в доме, все время крутился рядом с ними. У меня создалось впечатление, что он без ума от Катарин. Еще до того, как Бью развелся с Катарин, я часто подшучивал над ним, говоря, что этот тип, страдающий манией величия, уведет у него жену. Но должен заметить, что Бью никогда не поддавался на мои провокации.

— Хочу выяснить у тебя кое-что еще. Когда месяца три назад я был у вас на побережье, Джейк начал было говорить мне, что видел Катарин с Лазарусом в «Ла Скала», мол, они там очень мило проводили вечерок тет-а-тет. Тогда ты оборвал его на полуслове и сменил тему разговора, а я не стал настаивать, решив пропустить это мимо ушей. Теперь мне надо знать все. Я думал, что ты сам сможешь просветить меня, но раз уж Джейк у тебя, мне лучше переговорить прямо с ним. Прошу тебя, Вик, передай ему трубку.

— Тебе незачем говорить с Джейком, Никки, — печально ответил Виктор. — В тот вечер я тоже был там вместе с Лин, и мы все трое видели их. Мне казалось, что тебе лучше ничего про то не знать, и поэтому оборвал Джейка. Я не хотел, чтобы он поднимал эту историю, в которой сам черт ногу сломит, тем более что их встреча могла быть совершенно невинной. Потом я ругал себя последними словами. Я обязан был все рассказать тебе сам, предупредить тебя еще три месяца назад. Возможно, не было бы теперешней ситуации.

— Какой ситуации? — настойчиво потребовал ответа Ник, стискивая в руках телефонную трубку. — О чем ты говоришь, Вик?

— Разве ты звонишь не по этой причине? Я полагал, что ты хочешь поговорить со мной насчет союза, заключенного между Катарин и Лазарусом?

— Какого такого союза? — загремел в трубку Ник.

— Господи, Никки, не говори только мне, что ты ничего не знал. Я был убежден, что ты до всего докопался сам…

— Я начал кое о чем догадываться только сегодня вечером, — прервал его Ник. — Расскажи мне все, что знаешь, Вик.

Дрожащей рукой он потянулся за сигаретой.

— Сегодня, чуть раньше твоего звонка, к нам забегал Чарли Робертс, чтобы проведать Лин. Ты же знаешь, что они старые друзья. Так вот, тут его, образно говоря, пришили к стенке. Лин, заметив его таинственный вид, принялась так усердно допрашивать его, что Чарли в конце концов раскололся и заявил, что не будет ничего страшного, если он все нам расскажет. Мол, все равно в понедельник об этом будет сообщение в газетах, и, кроме тога за последние сутки у них в Голливуде уже было несколько утечек информации. Как выяснилось, Чарли пишет сейчас сценарий для «Монарха». Предполагается, что он должен сдать окончательный вариант в начале следующей недели, ему осталось дописать всего несколько страниц. Этой картиной очень интересуется сам Лазарус, и именно он настоял на том, чтобы весь проект держали в глубокой тайне, пока он сам не даст добро на сообщение о нем прокатчикам. И еще Чарли сказал, что…

— …что Катарин будет сниматься в главной роли, не так ли? — срывающимся голосом перебил его Ник.

Виктор затаил дыхание.

— Да, но это не все, Никки. О Господи, что за проклятая мне выпала роль! В общем, так: сценарий, который пишет Чарли, это… экранизация «Флорабелль», малыш.

— «Флорабелль»! Мой роман!

— Да.

Ник судорожно зажмурился.

— Этого не может быть, — заговорил он, но слова застревали у него в горле. — Нет, это совершенно немыслимо!

— Это правда, Никки. Когда я впервые услышал об этом, то отреагировал точно так же, как ты сейчас. Я просто онемел, не в силах поверить в то, что ты согласился продать этот роман, да еще к тому же — «Монарху», зная, как мы оба относимся к Лазарусу после всех пакостей, которые он устроил мне в конце пятидесятых. Вот почему я собирался немедленно звонить тебе, но приезд Джейка на несколько минут отвлек меня. И тут вдруг звонишь ты сам! Когда я услышал в трубке твой голос, то был уверен, что ты уже почуял запах жареного. Но теперь мне стало ясно, что ты не только не замешан в этом деле, но даже не знал ничего о нем. Тогда, черт побери, как это могло произойти?

Ник застонал в трубку.

— Когда я продал роман «Корт Продакшнс», то не внес в договор обычное в таких случаях условие, что право его экранизации возвращается ко мне, если «Корт» не найдет в течение определенного срока средств и возможностей поставить по нему фильм. «Корт» выкупил у меня все права на роман — на экранизацию, на телепостановки по нему, на инсценировку для театра, короче говоря, всю enchilada. Таким образом, «Корт» стал безраздельным владельцем романа и теперь может делать с ним все, что им заблагорассудится: положить на полку, продать любому частному лицу или компании. Под словом «они» я подразумеваю, естественно, Катарин О'Рурк-Темпест, поскольку именно она — владелица «Корт Продакшнс», — закончил Ник, обуреваемый гневом и горечью.

— Не представляю себе, как она могла пойти на такое, Никки, проделать все это у тебя за спиной, вести дела с этим ублюдком, прекрасно зная, какое отвращение ты питаешь к нему, не говоря уже о моих чувствах. Проклятие! Это просто непостижимо! — яростно вскричал Виктор.

— Но теперь нам известно, что она все-таки это сделала. Они с Лазарусом — одна команда, работают рука об руку. У меня есть все основания полагать, что в данный момент она находится в его доме и замышляет с ним вместе один Бог знает что еще.

— Господи, Никки, мне очень жаль, что так все обернулось. Я имею в виду не только роман, но и то, что касается твоих личных дел. Ясно без слов, что у тебя возникли серьезные проблемы. Неприятности, и большие.

— Да. — Ник нервно затянулся сигаретой. — Ничего, я с ними справлюсь. Слушай, а Чарли не сказал, кого они наметили в постановщики картины?

— Уже подписан контракт с Александром Вагаси. Остальной состав пока не определен, только верхушка.

— Постарайся разведать все как можно подробнее… Кажется, хлопнула парадная дверь. Так что мне лучше вешать трубку. Спасибо, Вик, спасибо за все. Завтра я снова с тобой свяжусь.

— Ладно, разъединяйся и будь осторожен. Береги себя, малыш.

— Все понял, старина.

Ник положил трубку, и в ту же секунду в гостиную с встревоженным видом ворвалась Франческа.

— Никки, в ворота въехал черный «роллс». Она вернулась.

Он молча кивнул, не убирая руки с телефона, и часто заморгал, стремясь привести в порядок расстроенные чувства. Что-то говорить Ник был все еще не в состоянии. Франческа швырнула на кресло плащ и поспешила к нему.

— Господи, что случилось? Вы бледны как полотно. Такое впечатление, что вас сильно ударили…

Недоговорив, она подошла к письменному столу и пристально вгляделась в его лицо.

— Да, я действительно получил удар, — угрюмо ответил Ник, — и такой сильный, как никогда в жизни.

Он встал, подошел к заставленному бутылками сервировочному столику и налил себе большую рюмку коньяку, после чего обернулся к Франческе:

— Вам налить?

Его голос прозвучал тихо и бесцветно. Рука, державшая бутылку, заметно дрожала.

— Да, пожалуйста, — ответила Франческа, не в силах оторвать взгляд от лица Ника. Он выглядел ужасно: совершенно больным и страшно подавленным.

— Никки, что произошло? — прошептала она, охваченная внезапной тревогой. — Ясно, что вы с кем-то говорили по телефону, пока я гуляла с Ладой. Случаем, не с Лазарусом?

— Нет. Расскажу вам все позднее.

Ник залпом выпил свой коньяк. Франческа последовала его примеру, отхлебывая крошечными глотками свой. Тут они услышали перестук каблуков по паркету в холле и быстро переглянулись. Франческа успела заметить, как дернулась щека Ника, а его глаза стали совершенно ледяными. Она тут же вспомнила, как Катарин много лет назад говорила ей, что у Ника две голубые льдинки вместо глаз. Сердце ее упало. Она невольно вздрогнула при мысли о том, что произошло нечто ужасное за то время, пока ее не было.

На пороге появилась Катарин. Она остановилась в дверях и, увидев их, изобразила на лице удивление.

— Мои дорогие! — воскликнула она и звонко рассмеялась. — А что делают тут два моих голубка? Я не ждала вас раньше завтрашнего дня.

Она скинула с плеч соболью шубку и вплыла в комнату, сверкающая бриллиантами, поразительно красивая, в бордово-красном бархатном вечернем платье. Что-то заподозрив, Катарин задержалась у сервировочного столика.

— Думаю, что мне стоит составить вам компанию, мои дорогие, и выпить рюмочку на ночь! — воскликнула она, продолжая громко смеяться. Наливая себе бренди, Катарин обернулась через плечо. — Как же я могла так ошибиться? Я действительно ждала вас в пятницу.

Франческа ощутила, как чудовищный, с трудом сдерживаемый гнев овладевает Ником, заметила мрачное выражение его лица и с коротким нервным смешком поспешила заявить:

— Но ты сказала — в четверг, Катарин. Мы договаривались с тобой именно на четверг.

— Неужели, дорогая? Да, теперь я, кажется, начинаю припоминать.

Катарин повернулась и подошла к камину, держась тем не менее от них на некотором расстоянии.

— Бедняжки мои! Как же вы обошлись без ужина? Я же уволила сегодня миссис Дженнингс. Вы нашли, чем перекусить, Франческа, милая?

— Да, я…

Ник взглядом приказал ей замолчать и впился глазами в Катарин.

— Где-ты-была? — холодно, медленно цедя слова, чтобы придать им больший вес, спросил он.

— Кажется, когда мы говорили вчера по телефону, я забыла сказать тебе, Ник, что приглашена сегодня вечером на ужин.

— К кому?

— К Лонгли. Ты их знаешь, они живут в Риджфильде.

— Ты лжешь!

Катарин, слегка смутившись, заморгала, но потом, широко распахивая свои необыкновенные бирюзовые глаза, притворилась изумленной.

— Никки, дорогой, что с тобой? Какие чудовищные вещи ты говоришь! — Стараясь разрядить обстановку, она присела на краешек дивана. — Повторяю тебе, я была у Лонгли. Если ты не веришь мне, то позвони им и убедись.

Катарин с самым невинным видом улыбнулась ему, а ее глаза, обращенные на Ника, так и светились любовью.

— Назвать тебе их номер? — Катарин привстала, продолжая улыбаться, абсолютно убежденная в том, что Ник тотчас же остановит ее.

— Можешь не утруждать себя, — огрызнулся Ник. — Никто не собирается проверять.

Он язвительно взглянул на Катарин, отставил свой коньячный бокал на край стола и вскочил с места с поразившими обеих женщин бесшумностью и внезапностью. Подскочив к Катарин, Ник схватил ее за плечи и в неистовстве поднял на ноги. Она изумленно раскрыла рот и выронила бокал с коньяком, который, упав на пол, разлетелся вдребезги. Ник поставил ее перед собой и, неотрывно глядя ей прямо в глаза, крепко стиснул ее обнаженные плечи.

— Ты — сука! — прошипел он. — Отвратительная, лживая, расчетливая двуличная сучка! Ты заявляешься сюда со своими улыбочками и милыми речами, со своими хитростями, с этим своим знаменитым «шармом», ведешь себя, будто ничего не случилось, прекрасно зная, что ты натворила, что ты сделала со мной! Ты предала меня, и самым отвратительным образом.

— Никки, Никки! Отпусти меня, ты делаешь мне больно! — закричала Катарин, извиваясь всем телом и стараясь высвободиться. — Я не понимаю, о чем ты говоришь. Отпусти, у меня будут синяки…

— Ты продала мой роман! — загремел Ник, и его лицо исказила гримаса боли и отчаяния. Он принялся трясти ее за плечи так, что голова замоталась из стороны в сторону. — Мой роман, на который я потратил лучшие свои годы, вложил в него частицу собственной души. Роман, который я любил больше всех остальных своих книг, который так много для меня значит! А ты взяла и продала его этому выродку Майклу Лазарусу, человеку, который многие годы был моим врагом и врагом моего друга, Виктора. То, что ты сделала, не поддается воображению. Это все равно, если бы ты вонзила мне в сердце нож, а потом еще подставила чашку, чтобы собрать в нее мою кровь. Я никогда не прощу тебе этого, не прощу твоего предательства. Я… я…

Ника охватила такая ярость, он испытывал такую жгучую боль, что не смог закончить. Непрошенные слезы внезапно навернулись ему на глаза. Он был готов растерзать Катарин. Набрав полную грудь воздуха, чтобы обрести утраченное самообладание, он с силой отшвырнул ее от себя на диван, на который Катарин упала, как сломанная кукла.

— Убирайся прочь! Не желаю марать руки, ты, сука двуличная!

Он перешагнул через осколки бокала на полу и отошел к окну, где застыл, дрожа всем телом и молча глядя через стекло в сад. Его сердце мучительно ныло, кровь, пульсируя, шумела у него в голове. Постепенно глубокая грусть охватила его, и он почувствовал, как уходит его прежняя любовь к Катарин, опустошая его душу, не оставляя в его разбитом сердце ничего, кроме боли и печали. Он снова ненавидел ее, как когда-то, много лет назад. Все кончено между ними навсегда.

Катарин осталась лежать поперек дивана, трепеща всем телом, и, раскрыв рот, отчаянно боролась с подступающими к ее горлу рыданиями. Ее прекрасное лицо побледнело, стало пепельно-серым и несчастным. Она старалась собраться с мыслями, но они путались в ее затуманенной голове. Почему он так рассердился на нее? Она не отрываясь смотрела на широкую спину Ника, видела его поникшие плечи, искала слова, чтобы все ему объяснить. Но не могла найти. Потом она взглянула на Франческу и помотала головой, как бы отрицая все упреки Ника.

Франческа была поражена услышанным. Она боялась пошевелиться, не решалась произнести хоть слово, желая всей душой одного — скорее бежать отсюда, исчезнуть, испариться. Но она продолжала сидеть, будто парализованная в своем кресле, не в силах шелохнуться. Она боялась за Ника, за Катарин, страшилась того, как бы он чего-либо с ней ни сделал. Начиная кое-что понимать из его чудовищных обвинений, она недоумевала, откуда Ник сумел узнать все это, и боялась оставить их наедине.

Катарин думала о том же. Собрав в кулак все свои силы, она заставила себя сесть прямо, поправила чудесное бриллиантовое ожерелье на шее и высказала мучивший ее вопрос вслух, придав своему голосу детские, просительные ноты:

— Кто рассказал тебе про «Флорабелль», Ник?

Он медленно повернулся к ней и, глядя на нее ледяными глазами, ответил, но не сразу:

— Виктор.

— Ах да! Я обязана была сама догадаться, — пробормотала Катарин, глядя себе на руки. — Полагаю, что до него дошли какие-то сплетни, и он, естественно, не утерпел, чтобы не поделиться ими с тобой. Это так на него похоже! Он все испортил, разрушил все мои планы…

— Ты несешь чушь! — завопил Ник. — Виктор, конечно, заблуждается, а ты… О Боже, ты… ты… — задохнулся Ник от возмущения, сжимая кулаки. — Так вот, чтобы ты знала! Виктор не собирал никаких сплетен! Ему обо всем рассказал Чарли Робертс. О том, что он дописывает сценарий, что режиссером приглашен Александр Вагаси, с которым уже подписан контракт, что «Монарх» дает в понедельник сообщение в газеты об этом проекте. Виктор получил все сведения из первых рук. Ты, должно быть, продала мой роман много месяцев назад, раз дело зашло так далеко. Как же ты могла спокойно смотреть мне каждый день в глаза, зная, что ты сотворила? Впрочем, на последний вопрос можешь не отвечать. Это и так ясно.

Катарин неотрывно смотрела на Ника. Ее необычного цвета глаза стали совсем синими, в них застыла мольба. Убирая со лба выбившуюся прядь каштановых волос, она проговорила своим чистым, звонким, как колокольчик, голосом:

— Пожалуйста, успокойся, дорогой. Я было попыталась все объяснить, когда сказала, что Виктор разрушил мои планы. Завтра я собиралась сама тебе рассказать про эту сделку с «Монархом», думала сделать тебе чудесный сюрприз. Я знаю, как ты любишь «Флорабелль», как всегда хотел увидеть ее на экране, сделать фильм по этому роману. Вот почему прежде всего я выкупила его. Я рассчитывала осуществить твою давнюю мечту. Никто, как тебе известно, за много лет не пожелал финансировать постановку. Я обратилась к Майклу Лазарусу исключительно ради тебя, милый. Он давно меня обхаживал, упрашивая сняться у него на студии, и я заявила ему, что единственная роль, в которой я готова сниматься, — это Флорабелль. В конце концов он согласился и засадил Чарли Робертса за работу. Я собиралась рассказать тебе все завтра вечером и даже припасла бутылочку «Дом Периньон», чтобы отметить это событие. А на той неделе я думала показать тебе сценарий, тот окончательный вариант, что сделал Чарли. К тому времени я уже должна была получить его. Но мой чудесный, замечательный сюрприз пошел прахом из-за того, что Виктор успел рассказать все тебе первым, а ты, неверно все истолковав, вдруг возненавидел меня. Я же не сделала ничего плохого, кроме того, что хотела позаботиться о тебе, как обычно.

Слезы брызнули у нее из глаз и потекли по щекам. Верхняя губа Катарин задрожала, как у обиженного ребенка, и она смущенно потупилась. Ник с восхищением следил за ней, думая о том, как она хорошо, просто великолепно играет свою роль. Сейчас ему удалось увидеть в деле эту превосходную актрису, посмотреть великолепное представление с ее участием. Он подошел к дивану и сверху вниз взглянул на сидящую там Катарин. Играя на губах иронической усмешкой, он спросил обманчиво мягким тоном:

— Так, значит, ты все это проделала ради меня, Катарин? Хотела сделать мне чудесный подарок? А нехороший Виктор испортил тебе все удовольствие?

Она подняла голову и ослепительно улыбнулась ему сквозь слезы.

— Ну конечно, милый, — кивнула ему Катарин. Думая, что сумела переубедить его, и не заметив угрозы, таившейся в его внешне спокойном поведении и тоне, она протянула руку и коснулась ею руки Ника. Но тот гневно отбросил ее руку и отшатнулся.

— Ты — лгунья! — прошипел он. — Проклятая обманщица! Очень вероятно, что я никогда не сумею понять, какими мотивами ты руководствовалась, но точно знаю одно: ты никогда ничего не делала ради меня. Как обычно, ты затеяла все это, преследуя исключительно собственные интересы. Мне известно… — Ник сделал небольшую паузу, снова подошел к дивану и, наклонившись, приблизил свое лицо к ее: — У тебя связь с Майклом Лазарусом, причем уже давно, много лет.

Молниеносным движением он протянул руку и сгреб в кулак ожерелье у нее на шее. Подержав его немного, он разжал ладонь и позволил ожерелью свободно упасть на ее обнаженную грудь.

— Отличительный знак! — презрительно бросил Ник. — Итак, ты пополнила собой длинную вереницу лазарусовских шлюх, поздравляю.

Катарин испуганно отпрянула, вжавшись спиной в диванные подушки, и, поднеся обе руки к горлу, попыталась прикрыть ими ожерелье. Только теперь Ник заметил такие же бриллиантовые браслеты, поблескивавшие на ее запястьях. Словно подброшенная невидимой тугой пружиной, Катарин выпрямилась, обронив с достоинством:

— У меня никогда не было связи с Майклом. Мы с ним только деловые партнеры, вот и все.

Ник насмешливо хмыкнул и отошел к камину. Судя по выражению лица, он немного пришел в себя, слегка восстановил самообладание и неожиданно разразился громким, сардоническим смехом.

— Не разыгрывай передо мной гранд-даму, Кэти Мэри О'Рурк! Мне прекрасно известно, откуда ты сейчас приехала, и я знаю, как мило ты проводишь время с Лазарусом. Но черт побери, не могу не признать, что ты нашла достойную себя пару.

— Ты сошел с ума! — голос Катарин прозвучал не менее холодно и твердо, а ее лицо внезапно стало непроницаемым.

— Ну-ну, Катарин, довольно вранья! Я просто сопоставил и свел вместе многие разрозненные факты, слухи, статейки в разделах светских сплетен. Даже Виктор видел тебя с ним в «Ла Скала» в прошлом году. Маленький, интимный тет-а-тет. И твое собственное поведение говорит о многом…

— Опять Виктор Мейсон! — вскричала, приходя в ярость и сверкая глазами, Катарин. Что-то оборвалось у нее внутри, она утратила самоконтроль. — Мне надоело слышать это имя! Я от него устала. Виктор Мейсон готов наговорить про меня что угодно, лишь бы меня дискредитировать. Он просто ревнует, как всегда ревновал меня в прошлом.

Ник переменился в лице и угрожающе посмотрел на нее.

— Ревнует? Виктор ревнует тебя? Ты, кажется, лишилась последних остатков своего жалкого умишка. Если кто из присутствующих здесь и сошел с ума, так это ты. Твое безумие нам хорошо известно. Ревнует! Это надо же такое придумать! — И он гулко расхохотался, мотая головой.

— Конечно, ревнует. Я в свое время его отвергла, и он никак не оправится после такого удара по самолюбию. Еще бы, женщины до меня никогда не покидали постель Виктора Мейсона по собственной воле. Они всегда дожидались, пока он…

— Ты пытаешься уверить меня, что спала с Виктором? — перебил ее Ник. Его лицо при этом выражало удивление пополам с недоверием. — Ну-ну, это просто готовый сюжет для романа.

— Да, я действительно спала с ним.

— Я не верю тебе, мне бы это стало известно.

— Откуда, спрашивается, ты мог это узнать? Ты же не вездесущий. Тогда ты был дома, здесь, в Штатах. Это происходило в то время, когда погибла твоя сестра, во время съемок «Грозового перевала».

Ник почувствовал, как перехватило горло, и самые ужасные подозрения змеями закопошились в уголках его возбужденного сознания. Он взглянул на Франческу, бледную, дрожащую, поникшую в своем кресле, и она твердым взглядом ответила ему. Ник снова обернулся к Катарин, застывшей на краешке дивана в напряженной, воинственной позе. Глаза Ника сузились и превратились в узкие щелочки на его худощавом умном лице.

— Ты говоришь это просто затем, чтобы унизить меня. Я могу…

— Ничего подобного. Я спала с ним. Виктор, если можно так выразиться, первым пригубил эту чашу! — шипя, как кошка, выдавила Катарин. — У нас не просто была с ним связь, но я была от него беременна, носила его ребенка. Его, ты слышишь? И я сделала тогда аборт. Это правда, Франки об этом известно. Скажи ему, что это правда, Франки. Скажи ему, что это истинная правда!

«О Боже, нет!» — подумал Ник. Грудь его напряглась, кровь застыла в жилах, превратившись в ледяную воду. Он медленно повернул голову и молча посмотрел на Франческу, а та, будучи не в силах, подобно ему, вымолвить ни слова, также молча утвердительно кивнула и отвернулась, пряча от него свое осунувшееся лицо.

Ник какое-то время наблюдал за Катарин, подмечая триумфальный блеск в ее глазах, неприятную холодную улыбку на красивом лице, превратившемся для него в синоним маски обманщицы.

— Ты сказала Франки, что у тебя была связь с Виктором и что ты беременна от него?

— Да, я всегда все ей рассказываю, она — моя лучшая подруга.

— И когда же состоялось это историческое признание?

— Летом тысяча девятьсот пятьдесят шестого. Именно тогда я была беременна. Мы жили на вилле, и Франческа была единственным человеком, с которым я могла поделиться, а Виктор тогда, помимо всего прочего, вернулся к Арлин.

Ник оцепенел.

— И вы поверили ей? — обратился он к Франческе.

— Да, — прошептала она.

— И совершенно напрасно. Она солгала вам.

Франческа молча смотрела на него горящими от потрясения глазами.

— Я не лгала! — пронзительно вскрикнула Катарин. — Я была от него беременна, почти три месяца.

— Возможно, что ты и была беременна, — грустно заметил Ник, — но это не мог быть ребенок Виктора. — Он придвинулся к Катарин, заглянул ей в глаза, и медленная усмешка раздвинула его губы. — Дело в том, что Виктор Мейсон стерилен, и всегда был таковым, ни одна женщина не может от него забеременеть.

— О Боже! — простонала Франческа, привстав с места, и снова, ломая руки, упала в кресло.

— Ах, Ник, почему ты снова норовишь выгораживать его? Он — стерилен? Ты шутишь, у него же двое сыновей.

— Сыновей Элли! — отрезал Ник. Его голос прозвучал, как удар хлыста. — Муж Элли сбежал от нее через месяц после свадьбы, бросил ее. Тогда ее брат познакомил ее с Виктором, с которым они вместе работали на стройке. Виктор и Элли полюбили друг друга, и она стала хлопотать о разводе. Потом ее бывшего мужа разнесло в клочья взрывом на нефтепромысле в Техасе. Это произошло за месяц до рождения близнецов. Виктор тогда немедленно обвенчался с Элли. Он признал Джейми и Стива своими сыновьями и всегда был им прекрасным отцом, но они не являются его плотью и кровью.

Франческа встала и, слегка покачнувшись, оперлась на каминную полку. Ник обнял ее, чтобы поддержать и не дать ей упасть.

— Вы говорите правду, Ник? — срывающимся голосом спросила она. — Поклянитесь мне своей честью, что это — правда.

— Клянусь, дорогая, — печально ответил он. — Если бы вы, Франки, тогда поговорили со мной или с Виктором, все бы могло обернуться совсем по-другому.

Пристально посмотрев на Франческу, Катарин сразу поняла, что та чем-то невероятно расстроена, но причина ее огорчения никак не связана с только что происшедшей ссорой между ней самой и Ником.

— Что случилось, Франки? Что имел в виду Ник? О чем он говорит?

Франческа промолчала, а Ник тусклым голосом сказал:

— Тогда, одиннадцать лет назад, Виктор и Франческа сильно любили друг друга и собирались пожениться, как только закончится его эпопея с разводом. Тем летом она неожиданно порвала с ним, наговорив кучу разных причин, совершенно надуманных, как мне теперь стало ясно. На самом деле все произошло из-за тебя. Эта история разбила ей сердце и послужила истинной причиной ее многолетнего затворничества в Лэнгли.

— О Господи, но я же не знала! Я не знала ничего! — вскричала Катарин, вскакивая с дивана и хватая Франческу за руку. — Я действительно ничего про это не знала! Честное слово! Я бы помалкивала о своих проблемах с Виктором, если бы мне все было известно. Ни за что на свете я бы не решилась причинить тебе вред.

— Но ты это сделала.

Франческа осторожно сняла со своей руки украшенную драгоценными кольцами руку Катарин. Она медленно подошла к сервировочному столику и застыла с ним рядом.

— Ты лгала мне о Викторе, Кэт?

— Нет, конечно же, нет! — Катарин подбежала к Франческе, обняла ее и тесно прижалась к ней. — Я говорю правду. Это Ник врет. — Она истерически разрыдалась. — Франки! Франки! Ты же моя самая дорогая подруга!

Франческу внезапно охватило отвращение к Катарин, испугавшее ее саму своей остротой, и она с силой оттолкнула ее от себя.

— Я верю Никки, а не тебе.

Катарин с ужасом взглянула на нее, и ее лицо обреченно вытянулось.

— Нет-нет, ты не должна ему верить. Я люблю тебя, ты мне нужна! — прерывисто всхлипывала она. — Прошу тебя, не смотри на меня с такой ненавистью. Я не вынесу этого. О, Франки, милая, я так люблю тебя.

— Прекрати твердить это! — резко оборвала ее Франческа. — Ты — чудовище, неспособное любить никого, кроме себя.

— О, Франки, пожалуйста, не будь так жестока ко мне! И не смотри на меня, как на какую-то мерзость! — причитала Катарин, вцепившись обеими руками в спинку кресла. — Не отворачивайся от меня! Только не ты, я не вынесу этого.

— Боюсь, что тебе придется это вынести, — холодно, монотонным голосом выговорила Франческа, подбирая с кресла свой плащ. — До конца жизни я не обмолвлюсь с тобой ни единым словом, до конца моих дней не попадайся мне на глаза. Ты сломала всю мою жизнь! — Она набросила плащ на плечи и обратилась к Нику: — Ни минутой дольше я не хочу оставаться в этом отвратительном для меня доме. Никки, я могу одолжить вашу машину, чтобы добраться до Манхэттена? Завтра я как-нибудь постараюсь вернуть ее вам.

— Неужели вы могли подумать, что я останусь здесь?

Он рассовал сигареты и спички по карманам и равнодушно, как мимо пустого места, прошел мимо Катарин, не сказав ей ни слова. Та вцепилась в полу его пиджака и попыталась остановить, удержать его, но Ник вырвался из ее рук.

— Ник! Ник! — пронзительно закричала Катарин, бегом следуя за ним. — Я люблю тебя! Не уходи! О, мой дорогой, я все исправлю, клянусь тебе! Я не хотела обидеть тебя. Я все делала ради тебя, с самыми лучшими намерениями.

Внезапно Ник остановился и повернулся к ней так резко, что чуть было не сбил ее с ног, и Катарин, отпрянув и почти падая, прислонилась спиной к стене.

— Я могу только повторить то, что недавно сказала тебе Франческа, — равнодушно произнес Ник. — И, как ты когда-то сказала своему брату, — я оставляю тебя Богу и Майклу Лазарусу.

Испуганная, дрожащая, с глазами, полными слез, Катарин подошла к двери и, привалившись плечом к косяку, молча провожала их взглядом. Вот через прихожую просеменила Лада, Франческа надела на нее ошейник и пристегнула поводок. Ник открыл парадную дверь и вынес их сумки, так и сваленные нераспакованными на полу в прихожей с самого их приезда сюда. Вот Франческа последовала за ним. И ни один даже не обернулся.

Катарин после того, как они уехали, еще долго стояла неподвижно.

Глубоко опечаленные, они ехали в сторону Манхэттена. Порой Ник пытался завязать разговор, но Франческа по большей части не поддерживала его и молчала. Время от времени слезы подступали ей к глазам, и она начинала плакать, вытирала руками и снова плакала.

— Не знаю, как вы, детка, но я подумываю о том, чтобы сбежать из Нью-Йорка, — проговорил Ник. — У меня такое предчувствие, что через несколько дней она примется барабанить в наши двери. Нам следует уехать куда-то, где от нее не будет ни слуха ни духа. Послушайте, может быть, придумаем что-нибудь вместе? Устроим себе зимние каникулы.

— Я тоже убеждена, что она попробует как-то все уладить. Очень мило с вашей стороны, Никки, пригласить меня, но я тем не менее решила поехать в Лэнгли. Сейчас уже конец ноября, а я все равно в десятых числах декабря намеревалась ехать туда, чтобы провести, как обычно, рождественские праздники в кругу семьи.

— А что вы намерены делать с этим клубком шерсти? Не хотите ли оставить его у моей матери? — предложил Ник, снимая руку с руля, чтобы погладить собачку.

— Спасибо, Ник, ее заберет к себе Вэл в Форрест-Хилл. Я уже договорилась с ней.

Они снова погрузились в печальные раздумья, стараясь высвободиться от сжимавших их в своих тисках страданий, и в машине надолго воцарилось молчание.

Когда они уже въезжали на улицы Манхэттена, Франческа закурила новую сигарету и легонько тронула руку Ника.

— Как бы я хотела знать всю правду много лет, даже год назад. Я смогла бы все уладить с Виктором. И кто знает… — Она не закончила фразу и устало вздохнула. — Но теперь — слишком поздно, он уже снова женат.

— Да, детка, поздно. И для меня — тоже.

* * *

Однажды утром, в начале декабря, Ник вышел к завтраку в доме Виктора на ранчо «Че-Сара-Сара», чувствуя себя намного бодрее, чем за все прошедшие несколько месяцев. Он застал Вика на крытой веранде, уткнувшимся в «Лос-Анджелес таймс». Заслышав легкие шаги Ника, Виктор поднял голову, быстро сложил газету пополам и положил ее рядом с тарелкой.

— Доброе утро, старина. Ты прекрасно выглядишь сегодня. Хорошо выспался?

— Да, спасибо, — ответил Ник, присаживаясь к столу. — Клянусь, что когда я приехал сюда, то был, оказывается, разбит намного сильнее, чем сам предполагал. Но здесь такой чудный воздух и такой покой, что невозможно не расслабиться. Было бы даже странным, если я не сумел бы сбросить с себя все напряжение. — Он улыбнулся. — Кроме того, и ты, и Лин, вы оба так замечательно со мной обращаетесь.

Виктор кивнул и с задумчивым видом отвернулся к окну. Потом он внезапно обернулся к Нику и взглянул на него своими темными глазами.

— Крепись, малыш. Не знаю, как тебе это лучше преподнести, и поэтому скажу прямо. Вчера Катарин Темпест вышла замуж за Майкла Лазаруса. Церемония состоялась в его доме в Бель-Эйр.

Веселье угасло в глазах Ника, и он замер, сидя на стуле.

— Так вот о чем ты читал так прилежно, когда я появился, не правда ли?

Виктор молча протянул ему газету. Ник быстро пробежал глазами заметку и скользнул взглядом по фотографии молодоженов. Потом он сложил газету и также молча вернул ее Виктору.

— «Че-Сара-Сара», — заметил тот. — Чему быть, того не миновать.

Действие третье

центральная часть сцены

1979 год

С этих дней мое сердце должно стать безмолвным,

Ведь другие сердца равнодушны ко мне.

И не быть мне любимым отныне. Но полно,

Дай же, дай мне, Господь, любить самому!

Джордж Гордон Байрон

47

И вот она снова вернулась в Рейвенсвуд.

Когда-то, много лет назад, всего один, но прекрасный год она была здесь счастлива. Время пощадило воспоминания об этом, и теперь они, яркие и четкие, неумолимо и безжалостно нахлынули на нее.

Недели три назад, холодным декабрьским днем, когда она в полном одиночестве стояла на молу в Санта-Моника, Катарин внезапно решила, что именно здесь она сумеет обрести желанное умиротворение, найдет в себе силы начать жизнь сначала. Она ни секунды не сомневалась в том, что будет встречена здесь с любовью и радостью. Но все же, приехав сюда, в Рейвенсвуд, она вдруг ясно поняла, что ей предстоит здесь сделать первый шаг в неведомое будущее. И она сделала этот шаг, смело и бестрепетно.

Бью Стентон был вне себя от радости снова видеть ее. Он был глубоко тронут тем, что именно у него она решилась искать убежище, благодарил Бога за то, что она нуждается в его нежной дружбе. Саму Катарин переполняли волнение и благодарность, когда она впервые после стольких лет ступила на порог этого дома. Эти ее чувства усилились многократно, когда Бью проводил ее в бывшую спальню. Когда-то она сама, будучи еще юной невестой Бью, отделала и обставила эту комнату, и теперь, к своему немалому изумлению, обнаружила, что в ней буквально ничего не изменилось. Спальня была в точности такой, как в тот день, когда Катарин покинула этот дом. Конечно, как поведал ей Бью, ее не раз ремонтировали с тех пор, но он сам потом в мельчайших деталях восстанавливал ее убранство.

То была воздушная, отделанная в бело-пастельных тонах комната, декорированная изысканными тканями и украшенная старинными французскими вещицами в сельском стиле. Облако белого муслина укрывало кровать с балдахином на четырех угловых столбиках, такие же занавески закрывали многочисленные высокие окна, стены, были изысканно расписаны водорастворимыми красками. Катарин медленно обошла спальню, трогая такие знакомые, любимые вещицы из синего бристольского стекла на этажерке, любимые книги на полках, обступивших белый мраморный камин, старинные фарфоровые тарелки в подсвеченной нише в одном из углов. Длинный туалетный стол с зеркалом был по-прежнему уставлен хрустальными флаконами с ее духами, старинными флаконами для нюхательных солей, которые она коллекционировала. Здесь же в серебряной рамке стояла фотография, на которой были запечатлены они с Бью, причем каждая вещица осталась стоять точно на том месте, куда она сама ее когда-то поставила.

Этим воскресным утром Катарин сидела за туалетным столиком, прилежно занимаясь макияжем. С помощью крема и пудры она скрыла розовато-лиловые тени под глазами, слегка оживила румянами бледные щеки, бирюзовой тушью и несколькими мазками коричневых теней придала былую яркость своим необыкновенным глазам. Решив оставить распущенными свои пышные каштановые волосы, она несколько раз провела по ним щеткой, а потом встала и быстро оделась. На сегодня она выбрала розовую шелковую, сшитую на заказ блузку с длинными рукавами, кремовые брюки и такого же цвета высокие сандалии с минимумом украшений. В заключение она прыснула на себя духами «Диориссима» и вышла из спальни.

Дойдя до середины винтовой лестницы, Катарин услышала донесшийся до нее голос Бью, говорившего по телефону. Спустившись вниз, она остановилась, держась за перила. Отсюда ей хорошо был виден Бью, но она сама оставалась невидимой для него. Какое-то время Катарин незаметно пристально разглядывала его, в который раз поражаясь, насколько замечательно он выглядит для своих лет. В свои семьдесят три он выглядел по крайней мере лет на пятнадцать моложе и определенно хорошо сохранился. В нем не ощущалось даже легкого намека на старческую немощь. Он держался прямо, его тело оставалось сильным, мускулистым и подтянутым, красивое лицо — гладким и загорелым, его здоровая, цвета спелого ореха кожа резко контрастировала с серебряными волосами. Бью Стентон в течение многих лет тщательно следил за собой, сумев сохранить ясность ума и физическое здоровье. «И — молодое сердце», — добавила про себя Катарин.

Тут Бью пошевелился в кресле, отодвинулся от стола и положил закинутые одна за другую ноги на столешницу. Наконец он заметил ее и, просияв лицом, приветливо помахал рукой. Она вошла и остановилась в дверях его «логова». Живая улыбка придавала ее лицу неизъяснимую прелесть. Взгляд ее машинально остановился на ее собственном портрете в полный рост, который Бью заказал написать двадцать три года назад. Впервые увидев Катарин в кинопробах к «Грозовому перевалу», он сразу влюбился в нее, даже ни разу не встретив живьем. По заказу Бью художник Пьетро Аннигони изобразил ее в роли Кэти Эрншоу. Он написал ее на фоне вересковой пустоши и угрюмого бесцветного неба, на котором теснились грозовые тучи, придававшие особый смысл портрету. Темный, неприютный ландшафт резко контрастировал с изображенной на портрете девушкой. Казалось, что Кэти-Катарин вот-вот сойдет с полотна, полная огня и жизненной силы. Подол длинного белого платья обвивал ее ноги, подхваченные ветром распущенные каштановые волосы развевались у нее за спиной, и было нечто дикое и необузданное в этом неотразимо прелестном лице, смотревшем сейчас на нее со стены. Портрет поразил Катарин, и она с удивлением спрашивала себя, неужели она была такой красивой и яркой тогда? Наверное, художник слегка преувеличил. Незаметно пожав плечами, Катарин отбросила мысли о портрете и снова перевела взгляд на Бью.

— Я выйду пройтись, — тихо, одними губами прошептала она.

Бью кивком подтвердил, что понял, и улыбнулся ей, не прерывая разговора со Скоттом Рафаэлли, своим агентом, ведшим его дела в Беверли-Хиллз.

«Как странно, что Бью все эти годы хранил мой портрет, — подумала Катарин, спускаясь по широкой белой лестнице в сад. — Он сохранил в полной неприкосновенности мою комнату. Он так больше никогда и не женился». Катарин была уверена, что Бью по-прежнему любит ее, и она любила его тоже, но только как дорогого, преданного друга и как великолепного партнера. И теперь она чувствовала себя с ним в полной безопасности, легко и непринужденно, как и прежде. Вот что, не в последнюю очередь, снова привело ее в его дом недалеко от Сан-Диего.

Дойдя примерно до середины слегка наклонной лужайки перед домом, Катарин остановилась около огромной шелковицы, чьи усыпанные розовыми цветами ветви спускались почти до земли. Она обернулась и посмотрела назад на Рейвенсвуд. Дом с двумя галереями и шестиколонным портиком, украшавшим его фасад, напоминал своей архитектурой дворцы богатых плантаторов-южан, какие строились в Южных штатах еще до Гражданской войны. Ослепительно белый дом сверкал в ярких лучах январского солнца, струившихся с безоблачного ярко-синего неба. Возвышавшиеся позади дома пологие холмы ранчо Санта-Фе полукругом обхватывали его, напоминая высокие стоячие воротники на портретах эпохи Тюдоров. Слева от дома простирались идиллические зеленые выгоны, поросшие высокой травой, волнуемой легким ветерком. Катарин заморгала, ослепленная ярким светом, и, прикрыв глаза ладонью, как козырьком, упивалась красотой расстилавшегося перед ней пейзажа.

Долгий вздох сорвался с ее губ. Пожалуй, из всех мест, где ей приходилось жить, больше всего ей нравился Рейвенсвуд, в который она влюбилась с первого взгляда раз и навсегда. Здесь она не только обретала желанные мир и покой, но и обогащалась душой. Всем сердцем желала бы она остаться здесь навсегда, но, увы, это было невозможно. Скоро, очень скоро ей придется уехать отсюда.

Катарин пересекла лужайку, спустилась еще по одной каменной лестнице, миновала бассейн и двинулась дальше по узкой, петляющей тропинке в самой нижней части сада. Наполовину заросшую просеку окружали шелестящие своими листьями пальмы и другие экзотические растения. В воздухе был разлит острый аромат эвкалиптов, слегка отдающий запахом валерианы. Этот субтропический уголок сада, уединенный и прохладный в самые жаркие дни, был ее любимым. Присев к грубому деревянному столику в конце просеки, Катарин расслабилась, и мириады разных мыслей нахлынули на нее. Она не отрываясь смотрела на большой белый дом, видневшийся в отдалении, на ее лице блуждала рассеянная улыбка, пробуждаемая воспоминаниями.

Бью впервые привез ее сюда сразу после того, как Катарина приехала в Голливуд, и он был весьма удовлетворен и немало позабавлен тем ошеломительным впечатлением, которое дом произвел на нее.

— Не ожидали такого, душка? — спросил он своим смешным выговором типичного кокни, который прозвучал особенно заметно. — Кто бы мог подумать, что сын докера с Ист-Энда, родившийся под звон корабельных склянок, живет во дворце под стать тем, какими владеет южная знать.

Катарин тогда сказала Бью, что они с домом исключительно подходят друг другу и она не может представить никого другого живущим здесь, чем очень порадовала его. То был очень романтический, незабываемый уик-энд, когда они с Бью впервые любили друг друга, а в субботу вечером он предложил ей выйти за него замуж. Катарин немедленно согласилась, покоренная этим необыкновенным, хорошо воспитанным и обходительным, элегантным человеком, обладавшим собственным неповторимым стилем и замечательным чувством юмора.

Неожиданно в голове Катарин всплыли ее планы на ближайшую неделю. Она еще раз мысленно повторила все сказанное ей по телефону Эстел. Итак, ни один из них не пожелал с нею встретиться. Ни Райан, ни Франческа, ни Никки. Под вопросом оставался Виктор, находившийся в данный момент в Мексике. Катарин были хорошо понятны мотивы их нежелания общаться с нею. В свое время она жестоко обидела их, принесла им много горя и страданий. Они были вправе не доверять ей, но все же они ошибались. Она стала совсем другой, переменилась настолько, что порой сама не узнавала себя. Ведь прошло почти десять лет. «Нет, — поправила она себя, — мы не виделись по меньшей мере двенадцать лет». Сидя в глубокой задумчивости, она поочередно вспоминала каждого из них, спрашивая себя, как прожили они эти годы, какие невзгоды выпали на их долю.

Она заметила Бью, легко сбежавшего по лестнице с террасы, и проследила взглядом, как он пересекает лужайку, чтобы наконец вырасти перед ней.

— Как дела у Скотта? Все в порядке? — спросила она, когда Бью, сев напротив, взял ее руку и поочередно поцеловал каждый ее палец.

— Привет, мартышка. Ты сегодня выглядишь ослепительно. У Скотта все отлично, он шлет тебе привет. На той неделе мне предстоит прошвырнуться в Беверли-Хиллз. Я ему нужен, чтобы подписать кое-какие бумаги и обсудить некоторые важные дела. Не хочешь поехать со мной, милая?

— Я не смогу, Бью, — печально улыбнулась ему Катарин.

— Да, этот город навевает на тебя грустные воспоминания, не так ли?

— Порой — да, но не в том главная причина, что я не смогу с тобой поехать туда, ты сам это прекрасно знаешь.

— М-м-м, — промычал Бью, откидываясь и задумчиво глядя на нее. — Надеюсь, что ты не станешь настаивать на своем возвращении в Нью-Йорк.

— Я должна ехать.

Бью покачал головой.

— Ты вовсе не обязана этого делать. — Он придвинулся к Катарин и взял ее за руку. — Стоит только приоткрыть ящик со всеми этими тонкими материями, как нечто ужасное снова вырвется из него наружу и больно ударит по тебе, мартышка. Не могу понять, зачем тебе встречаться с этими людьми? Насколько я могу припомнить, лишь мы с Эстел оставались с тобой рядом все эти годы. Где же были они тогда, когда ты в них так нуждалась?

Катарин потупилась и промолчала, а Бью настороженно ждал, затаив дыхание. Меньше всего на свете он хотел, чтобы она покидала Рейвенсвуд. Наконец-то она вернулась сюда, и вернулась по собственной воле, без малейшего нажима с его стороны, и сейчас он очень надеялся, что она останется здесь, с ним, навсегда.

— Их не было рядом потому, что они были обижены мной, — ответила она.

— Тогда скажи, Христа ради, зачем ты хочешь встретиться с ними? — требовательно спросил Бью, в замешательстве глядя на нее.

— Чтобы попросить у них прощения, — спокойно, не моргнув глазом, выдержав его взгляд, без колебаний ответила Катарин.

— Что же такого ужасного могла ты им причинить? — спросил Бью с нескрываемым удивлением.

— О, это долгая история! Не думаю, что стоит углубляться в нее в такой чудный день, — и Катарин, озорно сверкнув своими сине-зелеными, как море, глазами, весело рассмеялась.

Ее смех остался таким же чистым и юным, как ее внешность, и Бью в это мгновение почудилось, что она совсем не постарела. Но, конечно, это не так, всего несколько дней назад они вместе отпраздновали ее сорок четвертый год рождения.

— Не успела ты приехать, как снова бежишь прочь, — со вздохом заметил Бью. — Это просто оскорбительно для моей столь знаменитой неотразимости, особенно если учесть мои самые лучшие намерения в отношении тебя. — Он усмехнулся. — Не смотри на меня так печально, мартышка. Я понимаю, что у тебя есть важные причины, чтобы повидаться со старыми друзьями, и не сержусь на тебя. Ты не передумала лететь во вторник?

— Нет.

— А что будет потом, дорогая? Что ты собираешься делать дальше, после того как переговоришь с ними?

— Еще не знаю, — нахмурилась Катарин. — Может быть, поищу себе квартиру в Нью-Йорке. После того как я выставила на продажу свою лондонскую квартиру, у меня не осталось собственного дома.

— О нет, Катарин, такой дом у тебя есть! — воскликнул Бью, ухватившись за последние ее слова. — Твой дом — Рейвенсвуд, и он оставался им все последние двадцать два года, ты просто сама этого не сознавала. Съезди в Нью-Йорк, исполни там все, что велит тебе твой долг, и возвращайся сюда, ко мне. Соглашайся поскорее, не раздумывай.

— Может быть.

Бью снова усмехнулся и твердо сжал губы.

— Если бы я был уверен, что ты согласишься, то предложил бы тебе выйти за меня замуж. Но поскольку за последние четыре года ты уже дважды отвечала мне «нет», то боюсь, что третьего отказа я не переживу. — Он улыбнулся и подмигнул ей. — Давай договоримся так. Я не стану отказываться, если ты сама попросишь меня о брачных узах.

— Ты — отважный человек, Бью Стентон.

Помолчав немного, Бью спросил:

— И все-таки интересно узнать, почему ты всякий раз отвечаешь мне отказом?

— Когда ты впервые предложил мне это, я просто еще не была готова. Я не убеждена, что готова к этому и сейчас. Я имею в виду к тому, чтобы снова вступать с кем-либо в интимные отношения, исполнять супружеские обязанности. Тот опыт, что у меня был в прошлом, довел меня до сумасшедшего дома…

— До санатория, — мягко поправил ее Бью.

— Именно до сумасшедшего дома, Бью, — настойчиво повторила Катарин, крепко сжав его руку. — Я смотрю правде в глаза и советую тебе поступать так же. Я была ужасно больна, и само осознание этого факта представляет составную часть моего лечения. Но, возвращаясь к твоему вопросу, я хочу сказать, что должна быть абсолютно уверена в том, что нахожусь снова в здравом уме и твердой памяти перед тем, как связать свою судьбу с тобой, Бью, или с кем-либо другим.

Перегнувшись через стол, он поцеловал ее в щеку.

— Терпение — одна из сильных сторон моей натуры, мартышка. Я очень горжусь тобой и твоими гигантскими шагами к полному выздоровлению. Ты многого сумела добиться.

— Спасибо. Могу с тобой согласиться, мне самой кажется, что в сложившихся обстоятельствах я выгляжу совсем недурно.

Тревожная мысль мелькнула в голове у Бью, и он, придвинувшись к ней вплотную, угрюмо спросил:

— Надеюсь, ты не собираешься встречаться с Майклом Лазарусом?

Катарин сразу напряглась, прежний блеск в ее глазах погас.

— Я буду вынуждена сделать это, если хочу повидать Ванессу. А я не могу тебе выразить словами, Бью, насколько мне этого хочется.

— Понимаю, милая, понимаю. Но он ни за что не отдаст тебе дочку. Мне рассказывали, что он носится с нею, как родная мать, боготворит ее, дежурит около нее днями и ночами, держит ее практически взаперти.

— Ты никогда раньше не говорил мне об этом, — нахмурилась Катарин. — Все это звучит для меня не слишком утешительно. Но откуда ты знаешь? Ты же много лет не разговариваешь с ним.

— Конечно, не разговариваю, и, главным образом, из-за того, как он поступил с тобой. А для беседы с тобой на эту тему не подворачивался подходящий случай, тем более что ты была больна и жила в Лондоне. Теперь же ты выздоровела, вернулась в Штаты и собираешься остаться здесь. Поэтому я считаю, что тебе надо ясно представлять, что тебя ждет при встрече с ним. Ты спрашиваешь, откуда я узнал об его отношении к дочери? Так об этом знает весь наш киномир.

— Она также и моя дочь…

— Но он выиграл право опеки над ней в суде.

— Да… тогда я была вне себя от злости. Однако за последний год я многое передумала и была вынуждена признать очевидное. В то время я была неспособна позаботиться о себе самой, не говоря уже о дочери.

Бью тяжело вздохнул.

— Лазарус — страшный человек, и ему нет прощения за то, что он сделал с тобой. — Он испытующе взглянул на нее. — Мне всегда казалось, что именно развод с ним послужил последним толчком для тебя.

— Может быть — да, а может — и нет. Мне многое пришлось по-новому осознать, и теперь мне понятнее поведение Майкла. Видишь ли, Бью, я подвела его.

— Ты! Наверное, ты неудачно пошутила, дорогая. Почему, я…

Катарин протянула руку и приложила указательный палец к губам Бью.

— Выслушай меня, Бью. Я действительно подвела, точнее, разочаровала его. За многие годы нашего знакомства с ним до свадьбы у него в голове сложился вполне определенный мой образ. Он смотрел на меня, как на прекрасное произведение искусства, которое он жаждал, но не мог приобрести, присоединить к своей коллекции. Я казалась Майклу прекрасной, безупречной, божественной. Наконец ему удалось на мне жениться, родилась Ванесса, а я, как тебе известно, начала потихоньку сходить с ума. К своему ужасу и безмерному огорчению, Майкл вдруг обнаруживает, что его новое приобретение отнюдь не совершенно. Для него это было все равно, если бы он обнаружил трещину в бронзе или мраморе, дырку в холсте и так далее. Иными словами, он приобрел нечто с изъяном. Более того, этот изъян присутствовал изначально, а он, со всем своим опытным взглядом коллекционера, не сумел вовремя разглядеть его. Поскольку я оказалась не столь идеальной, какой ему представлялась прежде, больше я ему была не нужна. Своим видом я стала раздражать его, оскорблять.

— Идиот проклятый! С изъяном или без него, ты всегда была и остаешься величайшей на свете красавицей. Но ты еще и женщина из плоти и крови, а не мраморная статуя, и, как у всякого человека, у тебя могут быть свои недостатки. Он, должно быть, рехнулся, когда вздумал наказать тебя так.

Бью вскочил с места, подхваченный внезапным порывом гнева. Хотя злобность была ему вовсе не свойственна, но при одном упоминании Майкла Лазаруса он легко приходил в неистовство. Он расхаживал взад-вперед, глубоко засунув руки в карманы и опустив голову, размышляя о том, как ему уговорить Катарин выбросить из головы саму мысль о встрече с Лазарусом, но хорошо понимая собственное бессилие. Ведь речь шла об ее дочери. Наконец он остановился и, опершись руками на стол, склонился к ней.

— Позволь мне поехать с тобой в Нью-Йорк. Мне будет спокойнее, если я там буду с тобой рядом.

Катарин энергично замотала головой.

— Нет, Бью. Я высоко ценю твое предложение, но должна все положенное сделать сама, без помощников.

— Ладно, вижу, что выбора нет. Ты будешь вынуждена обратиться к нему. Но, по крайней мере, не могла бы ты сделать это, не встречаясь с ним, например, По телефону?

— Возможно. Конечно, я попытаюсь, — пообещала Катарин, глядя в сторону. Ей была ненавистна сама мысль о свидании с Майклом Лазарусом, но у нее не было иного выхода. «Мой ребенок! — кричала она в душе. — Я обязана повидаться со своим ребенком». Повернувшись снова к Бью, она чуть слышно пробормотала: — В июне Ванессе будет уже одиннадцать. Вот уже девять лет, как я не видала ее.

— Да, я знаю, — ответил Бью, садясь, и добавил: — У тебя вдруг стал очень обеспокоенный вид. Тревожишься за Ванессу? Волнуешься из-за встречи с ней?

— Да, но не только, хотя и очень надеюсь на встречу с ней. Я задумалась еще об одном, о чем много лет хочу, но до сегодняшнего дня никак не могла решиться спросить у тебя.

— О чем это? О чем-то необыкновенно дурном?

Озорная усмешка тронула губы Бью, и он иронически приподнял брови.

— Нет, просто я страшилась раньше услышать твой ответ, но теперь больше не боюсь. Мне хотелось бы узнать, что тогда произошло с нами, почему ты отдалился от меня через два года после свадьбы и предложил, пусть очень нежно и деликатно, развестись?

— Потому что был тогда полным идиотом! — рассмеялся Бью и сразу стал серьезным. — Нет, правда, именно так я и считаю теперь. Я был обязан поговорить с тобой, Катарин, постараться понять тебя, но, мне кажется, что я просто испугался услышать правду. Как ты понимаешь, впоследствии у меня было достаточно лет, чтобы все обдумать. Наверное, всему виной — мое тщеславие, именно оно и встало между нами. Ты вела себя как-то отстраненно, я имею в виду в сексуальном плане, и мне стало казаться, что я не удовлетворяю тебя как мужчина и тем самым отвращаю тебя от себя. Мне тогда был уже пятьдесят один год, и я вообразил, что уже приближаюсь к климаксу. Тебе же было еще только двадцать два, и разница в возрасте сильно меня тревожила. Я убедил себя, что слишком стар для тебя.

— Ты был обязан помочь мне, Бью, — тихо сказала, покачав головой, Катарин, — вот в чем дело. В конце концов ты уже был четырежды женат до меня и намного меня опытнее. С другой стороны, не мне упрекать тебя. В те времена я сама была фригидна и боялась секса.

Она потупилась и крепко сжала пальцы в кулаки. В этот момент до нее дошло, насколько она продвинулась в этом деликатном вопросе, если осмеливается вслух обсуждать с Бью подобные вещи.

Бью поднял за подбородок ее голову, заглянул ей в глаза и тепло улыбнулся.

— Вокруг тебя всегда была такая аура сексуальности, что мне и в голову не приходило, что у тебя были с этим какие-то проблемы. — Он прищурился и искоса взглянул на нее. — Должен сознаться, что потом, когда мы расстались, я много размышлял, стараясь понять случившееся, и очень скоро догадался, что твоя холодность никак не была связана со мной лично, но было уже поздно. К тому времени мы давно уже были в разводе.

— Какими глупыми мы были, не находишь?

— Еще бы — нет.

— Я рада, что мы поговорили об этом. Теперь мне стало намного легче. — Катарин улыбнулась ему своей несравненной улыбкой. — Я также очень довольна тем, что побывала тут, Бью. Рейвенсвуд всегда действует на меня успокаивающе и укрепляет мой дух. И ты тоже. Ты чудесный человек, Бью. Просто не знаю, как бы я без тебя сумела преодолеть свои невзгоды. Знание того, что на свете есть ты, такой сильный, заботливый, всегда готовый прийти на помощь, придает мне силы.

Она склонила голову к плечу и испытующе взглянула на него.

— Когда-то мы были счастливы здесь, мой дорогой, правда?

— Да, мы были очень счастливы, мартышка.

«И мы можем быть счастливы снова», — хотел добавить Бью Стентон, но сдержал себя и промолчал.

48

Франческа отставила чашку с кофе и удивленно взглянула на мужа.

— Мне было бы сложно отменить ленч с Николасом Латимером, Гарри.

— Я вовсе не предлагал отменить ваш завтрак с ним, дорогая, — заметил Гарри Эвери, который, казалось, был удивлен не меньше жены. — Я просто сказал, что очень надеюсь на то, что результатом вашего свидания не стала бы новая встреча с Катарин Темпест. Мне кажется, что вам с Николасом, как никому другому, следует держаться от нее подальше. Из того, что вы оба, но в разное время, рассказывали мне, я пришел к убеждению, что она поступила с вами самым возмутительным образом.

— О да, ты совершенно прав. Но почему ты решил, что кто-то из нас решил встречаться с ней? — Франческа недоуменно подняла свои светлые брови.

Добрые и мудрые глаза Гарри остро блеснули за стеклами его очков в роговой оправе.

— А разве не Катарин Темпест послужила поводом для вашей встречи за ленчем? Вы что, не собираетесь обсудить ее предстоящий приезд?

— Убеждена, что мы затронем эту тему, но так, мимоходом, — призналась Франческа. — Но, конечно же, Гарри, не в ней причина нашей встречи с Ником, хотя, надо признать, что известие о ее возвращении, несомненно, послужило катализатором того, что мы решили повидаться с ним вновь после почти пятилетнего перерыва. Экспромтом Ник предложил встретиться, поговорить о жизни, рассказать друг другу о том, чем мы занимались все эти годы, и я согласилась. Ты против, дорогой? Мне всегда казалось, что тебе нравится Никки.

— Да, он мне нравится, и я не возражаю против вашей встречи. Просто я беспокоюсь за тебя, Франческа. Хорошо помню, в каком состоянии ты была тогда, в тысяча девятьсот шестьдесят восьмом году, когда мы только начинали встречаться с тобой. Мне ненавистна сама мысль о том, что она снова сможет причинить боль моей дорогой девочке.

— Не говоря уже о том, что с тех пор я стала намного мудрее и старше, мы с Ником заключили соглашение, пообещав друг другу поддерживать и укреплять один другого в принятом нами решении. Как только один из нас почувствует, что готов дать слабину, то он должен немедленно связаться с другим по телефону. — Она легкомысленно рассмеялась. — Знаешь, получилось нечто телефона доверия общества «Анонимных алкоголиков».

Легкая дрожь пробежала по спине Гаррисона Эвери. Какой же неотразимой привлекательностью, соблазнительностью, силой убеждения должна обладать эта женщина, Катарин Темпест, чтобы двое умных, взрослых, интеллигентных людей нуждались во взаимной поддержке против ее чар! Это было для него непостижимым, хотя именно это следовало из сказанного Франческой. Он вспомнил о брате Катарин, сенаторе, и его беспокойство только усилилось. Для посла Эвери Райан О'Рурк ассоциировался с теми страданиями, которые он в свое время причинил Франческе, но, будучи одним из крупнейших дипломатов своего времени, Гаррисон обладал необычайно развитым чувством такта и решительно подавил в себе искушение предостеречь жену против встречи с ее бывшим любовником, сенатором О'Рурком. Такое предупреждение отдавало бы дурным тоном и создавало впечатление, что он усомнился во Франческе и ее непогрешимости. Гарри абсолютно доверял жене и меньше всего опасался, что она не сумеет устоять перед, надо признать, немалым обаянием сенатора. Но, с другой стороны, если Катарин Темпест снова удастся завлечь Франческу в свои сети, то ей тогда неизбежно придется возобновить общение с ее братцем, а подобная перспектива отнюдь не приводила в восторг посла Эвери. У него нет времени на встречи с О'Рурком и его дружками-демократами. Еще менее его радовала мысль о том, что его жена вновь спутается с той голливудской шатией, с которой она дружила в молодости. Все это совершенно ни к чему, особенно теперь. «Не волнуйся по пустякам, — убеждал он себя. — Франческа — взрослая, самостоятельная, разумная женщина. Она сама сумеет со всем этим справиться…»

— У тебя слишком задумчивый и озабоченный вид, Гарри, — прервала его раздумья Франческа. — Пожалуйста, не переживай из-за Катарин, а тем более — из-за завтрака…

— Я вовсе не волнуюсь, Франческа, дорогая, — заверил ее Гарри и протянул ей свою чашку. — Можно мне еще капельку кофе, пожалуйста. А куда Ник собирается вести тебя завтракать? — тепло поинтересовался он, ласково ей улыбаясь.

— В «Карлайл». Это удобно нам обоим, а потом стоит такая жуткая погода, что мы решили не выезжать из этой части города. — Долив в кофе немного молока, Франческа поднесла чашку мужу и поцеловала его в щеку. — Мне не хотелось бы, чтобы ты ехал в Вашингтон сегодня вечером. У меня такое предчувствие, что ты никогда не сумеешь выбраться оттуда.

— Боюсь, что я обязан ехать. — Он погладил ее по руке. — Президент ждет меня, у нас много дел. Но я не могу осуждать его за это. Те проблемы, с которыми он в данный момент столкнулся…

— С Ираном, не так ли? — перебила его вернувшаяся на свое место Франческа. — Вот почему он просил тебя приехать сегодня?

— Да. Ситуация там взрывоопасная, и я не знаю, как долго сумеет шах контролировать ее. Власть ускользает у него из рук, а Аятолла, сидя во Франции, всячески ускоряет этот процесс, — горестно покачал головой Гаррисон. — Лично я не могу избавиться от ощущения, что дни пребывания шаха на его опереточном престоле сочтены. — Он отпил глоток кофе. — Давай не будем вдаваться больше в кризис на Среднем Востоке, моя девочка. Боюсь, что в ближайшие несколько дней меня ожидает иранская диета. Что там решил Ким? Он собирается в Нью-Йорк наконец или нет?

— Я обещала позвонить ему сегодня, Гарри. Уверена, что ему захочется сбежать от всего. Теперь, когда он согласился дать Пандоре развод у меня складывается впечатление, что он столкнулся с новыми проблемами.

— Постарайся уговорить его. Думаю, что он сможет поехать с тобой на Барбадос, провести там несколько…

— А ты сам случаем не передумал, Гарри? — бесцеремонно перебила его Франческа, не дав ему договорить фразу до конца, и испытующе взглянула на него.

Он улыбнулся.

— Нет, К сожалению, я не смогу выбраться. Ситуация вряд ли прояснится за пару недель.

— Ты слишком много и напряженно работаешь, дорогой. Вспомни, что тебе говорил доктор Уолсингхэм после последнего твоего сердечного приступа насчет того, что следует меньше работать.

— Если эта страна когда-либо и нуждалась во мне, то такой момент наступил именно сейчас, Франческа, — мягко возразил он. — Никто, наверное, лучше тебя не понимает, что такое долг.

Франческа отвернулась, признавая справедливость его слов и понимая, что спорить с ним глупо, но, с другой стороны, ей было ясно, что Гарри слишком перегружает себя. Она решила сегодня же переговорить об этом с его братом. Может быть, Нельсону удастся убедить его слегка сбавить темп.

— Да, я понимаю, — сказала она, — но ты обязан немного ограничивать себя и не работать допоздна. Мне кажется, что президент предпочтет пореже встречаться с тобой, чем лишиться тебя совсем. Обещай мне, что ты будешь приходить домой пораньше.

— Обещаю. — В глазах Гарри промелькнуло озорство. — Но за это я хочу, чтобы ты тоже кое-что мне пообещала.

— Все, что угодно, Гарри. — Франческа, не вставая из-за маленького столика в комнате, где они завтракали по утрам, положила руку ему на локоть. — Что именно?

— Я хочу, чтобы сегодня или завтра ты еще раз съездила в галерею и снова взглянула на ту картину Мэри Лауренсин. Мне хочется, чтобы ты купила ее. Обещай мне это.

— Хорошо, обещаю. Я забегу туда… ну, допустим, после завтрака с Ником. Не подумай, что мне не нравится картина. Ты же знаешь, как я люблю Лауренсин, но ты совсем избалуешь меня своими подарками. Не успело пройти Рождество, как ты снова затеваешь подарочную кутерьму.

— И ты тоже меня балуешь. Я просто не представляю, как бы я жил без тебя, дорогая. — Задумчивость сменила нежную улыбку на лице Гарри. — Ты была счастлива со мной, Франки?

— О, Гарри, конечно же, да! Была и есть. — Она несколько секунд внимательно изучала его лицо своими карими глазами. — Мне бы очень хотелось надеяться, что и ты был счастлив со мной, что ты счастлив со мной и теперь.

— Это ясно без слов. — Он отодвинул стул и встал. — Пойду в библиотеку, соберу бумаги и перекинусь парой слов по телефону с Нельсоном, а потом, думаю, мне уже пора будет ехать в аэропорт. Я не хочу опоздать на челночный вашингтонский рейс.

— Хорошо, дорогой. Через минуту я присоединюсь к тебе.

Франческа проследила взглядом за тем, как он быстрыми шагами выходит из комнаты, с посерьезневшим лицом, уже с головой погрузившийся в государственные дела. Высокий, представительный мужчина с серебристо-стальными волосами и узким, немного суровым лицом. Своей манерой поведения, проникнутой силой и уверенностью, он пробуждает доверие к себе у всякого, кто к нему обращается. Подумав об этой его особенности, Франческа решила, что вероятно, именно этой черте характера обязан Гаррисон тем, что он стал столь выдающимся дипломатом. Когда в середине шестидесятых годов Франческа познакомилась с ним через его брата Нельсона, бывшего приятелем Банки Амфера, Гаррисон к тому времени был вдовцом около десяти лет. Тогда он был удручен и совершенно разбит постигшим его горем. Его единственный сын, Симон, только что погиб в авиационной катастрофе вместе со своей молодой женой. Симон Эвери сам пилотировал самолет, на котором они летели в поместье его отца в Виргинии, и было простой случайностью, что в самолете не оказалось тогда его двоих малолетних дочерей. В первые несколько лет после катастрофы Гаррисон буквально не отходил ни на шаг от своих внучек, Элисон и Мелани, сделав их смыслом своего существования. Но в один прекрасный день он понял, что ведет себя неправильно, и нашел в себе силы, чтобы относиться к ним более разумно и находить время для занятий тем делом, которое составляло смысл его жизни. «Бедный Гаррисон, — вздохнула Франческа, — он испил свою горькую чашу до дна. Но, впрочем, кто избавлен от страданий в этом мире». Подумав так, Франческа встала и поспешно вышла из комнаты, где они завтракали, прошла через холл и вошла в библиотеку.

Гаррисон стоял за письменным столом. Он взглянул на Франческу, защелкнул замки кейса и сказал:

— Я едва успел поймать Нельсона. Он уже собирался ехать в банк. На этот уик-энд он наконец собрался в Виргинию и приглашает тебя, дорогая, лететь с ним туда в пятницу.

— Это чудесно. — Она присела на краешек кресла. — А все-таки хорошо время от времени проводить уик-энд на Манхэттене, не находишь? Тебе понравилось, Гарри?

— Разумеется. Мы должны поступать так почаще. — Он подошел к жене, обнял ее за плечи и вышел вместе с нею в прихожую. — Не забудь сходить в галерею и поразмысли насчет Лауренсин.

— Хорошо, Гарри, я схожу. Спасибо тебе. — Франческа обняла его, Гаррисон поцеловал ее в щеку. — Счастливого тебе пути, — пробормотала она, уткнувшись ему в плечо. — И не позволяй Хозяину слишком понукать себя.

— Не позволю, — усмехнулся Гарри. — Я позвоню вечером, девочка.

Проводив Гарри, Франческа вернулась в библиотеку, написала несколько писем, просмотрела свои заметки по поводу предстоящего благотворительного концерта, а потом сняла телефонную трубку. Она набрала сначала код Англии, потом — местный код Йоркшира и, наконец, номер телефона офиса управляющего замком Лэнгли. Ей ответил новый управляющий поместьем, который, быстро обменявшись с нею несколькими словами, переключил аппарат на Кима.

— Привет, Франки, — поздоровался с нею Ким, в голосе которого слышалась радость от того, что он слышит ее. — Как Гаррисон? Как ты сама?

— Прекрасно, Ким, у нас все хорошо. А ты?

— Неплохо. По уши завален работой здесь и готовлюсь к отъезду в Лондон. К поверенным, как сама понимаешь.

— Как идут дела с разводом?

— Относительно мирно, но остались еще некоторые шероховатости, которые предстоит сгладить. В основном — финансовые, но с ними я справлюсь. Пандора согласилась предоставить право опеки над детьми мне. Так что…

— Это чудесная новость! — воскликнула Франческа. — Полагаю, что ей оставят право навещать их.

— Разумеется. Она сначала не могла поверить в то, что дети хотят остаться со мной, но я предложил ей самой переговорить с ними. Кажется, она здорово была обескуражена, когда Джилс, Мелисса и даже крошка Ролли, ее маленький ангелочек, весьма категорично заявили ей, что хотят жить с папой в Лэнгли. Джилс мне потом рассказывал, как Ролли, не выговаривая, как обычно, букву «в», пропищал: «Мы не любим Олибера, мамочка».

Франческа расхохоталась, услышав, как Ким очень похоже изобразил выговор младшего сына. Ролли было всего три года, и он, такой смешной, был всеобщим любимцем.

— Я полностью разделяю мнение Ролли. Мне самой никогда не нравился Оливер Реммингтон, но это так, кстати. Как насчет твоей поездки в Нью-Йорк?

— Видишь ли, Франки, это немного затруднительно, по правде говоря. Раз уж я согласился на развод, то хочу с этим разделаться поскорее. Хотя Джилс и Мелисса должны возвращаться в школу, но остается еще маленький Ролли. Мне бы не хотелось оставлять его с няней, особенно после того, как он выказал мне такую преданность.

— Захвати его с собой.

— Не теперь. Может быть, позднее, весной. Ты меня, конечно, понимаешь, старушка?

— Думаю, что — да, но я страшно разочарована. С другой стороны, я очень рада, что ты такой веселый и жизнерадостный. Я уже давно не слышала, как ты смеешься, Ким.

— Я чувствую себя намного лучше, любовь моя. Действительно, на меня благотворно подействовали принятое окончательное решение и возможность наконец выкинуть Пандору из головы. Как неоднократно и справедливо замечала Дорис, она бы проделала, если бы ей не подвернулся Реммингтон, то же самое с кем-либо еще. Теперь и я в этом убежден.

— О, Ким, я так за тебя рада, дорогой, счастлива слышать, что вся эта история не сломила тебя. Кстати, как себя чувствует Дорис? Я еще не получила обычного еженедельного письма от нее, если только его не доставят с сегодняшней почтой.

— Как всегда — превосходно. Она поехала на несколько недель на юг Франции.

— Хорошо, передавай ей привет и своим маленьким. Дай мне знать на неделе, как решилось дело с адвокатами.

— Обязательно, дорогая, и извинись за меня перед Гарри. Передай ему, что я приеду в апреле или около того. Привет.

— До свидания, дорогой.

Николас, улыбаясь во весь рот и сияя своими синими глазами, сидел на диване, держа Франческу за руки, и в третий раз повторял:

— Господи, вы грандиозно выглядите, Франческа. Какая радость — снова видеть вас.

— Спасибо, Никки, — отвечала она, не менее довольная, чем он, заливаясь счастливым смехом. — И мы больше не станем терять друг друга из вида. Это — такая глупость. Я больше не намерена допускать подобного.

— А я — тем более.

Ник наконец отпустил ее руки и сел, склонив голову набок.

— Я скучал по вам, красавица, — нежно сказал он. — Я действительно соскучился, детка.

— И я соскучилась, Никки. Ведь старые друзья, друзья юности — самые лучшие, не правда ли?

— Да, — начал было он и замолчал, сразу погрустнев. — Иногда мне приходило в голову, что мы разошлись с вами в разные стороны потому, что напоминали своим видом друг другу о тех огорчениях и страданиях, что нам довелось испытать много лет назад.

— Возможно, вы правы, — согласилась Франческа.

— Иные порой, решив начать новую жизнь, торопятся завести новых друзей, чтобы поскорее все забыть, в надежде, что процесс выздоровления так пойдет быстрее. — Он пожал плечами. — Так или иначе, но все, что разлучило нас с вами, направив по разным жизненным дорогам, все это теперь несущественно. Я никогда не переставал любить вас, хранить в своем сердце дорогую для меня память о вас, Франки.

— О, Никки, дорогой, как чудесно вы это сказали! И я не переставала любить вас. У меня сохранились о вас самые теплые и светлые воспоминания.

Ник улыбнулся, а потом его лицо снова погрустнело. Он придвинулся к ней и взял опять ее руку.

— Когда я впервые услышал, что она возвращается и желает встретиться с нами, на меня нахлынули самые разнообразные чувства. Той ночью я много раз прокручивал в голове хранящиеся там воспоминания, а потом, тогда же ночью, должен сознаться, меня внезапно охватил безумный страх. Интересно, вы тоже испугались, Франки, когда узнали об этом? Я прав?

— О да, несомненно, но я очень скоро сообразила, что страшусь не столько Катарин Темпест, сколько себя самой, что меня пугает возможность быть еще раз втянутой в ее жизнь. Она ведь ужасно притягательно действует на людей, вы не можете не согласиться с этим. Мне не приходилось в своей жизни встречать человека, способного сравниться с нею в умении очаровывать других. Я абсолютно убеждена в том, что ваш собственный страх перед ней сродни моему, вполне естественное опасение снова, против своей воли, оказаться у нее на привязи, быть втянутым в ее дела.

— Вы высказали вслух мои собственные мысли, Франки, — быстро заметил Ник. — Я как раз намеревался сказать вам, что, обдумывая и анализируя природу своего страха перед ней, я пришел к аналогичным выводам. — Гримаса исказила его лицо. — Но, думаю, нам не следует посвящать весь ленч разговорам о ней. Мне бы хотелось побольше знать о вас самой, о вашей жизни, о том, чем вы сейчас занимаетесь.

— Мне тоже, Никки. Но прежде всего позвольте предложить вам чего-нибудь выпить. Что вы предпочитаете — вино, водку?

— Вино, если вас не затруднит, — ответил Ник и встал. — Вы не возражаете, если я посмотрю картины?

— Разумеется, не возражаю.

Франческа подошла к нему с бокалами в руках, и они чокнулись.

— За очаровательную, не меняющуюся Франческу!

— И за вас, мой дорогой Никки, за моего самого дорогого друга, — улыбнулась в ответ Франческа.

Ник еще раз бросил взгляд на приглянувшуюся ему картину, чей свежий, яркий колорит привлек его внимание. На картине был изображен идиллический, чуть затуманенный речной пейзаж с вытянутыми на берег старыми лодками и группой мужчин и женщин, стоящих около полуразрушенного сарая. «Это — само совершенство, — подумал Ник, — как, впрочем, и все написанное Ренуаром».

— Порой, глядя на эту картину, я вспоминаю вас, Никки. Ее название навевает мне воспоминания о вашем любимом нью-йоркском ресторане. По-французски она называется «La Grenouillere», что означает болото, полное лягушек. Ренуар написал ее в тысяча восемьсот шестьдесят третьем году.

— Я подумывал о том, чтобы сводить вас туда сегодня, — усмехнулся Ник, — но решил, что с этим местом связано слишком много невеселых воспоминаний о прошлом и еще сами знаете о ком.

— Нет, Никки, эти воспоминания теперь мало меня волнуют, — покачала головой Франческа. — Мы с Гаррисоном довольно часто туда ходим.

— Как себя чувствует Гарри?

— Прекрасно, но я боюсь сглазить, Никки. Он страшно устал и очень встревожен положением в Иране. Сегодня утром он улетел в Вашингтон, и ему там предстоит невероятно напряженная педеля. Как вы, наверное, знаете, у него уже было два сердечных приступа, и мне хотелось бы, чтобы он удалился от дел. Но он не соглашается, и я до смерти боюсь за него.

— Я не знал, что у Гаррисона нелады со здоровьем. Мне очень жаль об этом слышать. Но он — очень деятельный человек, привыкший находиться в гуще событий, и я думаю, было бы ошибкой пытаться оторвать его от привычного образа жизни. Ему это придется не по нутру. Не волнуйтесь так, Франки, убежден, что с ним все обойдется.

— Вашими бы устами… — ответила Франческа, слегка улыбнувшись.

Ник тоже рассмеялся и прошелся по комнате, поочередно останавливаясь перед картинами Мане «Сена у Аржантёя» и Дега «На скачках».

— Должен заметить, что у Гарри отменный вкус к живописи. — Он подтвердил кивком головы свои слова, повернулся и направился обратно к Франческе. Когда он проходил мимо вычурного старинного комода, его внимание привлекла стоявшая там цветная фотография в серебряной рамке. Он взял в руки снимок, чтобы получше его разглядеть, и в его душе ожили ностальгические воспоминания при виде запечатленных на фотографии лужайки перед дворцом Виттенгенхофф и возвышавшейся за ним горы Шлосс.

— Когда это снято?

— Прошлым летом, когда мы с Гарри гостили там.

— Как она, Франки? — тихо спросил Ник. — Она так и не вышла замуж?

— Нет, Дибс никогда не была замужем, но у нее — все хорошо.

— Какая проклятая расточительность! — воскликнул, не сдержавшись, Ник. — Растратить впустую целую жизнь!

— Диана сама так не считает, хотя я склонна скорее согласиться с вами. Но она счастлива по-своему, Ник.

Сжав губы, Ник сел в кресло и какое-то время молчал, неподвижно глядя в пространство перед собой.

— Там, на Лубянке, был Рауль Валленберг, а вовсе не ее отец, не так ли?

— Да, мне кажется так. Гарри говорит то же самое, а Диана и Кристиан согласны с нами. Но у Дитера Мюллера — собственное мнение на этот счет. Он полагает, что если там после окончания второй мировой войны был Валленберг, то в застенках Лубянки вполне могли томиться и другие иностранцы, включая князя Курта фон Виттенгена. Он все еще не желает отступиться, этот упрямец.

Франческа осуждающе покачала головой.

— Я собирался написать ей, когда в газетах замелькали сообщения о Валленберге, но потом подумал, что она сочтет это с моей стороны вмешательством в ее дела, и так и не решился. Как она восприняла всю эту историю?

Франческа на секунду задумалась.

— Стоически и, возможно, с некоторым облегчением. Она искренне сочувствовала Валленбергу и его семье, хорошо понимая, какие страдания выпали на их долю. Сообщения об этом несчастном, открывшие, что он был таинственным узником московской темницы, не пролили свет на судьбу дяди Курта. Мы так и не узнали, что с ним произошло. Но, как вы знаете сами, Диана всегда была склонна считать, что он погиб в тысяча девятьсот сорок пятом году во время боев за Берлин. И она так же, как и Кристиан, еще сильнее убеждена в этом теперь. Признаюсь вам, у меня создалось такое впечатление, что они оба страстно хотят поверить в то, что их отец погиб и покоится где-то в безымянной могиле, нежели томится на Лубянке вместе с тем шведским мучеником. Они многие годы живут с мыслью, что отец может быть жив, и все это время это было чудовищной, нескончаемой пыткой для них. Это разбило всю их жизнь, особенно жизнь Дианы, пожертвовавшей собственным счастьем ради того, чтобы ухаживать за Кристианом и их матерью.

— Вы чертовски правы в своих суждениях, детка! А что с их матерью?

— Тетя Арабелла теперь — очень старая дама. Ей уже почти восемьдесят, и она очень одряхлела. Мне кажется, что она почти не воспринимает происходящее вокруг и живет, полагаю, одними воспоминаниями. Несколько лет назад, когда она начала слабеть, Диана проявила решительность и настояла, чтобы мать переехала к ним в Виттенгенхофф.

— Диане следовало тогда выйти за меня или потом еще за кого-либо!

Образ Дианы живо возник перед мысленным взором Ника, и, как всегда при мысли о ней, чудовищная печаль охватила его. Секунду спустя он снова обратился к Франческе:

— У нее правда все хорошо, Франки? Одно время я очень тревожился за нее. Мысль о том, что она, быть может, несчастна, для меня непереносима.

— О нет, Никки, нельзя сказать, чтобы она была несчастна. — Поколебавшись немного, Франческа продолжила свою мысль: — Когда-то, много лет назад, в Лэнгли, Диана говорила мне о своей вере в предопределенность судьбы каждого человека. Причем он может поначалу сам не понимать своего предназначения, но в один прекрасный день оно открывается ему во всей своей полноте. — Франческа внимательно посмотрела в глаза Нику. — Она ведь и вам, дорогой, говорила нечто подобное, не так ли?

— Да. И не один раз. Мне показалось, что она имеет в виду нечто вроде фатальной предопределенности человеческой судьбы. По крайней мере так я ее понял.

— Да, Диана искренне верит в промысел Божий, и эта вера замечательно облегчает ей жизнь, особенно в последнее время, по моим наблюдениям. Прошлым летом, когда мы были в Баварии, Диана сказала мне, что ее вера стала столь всеобъемлющей, что не оставляет места сомнениям. Очевидно, что именно эта внутренняя убежденность поддерживает ее, дает ей силы жить.

Ник ничего не сказал в ответ, но Франческа заметила, как печаль легкой тенью скользнула по его лицу. Она нежно тронула его руку.

— Не грустите, Ник, не печальтесь из-за Дианы. Она счастливее многих. И она действительно живет полной и насыщенной жизнью, поверьте мне.

— Я верю вам и рад за нее, что она живет в мире с самой собой. Это — такая редкость в наши дни.

— Да. Позвольте налить вам еще?

Франческа взяла бокал у него из рук и направилась к ведерку со льдом, чтобы налить ему вина из стоящей в нем бутылки. Взглянув на Ника через плечо, она сказала:

— Я прочитала все ваши книги, вышедшие за последние годы, и они мне понравились все до одной. Как видите, я остаюсь по-прежнему самой преданной и большой вашей почитательницей. Полагаю, что вы сейчас работаете над очередным романом?

— Разумеется. Он почти готов.

— Что еще примечательного произошло в вашей жизни, Никки?

— Не так много всего, но у меня есть теперь сын, — гордо объявил Ник, принимая от нее полный бокал. — Ему сейчас четыре года, и он чудесный малыш. Очаровательный.

— Он унаследовал свое очарование от отца, — пошутила Франческа. — Как его зовут?

— Виктор.

Она вздрогнула, захлопала глазами, а потом тихо проговорила:

— Ну конечно, именно так его и должны были назвать. Мне бы очень хотелось повидать его, Никки. Вы не могли бы как-нибудь привести его ко мне с собой на ленч или к чаю?

— Прекрасная мысль, детка. Кстати, я не женат. Мы просто так живем с его матерью, Карлоттой.

— До меня доходили какие-то смутные слухи об этом. Она, кажется, из Венесуэлы, не так ли?

— Да, и она как раз сейчас там, в Каракасе. Ее отец плохо себя чувствует, и на прошлой неделе она ненадолго улетела его проведать. Благодаря этому у меня появилась возможность хорошо продвинуться вперед со своим романом. Надеюсь закончить его в конце февраля — начале марта. А почему вы бросили писать? Я так надеялся увидеть еще одну из ваших замечательных литературных биографий. — Ник замолчал и ободряюще улыбнулся Франческе. — Так что, давайте выкладывайте объяснения. Не забывайте, что я — ваш бывший наставник.

Франческа беспокойно заворочалась на диване, одернула подол своего янтарного шерстяного платья и наконец проговорила:

— Сказать по правде, я никак не найду подходящего героя. Клянусь вам, я перебрала все исторические фигуры, по крайней мере интересующие меня. Одно время я носилась с идеей написать о ком-либо из Тюдоров. — Она рассмеялась. — Но мои книги занимают столько времени, требуют стольких предварительных изысканий! О Боже, кажется, все это звучит не слишком убедительно, правда?

— Да уж, не очень. — Ник решил не пытать ее больше по поводу писательства и воскликнул: — Скажите, а как поживает ваш братец? Чем он сейчас занимается?

— В данный момент — своим разводом, если быть абсолютно точной. Жена бросила его ради другого мужчины.

— Вы хотите сказать, что Пандора Тримейл оказалась такой негодницей? Я потрясен этим. Мне всегда казалось, что она — нечто особенное. Того же мнения придерживался Хилли Стрит, помните, тем летом на Лазурном берегу. Он тогда чертовски гордился своей принадлежностью к свите ее высочества. Помните?

— Конечно. Пандора всегда казалась мне очень милой женщиной и любящей женой. Но, очевидно, она была несчастлива с Кимом, хотя много лет морочила мне голову. Ну и ему, само собой разумеется. Ким был ужасно подавлен, узнав, что Пандора изменяет ему, гораздо сильнее, чем тогда, когда Катарин порвала с ним. Пару лет назад он наконец-то сознался мне, что тогда, в тысяча девятьсот пятьдесят шестом, как мы с вами и предполагали, он испытал даже некоторое облегчение, узнав, что Катарин решила остаться в Голливуде. Его волновало ее стремление сделать карьеру в кино, и он понимал, что ее профессия будет постоянно мешать их совместной жизни. Дорис тогда в этом не сомневалась, и в истории с Пандорой она тоже видела многое из того, что мы все не замечали.

— А как поживает проницательная Дорис? И ваш отец?

— О Никки, дорогой мой, неужели вы ничего не знаете? Папа умер два года назад. У него случился удар, и он скончался почти сразу.

Глаза Ника сделались печальными. Он сел рядом с Франческой и взял ее за руку.

— Мне ужасно жаль, что так случилось. Я знаю, как вы были близки с ним. Сколько лет ему было?

— Шестьдесят восемь. Я не перестаю благодарить Бога за то, что тот свел его с Дорис, позволил ему жениться на ней. Они прожили вместе двадцать блаженных, ничем не омраченных лет. Они были счастливы, Никки, по-настоящему счастливы!

— Как Дорис пережила его смерть? Должно быть, это разбило ей сердце? Она ведь так обожала его.

— Да, это так. Она очень тяжело переживала, но для нее неистощимым источником утешения стала тогда их дочка, Мэриголд, и еще Ким. Теперь она стала почти прежней Дорис.

Франческа встала, принесла с комода фотографию в рамке и протянула ее Нику.

— Вот она какая, Мэриголд, здесь она снята с папой и Дорис примерно четыре года назад.

— Какая прелестная девушка! Ее имя очень ей подходит. У нее золотистые волосы, такие же, как у ее матери. Ей сейчас должно быть около двадцати?

Франческа забрала у него фотографию и поставила ее обратно на комод.

— Да, этим летом ей исполняется двадцать один год. О Боже, Ник, это не заставляет вас чувствовать, какие мы с вами стали старые? Я, к примеру сказать, с трудом вспоминаю себя в ее годы.

— Зато я прекрасно помню вас, детка. Вы были тогда ослепительно хороши! — Ник оценивающе взглянул на нее и присвистнул. — Такой вы и остались. Вам никак невозможно Дать ваших лет, красавица.

— А вам — тем более, Ник. Ну, так как там насчет завтрака? Я умираю от голода.

49

Все было как прежде, в доброе старое время. За ленчем в «Карлайл» Франческа и Николас много шутили и смеялись, рассказывая друг другу о своих делах так, будто они расстались только вчера, а не пять лет назад. Годы разлуки никак не затронули их отношений. Неизменным остался всегда присутствовавший в них прежде дух товарищества, и они чувствовали себя совершенно непринужденно в обществе друг друга.

Часто они обращались один к другому, начиная фразу словами: «А помните…», но все же старались большей частью говорить о настоящем, избегая глубоких погружений в прошлое, чтобы не будить былых разочарований, предположений о том, как все могло сложиться по-иному в их судьбах. Но все же Франческа не удержалась и, повернувшись к Нику, сказала:

— Может показаться смешным, но я часто размышляю о том, что моя жизнь могла оказаться совсем иной. Я представляю себе, что могла бы выйти замуж совсем молодой, иметь много детей и жить сейчас в чудесном сельском доме, где так бы и состарилась в тепле и уюте вдвоем с одним и тем же мужчиной, ставшим моим мужем. Я вела бы праведную жизнь и постепенно превратилась бы в пожилую леди, а потом — в бабушку. И все бы в моей жизни сложилось совсем не так, как получилось.

Ник уловил оттенок грусти в ее словах и внимательно присмотрелся к ней.

— Жалеете о несбывшемся, Франки?

— Сожаления — пустая трата времени, Никки, — ответила она с легким смешком. — Возможно, чуть-чуть, но не так сильно, чтобы об этом стоило говорить, как поет в своей известной песне Синатра.

Ник улыбнулся в ответ.

— Вы сами выбрали свою судьбу, детка. Как и я. Кадры нашей жизни отсняты и уложены в коробки. Нам не дано переснять их, не так ли?

— Не совсем так, дорогой. Если верить в переселение душ… — Франческа покрутила в пальцах ножку бокала, а потом с неожиданным пылом произнесла: — Однажды, давно, вы страшно рассердились на меня, Никки, и теперь мне хотелось бы…

— Я — рассердился на вас? Не может быть! — воскликнул явно заинтригованный Ник. — Вы это выдумали, красавица.

— Нет, не выдумала. Это было в начале шестидесятых, когда я отказалась пойти с вами посмотреть «Пик страсти». Хочу вам покаяться — я тогда посмотрела фильм дважды.

— Дважды! — повторил за ней Ник и укоряюще, с изрядной долей насмешки во взгляде, посмотрел на нее и рассмеялся. — И вы ни разу даже не заикнулись об этом, вы, маленькая скрытная кокетка!

— Думаю, что я стеснялась вам в этом сознаться. Во всяком случае, в первый раз я проревела весь фильм и вряд ли сумела разобрать хоть одну сцену. Поэтому мне пришлось идти на него еще раз. — Она искоса озорно взглянула на Ника. — Вы можете сказать, что я заслужила это наказание. Но все-таки мне кажется, что то был не фильм, а… — Она помолчала немного и с лукавой усмешкой закончила: —…а целая enchilada.

Ник расхохотался:

— Ох, Франки, вы невозможны. Почему вы не сказали об этом даже мне?

Она пожала плечами и вдруг самым нежным тоном спросила:

— Как он, Никки?

У Ника чуть было не отвалилась челюсть от удивления, настолько изумил его этот вопрос. Никогда прежде она не упоминала в его присутствии даже имени Виктора. «Наверное, ее сердечные раны наконец затянулись, как зажили мои собственные. Было бы странно, если бы это было не так», — подумал Ник.

— Виктор все такой же. Он мало изменился. Можно даже сказать, что не изменился вообще. Он снова овдовел несколько лет назад, это вы, наверное, знаете сами.

— Да, я слыхала об этом и очень ему сочувствую, — пробормотала Франческа. — Он не женился больше?

— Нет.

— И по-прежнему живет на ранчо?

— Вне всякого сомнения. Он обожает это место и проводит на «Че-Сара-Сара» почти все время. По большей части там с ним живет Джейк Уотсон, который от имени Виктора управляет «Беллиссима», ставшей теперь очень крупной и успешной компанией. Они выпускают как обычные кинокартины, так и фильмы для телевидения. Вик теперь редко сам ставит картины или снимается в них, вы сами знаете, но в этом году он выпускает один фильм. — Лицо Ника просияло. — По моему сценарию. На мой взгляд, фильм получился чертовски хорошим. Вскоре он появится на экранах, и вы обязаны сходить его посмотреть, детка.

Улыбка раздвинула красивые губы Франчески.

— Может быть, и схожу. А потом вас раскритикую, — пошутила она. — А как поживают его мальчики?

— Оба женились! — ответил Ник и усмехнулся. — Вик теперь у нас дедушка, можете себе это представить? И он с увлечением играет эту новую роль. У Джеми уже две дочери, а у Стива — сын. Вик очень гордится своей семьей, обожает их всех и получает массу удовольствия от внуков. И… — Ник оборвал свой рассказ и, взяв меню у подошедшего официанта, вручил одно из них Франческе. — Не боитесь испортить фигуру десертом, красавица?

— Мне бы этого не хотелось! Ну да ладно, взгляну.

Минуту спустя Франческа положила карту меню на стол и огляделась. Когда они пришли, ресторан отеля «Карлайл» был набит битком, но сейчас посетителей заметно поубавилось. Посмотрев направо, Франческа резко отвернулась, глаза ее широко раскрылись, и, снова схватив со стола меню, она прикрыла им испуганное лицо. Сжав под столом колено Ника, она прошептала:

— Все-таки нам следовало поехать в «Ла Гренелль». В том конце зала сидит Эстел Морган. С Катарин!

— О Господи! — недовольно сжал губы Ник. — Значит, она наконец приехала-таки в Нью-Йорк. И надо же было нам сразу столкнуться с ней. Что за дьявольское невезение, будь оно проклято! — тихо выругался он. — Ладно, детка, не будете же вы все время сидеть, прячась за этим. — Он отобрал у Франчески меню, положил его на стол рядом со своим и спросил: — Где они сидят?

— От меня — справа, прямо по диагонали от вас.

Сосредоточенно глядя на Франческу, Ник задал еще один вопрос:

— Как она выглядит?

— Никки! Вы — невозможный человек! Мы сидим тут, как в мышеловке, а он еще спрашивает, как она выглядит. На мой взгляд, для нас сейчас главное — поскорее убраться отсюда, пока Эстел нас не заметила. Вы хорошо ее знаете — она будет здесь в мгновение ока. Удивляюсь, как это она еще не притопала сюда.

— Мы будем спокойно заканчивать свой завтрак, — решительно заявил Ник и еще более твердым тоном продолжил: — Мы не собираемся никуда отсюда бежать. Впрочем, она, кажется, и не гонит нас на улицу. Какого черта! Что она может нам сделать? Вряд ли она собирается присаживаться за наш столик. В худшем случае она подойдет поздороваться. Тогда мы, как цивилизованные люди, ответим на приветствие, и она пойдет своей дорогой.

Ник подозвал официанта, заказал кофе и закурил сигарету. Одновременно он посмотрел вправо, заметил Эстел с Катарин и быстро отвел взгляд, успев зафиксировать облик Катарин. Зачесанные назад каштановые волосы. Бледное как мел лицо. Все того же необыкновенного, неповторимого бирюзового цвета глаза. И эти чудесные глаза смотрели прямо на него. Ник внутренне напрягся и почувствовал, как, несмотря на жару в ресторане, ледяные мурашки побежали у него по коже.

— Советую вам пристегнуть ремни, — пробурчал он, тронув руку Франчески. — Эстел сию минуту очутится перед нами. Катарин нас заметила.

— О Боже! Пошли отсюда, Ник.

Она слегка улыбнулась официанту, поставившему перед нею demitasse, и поблагодарила его.

— О'кэй, готов с вами согласиться. Когда вернется официант, я попрошу счет.

— Боюсь, что уже поздно, — прошептала Франческа.

— Франческа! Николас! Мои дорогие! Подумать только, какая встреча! — Перед их столиком выросла улыбающаяся во весь рот Эстел.

Франческа молча кивнула в ответ, а Ник, бросив: «Привет, Эстел», сделал движение, чтобы привстать. Эстел взмахом руки остановила его.

— Пожалуйста, дорогой, не утруждайтесь. Я притопала, чтобы просто пригласить вас с нами выпить. Вы не откажетесь? Катарин просто сгорает от нетерпения поприветствовать вас. Разумеется, немного погодя, когда вы допьете кофе.

Ник почувствовал, как пальцы Франчески впились в его колено.

— Спасибо, Эстел, но боюсь, что не удастся. Передайте наши извинения… Катарин, — сказал он.

Журналистка собралась было настаивать, но тут же заметила непривычную холодность, написанную на лице Ника, а во враждебности Франчески она была убеждена заранее. «Снобка напыщенная! — выругалась мысленно Эстел. — Холодная стерва!» Она решила все внимание сосредоточить на Нике.

— О, дорогой мой, Кэт будет так разочарована. Она была так обрадована, увидев вас, Николас.

Эстел замешкалась, и на ее лице появилось умоляющее выражение.

— Очень сожалею, Эстел, но мы не сможем, — повторил Ник. — Рад был вас повидать.

Эстел хорошо поняла, что ее вежливо спроваживают, и, вспыхнув, отшатнулась от столика.

— Я тоже рада нашей встрече, — эхом откликнулась она на слова Ника и, высокомерно кивнув Франческе, расстроенная, с трудом сдерживая возмущение, направилась к своему столику в дальнем углу.

— Я действительно не переношу ее, — сказала Франческа. — До сих пор не могу прийти в себя от возмущения ее поведением, когда десять дней назад она с шумом заявилась в мой дом под предлогом вымышленного интервью.

— Когда вы мне рассказали об этом, я с трудом мог поверить. Но это же — Эстел! Куда, к черту, запропастился официант? Когда надо, их никогда не бывает поблизости! Может быть, мы все-таки выпьем кофе? — Ник налил им обоим и добавил: — Я не собираюсь удирать отсюда, словно перепуганный насмерть заяц.

Не успел он проговорить это, как, подняв голову, чуть было не лишился чувств. Катарин собственной персоной — холодная, надменная и невероятно красивая в белом платье из тонкой шерсти — стояла перед ними. Украшения из бирюзы подчеркивали необыкновенный цвет ее глаз.

— Привет, Франки, Никки!

Они пробормотали ответные приветствия, а Ник попытался подняться.

— Нет-нет, можешь не вставать. Я оторву вас буквально на считанные секунды, — быстро, негромким голосом произнесла Катарин. — Я понимаю, почему вы не захотели встретиться со мной, и не осуждаю вас за это. Вы, должно быть, ненавидите меня. То, что я сделала с вами, многие годы терзает мою совесть. Я обязана объясниться с вами обоими. Я живу здесь в отеле, номер двадцать два ноль три. Не могли бы вы подняться ко мне на десять минут? Прошу вас.

Они не сразу нашли, что ответить. Наконец Франческа обрела дар речи и сумела выдавить:

— Боюсь, что это… невозможно.

Ник промолчал. Катарин, хорошо представляя испытываемую ими неловкость, робко улыбнулась и изящно склонила голову.

— Поразмыслите немного над моим предложением, обсудите его. В жизни редко выпадает такой шанс — покончить с незавершенным в свое время делом. А нам троим многое еще следует прояснить.

Она еще раз улыбнулась им и вернулась за свой столик. Несколько минут спустя, высоко держа голову и не оглянувшись в их сторону, Катарин покинула ресторан. Эстел поспешила за ней следом.

Ник проводил их взглядом. Он был удивлен собственной реакцией на появление Катарин. Многие годы, вспоминая эту сложную, непостижимую женщину, которую он когда-то любил больше всех на свете, Ник испытывал множество разнообразных, крайне интенсивных и взрывоопасных эмоций. Гнев, обида, ненависть, горечь, тлевшие по-прежнему в его сердце, очень часто уравновешивались чудовищной тоской по ней, точившей, как ржа, его душу. И вот теперь, когда он, впервые за двенадцать лет, снова увидел ее, он не ощутил ничего, кроме странного спокойствия. Все его страхи, терзавшие его в последние дни, куда-то неожиданно улетучились. Неужели он наконец стал неуязвимым для ее чар?

Повернув голову к Франческе, он обратился к ней:

— Вы знаете, Франки, она права — у нас действительно осталась масса незавершенных дел.

Франческа сжала губы так, что они обратились в тонкую нитку, перерезавшую ее лицо, удивленно уставилась на него.

— Боже мой, Никки, вы капитулируете перед ней с удивительной легкостью, — с трудом, задыхаясь и крепко сжимая руки, сложенные на коленях, проговорила она.

Ник, все еще погруженный в анализ своих нынешних ощущений, недоуменно нахмурился.

— Удивительная вещь, Франки, но я ничего не чувствую. Нет, не совсем так. Я сгораю от любопытства. Мне не терпится узнать, как она живет, послушать, что она хочет нам сказать.

— Любопытство до добра не доводит.

— Не скажите. Должен признаться, мне очень хотелось бы узнать, зачем она тогда продала «Флорабелль», и еще кое-что. А вам разве не интересно было бы выяснить, зачем она придумала все про Виктора?

— Теперь все это не имеет никакого значения. Какая разница, почему. И с чего вы решили, что на этот раз она скажет вам правду?

Франческа хорошо понимала, что Нику хочется подняться в номер Катарин, и очень опасалась, что ей придется составить ему компанию.

— Это поможет нам разрешить все сомнения, вы не находите, Франки? Скажу вам кое-что еще, дорогая. Многие годы Катарин, как наваждение, преследует меня; Мне кажется, что, поговорив с ней, я смог бы раз и навсегда избавиться от ее невидимого присутствия, выбросить ее из своего сердца. Честное слово, я действительно считаю, что обязан наконец разделаться с этой моей «смуглой леди сонетов».

Франческа кивнула. Нежная любовь и дружеские чувства, которые она всегда питала к Николасу Латимеру, с новой силой вспыхнули в ней. Она припомнила все хорошее, что он делал для нее в прошлом, его преданность, его неизменную моральную поддержку, и, немного смягчившись, сказала:

— Мне понятны ваши чувства, Ник. Вы так сильно любили ее, были связаны с ней столь долгими и непростыми отношениями. Наверное, для вас было мучительной пыткой многие годы помнить о ее предательстве и задаваться вопросом, почему она тогда так поступила с вами. — Она взяла руку Ника и легонько пожала. — Но я не могу позволить, чтобы вы шли к ней один. Видите ли, Ник, я по-прежнему ей не доверяю.

— Не уверен, чтобы я сам ей доверял, красавица, — рассмеялся Ник, — но мы с вами теперь — стреляные воробьи. Ей не удастся снова нас одурачить. Ну а сейчас мы можем смело расплатиться и подняться на двадцать второй этаж, чтобы выслушать, что эта особа пожелает нам сказать.

Они трое сидели перед громадным, во всю стену окном в раме без переплетов номера Катарин, выходящим на Мэдисон-авеню. Ник с Франческой вдвоем разместились на диване, а Катарин примостилась напротив на краешке кресла. Атмосфера в номере была перенасыщена скрытым напряжением, но, на посторонний взгляд, все они трое выглядели удивительно непринужденными и хорошо владеющими собой. По правде говоря, больше всех нервничала Франческа. Она то садилась, закинув ногу за ногу, то ставила их ровно, всякий раз старательно одергивая и расправляя юбку. Наконец с напряженным лицом она откинулась на спинку дивана и настороженно уставилась на Катарин.

Хорошо знакомый, проникновенный голос Катарин нарушил тишину, установившуюся после первого обмена приветствиями.

— Спасибо, что вы пришли ко мне. Честно говоря, я вовсе не была уверена в том, что вы на это решитесь. Понимаю, что это было непросто… для всех нас, наоборот, мучительно сложно. Поэтому я не хочу тратить время на пустые разговоры и сразу перехожу к делу.

— Конечно, — ответил Ник. — Почему бы и нет?

— Когда в декабре я решила, образно говоря, припасть к своим корням, вернуться домой и постоянно жить в Штатах, мне сразу стало ясным, что я не смогу жить с вами под одним небом, в одном городе, не объяснившись с вами. Не в моих силах повернуть время вспять и исправить то, что я сделала в прошлом, но мне бы хотелось теперь, много лет спустя, поведать вам всю правду. Я не прошу у вас снисхождения. В конце концов это я сама глубоко оскорбила и обидела вас обоих. Но все же я питаю робкую надежду, что вы сами сумеете отыскать в ваших сердцах немного снисхождения ко мне и простите меня за все.

Бывшие ее друзья не произнесли ни слова в ответ, и Катарин тихо продолжила:

— Франки, первой я хочу обратиться к тебе. — Взгляд Катарин, обращенный к Франческе, был так же спокоен, как ее голос. — Я не была тогда беременна от Виктора Мейсона, более того, у нас никогда не было с ним связи. Виктор никогда не интересовался мною как женщиной. Я всегда привлекала его только как актриса.

Катарин откинулась в кресле, и облегчение, испытываемое ею от того, что с частью долгов прошлого уже было покончено, бальзамом пролилось на ее сердце. Лицо Франчески оставалось совершенно бесстрастным, ничем не выражавшим той бури чувств и эмоций, клокотавших в ее душе. Она взглянула на сидевшего с угрюмым лицом Ника, а потом снова перевела взгляд на Катарин и тихим голосом холодно спросила:

— Тогда зачем, скажи ради Бога, тебе понадобилась тогда эта низкая ложь?

— Даю честное слово, что в тот момент у меня не было намерения лгать и сваливать вину на Виктора. Его имя случайно всплыло у меня в голове, и я назвала его прежде, чем сумела сообразить. Поначалу я сама была ошеломлена этим.

— А ты вообще-то была тогда беременной от кого-то или это тоже выдумала? — потребовала ответа Франческа.

— Нет, я действительно была беременна. И тем утром на вилле Замир, когда я исповедовалась перед тобой, мне было необходимо с кем-либо откровенно поговорить и облегчить душу, поскольку я сходила с ума от обрушившегося на меня несчастья. Когда мы говорили с тобой, у меня стало, складываться впечатление, что я начинаю утрачивать твое доверие так же, как доверие Кима. Я не собиралась открывать, кто отец ребенка, но ты так настойчиво меня расспрашивала, задавала столько вопросов. Я подорвалась на мине, заложенной мною собственными руками. Я попробовала взглянуть на вещи твоими глазами и увидала все совсем в ином свете. Неожиданно мне стало ясно, что я не смогу назвать тебе имя истинного отца моего ребенка. Я видела тебя перед собой, такую юную, не испорченную жизнью, такую невинную, и подумала, как, наверное, ты станешь презирать меня. Не только за то, что я переспала с кем-то, но и потому, что я предпочла другого мужчину твоему брату и собираюсь порвать с ним из-за этого. Я решила, что ты не сумеешь понять меня и примешь сторону Кима. — Катарин заколебалась и еще пристальнее посмотрела на Франческу. — Видишь ли, Франки, для меня всегда очень многое значило, как я выгляжу в глазах других, а твое мнение обо мне — в особенности.

— Как же плохо ты все-таки меня знаешь! — укоризненно заметила Франческа. — Я не имею привычки никого осуждать и тогда не имела. Во всяком случае, независимо от моих чувств к Киму, я бы не стала порицать тебя. Боюсь, что ты неверно оценивала меня.

Катарин кивнула.

— Да, наверное. Но, обращаясь снова к тому злосчастному утру, я должна, сказать, что тревожилась тогда из-за отца ребенка. Он любил меня, но сам был давным-давно женат, и я не рассчитывала, что ему удастся получить развод. Впрочем, я и сама не собиралась выходить за него замуж. С другой стороны, я знала его как человека тонко чувствующего и не представляла, как он поведет себя, если узнает про ребенка. Я была убеждена, что он попытается воспрепятствовать аборту, и это смущало меня. Если помнишь, Франки, я начала было говорить тогда об этом. Припоминаешь?

— О да, я помню то необыкновенное утро в мельчайших подробностях.

Катарин уловила оттенок злого сарказма в интонациях Франчески, но у нее не было желания как-то реагировать на него. Она видела перед собой одну цель — объясниться с Франческой безо всяких лишних эмоций. Это единственное, что она была обязана сделать.

— Я пришла в ужас от того неожиданного сложного положения, в котором очутилась. Я вбила себе в голову, что буду внушать тебе отвращение, и не знала, как объяснить тебе, почему связалась с каким-то неизвестным тебе мужчиной. Вынуждена повторить: я была убеждена, что ты не поймешь меня. Тогда мне вдруг пришло в голову, что ты не только сумеешь меня понять, но и отнесешься ко мне с сочувствием, если этот мужчина будет заведомо неотразимым, таким, которым не стыдно быть очарованной. В голове у меня тут же возник Виктор Мейсон, и я назвала это имя.

«Не могу поверить собственным ушам!» — подумал Ник, все внимание которого было сосредоточено на рассказе Катарин.

— Так кто же все-таки был отцом? — спросил он. — От кого ты была беременна?

— Оззи Эдвардс.

— Каким же бестолковым сукиным сыном я был все это время! — невольно вырвалось у Ника, много лет ломавшего голову над первой беременностью Катарин. Теперь он был в смятении.

— Кто такой Оззи Эдвардс? — недоуменно спросила Франческа.

— Оператор, снимавший «Грозовой перевал», — пояснил ей Ник. Он достал из кармана сигареты и чиркнул спичкой.

— Конечно, я его вспомнила, — сказала Франческа, — очень милый мужчина.

— И очень талантливый притом, — добавил Ник, не отрывая проницательного взгляда своих синих глаз от Катарин. — Он действительно снял тебя тогда так, как только можно было мечтать.

— Послушай, но ведь это не только потому, что у нас с ним была связь! — впервые повысила голос Катарин. — Я вовсе не «использовала» Оззи.

Ник воздержался от комментариев, но в глазах его промелькнула ирония.

— Мне не хотелось отвлекаться от главного, но я должна кое-что уточнить насчет Оззи. Не возражаете?

— Валяй, — лаконично разрешил ей Ник.

— Чтобы лучше понять мои взаимоотношения с Оззи, вам обоим следует мысленно перенестись назад, в тысяча девятьсот пятьдесят шестой год, и вспомнить, кем я была тогда. Мне только-только исполнился двадцать один год, я впервые снималась в кино, причем сразу в главной роли, а моим партнером был великий артист, уже тогда всемирно известный, как одна из величайших кинозвезд всех времен. Может быть, вам было незаметно, но меня терзали сомнения и неуверенность в себе, в своем таланте, киногеничности, в способности справиться с ролью. Я была единственным новичком среди множества прожженных профессионалов. А чего стоила одна обстановка на съемках! — Катарин покачала головой и обратилась к Нику: — По большей части тебя там не было, ты в основном жил здесь, в Штатах, но тебе наверняка потом рассказывали, что там творилось. На съемках в павильоне и на натуре обстановка была крайне напряженной и взрывчатой. Эмоции кипели, часто перехлестывая через край, всевозможные интриги были в порядке вещей, каждый боролся за свое место под солнцем. Можешь верить мне или нет, но я чувствовала себя неопытным пловцом, заплывшим слишком далеко от берега.

Катарин повернулась в кресле и отсутствующим, устремленным в прошлое взглядом уставилась в окно.

— Виктор и Марк Пирсон неизменно поддерживали меня, но они были слишком поглощены картиной, их волновал только конечный результат, а вовсе не я как личность. Порой они просто тиранили меня. — Она бросила взгляд на Франческу. — Ты, Франки, безусловно можешь это подтвердить.

— Да, — призналась Франческа.

— У Виктора и Марка хватало своих забот. И каким бы милым ни казался Виктор, он всегда очень жестко отслеживал генеральную линию, бюджет, расписание съемок — он очень требователен в этом плане. Да, они с Марком помогали мне, но только в том, что касалось моей роли. Я часто барахталась в бессилии и чувствовала себя ужасно одинокой. Единственным моим настоящим другом был тогда Оззи Эдвардс.

— Я все внимательно выслушал и, кажется начинаю понимать твою главную мысль. Но почему все-таки ты вступила с ним в связь? — поинтересовался Ник.

— Может быть, потому, что он олицетворял собой для меня отца, которого по-настоящему у меня никогда не было. Оззи был так добр и внимателен ко мне, Ник, причем он видел во мне женщину, а не только актрису. Он был со мной очень нежен, внушал мне уверенность в своих силах, как никто иной. Он научил меня смотреть на себя со стороны. Он называл это — смотреть на себя через объектив. Я никогда не переоценивала собственной внешности, но Оззи, не пробуждая во мне тщеславия, сумел мне раскрыть глаза на себя, на свою красоту. Он научил меня правильно держать себя перед камерой, наилучшим образом использовать ее возможности, чтобы передать на пленку и потом на экран свои мысли и чувства. При всем моем уважении и благодарности, которые я испытываю к Виктору и Марку, я не могу отрицать того, что Оззи Эдвардс, и никто иной, сделал из меня кинозвезду. Помимо всего прочего, этот человек во время тех трудных съемок был для меня всем — опорой, прикрытием, убежищем, называйте это как хотите. Как я уже сказала, я чувствовала свою беззащитность, была полна неуверенности в себе, крайне неустойчива эмоционально, испытывала массу сомнений в своих силах, в своей сексуальности… — Катарин неожиданно замолчала и, потупившись, принялась крутить на пальце бриллиантовое кольцо. — Ты знаешь о моих проблемах в этой сфере, Ник. А в те дни эти проблемы были еще острее, я ведь тогда была девушкой… — Поколебавшись немного, она продолжила свой рассказ. — Я постоянно отталкивала от себя Кима, и мне уже начинало казаться, что со мной не все в порядке по этой части. Оззи сумел очень нежно и деликатно просветить меня. Наверное, потому, что он был намного старше и опытнее Кима, ему удалось преуспеть там, где тот потерпел неудачу. Он не отпугнул меня, подобно Киму, от секса, но и не сумел, уверяю тебя, разрешить моих интимных проблем. — Она прямым и немигающим взглядом посмотрела Нику в глаза. — Только тебе удалось совершить этот подвиг.

Впервые в этот день и против собственной воли Ник ощутил в себе нечто, напоминающее сочувствие к Катарин. «Я всегда считал, что хорошо изучил ее и полностью понимаю. Но эта удивительная женщина так многолика!» — подумал он.

— Не могу сказать, что я хочу упрекнуть тебя за Оззи, — недовольно буркнул он. — Все это так непросто.

Но тут он вспомнил про Майкла Лазаруса, и его сердце ожесточилось против нее снова, а Франческа, слушавшая Катарин с неменьшим вниманием, спросила:

— Но как ты могла взять имя отца ребенка просто так, из воздуха? Какая безответственность!

— Думаю, что это можно назвать именно так. Но я только что пыталась объяснить, чем я руководствовалась в своих поступках тогда, Франки. Мне представлялось, что тебе мое поведение покажется более приличным, если мужчина, с которым я вступила в связь, окажется особенно неотразимым.

— Почему ты не сказала мне тогда правду, не рассказала про Оззи! Я бы поняла тебя.

— Поняла бы?

Катарин встала, подошла к буфету, налила себе в бокал минеральной воды «Перрье», добавив в нее льда и ломтик лимона.

— Ах, простите меня! Я не предложила вам чего-нибудь выпить. Не желаете ли?

Ник и Франческа дружно отказались от выпивки, и Катарин вернулась обратно в свое кресло. Посмотрев поверх края бокала на Франческу, она, сверкнув глазами, в свою очередь задала вопрос:

— А почему ты сама ничего не рассказывала тогда мне, про Виктора, Франческа? Если бы я все знала с самого начала, то ничего бы и не произошло. — Она подалась вперед и еще пристальнее впилась взглядом во Франческу. — Я не собиралась тебя обижать и действовала непредумышленно. Я просто не подозревала о вашем романе с Виктором. По правде говоря, если отбросить все остальное в сторону, то тебе все же следовало больше мне доверять.

— Да, наверное, — слегка смутилась и порозовела Франческа. Она потупилась и принялась внимательно разглядывать носки своих туфель. — Только Диана и Никки были тогда в курсе дела.

— Той кошмарной ночью в Коннектикуте, когда мы виделись в последний раз, ты обвинила меня в том, что я сломала тебе жизнь. Но тебе никогда не приходило в голову, что твои скрытность и недоверие ко мне сыграли во всем этом деле существенную роль? — тихо спросила Катарин. — Но я отнюдь не хочу перекладывать собственную вину на других. То, что я сделала, само по себе достаточно отвратительно.

Франческа оставила упрек Катарин без внимания.

— Еще мне всегда было любопытно узнать… о том моем персиковом платье. Ты тогда нарочно плеснула на него красным вином?

— Нет, то был правда несчастный случай. Я была издергана, нервничала из-за ребенка и действительно оступилась.

— А в случае с Райаном? Ты вмешивалась тогда в наши отношения?

— Я говорила о тебе с ним, это правда. Слушала его сомнения, кое с чем из того, что его беспокоило, — соглашалась. Если это можно назвать вмешательством, то — да, я вмешивалась. Но я никогда не отговаривала его от женитьбы на тебе и уж тем более не утверждала, что он будет с тобой несчастен. Все это вдолбил Райану в голову наш отец. Если ты мне не веришь, то можешь позвонить ему прямо сейчас. Райан сейчас в Нью-Йорке и живет в этом же отеле. Мы вчера обедали вместе и выясняли наши с ним собственные обиды и недоразумения. Видишь ли, Франки, одной из причин того, что мы столько лет не встречались с ним, послужил именно его разрыв с тобой. Пожалуйста, давай с этим покончим. Сними трубку и вызови его номер. Он живет в тысяча двести восьмом.

— В этом нет необходимости, — сжала губы Франческа. — Так ты утверждаешь, что ваш отец настраивал его против меня?

— Да. Райан не решился тебе этого сказать, когда порвал отношения с тобой. Он боялся отца и в то же время странным образом старался скрывать свою зависимость от него. Должна признаться, я рада, что ты так и не вышла за него, Франки. Он мало подходил тебе, по крайней мере в то время. Но теперь он стал совсем другим. Уже много лет прошло, как он вычеркнул отца из своей жизни и прогнал всех помощников и советчиков, которыми тот окружил его, всех этих шпионов Патрика О'Рурка. Райан наконец разобрался во всем, не в последнюю очередь благодаря мне, благодаря тому, что я ему в свое время высказала. В тысяча девятьсот шестьдесят девятом году мы с ним ненадолго помирились, и я успела на многое открыть ему глаза. С тех пор мы больше с ним не разговаривали. Лишь пару дней назад я снова встретилась с ним и убедилась, что он сумел избавиться от влияния отца и стать самостоятельным человеком.

— Понятно, — устало вздохнула Франческа и прикрыла глаза. В голове у нее шумело от оживших воспоминаний. Ник нетерпеливо вскочил, подошел к окну, посмотрел вниз на Мэдисон-авеню и наконец повернулся к Катарин. Вопросы буквально распирали его, и он воскликнул:

— Зачем ты тогда продала «Флорабелль» Лазарусу?

— Поначалу я не собиралась этого делать, — ответила Катарин и отпила глоток «Перрье». — Тот фильм, в котором я снялась в тысяча девятьсот шестьдесят четвертом году на «Монархе», оказался удачным и делал большие сборы. Впрочем, ты и сам это знаешь. Майкл всеми способами обхаживал меня, упрашивая сделать еще одну картину с ними, постоянно приставал ко мне с этим. Время от времени мы с ним встречались — ведь в конце концов мы с ним были старыми приятелями, и он не отставал от меня с этим предложением. В тысяча девятьсот шестьдесят седьмом году он снова стал надоедать мне с этой идеей, и как-то раз в шутку, а также — в надежде, что он наконец от меня отвяжется, я сказала ему, что согласна сниматься только при одном условии — что этим фильмом будет «Флорабелль». К моему изумлению, он сразу согласился. — Катарин грустно улыбнулась. — Господи, Никки, ты всегда считал, что я люблю манипулировать людьми. Так вот кто мастер этого дела, это — Майкл. Я не успела глазом моргнуть, как он приобрел экземпляр твоего романа, прочитал его и сделал предложение моему агенту продать ему все права на книгу, принадлежавшие «Корту», а также — мое участие в картине по ней в главной роли. Совершенно неожиданно вся машина пришла в движение — рассылались контракты, был заказан сценарий Чарли Робертсу, был нанят режиссер, одним словом, все колесики завертелись. Можно сказать, что я сама была затянута в этот водоворот.

— Втянута — ты? Ну, ну, рассказывай! — Ник недоверчиво посмотрел на нее.

— Понимаю, что в подобное трудно поверить, но тем не менее я говорю чистую правду, — вздохнув, ответила ему Катарин. — Естественно, меня все это беспокоило, но я всячески старалась убедить себя в том, что в конечном счете ты будешь приятно удивлен и останешься доволен. Ты всегда мечтал увидеть экранизацию своего романа, но также знал, что ни один продюсер не проявил пока к нему интереса. Внезапно мне показалось, что я смогу сделать тебе грандиозный подарок. Возможно, это было добросовестным заблуждением с моей стороны, но я решила хранить все в тайне от тебя до тех пор, пока не смогу показать тебе сценарий, написанный Чарли. Я была уверена, что он получится замечательным, ведь Чарли — один из лучших мастеров своего дела. Мне казалось, что я смогу сделать из сценария чудесный сюрприз для тебя. Но все сорвалось. Ты узнал обо всем раньше, чем я успела тебе рассказать.

Неудовлетворенный ее объяснениями, Ник нахмурился. Неужели Катарин осталась неисправимой лгуньей?

— Но ты просто пересказала мне ту же историю, что и в тысяча девятьсот шестьдесят седьмом, — поспешил заявить он.

— Но я не собираюсь искажать факты тебе в угоду, только ради того, чтобы подтвердить твои подозрения на мой счет. Я рассказываю все так, как было. Допускаю, что в те дни я повела себя нелепо. Теперь я хорошо понимаю, что могла тогда спокойно оправдаться во всем, объяснить тебе, что действовала из самых лучших побуждений.

— Приятно это слышать, — иронически буркнул Ник, падая в кресло. — Ты тогда вообще имела обыкновение давать самые нелепые объяснения своим внезапным исчезновениям. Куда все-таки ты ходила тогда?

— Я просто болталась, как потерянная, по улицам, страдая от головной боли, переполняемая самыми странными ощущениями и чувствами. У меня тогда бывали не настоящие мигрени, а какая-то невероятная тяжесть в голове, которая никак не желала оставлять меня.

Она встретилась глазами с Ником и подумала: «Они у него будто синие озера».

— Может показаться неправдоподобным, но я сама была в те дни немного не в себе. Часто я действительно заходила в церковь или в кино, смотрела там один и тот же фильм по три-четыре раза подряд. Несколько раз по вечерам я заезжала к Майклу и вела с ним бесконечные разговоры о кино и живописи, слушала рассказы о его бизнесе. Повторяю, мы с ним были старыми друзьями, Никки. Не забывай, что я знакома с ним еще с тысяча девятьсот пятьдесят шестого года.

— Итак, у тебя была с ним связь! — убежденно заявил Ник.

— Да нет, не было у нас с ним никакой связи! — вскричала, повысив голос, Катарин. — Конечно, Майкл многие годы ухаживал за мной, преследовал меня как безумный еще в то время, как я была замужем за Бью, — более спокойным тоном добавила она. — Не хочу скрывать, он привлекал меня, полагаю, своим могуществом, силой своей личности, своим огромным состоянием всем тем, что он называл своей вотчиной. Всего этого у него не отнять. Майкл боготворил меня с самой первой нашей встречи, даже еще раньше. Он признался, что как-то видел меня с Виктором в «Амбассадоре» и, по его словам, был сразу покорен мною. Он возносил меня на пьедестал, как бесценное произведение искусства, поклонялся моей красоте, и я становилась для него тем более желанной, чем менее доступна я была для него. Неужели ты этого не понимаешь?

Ник молча кивнул.

— Чего стоила одна библиотека в его апартаментах! Он превратил ее буквально в музей Катарин Темпест, увешал и уставил ее всю дюжинами моих фотографий в золотых рамках. — Она выразительно подняла свои темные брови. — Безумие, несомненно. Бью часто говорил, что Майкл помешался на мне. Естественно, увидав это, я была смущена, выведена из равновесия, ну и, не стану скрывать, невероятно польщена. Еще бы, видеть, как один из самых богатых и могущественных людей на свете, образно говоря, ползает у твоих ног! Это невольно кружит голову, действует как наркотик на любую женщину, а тем более — на такую неуравновешенную, какой я была тогда.

— Все-таки когда у вас с ним начались интимные отношения? Еще в те дни, когда ты жила со мной?

— Да, — тихо ответила Катарин. — Я всегда флиртовала с ним, заигрывала, если хочешь, но я никогда с ним не спала. Клянусь, никогда прежде, вплоть до тысяча девятьсот шестьдесят седьмого года. Это произошло сразу после того, как я купила дом в Коннектикуте.

Ник изо всех сил старался сохранять спокойствие. Он напрягся всем телом, но продолжал крепко держать себя в руках.

— Почему? Зачем? Ты же любила меня!

— Но я действительно была больше не в состоянии удерживать тебя, Ник. Видишь ли…

— Что?! — перебил он ее, широко раскрыв глаза от возмущения.

— Видишь ли, Ник, ты слишком хорошо знал меня, слишком многое тебе было известно обо мне, о моих проблемах и недостатках, о моем сумасшествии. Мне казалось, что я теряю тебя. Вот — единственное объяснение. Не знаю, насколько убедительно оно звучит.

Ник грустно покачал головой.

— Если любишь по-настоящему, то не боишься видеть недостатки и проблемы любимого тобой человека. Любовь не становится от этого меньше, Катарин.

— Теперь я сама это понимаю. А еще теперь я поняла, что в тот период моей жизни для меня была непереносима сама мысль о возможности новой потери. Я и так уже потеряла мать, которая умерла, потеряла отца и Райана, которых сама отстранила от себя. Я не могла смириться с возможной, нет, с казавшейся мне тогда вероятной потерей еще и тебя, Никки.

Ник, неотрывно смотревший на нее, не в силах отвести взгляд, решил копнуть еще глубже.

— Почему ты вышла замуж за Лазаруса?

— Я была беременна от него.

Лицо Катарин заметно напряглось, ее громадные глаза еще более расширились от непереносимой боли, которую она сейчас испытывала. Неожиданная догадка сверкнула в голове Ника, и он чуть слышно спросил:

— Ты забеременела от него еще тогда, когда жила со мной?

— Да. Прости меня, Никки.

— Почему ты была уверена, что это был его ребенок?

— У меня были на то основания. Если помнишь, то мы тогда не спали с тобой почти два месяца. А когда я выходила замуж за Майкла, у меня был меньший срок беременности.

— Ты могла бы тогда сделать аборт, — начал было Ник и тут же закрыл рот, проклиная себя за то, что он мог такое сказать, вспомнив о собственном сыне.

— Только не второй раз! — прошептала она.

— Нет, прости меня, — угрюмо сказал Ник, — я не думаю, что тебе следовало это делать.

— Мне очень жаль, Никки, что мне снова пришлось оскорбить тебя, но я твердо решила говорить вам обоим только правду сегодня. Я знаю, что в прошлом причинила вам много горя, но, поверьте мне, я сполна уже расплатилась за это и продолжаю ежедневно расплачиваться.

Франческа подняла голову и посмотрела Катарин прямо в лицо. «Сама не знаю почему, но я все же верю в то, что она страдала», — промелькнуло у нее в голове.

— Да, я убеждена, что тебе пришлось испить свою чашу страданий, Катарин, — сказала она. Потом Франческа взглянула на Ника, увидела его бледное, напряженное лицо, на котором ясно читались испытываемые им переживания. Она подошла к нему и обняла его за плечи.

— Катарин права, мой дорогой Никки, по крайней мере в одном. Гораздо лучше знать правду, как бы горька она ни была. Теперь, может быть, мы наконец сумеем разрешить все свои сомнения.

— Да, — пробормотал он.

Катарин переводила беспокойный взгляд с одного из них на другого. Она глубоко вздохнула, откинулась в кресле и расслабила затекшие от напряжения мышцы. После продолжительной паузы она сказала:

— От всей души прошу вас, Никки, Франческа, простить меня. Я умоляю вас об этом.

Франческа первой нарушила тишину, установившуюся после слов Катарин.

— Я уже давно простила тебя, Катарин. Просто я помню обо всем, вот и все.

— Пожалуйста, скажи это по-настоящему, — тихо попросила Катарин.

— Я прощаю тебя, — в тон ей отозвалась Франческа.

— Спасибо, Франки, это так много для меня значит. Намного больше, чем ты можешь себе представить.

Катарин ожидающе взглянула на Ника, и их глаза встретились.

— В отличие от Франчески я никогда прежде не прощал тебя, Катарин, но сейчас я тебя прощаю. Как может быть иначе? Ты сегодня проявила невероятное мужество, рассказав нам все.

— Спасибо, Никки, большое-пребольшое.

Катарин отошла к окну и немного постояла там, отвернувшись, чтобы скрыть навернувшиеся на глаза слезы. Наконец она взяла себя в руки и обернулась.

— Могу я надеяться на то, что мы опять сможем стать друзьями? — спросила она, но что-то в их лицах подсказало ей, что не стоит форсировать события. — Ладно, возможно, что еще слишком рано. Нельзя ожидать слишком многого немедленно, — пробормотала она.

50

Катарин вышла из отеля «Карлайл» через подъезд на Семьдесят шестой улице, кивнула швейцару и быстрым шагом двинулась в сторону Мэдисон-авеню, пересекла ее и пошла дальше к Пятой авеню. Она направлялась в картинную галерею Фрика, располагавшуюся в нескольких кварталах от отеля. За ленчем она приглашала Эстел Морган пойти с нею посмотреть ее любимую коллекцию живописи, но у той сегодня был последний срок сдачи материалов в редакцию, и Эстел пришлось возвращаться к себе в офис.

Был ясный день, прохладный, но бодрящий и солнечный. Безоблачное небо сияло незамутненной синевой, воздух был будто пропитан электричеством. «Энергия Манхэттена! — подумала Катарин. — Нет, наверное, во всем мире не найти города, равного этому. Какое счастье, что я вернулась сюда. Нью-Йорк вдохнул в меня новую жизнь». На ее взгляд, в Лондоне преобладало мужское начало, ассоциирующееся у нее с комфортом, запахом хорошей кожи, твида и горящих в камине дров, а Париж представлялся ей немного женственным, обманчивым, шелестящим шелками и атласом, благоухающим тонкими духами и сияющим свечами в канделябрах. Но Манхэттен соединял в себе оба эти начала, мужское и женское. Катарин взглянула вверх, потом оглянулась по сторонам. Глубокие каньоны со стенами из стекла и стали, по которым текут реки «кадиллаков» и желтых такси. Нью-Йорк ассоциировался у Катарин с блеском бриллиантов, кипением шампанского, пузырящегося в бокалах, с мягкостью соболей и норок. Этот город — уникален, он волнует, бросает вызов, у него свой особый пульс, свой неповторимый ритм. «Мой самый любимый из всех городов, где мне приходилось бывать», — добавила про себя Катарин.

Она шла, озираясь по сторонам, поражаясь тому, какими живым и волнующим кажется ей все вокруг, но потом ей пришло в голову, что весь мир переменился для нее в последние дни, она смотрит на все более ясными, лучше видящими глазами. Катарин подумала о Нике и Франческе. Интересно, дадут ли они снова знать о себе? Она очень на это надеялась. Но если — нет, то будет весьма печально, хотя возобновление их дружбы теперь от нее не зависело. Поэтому не стоит задумываться об этом и строить планы. С недавних пор Катарин приучила себя жить только сегодняшним днем, сосредоточиваться только на текущих делах и не заглядывать в будущее. Будущее для нее теперь — нечто невесомое, неосязаемое. Она улыбнулась сама себе и вошла в дом, где располагалась коллекция Фрика.

О ее будущем заботится Бью. В понедельник вечером он звонил ей, торопясь узнать, как идут ее дела в Нью-Йорке, расспрашивал о ее ближайших планах. Катарин рассказала ему о своей встрече за ленчем с Ником и Франческой, поведала о возможном примирении с ними, и Бью, кажется, остался этим доволен. Но, как она поняла, его особенно волнует предстоящая ей сегодня в пять часов встреча с Майклом Лазарусом, о которой Катарин вскользь упомянула в разговоре. Но ее саму эта встреча не беспокоила. Она чувствовала себя спокойной, целеустремленной, хорошо владеющей собой. И сейчас она вовсе не собирается задумываться о Майкле Лазарусе. Перед ее отъездом из Лондона доктор Мосс посоветовал ей не пытаться начинать решать проблемы до их возникновения и, как он выразился, «не впадать в отчаяние преждевременно». По мнению знаменитого психиатра, именно это служило причиной того подрывающего здоровье Катарин постоянного возбуждения, в котором она прожила большую часть своей жизни. Как замечательно относился к ней Эдвард Мосс все эти годы. Ему одному она обязана своим возвращением к жизни, своим здоровым теперь рассудком.

«Ладно, довольно, я пришла сюда смотреть картины, наслаждаться красотой, а не рассуждать о болезнях», — твердо приказала себе Катарин и прошла в зал, где были выставлены картины Фрагонара. В течение следующего получаса она неторопливо двигалась по кругу от одной картины к другой, восхищаясь ошеломительными портретами и пейзажами, непревзойденными в своей жизненности. «Неудивительно, что Фрагонара считают одним из величайших художников восемнадцатого века», — подумала Катарин, стоя, склонив голову набок перед одной из картин.

— Фрагонар предназначал в свое время это панно для салона мадам Дюбарри, ты знала об этом?

— Ник!

Пораженная тем, что вдруг слышит его голос, Катарин резко обернулась. Он стоял всего в нескольких шагах позади нее и улыбался. Катарин сразу заметила, что его глаза смотрят на нее ласково и дружелюбно. Горевшая в них прежде враждебность куда-то пропала, будто ее и не было. Катарин улыбнулась ему в ответ, а Ник, подойдя к ней, взял ее за руку, наклонился и самым непринужденным образом поцеловал ее в щеку.

— Что ты здесь делаешь? — спросила Катарин.

— То же, что и ты — смотрю картины. Они превосходны, не находишь?

Катарин снова обернулась к панно.

— Да, подобный талант внушает мне благоговение.

Ник встал рядом.

— Наши представления о собственных способностях в искусстве сильно проигрывают в сравнении.

— Расскажи мне про мадам Дюбарри, — попросила Катарин, внимательно глядя на Ника.

— Ах да, Фрагонар предназначал ей это панно в то время, когда она была фавориткой короля Людовика Пятнадцатого. Но старый король умер, на трон вступил Людовик Шестнадцатый, а мадам Дюбарри сослали в ее поместье. Потом разразилась революция, сломавшая жизнь Фрагонара, бывшего преимущественно придворным живописцем. Он перебрался жить в Грасс, где украсил этим панно дом своих друзей. Это панно называется «Союз любви и юности», и оно превосходно отображает представления того времени о любви и галантности. Я могу часами любоваться им, восхищаясь мельчайшими деталями.

— И я тоже. А что сталось с мадам Дюбарри? Я плохо помню французскую историю.

— В конце концов ее по приказу Революционного Трибунала арестовали, обвинив, конечно, ложно, в государственной измене. Она кончила свои дни на гильотине в возрасте пятидесяти лет. Малоподходящая смерть для такой красавицы, ужасная, отвратительная.

— Да.

Чуть заметная тень грусти пробежала по лицу Катарин. Потом она рассмеялась:

— Ты так много знаешь из истории!

— Если ты помнишь, я все-таки учился в Оксфорде. А потом Бог наградил меня фотографической памятью. Пошли походим, — сказал Ник, беря ее под руку. Он многое еще порассказал ей о Фрагонаре, мадам Дюбарри и Людовике XV, отвечая на ее вопросы тепло и сердечно. Катарин поразило полное отсутствие неловкости между ними. Неожиданно Ник перешел от беседы на общие темы к вопросам, касавшимся их лично.

— Наша встреча здесь — не случайность. Немного раньше я говорил о тебе с Эстел. Я позвонил ей потому, что разыскивал тебя, и она мне сказала, что ты направилась сюда.

— Ох!

— Сегодня тебе также пыталась дозвониться Франческа, но твой телефон был занят, а ей надо было бежать из дома, чтобы успеть приобрести картину Лауренсин, а потом лететь в Виргинию. Она думает созвониться с тобой в начале следующей недели, когда вернется.

— Рада это слышать. — Слегка поколебавшись, Катарин промолвила: — Все эти годы меня угнетало чудовищное чувство вины перед Франки. Она бросила мне тогда тяжелое обвинение, сказав, что я сломала ее жизнь. Теперь у нее все хорошо, не так ли? Она счастлива?

Ник криво усмехнулся.

— Не люблю этого слова. Оно — совершенно бессмысленно. Что такое счастье? — Он пожал плечами. — Но я убежден, что она живет счастливее большинства людей на этом свете. У нее прекрасная семья, Гаррисон — отличный малый. Но порой она сожалеет о прошлом. Франки считает, что у нее осталось с тобой незаконченное дело.

— Боюсь, что я не совсем тебя понимаю…

— Она убеждена, что несправедливо обвинила тебя под влиянием минутного порыва, заставив тебя много страдать, франки сказала мне сегодня, что, по ее мнению, никто не способен сломать чужую жизнь, что каждый человек сам, и только он один, отвечает за собственную судьбу. Она еще сказала, что только она сама виновата в том, что не доверяла человеку, которого любила, оттолкнула его от себя, не выслушав. Франческа принимает на себя ответственность за то, как сложилась ее жизнь, и мне кажется, она хочет, чтобы ты это знала, Катарин. Как я понял, ее тревожит, что она не сумела все это тебе высказать, объяснить. Она просила меня постараться убедить тебя в этом, если мы встретимся, передать, что она не таит зла на тебя. Теперь ты поняла, не так ли?

— Да. — Снова немного поколебавшись, Катарин спросила: — А ты сам? Я хотела спросить, держишь на меня зло?

— Возможно, что нет. — Глубокая морщина, перерезавшая лоб Ника между бровями, стала еще глубже. — Прошлой ночью я понял, что больше не ненавижу тебя. — Он тяжело вздохнул. — Ненависть — отвратительное чувство, такое же, как жажда мести. Она разъедает душу и мысли. Любые человеческие отношения всегда основываются на некой негласном договоре, на соглашении между людьми. Никогда не бывает виновной только одна сторона. Как это ни печально признавать, ни один из нас не без изъяна, у каждого свои недостатки, которые он, как клеймо, несет на себе всю свою жизнь.

— Да, у всех свои слабости. Но именно несовершенство делает нас человечнее. Всю прошлую ночь я думала о тебе, гадала, действительно ли ты простил меня. Простил искренне, от всего сердца, а не сказал просто так…

Ее голос оборвался.

— Разве у тебя есть примеры того, чтобы я говорил одно, а думал другое?

Теперь они больше не смотрели на картины. Они не отрывали глаз друг от друга.

Ник, глядя на обращенное к нему тонкое бледное лицо Катарин, думал о том, что время почти не тронуло его. И все же ее лицо стало иным, безмятежным, каким-то неземным. И совершенно другими, ясными и мудрыми, стали ее глаза. «Они и впрямь у нее бирюзовые, — думал Ник, — не синие и не зеленые, а какая-то невероятная смесь этих двух цветов». Эти глаза ослепляли, и Ник, к немалому своему удивлению, вдруг почувствовал знакомое возбуждение в крови, постепенно перераставшее в столь же знакомое ему затрудненное дыхание, ожидание и нетерпение. Он буквально приник к ней глазами.

Со своей стороны Катарин сразу отметила морщины, избороздившие его худое умное лицо и лучиками собравшиеся в углах глаз, придавая им усталое выражение. Глубокие складки, обрамлявшие его рот, делали лицо строгим и неуступчивым, многочисленные серебряные нити подернули его светлые волосы. Все мальчишеское в его лице исчезло, уступив место строгости и властности, но в этом лице не было одного — жестокости, в этом Катарин была убеждена. И хотя прожитые годы наложили на него свой отпечаток, ему никак нельзя было дать его пятидесяти одного года. Катарин неотрывно глядела на Ника точно так же, как он на нее, внимательно изучая его лицо и стараясь угадать его к себе отношение. Она ощутила, как теплая волна окатила ее, и душа ее устремилась к нему навстречу.

От Ника не укрылся чуть заметный, такой знакомый блеск в ее сияющих глазах. К нему снова вернулось прежнее инстинктивное понимание ее психологии, ее душевного состояния. Он шагнул к ней и схватил ее руку, подивившись ее ледяной холодности.

— Ты хочешь, чтобы я повторил это снова, Кэт? — пробормотал он, впервые называя ее уменьшительным именем.

Она молча кивнула.

— Я прощаю тебя, говорю это тебе искренне и от всего сердца.

— Спасибо, Никки.

Они, словно зачарованные, стояли посреди зала, не обращая внимания на обтекавший их людской поток, отгородившись стеной переполнявших их чувств от всего остального мира. Это краткое мгновение показалось Катарин вечностью. Наконец Ник отпустил ее руку и увлек за собой к выходу.

— Пошли отсюда, — сказал он, и, не обменявшись больше ни единым словом, они покинули галерею Фрика. Ник повел Катарин вниз по Пятой авеню. В полном молчании они прошли семь кварталов. Внезапно Ник остановился, взглянул с высоты своего роста вниз на Катарин и рассмеялся.

— Куда мы идем?

— Я не знаю, думала, что ты ведешь меня.

Они стояли на углу Пятой авеню и Шестьдесят третьей улицы. Ник огляделся по сторонам и заметил в отдалении зеленоватую стеклянную башню отеля «Плаза».

— Ты, бывало, любила пить чай вон в той норке, — пошутил Ник. — Может, зайдем?

— С удовольствием, Никки.

Пока они шли по Пятой авеню в сторону Пятьдесят седьмой улицы, Ник задавался вопросом, зачем ему это нужно? Чтобы нажить себе новые неприятности? Будто ему не хватало старых. Его личная жизнь и так уже — сплошные огорчения, без Катарин Темпест, а эта встреча наедине только добавит осложнений. Но, с другой стороны. Ник, подобно Франческе, ощущал какую-то недоговоренность, недосказанность между собой и Катарин. У него к ней имелось множество вопросов, мучивших его многие годы, и лишь одна Катарин могла дать на них ответ. И в ней было нечто, глубоко тронувшее Ника, когда они были еще у Фрика, привлекавшее его к ней. Когда они с Франческой в понедельник распрощались с нею в отеле «Карлайл», они оба отметили необычное спокойствие Катарин, рационалистичность ее поведения. Обрела ли она действительно психическую устойчивость? А если — да, то как ей это удалось? Что с ней произошло, что заставило ее так перемениться? Ему страстно хотелось докопаться до истинных причин перемен в Катарин и получить тем самым ответы на некоторые, касающиеся его самого, вопросы.

Через несколько минут они миновали вращающуюся дверь отеля, и метрдотель проводил их к столику в Палмкорт. Ник помог Катарин снять шубку из черной норки, повесил ее на свободный стул и бросил поверх свой плащ.

— Слушай, мне надо сделать один звонок. Няне, — пояснил он — Я сказал ей, что отлучусь на часок, а потом приду, чтобы вывести мальчика на послеобеденную прогулку. У меня есть сын, ты зна…

— Да, знаю, — перебила его Катарин. — Эстел мне говорила. Но мне ужасно неловко, что я похитила тебя у него. Пойдем, пожалуйста, мы сможем выпить чая в другой раз.

— Нет, все в порядке. Садись и закажи мне водку с мартини. Обычно в это время я не пью, но, какого черта, почему бы и нет?

Он улыбнулся ей, и вся его строгость, замеченная раньше Катарин, мгновенно улетучилась с его лица.

— Хочешь бокал вина или шампанского? — спросил Ник, шаря по карманам в поисках десятицентовика для автомата.

— Нет, благодарю, ты же знаешь, что я никогда не питала особой любви к спиртному. Лучше я выпью чая.

— О'кэй, я через минуту вернусь, — весело сказал Ник, повернулся и пружинистым шагом поспешил к телефону. «Он выглядит сегодня намного лучше, чем в понедельник», — подумала Катарин и нахмурилась, стараясь определить, что в нем изменилось. Тут ей пришло в голову, что в Нике снова неожиданно появилась та веселость, которая так когда-то ей нравилась. Неужели она все-таки любит его? «Не смей думать о подобных вещах, — тут же предостерегла себя Катарин. — Не стоит будить старые чувства, старые желания. Слишком поздно!»

К столику подошел официант, и Катарин, сделав заказ, достала сигареты и закурила, поджидая Ника. Она взглянула на часы. Половина четвертого. У нее еще уйма времени до назначенной встречи с Майклом Лазарусом. Буквально через минуту появился Ник.

— Я пообещал ему вместо гуляния прочитать две сказки на ночь вместо одной. Думаю, это называется взяткой.

— О, Никки, мне, честное слово, кажется, что ты…

— Тише, миледи. А теперь выкладывай, что еще наговорила тебе Эстел по поводу моей личной жизни? Она обожает все преувеличивать и добавлять от себя колоритные детали для пущей занимательности. Очень впечатлительная особа, эта наша Эстел.

— Знаю, что Франки никогда не любила ее. Эстел, конечно, немного странная женщина, но она была все это время очень мне предана, Никки.

В словах Катарин ему послышался легкий упрек.

— Да, ты права, что защищаешь ее. С ней все в порядке, я просто пошутил.

Катарин улыбнулась, слегка пожав плечами.

— Так или иначе, но она немногое мне рассказала. Просто отметила, что ты живешь с некой венесуэльской красоткой и что у тебя есть сын от нее. О твоей общественной жизни, я имею в виду твои книги и сценарии, мне было известно и без нее.

Она бросила окурок в пепельницу и, перегнувшись через стол, подалась к нему, широко улыбаясь.

— Как зовут твоего маленького? Ох! — отпрянула назад Катарин и быстро проговорила: — Я пыталась связаться с Виктором-старшим по телефону, когда была в Бель-Эйр, но его дворецкий сказал, что он сейчас в Мексике.

Ник недоверчиво взглянул на нее, но его лицо осталось спокойным.

— Ты собираешься объясниться и с Виктором тоже?

— Мне кажется, что я обязана это сделать.

— Он приезжает на следующей неделе, Кэт.

— Тогда я ему и позвоню. Как ты считаешь, это будет правильным?

— Без сомнения. Отлично, вот твой чай и мой мартини.

Наступило недолгое молчание. Катарин налила в чашку чай, положила в нее дольку лимона и добавила сахар. Ник закурил и сидел, помешивая мартини. Наконец он поднял бокал.

— За тебя — до дна!

Катарин приподняла в ответ свою чашку с чаем.

— Синее всегда тебе шло, — сказал Ник, придирчиво оглядывая ее.

— Тебе тоже, — ответила она, указывая на его бледно-голубую рубашку от Тернбулла и Асера, более темный голубой галстук и темно-синий кашемировый блейзер. — Мы с тобой предпочитаем, как ты знаешь, синее, чтобы подчеркнуть цвет наших глаз, — развеселилась Катарин. — Не могу забыть, как пару лет назад на одной вечеринке в Лондоне я случайно подслушала разговор между двумя гостьями. Одна из них говорила про меня: «Вы знаете, она всегда носит сапфиры, потому что они идут к ее глазам, но все ее драгоценности — поддельные». А вторая старая ведьма ей отвечает: «Неужели, моя дорогая, как это удивительно! А глаза у нее — тоже искусственные?» — Катарин удачно спародировала преувеличенно «английский» выговор. — Это рассмешило меня на весь оставшийся вечер.

— В твоей красоте никогда не было ничего искусственного, моя доро… — произнес Ник и осекся на полуслове.

Катарин отвернулась, а потом, снова оборачиваясь к Нику, спросила:

— Можно задать тебе один вопрос, Ник?

— Меняю один твой на два моих.

— Принято. Многие годы меня занимало, почему ты никогда ничего не рассказывал про Виктора и Франческу?

— Все очень просто. Франки заставила меня дать слово никому и ничего не говорить об этом, включая тебя.

— Понятно.

— Тогда — мой первый вопрос. Чем ты занималась все это время, пока жила в Лондоне? Ты не снялась ни в одной картине.

Без колебаний Катарин отвечала:

— Приводила свой рассудок в порядок. Почти девять лет я находилась под жестким психиатрическим наблюдением и лечилась от шизофрении. Доктор Эдвард Мосс, которого ставят вровень с Р. Д. Лайингом, больше года назад заявил, что я полностью излечилась, и я этим очень горжусь.

Ник сидел молча, до глубины души потрясенный мыслью о тех испытаниях, через которые ей пришлось пройти.

— Наверное, это было чертовски мучительно, но я рад, Кэт, что ты всерьез занялась своим здоровьем, — наконец сказал он, а потом, подумав немного, добавил: — Мне еще не приходилось видеть тебя такой спокойной и безмятежной.

— Да, теперь я чувствую себя хорошо. Но у тебя, кажется, был второй вопрос?

Ник отхлебнул глоток мартини, чтобы выиграть время. Ему очень хотелось спросить ее об отношениях с Лазарусом, но он не набрался храбрости и поэтому сказал:

— Ты говорила, что Райан порвал с отцом. А как у тебя с ним? Были у вас с отцом какие-либо контакты за эти годы?

Катарин отрицательно покачала головой, и глаза ее сразу помрачнели.

— Нет. Приехав в Штаты, я позвонила ему в Чикаго, думала поехать навестить его. — Она криво усмехнулась. — Мой отец не пожелал меня видеть, и я тогда решила, что пусть все остается, как было. Внезапно мне пришло в голову, что, вероятно, я зря тратила время и силы на отца и Райана. Когда человек сталкивается с такими испытаниями, через которые выпало пройти мне, причем — в одиночестве, у него вырабатывается совсем новый взгляд на жизнь. Но Райан был всегда очень дорог мне, и поэтому я не вытерпела и написала ему в конце концов письмо. Он сразу ответил и согласился встретиться со мной в любое время, как только я соберусь приехать в Нью-Йорк. — Она отпила немного чая и продолжила: — Когда наконец мы встретились и Райан сказал мне, что порвал с отцом, я чуть было не расхохоталась. Когда-то раньше я жаждала мести, мечтала, как я рассчитаюсь с отцом за все то зло, что он причинил нам с Райаном, и вот вдруг оказалось… — Она сцепила руки, переплетая пальцы. — …Что больше в этом нет нужды. Райан сам сделал то, чего я добивалась от него с детских лет. Он стал самостоятельным мужчиной, сильным, независимым и неподкупным.

— Рад за Райана, что он сумел найти в себе силы стать самим собой. А еще больше меня радует то, что ты наконец избавилась от того наваждения, которое зовется твоим отцом. Это — самое разумное из того, что ты когда-либо совершила.

Катарин тепло улыбнулась.

— Я тоже так считаю.

Она взглянула на часы.

— Через несколько минут мне пора идти. У меня назначена встреча… с Майклом.

У Ника вытянулось лицо.

— Ты ничего не говорила об этом. Я сейчас попрошу счет. Можно будет мне подвезти тебя до места?

— Ты можешь пройтись со мной туда пешком. Его офис совсем рядом, на Парк-авеню.

— О, я хорошо знаю этот дом. Кому в Нью-Йорке не известна контора «Глобал-Центурион»!

Катарин не обратила внимания на его мрачный сарказм и мягко произнесла:

— Надеюсь, он позволит мне повидаться с дочерью, с моей Ванессой. Прошло уже девять лет с того мгновения, когда я в последний раз ее видела, Никки!

«О Боже!» — подумал Ник, преисполненный сострадания к ней, и, слегка нахмурившись, сказал:

— Конечно же, позволит. Никто не способен быть настолько жестоким.

— У меня есть хорошие аргументы, чтобы убедить его, Никки. Уверена, что он не станет возражать.

Пока они неторопливо шли в сторону Парк-авеню, Катарин рассказала Нику о причинах своего развода с Лазарусом, об изматывающей, беспощадной войне, которую они с ним вели за ребенка, о том, как она страдала и мучилась из-за разлуки с дочерью в то время, как она сама отчаянно боролась за то, чтобы снова обрести свой повредившийся рассудок. Точно так же, как Бью Стентон, Ник был возмущен бездушием Лазаруса и глубоко тронут решимостью, с которой Катарин сражалась за свое выздоровление не только ради себя самой, но и ради своей дочери. По ее словам, именно мысль о Ванессе поддерживала ее, давала ей силы бороться за свой разум. В то же время Ника не могли не радовать обретенные Катарин самообладание и спокойное достоинство, с которыми она рассказывала о мельчайших деталях прожитых ею трудных лет.

— Мне бы хотелось узнать, как у тебя все пройдет с Ванессой, — сказал Ник, когда они подошли к небоскребу «Глобал-Центурион». — Ты позвонишь мне потом?

— Я не знаю твой номер.

— Он все тот же, если ты его не забыла или не потеряла.

— О нет, Никки, я по-прежнему храню его в своей записной книжке.

— Тогда — до вечера? — он наклонился и поцеловал ее в щеку. — Беги.

Катарин молча улыбнулась в ответ, повернулась и ушла.

Майкл Лазарус сердечно приветствовал ее у дверей и проводил в свой гомерических размеров кабинет, красиво обставленный французской антикварной мебелью в стиле ампир и украшенный бесценными произведениями искусства.

— Проходи и присаживайся, Катарин, моя дорогая, — приговаривал Лазарус, ведя ее к месту для отдыха с диванами и креслами, обитыми ярко-зеленым вельветом. На стене над ними висела картина Рубенса, стоимость которой нельзя было оценить. Катарин скользнула по картине взглядом и, почему-то сразу возненавидев ее, постаралась расположиться на диване так, чтобы она не мозолила ей глаза.

— Спасибо, что согласился встретиться, Майкл, — произнесла она.

— Я это сделал с огромным удовольствием.

Он разлил по бокалам шампанское и подал его на маленьком серебряном подносе на кофейный столик.

— Особенно если учесть, как хорошо ты выглядишь, дорогая.

Он сел напротив и быстро оглядел Катарин с головы до ног. Он не смог и даже не старался скрыть своего изумления.

— Ты поразительно красива, Катарин, и это — замечательно с учетом всех обстоятельств.

— Благодарю. Должна заметить, что ты тоже хорошо выглядишь, Майкл.

Сказав это, Катарин не погрешила против истины. В свои шестьдесят восемь лет Лазарус сохранил сильную, мускулистую фигуру и, кажется, по-прежнему обладал несокрушимым здоровьем. Но все же он заметно постарел. Она бесстрастно наблюдала за ним, поражаясь невероятной твердости этого человека, нисколько не ослабшей с годами, явственно ощущая могущество, мрачным ореолом окружавшее его.

Он следил за ней своими светлыми, холодными, цепкими глазами. Большинство смертных трепетало в его присутствии, но, кажется, она вовсе не боялась его.

— Ты получил письмо и отчет от доктора Мосса? — спросила Катарин, решив не терять времени даром и сразу приступить к делу.

— Разумеется, дорогая, и я счастлив был узнать о твоем волшебном исцелении.

Она самодовольно улыбнулась.

— Вряд ли его можно назвать волшебным, Майкл. Мне потребовался для этого не один год.

— Да-да. — Он поднял свой бокал. — За твое здоровье, дорогая, пусть оно сохранится как можно дольше!

— И — за твое.

Катарин отпила крошечный глоток шампанского и поставила бокал на столик черного дерева.

— Мне бы хотелось повидаться с Ванессой. Ты всегда обещал, что я смогу это сделать, как только выздоровлю. Так вот, я — здорова.

Лазарус, ломая пальцы, закивал головой с крайне озабоченным видом.

— Я не знаю… Мне кажется, что тебе лучше сначала устроиться, подобрать себе квартиру, обставить ее. Мне ненавистна сама мысль о том, что не успеем мы как-то наладить отношения между нами двумя, как они тут же начнут разрушаться. Для девочки станет слишком большим потрясением, если она полюбит тебя, а потом у тебя будет…

— Рецидив, хочешь ты сказать, — мягко перебила его Катарин, приподняв одну из своих темных, безупречно очерченных бровей. — Так вот, значит, на что ты рассчитываешь.

— Нет, конечно же, нет.

Катарин с почти благодушным видом откинулась на диване, заложив ногу за ногу, и обхватила колено руками. Не моргнув глазом, она выдержала его холодный взгляд.

— Я собираюсь кое-что рассказать тебе, Майкл, и когда я закончу, то очень надеюсь на то, что ты больше не станешь прятать от меня Ванессу. Но если ты все же станешь упорствовать, то у меня не останется, боюсь, иного выхода, как начать против тебя судебный процесс, обратиться за защитой к закону о правах родителей на общение с детьми. Я понимаю, что в течение довольно длительного времени тебе на законных основаниях удастся держать мои руки связанными. Однако выиграю я процесс или проиграю его, большого значения не имеет. Как только все документы окажутся в суде, они, и это тебе прекрасно известно, станут достоянием гласности, будут доступны всем желающим, а прессе — в первую очередь.

Медленная улыбка появилась на лице Катарин, когда он сделал паузу, чтобы закурить.

— Ну и что? — коротко бросил он.

Улыбка Катарин стала угрожающей.

— Думаю, что мне не составит особого труда устроить грандиозный скандал, если я созову пресс-конференцию. Благодаря своему загадочному исчезновению с глаз широкой публики, я обрела за эти годы еще большую популярность. Так всегда бывает, не так ли? Достаточно вспомнить Джеймса Дина, Мэрилин Монро, не говоря уже о Грете Гарбо. Моя недоступность, стремление к полной изоляции превратили меня в живую легенду. Мои фильмы постоянно идут по телевидению, а здесь, в Нью-Йорке, готовятся устроить в Карнеги-холл «неделю классических фильмов Катарин Темпест».

— Переходи к сути дела, — неприветливо буркнул Майкл.

— Представь себе, какое впечатление произведет на всех этих симпатичных репортеров мой рассказ о том, как я тоскую по своему единственному ребенку, к которому ты меня не допускаешь. Это может…

— Не смеши меня. Я выиграл право опеки над Ванессой не где-нибудь, а в суде. Я сделал только то, что на моем месте сделал бы любой отец. Я думал тогда только о ребенке. Ты была не в состоянии не только воспитывать, но даже навещать ее. Неужели ты не понимаешь, что тебе придется рассказать о себе все, объяснить, где ты пропадала все эти годы? Ты будешь вынуждена поведать прессе о своем умственном расстройстве.

— О да, я это прекрасно понимаю, — заявила Катарин без тени смущения. — Я также рассчитываю доверить им то, что тебе сейчас предстоит услышать. Когда я кончу свой рассказ, твоя репутация будет безнадежно погублена, а широкая публика станет питать к тебе отвращение и будет презирать тебя. Мне хотелось бы посмотреть, как все это отразится на курсе акций «Глобал-Центурион».

— Угрозами ты тут ничего не добьешься! — сердито воскликнул Лазарус. — Я принял тебя самым любезным образом, а ты злоупотребляешь…

— Можно мне рассказать тебе то, что я собиралась?

Майкл твердо сжал губы.

— Пожалуйста, если хочешь.

— Да, я хочу.

Двадцать пять минут спустя Майкл Лазарус поднялся с места, подошел к письменному столу и приказал секретарю соединить его с его апартаментами, после чего положил трубку, ошеломленно глядя на Катарин. В розовом свете ламп его лицо казалось серого цвета, а тело — будто съежилось. Эта красивая, хрупкая женщина, сидевшая на диване в его кабинете, настолько потрясла его своим рассказом, что он не сразу поднял трубку, когда зазвонил телефон.

— Хэлло, Брукс. Где мисс Ванесса? Пожалуйста, позовите ее, я хочу с ней поговорить. Благодарю вас. — Он прикрыл микрофон ладонью и прошипел: — Если только это… Привет, Ванесса. Нет, сегодня я не работаю допоздна и буду обедать дома. Я звоню потому, что у меня для тебя есть замечательный сюрприз. Ты помнишь, на той неделе я тебе говорил, что получил весточку от маминого доктора, который сообщил, что мама чувствует себя намного лучше?

Кивая головой, он выслушал ответ дочери.

— Так вот, любовь моя, ей стало настолько лучше, что она смогла приехать в Нью-Йорк и сейчас сидит у меня в офисе. Она собирается заехать повидаться с тобой.

Улыбаясь, он послушал еще немного.

— Нет, сейчас. Немедленно. Симпсон сию минуту доставит ее к тебе.

Последовала еще одна пауза.

— Да, хорошо. Увидимся за обедом.

Майкл положил трубку и, не снимая руки с телефона, обратился к Катарин:

— Она желает поменять платье. Мы обязаны дать ей несколько минут.

— Разумеется, Майкл, — улыбнулась Катарин.

— Но если это одна из твоих штучек…

Взмахом руки она остановила его. Выражение ее лица как нельзя лучше выражало возмущение.

— Неужели ты можешь всерьез думать, что я способна… — Она недоговорила.

— Нет-нет, извини меня за мои слова. Прошу прощения.

Катарин так изумили его извинения, что она растерянно заморгала. Майкл Лазарус никогда и ни перед кем не извинялся. Но она пришла в еще большее замешательство, когда он подошел к дивану, сел с нею рядом и, взяв ее за руку, произнес:

— На самом деле я очень сожалею о многом из того, что произошло между нами, Катарин.

Через секунду Катарин мягко высвободила руку.

— Надеюсь, ты понимаешь сам, и мне нет нужды повторять, что все сказанное должно остаться строго между нами. В конце концов мы же не желаем никого огорчать, причинять другим лишние страдания, особенно детям.

— Ванесса! Она не должна ничего узнать, ни в коем случае.

— Я не собираюсь посвящать ее. — Катарин встала. — Теперь пора идти повидаться с нею.

У дверей трехэтажных апартаментов Лазаруса на Пятой авеню Катарин встретил дворецкий — англичанин Брукс, который уже двадцать лет командовал штатом прислуги в доме Майкла.

— Приветствую вас, мадам. Очень приятно снова видеть вас, — произнес Брукс, принимая у нее шубу.

— Я тоже рада вас видеть, Брукс.

— Спасибо, мадам. Мисс Ванесса ждет вас в гостиной. Желаете, чтобы я проводил вас, миссис Лазарус?

— Нет, благодарю вас, Брукс. Думаю, что я сумею найти туда дорогу сама.

— Хорошо, миссис Лазарус. Не желаете чего-либо прохладительного?

Катарин отрицательно покачала головой.

— Нет, спасибо, Брукс, не сейчас.

Дворецкий поклонился, и Катарин медленно прошла через прихожую. Впервые после своего приезда в Нью-Йорк она разволновалась. Ноги ее дрожали, сердце тревожно билось в груди. Катарин уже почти подошла к громадным двойным дверям гостиной, когда одна из их створок приоткрылась и навстречу ей выпорхнула миниатюрная девочка. Ее огромные зеленые глаза широко распахнулись, пухлые губки округлились в виде правильной буквы «О», но она не произнесла ни звука. Катарин ускорила шаг и улыбнулась.

— Привет, Ванесса, — сказала она, застыв перед дочерью.

— Привет!

Глаза Ванессы раскрылись еще шире, и она распахнула двери перед матерью.

— Не угодно ли вам пройти, прошу вас, — важно заявила она.

Катарин прошла в гостиную и остановилась, глядя сверху вниз на свою дочь. Сердце ее трепетало, глаза сияли от радости. Ванесса присела перед ней в малом реверансе и протянула руку.

— Рада познакомиться с вами… мама.

— Да, — прошептала Катарин, — но знаешь ли, мы с тобой были знакомы раньше, когда ты была совсем маленькой.

Она крепко сжала протянутую ей крошечную ручку.

— Я помню. Я давно тебя жду.

— Твой отец сказал мне, что ты должна переодеться.

— О, я не имела в виду — сейчас! Я хотела сказать, что давно, еще с тех пор как была маленькой, жду твоего возвращения. Тебя не было так долго!

К глазам Катарин подступили слезы, и она отвернулась, чтобы прогнать их. Потом она снова взглянула на Ванессу.

— И я давно дожидалась той минуты, когда могу вернуться к тебе, дорогая. Может быть, мы присядем?

— О да.

Ванесса, не отпуская руки Катарин, потащила ее за собой через комнату.

— Ты садись здесь, а я сяду там, и мы сможем долго смотреть друг на друга, мама. Это намного лучше, чем разглядывать фотографии, правда?

— Ты абсолютно права, — согласилась Катарин, изо всех сил стараясь оставаться спокойной. Встретив устремленный на нее немигающий взгляд ярко-зеленых глаз дочери, она расслабленно откинулась на подушки, позволив ей тщательным образом изучить себя. Подобно самой Катарин, ее дочь была хрупкой и миниатюрной, а ее лицо представляло точную уменьшенную копию лица матери, если не считать веснушек, которыми были обильно усыпаны нос и щеки. Но, в отличие от Катарин, Ванесса унаследовала яркую расцветку своей бабушки по материнской линии. Ее курчавые волосы были такими же ярко-рыжими, а глаза — того же турмалинового цвета, как у Розалин О'Рурк. Еще в раннем детстве Ванессы Катарин поражало ее сходство с матерью, но теперь, когда ей исполнилось уже одиннадцать лет, оно стало еще более заметным. «Она похожа также и на Райана, — подумала Катарин. — Одним словом, она — О'Рурк до мозга костей».

После довольно продолжительного разглядывания Катарин Ванесса наконец поделилась своими наблюдениями:

— Папочка всегда говорил, что ты очень красивая, да, впрочем, я и сама это знала, пересмотрев все твои фильмы, но в жизни ты — гораздо красивее.

— Благодарю за такой замечательный комплимент, дорогая. Я тоже нахожу тебя очень хорошенькой.

— Ты действительно так считаешь? — недоверчиво спросила Ванесса, склоняя набок голову и внимательно глядя на Катарин. — Если бы еще мне удалось избавиться от этих противных веснушек, я бы чувствовала себя намного лучше. Я перепробовала все типы лосьонов, но они все равно не подходят. Как ты думаешь, они когда-нибудь пропадут?

Катарин не сумела скрыть улыбку, вызванную горестными интонациями в голосе Ванессы.

— Может быть, но я в этом сомневаюсь. Но так или иначе, они мне нравятся. Знаешь ли, веснушки придают тебе оригинальность. Да, — кивнула головой Катарин, стараясь сохранить приличествующий случаю серьезный тон. — На твоем месте я бы постаралась сохранить их, Ванесса. Самые известные красавицы были отмечены веснушками, например Елена Троянская, — сымпровизировала Катарин, — но это не помешало ее прекрасному лицу украшать собой паруса тысяч кораблей.

Ванесса, внимательно слушавшая ее, казалась потрясенной.

— Ох! А я и не знала! Тогда мне, может быть, и не стоит пользоваться всеми этими мерзкими кремами и лосьонами? А еще — я очень рада тому, что ты такая маленькая. Девочки в школе прозвали меня «кнопкой», а мне это прозвище ужасно не нравится. Но теперь я смогу им сказать, что даже сама ты — тоже «кнопка», не возражаешь?

— Конечно, — рассмеялась Катарин. — Правда, до сих пор меня никто не звал «кнопкой», но мне, пожалуй, такое прозвище нравится.

— Тогда и мне тоже.

Улыбка сползла с лица Ванессы, и она посерьезнела.

— Почему ты собиралась так долго, чтобы приехать?

— Я была очень больна, дорогая, и должна была сначала поправиться.

— А что с тобой было?

— Разве твой папа не говорил тебе? — попыталась уйти от ответа Катарин.

— Да, он говорил, что ты живешь в частной клинике, потому что очень устала, но это, на мой взгляд, не очень убедительно. Я не имею в виду то, как можно оставаться уставшей целых девять лет. Ты что, плохо спала?

— Раньше плохо, но теперь хорошо. На самом деле, дорогая, у меня было нервное расстройство.

— Это больно?

— Немного болела голова, но теперь все прошло, и я выздоровела.

— Я этому рада. — Ванесса немного подумала и спросила: — Ты должна была лечиться у психоаналитика?

— Да, Ванесса. А тебе что-нибудь известно о… психоаналитиках и психиатрах?

— Разумеется, — безапелляционно, с самым беззаботным видом заявила девочка. — Теперь, когда ты вернулась, ты надолго думаешь остаться?

— Я собираюсь постоянно жить в Нью-Йорке.

— Вот здорово! Значит, мы сможем видеться постоянно, правда? — закричала Ванесса, и ее личико засветилось от радости. Но тут же ее настроение снова упало. — Ты уверена, что не уедешь снова?

— Да, я остаюсь в Америке, — заверила ее Катарин и осторожно добавила: — Но, конечно, зависит от твоего отца, как часто мы сможем видеться.

— О, насчет Майкла можешь не беспокоиться, с ним не будет никаких проблем. — Ванесса взглянула на мать и сморщила носик. — Ты еще ничего не сказала насчет того, как тебе нравится мое платье. Я надела его специально для тебя. Это — мое самое любимое.

— Оно — прелестно, дорогая, а зеленый цвет идет тебе больше всего. Он как нельзя лучше подходит к твоим глазам. Встань и повернись, чтобы я могла получше тебя рассмотреть, — улыбнулась Катарин, наслаждаясь видом этой живой, абсолютно естественной и уверенной в себе девочки. Это Маленькое чудо, что она совершенно не избалована!

Тем временем Ванесса расхаживала перед ней взад и вперед, совершая на ходу небольшие пируэты.

— Мне нравится бархат, а тебе, мама?

— Мне тоже, особенно темно-красный.

Ванесса закончила с демонстрацией платья, подбежала к дивану и плюхнулась на него рядом с Катарин. Теперь она снова печально смотрела на мать.

— Порой я просто сходила с ума, знаешь, из-за того, что ты меня бросила. Но теперь я, кажется, все поняла. Просто от тебя это не зависело.

— О, моя дорогая, конечно же, нет. По собственной воле я бы ни за что на свете тебя не оставила, ведь ты же — мое дитя. — Катарин ласково погладила Ванессу по щеке. — Ты — лучшая часть меня, дорогая.

Катарин почувствовала, что слезы снова подступают к ее глазам, и раскрыла дочери свои объятия. Ванесса немедленно бросилась к ней и цепко, по-детски приникла к матери. Катарин погладила ладонью ее блестящие волосы.

— Я всегда любила тебя так, что ты даже не можешь себе этого представить, с первой минуты, как ты родилась.

Катарин подняла взгляд, заморгала и увидела стоявшего в дверях и наблюдавшего за ними Майкла Лазаруса. Она выпустила Ванессу.

— Пришел твой отец.

Ванесса, вскочив с дивана, вихрем промчалась через гостиную.

— Привет, папочка! — закричала она, повисая на нем.

Все очень здорово-здорово! Мама собирается остаться жить в Нью-Йорке, и мы будем видеться все время, и все будет отлично-преотлично! И еще, мама остается с нами обедать. — Она обернулась к Катарин. — Ведь ты же останешься, мамочка?

Катарин улыбнулась и растерянно посмотрела на Майкла, не зная, что ответить. Ванесса снова повернулась к отцу и бесцеремонно обхватила его за талию.

— Эй, Попс-Попс! Мама ждет, когда ты ее пригласишь!

Прижимая к себе дочь, Майкл сказал:

— Ты не хотела бы остаться, Катарин, дорогая?

Его голос звучал любезно, он приветливо улыбался, но глаза его смотрели холодно и печально.

— Спасибо, Майкл, мне бы очень этого хотелось, — ответила Катарин, подумав про себя, что ей еще не приходилось видеть более странной пары, чем Майкл и Ванесса Лазарус.

51

Катарин села за письменный стол в своем номере отеля «Карлайл», взяла в руку тонкий фломастер и начала писать в своем дневнике. Проставив время и дату, она изложила на гладком толстом листе бумаги свои дневные впечатления, мысли и чувства по поводу последних нескольких часов. Через полчаса она отложила фломастер и захлопнула дневник, заперев его переплет на крошечный замочек. Дневник представлял собой книгу размером двадцать пять на двадцать пять сантиметров, переплетенную в мягкую темно-синюю, цвета ляпис-лазури, кожу. На обложке золотом была вытиснена надпись: «В. Л. от К. Т.» Когда в начале декабря 1978 года Катарин решила возвратиться в Штаты, она пошла на Бонд-стрит, где заказала эту книжку в магазине «Смитсон». Это даже не был дневник в точном смысле этого слова, а скорее — книга для записей воспоминаний, интимных переживаний, часто — самых простых повседневных событий. Но каждая запись в нем была типично женской. Катарин предназначала книгу Ванессе, чтобы та в подходящее время, когда станет постарше, могла прочесть ее и, как надеялась Катарин, лучше узнать и понять свою мать. Когда Катарин лечилась и начала выздоравливать, доктор Эдвард Мосс посоветовал ей вести подобные записи, рассматривая это как один из элементов ее лечения. Это скоро вошло у Катарин в привычку, и она наслаждалась представившейся возможностью самовыражения. Впоследствии ей пришло в голову оставить дочери свой «Распорядок дня», как она называла свои записи.

Убрав книгу в ящик, Катарин встала, потянулась и направилась к буфету. Налив себе минеральной воды «Перрье» со льдом, она прошла в спальню, устроилась поудобнее на кровати и сняла телефонную трубку. Первым делом она позвонила брату в Джорджтаун. Они поболтали о разном, после чего Райан повторил свое приглашение приехать в Вашингтон в конце следующей недели. Ему не терпелось познакомить ее со своей женой Энн и двумя маленькими детишками, Тоби и Патрицией. Катарин ловко уклонилась от приглашения, назначив ориентировочно дату их встречи на середину февраля, и повесила трубку. Потом она переговорила с Эстел Морган, пригласив ее вместе поужинать сегодня вечером, и посмотрела на часы. Десять минут седьмого, значит, в Калифорнии сейчас — три десять, самое подходящее время, чтобы позвонить Бью.

Катарин дала ему полный отчет о всех своих делах за последние три дня и рассказала о встречах с Ванессой.

— Она очень ласковая, но немного не такая, как я ожидала. Совершенно не избалованная, несмотря на все богатства ее отца. Кажется взрослее своих лет, но — не скороспелка, как многие нынешние дети, скорее она даже немного старомодна. Я прозвала ее своей маленькой старой леди. И еще она очень, порой даже обескураживающе, искренна.

Бью рассмеялся.

— Современные дети — очень непросты. Порой они ставят в тупик даже меня, хотя я повидал на своем веку побольше многих. А ее отец? Как он себя ведет после того, как дал согласие на ваши встречи?

— Пока — все нормально, но не забывай, что мы впервые встретились с ним в четверг, а сегодня — еще только суббота. Слишком мало времени прошло, чтобы делать окончательные выводы. Он любезен, но ведет себя несколько отчужденно, я хочу сказать, по отношению ко мне. С дочерью он совершенно чудесен. Они с нею приятели, можешь себе представить. Порой мне даже кажется, что он с ней даже слишком мягок.

Бью Стентон заухал как филин на другом конце провода.

— Не могу в это поверить!

— Но это — чистая правда, дорогой. Сегодня он возил нас завтракать в «Таверну» в Гринвич-Вилледж и даже соизволил несколько раз пошутить за столом. Ванесса разговаривает с ним самым непочтительным образом, называет его Попс-Попс, безжалостно его мучает, а он воспринимает все это как должное. Между ними хорошие отношения, и я этому рада, Бью. Мне кажется, что Майкл хороший отец. Ванесса — очень веселая малышка, живая и, как огонь, непоседливая и, что главное, очень естественная. Можно подумать, что я вовсе и не отсутствовала так долго и постоянно жила с ней рядом. Она ведет себя так, будто мы с ней никогда не расставались, и тем самым здорово облегчает мне общение с нею. Мы постепенно лучше узнаем друг друга, и я ее обожаю. А кроме того, она — хорошенькая, намного красивее, чем на тех фотографиях, что Майкл присылал мне в прошлом году в Англию, я тебе их показывала.

— Твой ребенок не может не быть красивым, мартышка, — пробормотал Бью. — У меня складывается впечатление, что ты собираешься остаться в Нью-Йорке навсегда. Это так?

— Думаю, что так, Бью.

— Я очень рад, что все у тебя складывается удачно.

Бью искренне радовался за Катарин, но в глубине души был слегка разочарован.

— А как я сама рада!

Они проговорили еще около получаса. Бью рассказал ей о своих новостях, немного посплетничал насчет старых знакомых, с которыми он встречался во время последней поездки в Беверли-Хиллз, и развлек Катарин несколькими забавными анекдотами, насладившись, как всегда, ее звонким ангельским смехом. Он обещал перезвонить ей через несколько дней, после чего Катарин положила трубку, опустила голову на подушку и снова обратилась мыслями к Ванессе. «Моя маленькая фея, — думала Катарин, — моя золотая и сияющая, как новая монетка. Ей безумно понравилось то бриллиантовое сердечко, которое было на мне в пятницу. Надо будет купить ей такое же. Поеду к «Тиффани»…

Она вздрогнула, отвлеченная от своих мыслей дребезжанием телефона, и схватила трубку.

— Алло?

— Привет. Это я, Никки.

Катарина рассмеялась.

— Я узнала тебя, Никки. Неужели ты мог подумать, что я не изучила твой голос за двадцать три года?

Помолчав немного, Ник сказал взволнованным голосом:

— Я уже сто лет пытаюсь дозвониться до тебя. И я…

— Что случилось, Никки? — перебила его Катарин, которой было хорошо знакомо прозвучавшее в его голосе волнение. Но он предпочел не отвечать на ее вопрос.

— Ты не сочтешь это вторжением, если я поднимусь к тебе? Я здесь, в вестибюле. Или, если у тебя кто-то есть, не могла бы ты спуститься на минутку? Важное дело.

— Я сейчас одна. Поднимайся, пожалуйста.

Телефон разъединился. Катарин с беспокойством некоторое время смотрела на него, гадая, что могло так взволновать Ника, а потом вскочила и, подбежав к туалетному столику, провела щеткой по волосам, оправила юбку и надела жакет. Торопливо пройдя в гостиную, она отыскала свои туфли под письменным столом и успела сунуть в них ноги как раз в тот момент, как Ник постучал в дверь номера.

Катарин впустила его, взяла перекинутое через руку пальто и повесила на стул.

— Прости, что я так внезапно нагрянул, — сказал он, чмокнув ее в щеку, — но, не сумев до тебя дозвониться, я решил бежать сюда сам. — Он прошел на середину гостиной и обернулся к Катарин. — Я подумал, что ты можешь собраться куда-нибудь на обед, и решил перехватить тебя до ухода. — Ник покачал головой. — Только что я получил скверное известие.

— Что случилось? — спросила Катарин, падая в кресло.

— Примерно полчаса назад мне позвонил Франческин деверь, Нельсон Эвери. Он проводил уик-энд в Виргинии вместе с нею и с Гарри…

— Нет, только не Франки! Если с ней что-то слу…

— Нет-нет, — торопливо перебил ее Ник. — Это Гарри-сон. Сегодня после полудня у него был сердечный приступ. Сейчас он находится в «Бисездей», и Франки тоже там с ним. Она просила Нельсона позвонить мне.

— О, Ник, это ужасно. Он — очень плох?

— Да. За последние два года у него уже была пара серьезных приступов, а моложе он за это время не стал. Я постоянно забываю, что ему уже далеко за шестьдесят, он всегда чертовски хорошо выглядел для своего возраста.

— Бедная Франки!

— Да, — согласился Ник, ища по карманам сигареты. — Боюсь, что нам придется отменить намеченный на понедельник обед. Ясно, что к тому времени Франческа не вернется в Нью-Йорк. Очень жаль. Когда мы говорили с тобой вчера по телефону, я по твоему голосу понял, что ты была очень взволнована этим мероприятием, которое Франческа попросила меня организовать. Но, увы… — Ник беспомощно развел руками. — Мы сможем осуществить его на следующей неделе, когда все успокоится.

Катарин слегка улыбнулась ему.

— Этот жест Франчески очень многое для меня значит. Одно то, что она снова хочет со мной подружиться, уже делает меня счастливой.

— Франческа всегда отличалась великодушием. Думаю, ты не рассердишься на меня за то, что я рассказал ей кое-что о твоей жизни за эти девять лет, и она очень тебе сочувствует, Кэт. Она буквально была переполнена теплыми чувствами к тебе.

— Да, это так на нее похоже. Она — особенный человек. Мне бы очень хотелось помочь ей прямо сейчас, но, боюсь, мы ничего не можем поделать, как только послать ей наши соболезнования, пожелать всего самого лучшего ей и ее мужу. — Катарин привстала с кресла и спросила: — Хочешь чего-нибудь выпить, Никки?

— Я тебя не задерживаю?

— Конечно же, нет, — ответила Катарин, стоя около буфета и улыбаясь ему через плечо. — Тут у меня есть водка, виски, херес и еще кое-что. А может быть, заказать бутылку вина? Да, так и сделаем. Мне тоже хотелось бы выпить бокал.

— Прекрасная идея.

Ник наблюдал, как Катарин говорит по телефону, и думал про себя, как превосходно она выглядит. «Она — чертовски хороша», — пробормотал он, разглядывая ее модный жакет от Адольфо из ярко-красной шерсти с темно-синей окантовкой, темно-синюю шелковую блузку, золотую цепочку на шее и молочно-белый жемчуг на груди, ярко выделявшийся на темной ткани. Искусно уложенные каштановые волосы были подстрижены намного короче прежнего, но новая прическа шла ей. Спокойное самообладание Катарин передалось Нику, и он понемногу расслабился.

— Здесь в номерах превосходное обслуживание, — сообщила ему Катарин, усаживаясь в свое кресло. — Вино доставят через несколько минут. — Заложив ногу за ногу и откинувшись в кресле она спросила: — Ну, а вообще, как твои дела, Никки?

— Отлично. Карлотта все еще в Венесуэле, мой сын — сама фантастика, работа продвигается превосходно. — Он приблизил к ней свое оживленное лицо. — Не знаю, что на меня нашло в последние дни. Будто плотину прорвало. Выдаю по десять страниц в день, и каких страниц! Если так пойдет и дальше, то я сумею закончить роман намного раньше намеченного.

— Рада это слышать. Ты знаешь, я перечитала все твои книги.

— И?..

— Я люблю их всех и каждую в отдельности. Ты пишешь с каждым годом все лучше, Ник.

— Благодарю, — поклонился он и с довольным видом развалился в кресле.

Тут раздался стук в дверь, и Ник вскочил с места.

— Я приму вино.

Когда они снова остались вдвоем, попивая вино, Ник продолжил беседу:

— Пообедаем вместе, Кэт?

— О Никки, мне бы очень этого хотелось, но я не могу, — мрачнея, ответила Катарин. — Я недавно пригласила пообедать Эстел, и теперь мне неловко отменять приглашение. А почему бы тебе не присоединиться к нам? Мы можем пойти поесть в кафе «Карлайл».

— Это грандиозное предложение, но лучше я повезу вас обеих куда-нибудь в другое место. Я сегодня без галстука, и потом, терпеть не могу это напыщенное заведение. Лучше мы сходим в «Илейн». Когда должна прийти Эстел?

— В восемь.

— Прекрасно, значит, у нас еще есть время побыть вдвоем.

Он неожиданно рассмеялся.

— Что ты нашел смешного?

— Эстел умрет на месте, увидев, что я восседаю здесь. Она у нас страшно романтическая особа. Мне кажется, что она питает тайную надежду на наше с тобой воссоединение… «О Боже, что я несу!» — подумал Ник, глядя на Катарин. Она ответила ему не менее пристальным взглядом, и на какое-то время между ними установилось неловкое молчание. Потом Катарин рассмеялась.

— Вряд ли, она же знает, что ты — несвободен, Никки.

«Но это вовсе не так!» — подумал Ник и сам испугался своих мыслей. Ему пришлось усмехнуться, чтобы скрыть смущение.

— Это не помешает Эстел строить собственные предположения. Но, так или иначе, если мы собираемся к «Илейн», то тебе не мешает переодеться. Не хочу сказать, что ты плохо смотришься в этом туалете, это было бы неправдой, но все же что-нибудь попроще было бы в самый раз.

— Я тотчас же переоденусь. Прошу прощения, это займет не более минуты.

— Отлично. Тогда я пока позвоню и закажу столик. Тебя устроит время около половины десятого? Остается не так уж много.

— Замечательно, дорогой.

С этими словами Катарин скрылась в спальне. Позвонив в ресторан, Ник принялся разглядывать фотографии на письменном столе. Он взял в руки портрет девочки с ярко-рыжими волосами и хорошеньким, тонким, очень похожим на Катарин личиком. «Ванесса», — решил Ник и, улыбнувшись, поставил фотографию на место. Еще там были цветное фото Райана и фотография Катарин вместе с Франческой, сделанная на юге Франции. Они стояли, взявшись за руки, на террасе виллы Замир. Ник пристально взглянул на их совсем молодые лица. Какими юными и беззащитными они выглядят здесь! «Много воды утекло с тех пор», — подумал Ник.

Ник обошел гостиную, внимательно приглядываясь к обстановке. Катарин обладала удивительной способностью всюду устраиваться как дома. В комнате было много свежих цветов, большая ваза с фруктами, несколько небольших подносиков с орешками разных сортов, книги и журналы несколько ароматизированных свечей Риго. Повинуясь минутному капризу, он зажег все свечи, наполнил бокал и сел на диван. Ник потянулся за сигаретой, но пачка оказалась пустой. Поднявшись снова с места, он подошел к дверям спальни и легонько постучал.

— Кэт, у тебя есть сигареты? Мои все кончились.

— О да, Никки. Заходи, я уже одета.

— Быстро ты, однако, управилась, — сказал Ник и чуть было не добавил: «Намного быстрее, чем в былые дни», но вовремя удержался и одобрительно кивнул головой, увидев Катарин, одетую в белую шелковую сшитую на заказ, рубашку и небесно-голубые шерстяные брюки.

— О да, в эти дни мне приходится играть роль, требующую быстрых переодеваний, — рассмеялась Катарин. — Сигареты там на тумбочке, в шкатулке. В твоей шкатулке.

Ник сразу понял, о какой шкатулке идет речь, и был приятно удивлен. Но еще сильнее удивил его собственный портрет, смотревший на него из серебряной рамки рядом с лампой. «Черт побери!» — пробормотал мысленно Ник, но промолчал. Он взял в руки шкатулку и прочитал множество вариантов ее имени на крышке.

— Значит, ты ее сохранила.

— Да, — просто ответила Катарин. — Я сохранила все, что ты когда-то подарил мне, включая вот это. Я ношу его постоянно. — Она показала ему кулон из квадратного аквамарина в окружении бриллиантов, ярко сверкнувших в свете лампы. Надев его на шею, она сейчас возилась с застежкой. Ник поставил шкатулку на место.

— Позволь мне помочь.

— Спасибо.

Застежка была крошечной, и Нику пришлось потратить немало времени, чтобы надежно замкнуть и проверить ее. Склонившись к Катарин, он вдохнул аромат ее духов и внезапно ощутил неожиданное для себя волнение от ее близости. Его пальцы коснулись гладкой мягкой кожи ее шеи, и это прикосновение поразительным образом подействовало на него. Полузабытая волна желания вдруг поднялась в нем и окатила жаром лицо. Руки еще слегка дрожали, когда он отступил назад и снова взял шкатулку с сигаретами.

— Через минуту я буду готова, Никки, — сказала Катарин, проводя гребнем по волосам.

— Можешь не торопиться, — ответил он и почти бегом выскочил в гостиную, сжимая в руках шкатулку.

Ник стоял у окна и курил, глядя на крыши Манхэттена и думая о Катарин. Почему после стольких лет разлуки, после всех причиненных ею ему душевных страданий она продолжает волновать его? В ней было нечто такое, что Ник не мог определить точно, какая-то неодолимая притягательная сила. Его реакция на близость к ней несколько секунд назад, столь удивившая Ника, была как эмоциональной, так и чисто физической. Катарин сохранила способность возбуждать его, даже не прикасаясь к нему. Она заставила его снова почувствовать себя двадцатипятилетним студентом в то время, как Карлотта только охлаждала его. Да, охлаждала, и очень заметно. Перед самым своим отъездом в Венесуэлу она назвала его импотентом. «Но тут вы сильно ошибаетесь, леди», — подумал Ник, и ему стало так хорошо, как не было многие годы с тех пор, как он вычеркнул Катарин из своей жизни. Целых двенадцать лет. «И вот ты снова вернулся к тому месту, с которого когда-то бежал прочь, Латимер», — сказал себе Ник. На какую-то долю секунды ему стало грустно, но потом, очень скоро его настроение снова поднялось. На самом деле он был рад, что случилось то, что обязательно должно было случиться. «Наши судьбы сплетены неразрывно, — думал он. — Жизнь неизбежно снова сводит нас, и я не в силах тому сопротивляться. Бесполезно бороться с собственными чувствами. Будь что будет!»

— Кстати, Никки, мне очень стыдно, но я ни разу не собралась спросить тебя про твоих родителей. Как они? — спросила Катарин, выходя из спальни и садясь в кресло.

Ник, оторвавшись от своих переживаний, обернулся на звук ее голоса.

— С мамой все хорошо, и с отцом — тоже. Правда, на той неделе он неважно себя чувствовал, но, как мне кажется, ничего серьезного у него нет. Просто возраст. Я уже начинаю свыкаться с мыслью, что ему недолго осталось жить на этом свете. К сожалению, никто из нас не вечен.

— Увы, — улыбнулась Катарин.

Ник задержал взгляд на Катарин и, оглядев ее всю с головы до ног, медленно произнес:

— Ты самая красивая женщина из всех, что мне доводилось встречать.

Катарин смущенно рассмеялась.

— Благодарю, но мы, кажется, отклонились от темы. Мы вроде говорили о…

— …моих родителях, я помню. Послушай, мне бы хотелось, чтобы ты забежала их навестить. Они всегда тебя любили и будут рады повидаться с тобой.

— Мне бы очень этого хотелось. Что, если на следующей неделе?

— Я предупрежу их. Может быть, мы пообедаем все вместе.

Зазвонил телефон, и Катарин вскочила на ноги.

— Да, давай. Должно быть, это Эстел.

Дождавшись третьего звонка, она подняла трубку.

— Алло? Да, проводите ее наверх. Спасибо.

— Разыграем Эстел? — смеясь, предложил Ник.

— Каким образом? — нахмурила брови Катарин.

— Я сейчас иду в спальню, снимаю там куртку и рубашку и выхожу, полуобнаженным, навстречу Эстел. Это произведет на нее…

— Никки, нет!

— Нет, еще того лучше, я, пожалуй, заберусь в постель.

Он поднялся и, снимая на ходу куртку и громко хохоча, направился в сторону спальни.

— Пожалуйста, не надо! — закричала Катарин, подбегая к нему и хватая его за руку. — Завтра об этом будет известно всему городу. Даже если мы сознаемся ей, что это шутка, она все равно не поверит…

— И, как я полагаю, пропечатает нас в своем журнале.

Катарин в ужасе уставилась на него.

— Но что же будет с Карлоттой? Вы же с ней любите друг друга.

— Плевать.

Ник снова надел свою спортивную куртку и, взглянув на Катарин, успел заметить замешательство и смущение в ее глазах. Он порывисто обнял ее и прижал к груди.

— Как я могу любить еще кого-нибудь, когда на свете есть ты. Ты, единственная моя Кэтлин, моя обожаемая Кэйт? — бормотал он, припоминая те уменьшительные имена, которыми он называл ее прежде.

— О, Никки, нет! Мы не должны, мы не имеем права…

Ник почувствовал, как она, несмотря на протестующие возгласы, теснее прижалась к нему.

— Но почему? — требовательно спросил он. — Назови хоть одну серьезную причину.

Раздался стук в дверь, и Катарин нервно рассмеялась.

— Вот и Эстел. Обещай мне вести себя прилично.

— Я постараюсь.

Минуту спустя Эстел Морган уже скакала, как резиновый мячик, по комнате, громко смеясь и приговаривая:

— Николас! Николас! Это грандиозно, просто грандиозно! Как я рада снова вас видеть. О Господи, кажется, вы…

— Нет, — перебила ее Катарин. — Мы — нет. Теперь давай выпьем по бокалу вина на дорогу. — Она взяла Эстел под руку и провела ее к креслам, по дороге тихо сказав: — Мы получили дурную весть.

Катарин рассказала Эстел о случившемся с мужем Франчески, и журналистка погрустнела, придав лицу приличествующее случаю выражение.

— Мне очень жаль. Это ужасно. Как вы оба хорошо знаете, Франческа Эвери не принадлежит к числу людей, которых я обожаю, но я не желаю ей горя. Да, плохие новости, очень плохие. Спасибо, — сказала она Нику, принимая у него бокал с вином.

Как обычно, Эстел распирали всевозможные новости и сплетни из жизни сильных мира сего, и в течение следующего получаса она щедро делилась ими с Катарин и Ником. В девять вечера Ник заявил, что им пора ехать в ресторан.

— Конечно, я только возьму жакет и сумочку, — ответила Катарин, направляясь в спальню.

— А я пойду позвоню домой, — поднялся за ней следом Ник. — Там должно быть новое сообщение от Нельсона Эвери.

К немалому смущению Катарин, он последовал за ней в спальню. Когда они оказались там вне пределов досягаемости Эстел, Катарин обернулась к нему и прошипела:

— Честное слово, Ник, я не знаю, что подумает Эстел?

— Не бойся. Кроме того, мне действительно надо позвонить по секрету домой, няне, с этого аппарата.

Он взял обе руки Катарин в свои, наклонился и поцеловал ее в губы.

— Я могу сказать ей, что приду сегодня поздно? Очень-очень поздно?

— Я, я… О Никки, просто и не знаю, что сказать!

Он рассмеялся и отпустил ее. Катарин подхватила с кровати сумочку и меховой жакет, после чего безмолвно выскользнула из спальни. Ник набрал номер и, взглянув на свою фотографию на тумбочке, растянулся на кровати. «Сегодня я буду с тобой живьем», — подумал он.

— Алло, мисс Джессика. Есть что-нибудь новое от мистера Эвери?

Няня его сына сообщила, что никаких звонков в его отсутствие не было.

— Прекрасно, попозже я перезвоню вам, а сейчас я собираюсь с друзьями в ресторан и буду дома поздно. Очень поздно!

52

Полная луна то пропадала за гонимыми ветром темными облаками, то выглядывала вновь, и тогда столбы ослепительного света прорезали ночное небо. В окно стучал апрельский дождь. Катарин стояла в своей темной спальне, прижавшись лбом к холодному оконному стеклу и, глядя на раскинувшуюся перед ней волшебную панораму Манхэттена, вслушивалась в металлический стук дождя и тихое дыхание спящего Ника.

«Я не хотела этого, не хотела прежде всего ради него самого. Но для меня это было восхитительное время. Счастье! Я никогда не могла себе представить, что снова буду счастлива. Это останется со мной до последнего вздоха. Но Ник будет так несчастен, и мне нечем облегчить его страдания. Господи, помоги мне, научи, что мне делать, дай силы и мудрости хоть как-то помочь ему!»

Слезы струились по лицу Катарин, и она смахивала их кончиками пальцев, стараясь унять душившие ее рыдания, чтобы не разбудить Ника. «Мой дорогой, мой обожаемый Никки, как же мне все сказать тебе?» Она вспомнила фразу из пьесы Ламартина: «Тот голос сердца, что один способен достичь души чужой». Катарин закрыла глаза. «Голос моего сердца взывает к твоей душе, мой дорогой и самый любимый мой человек. Он кричит о моей любви к тебе, о вечной и негасимой любви. Слушай голос своего сердца, мой дорогой, прислушивайся к нему всю жизнь, и ты услышишь, как я говорю с тобой издалека, из вечности. Ты навсегда останешься со мной, Никки, ибо ты часть меня, такая же неотделимая, как Ванесса…»

— Кэт, что ты делаешь там, стоя в темноте? Ты простудишься насмерть. Сейчас же возвращайся в постель, — скомандовал Ник, — немедленно.

— Да, иду, — ответила Катарин, стараясь говорить спокойно, и юркнула под одеяло. Ник привлек ее к себе, крепко обхватив руками и ногами.

— Господи, ты же совершенно замерзла!

Он склонился над ней и, осыпая поцелуями ее лицо, ощутил соленый вкус ее слез на своих губах. Ник нежно провел ладонью по ее лицу, мокрому от слез.

— Почему ты плачешь, моя дорогая?

— О, Никки, я так счастлива. Последние два месяца с тобой стали самыми чудесными, самыми волшебными в моей жизни.

Он нежно и страстно поцеловал ее в губы.

— Это только начало, — пробормотал Ник, зарываясь лицом в ее волосы. — Знаешь, я принял решение, и ты можешь спорить со мной до посинения, но, как только Карлотта приедет через две недели, я все запускаю в ход. Мы состаримся вместе, как муж и жена.

Глубокий вздох вырвался из груди Катарин, и она, потянувшись к Нику, поцеловала его в голову.

— Ты знаешь, Никки, все это как сон для меня, как неосуществимая мечта.

— Не смей так говорить! Разве мечты не сбываются иногда? В тайне от меня, где-то в самом укромном уголке моей души всегда теплилась надежда на то, что ты когда-нибудь вернешься ко мне, моя любимая Кэти. И вот ты вернулась!

— Это невозможно, Никки. Карлотта…

— Тс-с-с… — Он приложил палец к губам Катарин. — Послушай меня. С Карлоттой не возникнет никаких проблем. Начиная с января, она проводит больше времени в Венесуэле, чем в Нью-Йорке. У меня такое ощущение, что она там себе нашла кого-то. Я больше ее не интересую.

— Возможно. Но есть еще маленький Виктор. Она не оставит его тебе, если ты расстанешься с ней. Даже если у нее кто-нибудь есть, она заберет ребенка с собой, особенно если соберется поселиться в Венесуэле. Там ее семья.

— Твои предположения не лишены смысла, но я уже переговорил со своими адвокатами. Ей будет совсем непросто удрать, забрав с собой маленького. Будет составлено специальное соглашение о совместной опеке над ним и подписаны все необходимые бумаги.

— Не уверена, что это сработает. Ты затеваешь опасную игру.

— Оставь это мне, Кэт, и не пытайся решать за меня. Как только я разделаюсь с Карлоттой и адвокатами, мы сможем пожениться. Когда мы поженимся, любимая?

— Я не знаю, — тихо ответила Катарин.

— Ты не хочешь выходить за меня? — с легкой тревогой спросил Ник.

— Не смеши меня, Никки. Как можно задавать такие глупые вопросы? Но я беспокоюсь за тебя, боюсь стать тебе обузой. Я должна быть полностью уверенной в своем душевном здоровье…

— Ты более чем здорова, — перебил ее Ник, — мы уже больше восьми недель не расстаемся с тобой ни днем, ни ночью. Неужели за это время я не успел изучить состояние твоего рассудка? Ты — рационалистична, уравновешенна, спокойна.

— Дай Бог, чтобы ты был прав, — пробормотала Катарин, теснее прижимаясь к нему, и притворно зевнула, боясь продолжения этого разговора. Ник перекатился на спину и взглянул на часы.

— М-да, уже одиннадцать. Мы собираемся сегодня спать?

— Ты остаешься? — удивилась Катарин. — А как же няня…

— Я предупредил ее, что сегодня не вернусь домой, сказал, что у меня назначена встреча в другом городе, в Филадельфии. Я не играю в прятки, как ты знаешь, — сказал Ник и выключил свет.

— Я счастлива, что ты остаешься, дорогой, я всегда этому рада.

Он поцеловал ее.

— Спи спокойно, я люблю тебя.

— И я тоже, дорогой.

* * *

На следующее утро Николас Латимер поднялся в приподнятом настроении. Катарин веселым смехом отвечала на его шутки и забавные выходки, думая про себя, что давно не видела его таким счастливым, веселым и оживленным. Когда он наконец умылся, побрился и оделся, они не спеша позавтракали вдвоем. Ник просматривал «Нью-Йорк таймс», а Катарин, прихлебывая чай, с обожанием смотрела на него. Но в пятнадцать минут одиннадцатого она твердо ему заявила:

— Теперь, дорогой, я вынуждена прогнать тебя на улицу. Сегодня у меня масса дел, а еще мне надо пройтись по магазинам. Я уже опаздываю.

— У меня самого назначено несколько встреч.

Ник допил кофе и взял недокуренную сигарету, дымившуюся в пепельнице.

— Где ты хочешь поужинать сегодня?

— Ник, ты забыл? Я сегодня ужинаю с Ванессой.

— Да, боюсь, что я запамятовал, — постарался скрыть свое разочарование Ник, зная, как много значит для нее дочь. — Но все же, почему бы мне не забежать к тебе днем, например, в половине шестого? Выпьем вместе чая, — усмехнулся он. — Ты будешь пить чай, а я — любоваться тобой.

— Чудесно, дорогой.

Она проводила его до двери, крепко обняла и поцеловала в щеку. Оставшись одна, Катарин окунулась в свой повседневный водоворот дел. Перед тем как принять ванну и переодеться на выход, она сделала несколько телефонных звонков. Около полудня она вызвала такси и поехала к «Тиффани», забрала там заказанные ранее подарки и вернулась в «Карлайл». Съев легкий ленч в номере, она позвонила Майклу Лазарусу, чтобы подтвердить свое намерение поужинать сегодня с Ванессой, и взяла в руки один из романов Ника, который сейчас перечитывала. Но внезапно множество разнообразных мыслей навалилось на нее, и остаток дня Катарин провела в грустных раздумьях. Наконец часа в четыре она переоделась в голубое шелковое платье, поправила макияж и прическу, после чего позвонила в бюро обслуживания и попросила принести лед. Застегивая нитку жемчуга на шее, она услыхала стук Ника в дверь и пошла его встретить.

Войдя в номер, Ник подхватил ее на руки, крутанул вокруг себя и поставил на пол, не разжимая рук.

— Я побывал у адвокатов, Кэт! Они считают, что я прав и мне удастся добиться непробиваемого юридического соглашения, которое сохранит мне ребенка. — Он слегка отстранил ее от себя. — Как тебе нравятся такие пироги?

Катарин молча улыбнулась и прошла к бару, где налила в стаканы водку, добавила лед и, вручая один из них Нику, сказала:

— Прошу, дорогой, проходи и садись.

Ник взял стакан из ее рук и прошел за ней следом.

— У тебя очень серьезный вид, — нахмурился он. — В чем дело?

Он остановился посреди комнаты, не сводя с нее глаз.

— Ты не хочешь присесть? Мне надо с тобой поговорить.

Ник рассмеялся немного нервно.

— Что случилось, Катанка? Давай выкладывай.

— Я не могу выйти за тебя замуж, Никки.

— Не разыгрывай меня, дорогая, я сейчас мало расположен к шуткам. Если когда-либо в жизни я и бывал серьезен, так это сейчас, когда хочу жениться на тебе. Теперь…

Катарин предупреждающе подняла руку.

— Я тоже не шучу. Повторяю, я не могу выйти за тебя, Никки.

Он, щурясь от слепящего его глаза солнца, уставился на нее.

— Но почему? Из-за моего сына? Но, послушай, я уже сказал тебе, что все будет улажено в считанные дни.

— В ту минуту, как ты скажешь Карлотте, что расстанешься с ней или просто бросишь ее, она увезет мальчика в Венесуэлу, и тебе будет чертовски сложно вызволить его. Я не могу позволить тебе, Никки, рисковать подобным образом. — Она покачала головой. — Мне лучше, чем кому-либо, известно, что это значит — быть разлученной с собственным ребенком. Я уже проходила через такое испытание, если помнишь.

— Это совсем другой случай! — воскликнул Ник, с хмурым видом расхаживая по комнате.

— Я не готова к подобному риску. За последние девять лет на мою долю выпало слишком многое, чтобы своими собственными руками создавать новые проблемы, мой дорогой.

— Я хочу на тебе жениться и добьюсь этого. Ради Бога, не упрямься, Кэт. Я твердо намерен использовать выпавший мне шанс и не могу потерять тебя из-за Карлотты или даже из-за собственного сына. Я безмерно люблю его, но мне нужна ты.

— Позволь задать тебе гипотетический вопрос, Никки. Допустим, я соглашусь, а Карлотта заберет у тебя сына и больше никогда не позволит встречаться с ним. Что будет тогда?

— Мое сердце будет разбито, но этого не будет никогда. В любом случае я не намерен рассматривать гипотетические ситуации.

Катарин отпила глоток водки и, внутренне собравшись, твердо заявила:

— Мне нечего тебе предложить, Никки, поскольку я не желаю разрушать твоих отношений с твоим ребенком.

— Нечего предложить! Это просто смешно. Мы любим друг друга, мы всегда подходили один другому, а тем более теперь, когда ты совсем здорова.

— Я вовсе не здорова, Никки, и в этом все дело.

— Но, Кэт, это неправда! Твое поведение говорит само за себя.

— На самом деле у меня не осталось времени, которое я могла бы провести с тобой.

Ник уловил странную интонацию в ее голосе и удивленно посмотрел на Катарин.

— Ты говоришь, что у тебя нет времени. Я не совсем понимаю…

— Я умираю, Никки.

Потрясенный ее словами до глубины души, Ник впился руками в спинку стула и стоял, безмолвно открывая и закрывая рот, не в силах вымолвить ни слова, чувствуя, как все его мужество, капля за каплей, оставляет его.

— Мне осталось жить совсем недолго, — проговорила Катарин. — Вот что я имела в виду, говоря, что у меня нет времени. Шесть-семь месяцев, в лучшем случае.

Нику показалось, что он сию минуту потеряет сознание. Он рухнул на диван, не сводя испуганных глаз с Катарин.

— Кэт, Кэт! — прошептал он. — Этого не может быть. Скажи, что это неправда.

— Увы, дорогой, к сожалению, это правда.

— К-к-к сожалению? — запинаясь, повторил Ник, и слезы брызнули у него из глаз. Он обреченно уронил голову. — Нет! — вскричал он. — Нет! Я не хочу этому верить.

— Тише, дорогой, не кричи так.

Она опустилась на колени у его ног и, опершись локтями в его колени, заглянула в лицо Нику.

— Я не хотела посвящать в это тебя, Никки. Когда я вернулась, у меня было единственное желание — попросить у всех вас прощения, чтобы я могла потом спокойно умереть. Я не могла предположить, что мы снова полюбим друг друга. Эстел рассказывала мне, что ты живешь с Карлоттой, я была уверена, что все между нами в прошлом, зная тем более, что у тебя есть сын.

У Ника так дрожали руки, что водка выплескивалась у него из стакана, заливая все вокруг. Катарин забрала у него стакан, поставила на столик и взяла обе его руки в свои.

— Боюсь, что я вынуждена снова просить у тебя прощения за ту боль, что опять причиняю тебе.

— О, Кэт, родная моя Кэт! Я так люблю тебя…

Голос его прервался, слезы хлынули из глаз и ручьями потекли по щекам. Он обвил ее руками и в отчаянии прижал к себе.

— Ты не можешь умереть! Нет, только не ты! Я не позволю тебе умереть!

Катарин долго, не шевелясь, оставалась в его объятиях, пока рыдания его не стихли и он немного не успокоился. Тогда она встала, взяла салфетку и вытерла его мокрое от слез лицо и руки. Потом она дала ему выпить, прикурила две сигареты, сунула одну из них Нику в губы и опустилась рядом с ним на диван. Ему потребовалось немало времени, чтобы слегка прийти в себя. Ник сделал большой глоток водки, выкурил сигарету, неотрывно глядя на Катарин.

— Так что же с тобой такое, Кэт? — наконец осмелился спросить он тихо и нерешительно.

Она откашлялась и таким же тихим голосом ответила:

— У меня так называемая узелковая меланома. Это — одна из разновидностей злокачественных опухолей, но умирают от нее намного быстрее.

— Я не совсем понял, что это такое. Это — рак?

— Да. Меланому обнаруживают на коже. На первых порах она выглядит, как небольшая родинка или родимое пятнышко.

— Но ведь ее можно удалить или вылечить? — спросил Ник, и его сердце сжалось от ужаса.

— Да, ее можно удалить, но это отнюдь не означает, что человек после этого выздоравливает. Видишь ли, у меня меланома четвертой степени. Это означает, что она проросла в глубь кожи больше, чем на три миллиметра. Когда меланома достигает таких размеров, кровь разносит ее клетки по всему организму, например в легкие или печень, где начинают быстро разрастаться, образуя так называемые рассеянные метастазы. Для этого по-латыни есть специальный термин. Так вот, со мной произошло именно это — моя меланома начала расползаться.

Ник крепко зажмурился и сцепил руки, неспособный вымолвить ни слова. Секунду спустя он открыл глаза, взглянул на любимое лицо, и слезы снова потекли из его глаз. Он закашлялся, тряся головой.

Катарин коснулась его руки.

— Можно мне договорить? Хорошо зная тебя, я могу предположить, что ты хочешь все знать досконально.

Горло Ника перехватил спазм, и он только молча кивнул.

— У меня меланома располагается на спине, между позвоночником и левой лопаткой, сантиметров на десять выше талии. Метастазы от нее уже распространились на лимфатические узлы, легкие и печень. Эти органы у меня тоже поражены.

— Н-н-но ты выглядишь совершенно здоровой, Кэт?..

— Да, сам факт поражения метастазами легких или печени незаметен, поскольку поначалу это никак не отражается на общем самочувствии.

— Когда это начнет тебя беспокоить?

— Насколько я сумела понять из объяснений моих докторов, больные узелковой меланомой обычно живут около года. В первые девять месяцев у них наблюдается только значительное ухудшение самочувствия. Но как только больной по-настоящему плохо себя почувствует, смерть наступает очень быстро, в течение недели.

— О Боже! Кэт!

— Я смогу еще жить нормальной жизнью шесть, возможно, семь месяцев без всяких признаков ухудшения.

— Но должно существовать какое-то лечение! Послушай, мы найдем других врачей. Мы обратимся к Слоану-Кеттерингу или в отделение онкологии и кожных болезней медицинского центра Нью-Йоркского университета. Несомненно, должен быть какой-то…

— Нет, Ник, — мягко прервала его Катарин, — я прошла все это еще в Лондоне. Видишь ли, лечение меланомы, особенно расположенное на спине, как у меня, — крайне сложная вещь. Облучение бесполезно, так как опухоль к нему нечувствительна, химиотерапия ужасно действует на внешность, от нее выпадают волосы, она вызывает жуткую тошноту и рвоту. Сейчас появились кое-какие новые лекарства, но все они лишь немного продлевают жизнь, причем делают ее далеко не приятной. Поэтому я решила отказаться от лекарств. Пусть я намного скорее умру, но проживу оставшиеся мне месяцы по-человечески, наслаждаясь последними отпущенными мне днями и оставаясь самой собой.

— Когда ты обнаружила у себя… это? — в ужасе прошептал Ник.

— В ноябре прошлого года. Небольшое родимое пятнышко, которое было у меня всегда, вдруг слегка увеличилось в размерах и потемнело. Первой на это обратила внимание моя портниха, но, как оказалось, дело к тому времени зашло уже слишком далеко.

— У тебя… у тебя болит что-нибудь? Мне невыносимо думать, что ты страдаешь от болей, — сказал сдавленным голосом Ник.

— Нет, Ник, честное слово. Когда наступает ухудшение, человек начинает худеть, слабеет, теряет аппетит, быстро устает.

Ник судорожно зажмурился. У него разыгралось воображение, но он постарался отогнать мучительные мысли о страданиях, предстоящих Катарин.

— Ты не ошиблась в диагнозе?

— Я в нем абсолютно уверена. Мой врач консультировался со всеми лондонскими светилами, и я сама обращалась к специалистам уже здесь, в Нью-Йорке. Нет никаких сомнений, Никки. — Она взяла его руку. — Врач в Лондоне сказал, что у меня осталось еще немного времени, примерно месяцев девять. Вот почему я поторопилась приехать в Нью-Йорк. Чтобы повидаться в первую очередь с тобой, с Франки, Райаном, ну и, конечно, с моей любимой дочкой.

— Так вот почему он позволил тебе встречаться с ней? — грустно спросил Ник.

— Да. Я некоторым образом пригрозила ему, сказав, что если он не согласится, то я начну против него судебный процесс, соберу пресс-конференцию и расскажу на ней все журналистам, в том числе и о своей болезни. Майкл был вынужден капитулировать. — Она чуть заметно улыбнулась. — Но, безусловно, я не собиралась ничего подобного делать. У меня не было никакого желания пропускать Ванессу через весь этот цирк.

— А Райан знает?

— Нет, Ник. В курсе дела только ты и Майкл Лазарус. Я хочу, чтобы и дальше все это оставалось только между нами. Обещай мне это. Не желаю, чтобы меня жалели или выражали свое сочувствие.

Ник пристально посмотрел на нее.

— Почему ты ничего не рассказала ни мне, ни Франки в тот раз, когда мы впервые встретились?

— Мне хотелось, чтобы вы простили меня по доброй воле, а не из жалости или сострадания. Обещай мне держать язык за зубами.

— Обещаю. А как насчет Франки и Виктора?

— Я сама им все расскажу и скоро.

Внезапно Ник как ужаленный вскочил и принялся метаться по комнате, охваченный глубокой грустью, временами сменяемой приступами бессильной ярости. Тогда он, беззвучно изрыгая проклятия, крепко стискивал руку в кулак и со всей силы ударял им в раскрытую ладонь другой руки. Спустя несколько минут он обернулся к Катарин.

— Но ведь должен же быть какой-то выход! Не может быть, чтобы его не было. Я не могу с этим смириться. Нет, не могу, черт побери! Если даже ты сама смирилась, то я не могу и не хочу. Ты сидишь такая спокойная и сдержанная, когда мое сердце разрывается на части, а ты…

Тут Ник замолчал, глубоко пораженный собственными словами и тем тоном, которым он заговорил с ней. Он подбежал к Катарин и рухнул перед нею на колени.

— Прости, прости меня, любимая! О, Кэт, прости, я так люблю тебя, что схожу с ума. Я не могу… — Ник недоговорил и разрыдался, уткнувшись лицом ей в колени.

— Ничего, любимый, я хорошо тебя понимаю. Твоя реакция вполне естественна. Когда первый шок проходит, ему на смену приходит гнев, потом наступает отчаяние, потом снова гнев. Но в конце концов человек просто смиренно покидает этот мир. Все переживания оказываются ни к чему, он ничего не способен изменить. — Говоря это, Катарин ласково гладила Ника по голове, успокаивающе приговаривая: — Не надо, любимый, не плачь. Тише, успокойся, любовь моя.

Наконец Ник заставил себя подняться с коленей, сел на диван рядом с Катарин и крепко обнял ее.

— Я буду все время с тобой, любимая моя Кэт. Предстоящие месяцы будут для тебя счастливыми настолько, насколько это от меня зависит. Мы будем делать с тобой все, что ты захочешь, ходить вместе всюду куда пожелаешь, мы постараемся осуществить все самые сокровенные твои желания.

— Нет, Ник, ты не сможешь остаться со мной.

— Почему? Скажи мне, ради Бога, почему?

— Я не хочу, чтобы ты рисковал своим ребенком, а это неизменно произойдет, если ты уедешь со мной.

— Но тогда мы останемся в Нью-Йорке, будем соблюдать приличия и жить раздельно. Карлотта ничего не узнает.

Ник с отвращением предложил это, чтобы успокоить Катарин, ни секунды не намереваясь осуществлять подобное предложение. Карлотта пусть поступает как знает, но ничто не должно разлучать его с Кэт. Потом он как-нибудь все уладит.

— Нет, мне лучше теперь же уехать, — сказала Катарин.

— Я не отпущу тебя!

— Для меня будет еще непереносимее видеть, как ты убиваешься, — прошептала Катарин и только потом с ужасом осознала, что она говорит. Но Ник пропустил ее замечание мимо ушей и замотал головой. Его глаза снова налились слезами.

— Пожалуйста, не прогоняй меня, позволь мне провести возле тебя эти последние месяцы. Ведь мне еще предстоит всю оставшуюся жизнь прожить одному, без тебя. Не будь такой жестокой, Кэт. Если хочешь, любимая, я готов на коленях умолять тебя, но только, ради Бога, не гони меня. — И он умоляюще посмотрел на нее. — Не будь жестокой, Кэт, позволь мне остаться с тобой, умоляю тебя.

Она кивнула, глядя на него ясными глазами, и слезы блеснули у нее на ресницах.

— Хорошо, дорогой, но ты должен мне обещать, что по возможности не будешь все время печалиться. Я не вынесу вида твоих страданий.

— Это я обещаю, — ответил Ник, и легкая улыбка тронула его губы.

Катарин встала.

— Мне надо переодеться. Ты промочил своими слезами все платье. — Она провела пальцем по щеке Ника. — Ты проводишь меня на мою встречу с дочерью?

— Разумеется, но мне надо, пока ты переодеваешься, пойти умыться. Я обещал Виктору забежать вместе с ним к Пьеру, чтобы выпить и, может быть, съесть легкий ужин.

— О, я очень рада этому, Никки. Мне было бы невыносимо думать о том, что ты проведешь этот вечер в одиночестве. Виктор решил уже, когда он летит обратно на побережье?

— Еще нет, но сегодня у него была последняя деловая встреча. Думаю, что он останется здесь на всю неделю. Он радуется возможности побыть с нами, повидаться снова с Франческой, — говорил Ник, проходя вслед за Катарин в спальню, тщательно выговаривая каждое слово и изо всех сил стараясь сохранять самообладание.

— Да, все прошло чудесно, — улыбнулась Катарин.

Немного позднее, когда они с Катарин уже вышли на Пятую авеню и двинулись по ней вверх, в сторону Семьдесят девятой улицы, на которой находились апартаменты Лазаруса, Ник спросил:

— Кстати, о Франки и Викторе. Когда ты собираешься им все рассказать?

— Когда будет подходящий момент. Я еще точно не решила. Но, конечно же, я не собираюсь ничего говорить им завтра, во время ленча у Франчески. Это испортит настроение всем нам.

— Да.

Катарин стиснула его руку.

— Я довольна, что нам удалось заставить Франки прийти пообедать на прошлой неделе вместе с нами и с Виктором. Мне показалось, что в конце концов она тоже осталась этим весьма довольна. А Виктор — тот просто светился от радости.

— Она говорила тебе что-нибудь про него?

— Никки, мне кажется, что ты готов принять на себя роль свахи. А еще смел меня называть любительницей манипулировать людьми!

— Ты хотела сказать, что называл тебя так когда-то? Но все-таки она сказала тебе что-то?

— Ничего особенного. Только заметила, что он по-прежнему красив и неотразим. Мне показалось, что ее немного удивила седина у него в волосах. Франческа как-то говорила мне, что навсегда запомнила Виктора таким, каким он был в тысяча девятьсот пятьдесят шестом году. Хотя она замечала время от времени его фотографии в журналах, но старый его образ прочно засел у нее в голове.

— В свои шестьдесят два года Вик все еще самый красивый парень из всех, кого мне доводилось встречать. Франки права. Его внешность осталась такой же привлекательной, как прежде, — заметил Ник, пожимая Катарин руку. — Вчера я говорил Франческе, что ей следует чаще появляться в обществе. Я понимаю, что со смерти Гаррисона прошло всего три месяца, но ей не надо сидеть одной в своих громадных апартаментах и хандрить. Она же еще совсем нестарая женщина.

— Но ты сам не будешь хандрить, не так ли, дорогой? — тихо спросила Катарин.

— Нет, я же обещал. — Ник отвернулся и часто заморгал, чтобы прогнать подступившие к глазам слезы. — Пожалуйста, не говори мне больше о своей скорой смерти. Это для меня невыносимо.

— Не буду. Но тебе надо смириться с этим, Никки, иначе предстоящие месяцы станут для меня мучением. Мы должны постараться вести, себя по возможности самым естественным образом.

Пораженный ее необычайным мужеством, Ник беззвучно выругал себя за проявленную слабость.

— О'кэй, договорились.

Когда они подошли к дому, где жил Лазарус, Катарин привстала на цыпочки, чтобы поцеловать его.

— Увидимся позже, малыш, — проворковала она, подмигнув ему.

— Твоя правда, увидимся, — в тон ей ответил Ник, стараясь выглядеть веселым, хотя на душе у него было отнюдь не весело. — Когда тебя забрать отсюда?

— Думаю, где-нибудь около половины десятого.

Она снова привстала на носках и поцеловала его.

— Я люблю тебя, Николас Латимер. Я так тебя люблю!

53

— Вэл, вы превзошли себя! Стол выглядит превосходно, — сказала Франческа.

— Благодарю вас, миледи. Когда вы мне сказали, что собираетесь подать сегодня королевский уорсестерский сервиз, то я подумала, что весенние цветы будут прекрасно смотреться на его темно-синем фоне. Замечательно, что у цветочника оказался такой отличный выбор. Я приобрела также горшок с гиацинтами для гостиной, а еще — немного привозной мимозы. Она, конечно, долго не простоит, но я не сумела устоять.

Кивнув Вэл, Франческа вышла в прихожую, где сразу заметила большой квадратный сверток, лежавший на одном из французских кресел.

— Что это, Вэл?

— Ах, простите, миледи, совсем забыла вам сказать. Вы уходили из дома к поверенным, когда это доставили сегодня утром. Адресовано вам для передачи мистеру Латимеру.

— М-да, теперь я поняла. Пожалуй, стоит отнести это в гостиную. Вы поставили вино на лед?

— Все готово, леди Франческа. Кухарка приготовила чудесное меню для завтрака. Коктейль из креветок, жареная телятина с горошком и морковью, зеленый салат и свежие фрукты.

— Да, она постаралась, — улыбнулась Франческа. — Надеюсь, что у всех будет хороший аппетит.

— Вы не находите, миледи, что цветы в комнатах создают весеннюю атмосферу?

— Да, несомненно, — пробормотала Франческа, и смутные воспоминания шевельнулись в ее душе. Наконец она вспомнила. Ну, конечно же, точно такие же цветы посылал ей Он много-много лет назад, когда она была не вдовой в траурном платье, как сейчас, а совсем юной, глупенькой девочкой.

— Как вы думаете, Вэл, мое черное платье не производит некоторого, как это лучше сказать, гнетущего впечатления?

— Да, миледи, — кивнула Вэл, — если позволите мне высказать мое мнение. Оно вас ужасно сушит, и вы кажетесь в нем слишком бледной. А как вы отнесетесь к тому шелковому темно-зеленому платью, что вы приобрели незадолго до кончины мистера Эвери? Оно вам очень идет, и выглядит скромно, но не так уныло.

— Я совсем про него забыла. Думаю, что мне стоит переодеться. Еще есть время до прихода мисс Темпест и остальных гостей.

— Да, миледи. Я буду на кухне, если вам понадоблюсь.

Поднявшись в спальню, Франческа торопливо расстегнула молнию и сняла черное шерстяное платье, надев вместо него зеленое шелковое цвета хвои, которое она достала из гардероба. Черные туфли на высоких каблуках и жемчужное ожерелье вполне подошли к ее новому платью. Проходя мимо туалетного столика, Франческа посмотрелась в зеркало. Да, действительно она выглядит бледной и осунувшейся. Чуть-чуть подрумянив щеки, она провела щеткой по волосам и сбежала вниз.

Франческа поправила подушку на одном из кресел, подошла к окну и, улыбаясь собственным мыслям, посмотрела на Центральный парк. На улице был солнечный апрельский день. Весна. Обновление. Природа оживала после суровой зимы, все в ней зеленело, цвело и благоухало. Франческа подумала о предстоящем завтраке, который она устраивала в честь Виктора. Идея ленча принадлежала Катарин, которую энергично поддержал Ник, и она отступила под их напором. Не совершает ли она ошибку? Меньше всего ей хотелось, чтобы Виктор превратно истолковал ее приглашение. Но, собственно, почему он может так его истолковать? Они оба стали теперь намного старше и мудрее, любовь их умерла почти два десятка лет назад. Как совершенно верно сказал Ник, для чего тогда нужны старые друзья, как не поддерживать друг друга в тяжелые минуты. Но все же… В тот вечер в «Ла Цирк» между нею и Виктором пробежали какие-то тайные флюиды, и Франческу снова начали тревожить воспоминания, пугающие ее своей свежестью.

Раздался сигнал домофона, а еще через мгновение прозвенел звонок у двери, и Франческа услышала голос Вэл, здоровающейся с Виктором. Виктор вошел в гостиную, и она поспешила ему навстречу, приятно удивленная и взволнованная его превосходным внешним видом, его живостью и привлекательностью. Виктор, как всегда, был одет безукоризненно элегантно в костюм своей любимой расцветки, серый, в тонкую полоску.

— Привет, Чес, — поздоровался он и протянул ей руку.

С улыбкой пожимая его протянутую руку, Франческа ответила на его приветствие и сказала:

— Ты — первый. Не выпить ли нам по бокалу вина, пока не подошли Ник с Кэт? Или ты предпочитаешь что-нибудь другое?

— Вино — в самый раз, благодарю.

Виктор внимательно осмотрел гостиную, а потом подошел к пузатому комоду, на котором стояло множество фотографий. Когда Франческа поднесла ему бокал, он, указывая на одну из карточек, проговорил:

— Наша собака действительно была размером с тарелку enchilada.

— Да, правда, она была именно такая, — ответила Франческа. — Пойдем, я покажу тебе нечто особенное. Нет-нет, забирай бокал с собой.

Она провела Виктора к библиотеке, приоткрыла дверь и знаком пригласила войти. Не успел он сделать и шага, как маленькая белая собачка спрыгнула с дивана и стремглав устремилась ему навстречу. Виктор взглянул на Франческу и покачал головой.

— Ну, насколько я понимаю, это не может быть Лада. Ее внучка?

— Нет, это внучка Тутси, собаки Дианы. Я привезла это очаровательное создание несколько лет назад из Баварии. Ей уже четыре года, и она очень умна. Ее полное имя Флуф-Пуф, его придумала не я, а Диана. Я называю ее просто Флуф.

Виктор поставил свой бокал на край стола, наклонился, взял собачку на руки и почесал ей за ухом.

— Я был поражен, когда ты рассказала, что Лада дожила почти до восемнадцати лет, Чес. Это весьма преклонный возраст для собаки.

Он опустил Флуф на пол.

— Как поживают Диана и Кристиан?

— Пошли обратно в гостиную, и я все про них расскажу. Флуф нам придется оставить здесь. Когда у меня бывают гости, она желает играть со всеми и создает массу проблем.

Они прошли в гостиную, где Франческа поведала Виктору последние новости о своих кузине и кузене.

— Они по-прежнему оба холосты, но, кажется, довольны своей жизнью и по-настоящему счастливы, живя в Виттенгенхоффе. Диана по-прежнему держит бутик.

— Когда я прочитал в газетах историю Рауля Валленберга, то все время вспоминал про их отца, — заметил Виктор. — Какая трагедия!

— Да, — согласилась Франческа и, сменив тему, принялась рассказывать про Кима и его детей, про Дорис и ее дочь Мэриголд. Несколько раз она вскакивала с места, чтобы принести и показать Виктору фотографии, и они оба чувствовали себя легко и непринужденно в обществе друг друга. Несколько раз Виктор искоса смотрел на Франческу, отмечая про себя ее красоту и элегантность. «Повзрослев, она стала именно такой, как я и ожидал», — подумал Виктор. Она по-прежнему влекла его к себе, пробуждала в нем желание, как в молодые годы. Какая жалость, что они встретились в тот момент, когда она так недавно овдовела! Воспитание не позволяло Виктору открыто начать ухаживать за ней, как бы страстно того он ни желал. «Ничего, старина, у тебя впереди еще масса времени, — утешал он себя мысленно. — Не вспугни ее, веди себя с ней легко и свободно». Он стал строить планы на будущее, решив снова приехать в Нью-Йорк в следующем месяце. Инстинктивно он ощущал, что она не совсем равнодушна к нему, и был убежден, что прошлое может ожить для них снова. Если он станет вести себя правильно, ей не ускользнуть от него второй раз.

— Я так рада, Вик, что ты встретился с Катарин и вы снова с нею подружились. Она провела несколько страшных лет в психиатрической клинике в Лондоне.

— Да, Ник мне кое-что рассказывал. В любом случае я не из тех, кто подолгу держит зло на других. Мы все понаделали массу глупостей в те годы. Молодость! Правда, я сам был тогда не так уж молод, и мне-то следовало быть умнее. Как ни говори, мне тогда было уже за сорок.

Франческа посмотрела на него и улыбнулась.

— Ты не слишком изменился с тех пор, честное слово. Лицо стало немного потверже, но загар на нем все такой же восхитительный. Такого мне не доводилось встречать больше ни у кого.

— Спасибо на добром слове, но седины у меня в голове заметно прибавилось, детка.

— Она тебе идет, особенно вот эти серебряные пряди по бокам головы. Кажется, звонят в дверь. Это Ник и Катарин.

Франческа вскочила и поспешила к дверям, где почти столкнулась с влетевшим в комнату Ником, белым как полотно, с широко раскрытыми глазами. Он захлопнул за собой дверь и молча уставился на них.

— Никки, что случилось? — спросила встревоженная Франческа.

— О, Франки, Франки, она уехала! Господи, она скрылась, ни оставив ни записки, ничего. Как мне теперь отыскать ее?

Виктор поднялся с обеспокоенным выражением на лице. Он подошел к ним, взял Ника под руку и подвел к креслу.

— Успокойся, старина. Чес, дай ему чего-нибудь выпить. Тебе вина или водки?

— Лучше водки, — пробормотал Ник.

Франческа склонилась над ним и несколько раз погладила Ника по плечу.

— Отдохните немного, Ник. Вы совсем запыхались, дорогой.

— Я бежал всю дорогу. Думал, что она сказала вам что-то, может быть, по телефону или заезжала к вам.

Виктор, выглядевший не менее удивленным, чем Франческа, переглянулся с ней, недоуменно приподняв по своему обыкновению одну бровь. Он дал Нику водки и, взяв Франческу за руку, усадил ее на диван рядом с собой.

— Теперь, Никки, я думаю, тебе стоит все рассказать по порядку с самого начала.

Ник набрал полную грудь воздуха и пересказал им те ужасные события, которые поведала ему Катарин прошлым вечером, и они оба были не меньше его поражены и расстроены его сообщением. Несколько раз голос Ника срывался, он постоянно сморкался, борясь с подступающими слезами. Виктор порой прерывал его рассказ, чтобы уточнить некоторые медицинские детали, кивал головой и продолжал внимательно слушать. Посреди печального душераздирающего рассказа Ника Франческа тихо заплакала, утирая руками слезы. Виктор обнял ее за плечи, достал из кармана носовой платок и протянул ей.

Наконец Ник замолчал, отпил глоток водки и закурил сигарету, после чего заговорил снова:

— Итак, я дошел до того места, как проводил ее до апартаментов Лазаруса. Потом я встречался с тобой, Вик, а в половине десятого вечера забрал ее оттуда и вместе с ней вернулся в «Карлайл». Я ушел из ее номера в шесть утра, потому что торопился поскорее вычитать гранки нового романа. Я хотел поскорее разделаться с этим, чтобы все внимание в предстоящие месяцы уделить Кэт. Она проснулась, когда я выходил, и я обещал зайти за ней в десять минут первого, чтобы ехать сюда на ленч. В назначенное время я пришел в «Карлайл», но она уже выехала из отеля, около десяти часов, по словам портье. Она не оставила ни записки, ни своего нового адреса. Не могу понять! Я обязан ее отыскать. Неужели вы не понимаете, что она нуждается во мне? Но почему? Зачем она так поступила?

Ник вскочил, подошел к окну и остался стоять там, сгорбившись, глядя на улицу.

— О Боже! Бандероль! — вдруг вскочила Франческа. Она положила ее в кресло у двери и сейчас, бросившись туда, схватила сверток и вручила его Нику.

— Это доставили для вас сегодня утром, пока меня не было дома.

Дрожащими руками Ник стиснул сверток.

— Это почерк Катарин, — прошептал он. Когда Ник сорвал бумагу, у него в руках оказалась ярко-оранжевая коробка от «Гермеса». Ник сразу узнал ее. Раньше в этой коробке была ее сумочка, любимого Катарин фасона «Келли», который она предпочитала всем другим. Внутри коробки он обнаружил три футляра от «Тиффани», три конверта и завернутую в салфетку книгу для записей, лежавшую на дне. На ее переплете Ник прочитал тисненную золотом надпись: «В.Л. от К.Т.». Он положил книгу обратно в коробку, схватил адресованное ему письмо и торопливо вскрыл конверт. Пока он медленно, надев очки, читал, слезы непрерывно текли из его глаз и струились по щекам.

— Здесь еще есть письма для вас обоих, — с трудом выговорил он надтреснутым от переполнявших его чувств голосом и отошел в дальний конец гостиной, пряча от них искаженное страданием лицо. Невыносимая грусть переполняла его.

Виктор взял коробку и вернулся вместе нею на диван, охваченный сочувствием к Нику и состраданием к Катарин. Какое бы зло она ни причинила им всем много лет назад, она заслуживала лучшей участи. Они с Франческой прочли адресованные им письма и остались сидеть молча, с отсутствующим видом держа письма в руках, переполняемые воспоминаниями и находясь в таком же оцепенении, что и Ник. Открылась дверь, и на пороге появилась Вэл. Франческа взглянула на нее и отрицательно покачала головой, после чего домоправительница немедленно скрылась. Шум закрывшейся за ней двери заставил Ника очнуться, и он подошел к ним, сидящим около камина.

— Прочтите письмо, что она вам написала, я имею в виду — вслух, — попросил он Франческу. — Мне необходимо знать, что она пишет. Прошу вас, Франки.

— Да, конечно.

Франческа высморкалась и начала читать дрожащим голосом:

— «Моя самая дорогая Франки!

Ник все тебе объяснит. Прости меня, что не рассказала тебе обо всем сама, но мне показалось, что всем нам будет легче, если я поступлю так, как я поступила. Книга в синем кожаном переплете, что лежит на дне коробки, предназначена для моей дочери Ванессы. Последние четыре месяца я записывала в ней свои мысли и впечатления. Мне хотелось бы, чтобы ты передала ей эту книгу, когда она будет готова прочитать ее, может быть, через год или два. Оставляю это на твое усмотрение. Надеюсь, что, прочитав мой дневник, она лучше узнает и поймет меня.

Майкл был всегда и остается теперь хорошим отцом для нее, за что я очень ему благодарна, особенно если учесть, что у меня самой никогда не было отца, который, по крайней мере, хотя бы просто любил меня. Вместе с тем мне кажется, что Ванесса нуждается в женском влиянии, и Майкл согласен, чтобы ты в любое удобное для тебя время навещала ее. Прошу тебя, дорогая, будь для моей дочери такой же хорошей подругой, какой ты была мне. — Голос Франки дрогнул. Она замолчала, вытерла глаза носовым платком Виктора и стала читать дальше. — А теперь, Франки, я обращаюсь непосредственно к тебе. Находясь на пороге неминуемой смерти, я вижу все с ослепительной четкостью, вся фальшь отлетела куда-то прочь, и истина открылась мне в своей небывалой полноте. Тем же ясным взором я смотрю на всех, кого я люблю, и вижу их нужды, может быть, намного отчетливее, чем они сами. Перед моими глазами стоишь ты, моя дорогая, такая милая и добросердечная, исполненная всех тех человеческих достоинств, что так, к сожалению, редки в нашем мире. И сейчас ты ужасно одинока. Не оставайся одна, Франки! Одиночество подобно смерти, мне это слишком хорошо известно. Ник думал, что нам выпал шанс все исправить. Но нам не суждено им воспользоваться. Но ты не должна упустить свой шанс, Франческа. Используй его, пока ты еще молода. Скорая смерть дает мне право сказать это тебе, и я уверена, что ты поймешь меня и простишь это мое вмешательство в твою личную жизнь.

Будь здорова и счастлива, любимая моя подруга. Я всегда буду помнить и преданно любить тебя. Кэт».

Франческа плакала, не стесняясь, и глаза Виктора были полны слез, когда он взял и крепко сжал ее руку.

— Ты не мог бы прикурить мне сигарету? — прошептала Франческа, поворачивая к нему свое заплаканное лицо. Виктор исполнил ее просьбу и с беспокойством посмотрел на Ника, съежившегося в кресле. Ему показалось, что его друг буквально усыхает на глазах.

— Выпей, Никки, — сказала она.

— Хорошо. Прочти теперь свое письмо ты, Вик. Я должен знать…

Виктор достал из конверта уже прочитанное им письмо Катарин Темпест и снова пробежал его глазами, не решаясь прочесть вслух. Он взял свои очки в роговой оправе, лежавшие на краю стола, надел их и откашлялся.

— «Мой дорогой Виктор!

Прежде всего хочу снова поблагодарить Вас за то, что Вы простили мне то ужасное зло, которое я Вам причинила много лет назад. Проявленное Вами великодушие было столь замечательно, а Ваше понимание и прощение так глубоко меня тронули, что, как я уже говорила Нику после нашей встречи, теперь я могу умереть спокойно, зная, что помирилась с Вами и Франческой.

Я знаю, что Вы, хотя и иначе, не меньше меня любите Ника. Поэтому я прошу Вас приглядывать за ним и от моего имени. Он будет очень нуждаться в Вас и Франки, в вашей преданной дружбе. Вы оба обязаны поддержать его, помочь ему прожить несколько трудных предстоящих месяцев. Мне не хотелось бы, чтобы Ник был один в это время. Пожалуйста, заберите его к себе в «Че-Сара-Сара» вместе с маленьким Виктором и Франки. Моя душа будет спокойной, если я буду знать, что он там с вами обоими и со своим сыном.

И, наконец, не позволяйте Нику искать меня. Я собираюсь уехать в то место, где я найду покой, где обо мне позаботятся. Так надо. Я бы не вынесла страданий Ника, а он бы мучился, оставшись со мной, я знаю это. Вчера вечером мне стало это особенно очевидно.

Теперь только вы трое и еще Майкл Лазарус знают о моем состоянии. Мне хотелось бы, чтобы оно осталось втайне от всех остальных.

Прощайте, мой дорогой друг. Любящая Вас Катарин».

Виктор положил письмо на стол, снял запотевшие очки и, подойдя к Нику, обнял его и крепко прижал его к себе.

— Верь ей, Никки! Там, куда она уехала, ей будет лучше. Не пытайся искать ее. Пусть все будет так, как она хочет.

Ник кивнул. Сдерживаемые слезы душили его, боль в душе разрасталась, охватывая ее целиком. Не обращая внимания на Виктора и Франческу, он метался по комнате, пытаясь собраться с мыслями, но потрясенный рассудок отказывался повиноваться. Неужели никогда больше он не увидит ее, не услышит ее звонкий смех, не заглянет в ее чудесные бирюзовые глаза, не почувствует ее в своих объятиях? Он не мог с этим смириться. Поглощенный собственными переживаниями, он не заметил, как Франческа и Виктор вышли из комнаты.

Вернувшись минут пятнадцать спустя, они застали его по-прежнему шагающим по гостиной из угла в угол с потрясенным и совершенно потерянным видом.

— Мне кажется, Никки, что мы обязаны исполнить все, что она просит. И Чес того же мнения.

Выходя из оцепенения, Ник взглянул на них.

— Да, — сказал он, — да, сейчас.

Ник достал из коробки два синих футляра от «Тиффани» и вручил каждому из них тот, что был помечен его именем.

— Она хочет, чтобы я передал это вам, просит об этом в своем письме. — Ник судорожно сглотнул. — Спасибо, что прочли мне ее письма. Свое я вам не могу прочесть, оно слишком личное.

— О, Никки, мы вовсе не рассчитывали на это! — мягким тоном воскликнула Франческа, открывая футляр. Внутри него находилось изящное бриллиантовое сердечко на цепочке, аналогичное тому, что часто носила сама Катарин. Они вместе с нею ездили к «Тиффани» покупать такое для Ванессы, и оно тогда очень понравилось Франческе. Она стояла, крепко зажав сердечко в руке, и молча оплакивала свою подругу, не в силах выговорить ни слова.

Для Виктора Катарин выбрала золотые запонки в виде попарно соединенных вместе золотых римских монет. Виктор грустно разглядывал их своими темными печальными глазами и думал: «Какая трагедия! Милая несчастная Катарин. Ей всего сорок четыре года».

— Она всегда приставала ко мне, предлагая купить мне запонки из ляпис-лазури, — грустно сказал Ник. — В цвет моих глаз, любила приговаривать она.

Он разжал кулак, показал свой подарок и отвернулся, неожиданно вспомнив рассказ Катарин о двух старых лондонских сплетницах. Виктор взял руку Франчески в свою и нежно пожал ее.

— Мы должны сохранить добрую память о Катарин и, повторяю снова, исполнить все ее пожелания. Ник, ты поедешь ко мне на ранчо?

— Да, и возьму с собой своего сына, как того хотела моя обожаемая Катарин.

— А ты едешь с нами, Чес?

— Конечно, Вик. Никки нуждается во мне.

Виктор улыбнулся и склонил голову. Потом они долго смотрели в глаза друг другу, и Виктор думал: «Я был первой ее любовью. Может быть, если мне повезет, стану и последней. Потом, когда все будет уже позади».

Тихо, вполголоса, он проговорил:

— «Че-Сара-Сара»! Чему быть, того не миновать.

Финал

1979 год, апрель

Когда растаяли мои златые годы,

Потом и горькое отчаянье ушло,

Я поняла, что можно жить и в непогоду.

А Солнце? Радость? Что ж, не всем дано.

Эмилия Бронте

54

Сады Рейвенсвуда встретили ее многоцветьем, бурным клокотанием нарождающейся жизни, одуряющим благоуханием, в котором смешались ароматы бесчисленного множества цветущих растений и от которого у Катарин не однажды захватывало дух, пока она спускалась по лужайке к своей любимой заросшей аллее. На мгновение она задержалась около гигантской, усыпанной розовыми цветами шелковицы, чтобы снова полюбоваться ее великолепием. Осторожно коснувшись пальцами цветка на ближайшей к ней ветке, Катарин поразилась его нежному совершенству.

Она двинулась дальше вниз по пологой лужайке, миновала бассейн и очутилась наконец в самом любимом уголке сада. Катарин опустилась на грубую деревянную скамью, достала нераспечатанную пачку сигарет, открыла ее и закурила. Ее лондонский врач настойчиво уговаривал бросить курить, но какой смысл в этом был теперь, когда ей оставалось жить всего несколько месяцев.

Катарин на мгновение прикрыла глаза, но тут же открыла их снова, упиваясь окружающей ее красотой. Стоявший в отдалении большой дом сиял своей белизной в лучах яркого весеннего солнца, птицы в саду пробовали голоса, издавая первые после зимы трели, легкие пушинки, подхваченные слабым ветерком, носились в прозрачном воздухе, устремляясь вверх, к безоблачному лазурному небу. Катарин вздохнула. Как тихо и спокойно здесь, вдали от шума и суеты этого суматошного мира.

Скоро должен был возвратиться домой Бью. Она не стала предупреждать его о своем приезде, и он отправился играть в гольф, как доложил ей дворецкий Тейбелла, встретивший ее, когда Катарин недавно прибыла из Нью-Йорка. Ее решение приехать сюда окончательно созрело только вчерашней ночью, после того как Ник забылся беспокойным сном в ее объятиях. Она вспомнила о своем ненаглядном Нике, и что-то дрогнуло в душе. Она молилась про себя, чтобы он поехал с Виктором и Франки на ранчо. Может быть, он тоже сумеет обрести там покой, рядом с ними и со своим сыном. А ее собственная дочь приедет к ней сюда и пробудет с нею столько, сколько будет возможно. Майкл обещал ей это. Улыбка мелькнула на красивом лице Катарин. Много недель она скрывала свою тайну от Ника, от всех остальных. Наверное, ей удалось сыграть лучшую роль в своей жизни. И теперь она должна доиграть это представление до конца. Она обязана сделать это ради Бью. Пока он не должен знать.

Катарин взглянула на дом. Когда-то, совсем юной, она приехала жить в Рейвенсвуд. Теперь она вернулась сюда умирать. Яркое солнце ослепило ее, и Катарин прикрыла глаза ладонью. По ступеням лестницы с террасы сбегал Бью. И вот он уже стоит перед Катарин и смотрит на нее горящими от радости глазами.

— Привет, мартышка! Что ты тут делаешь?

Катарин, опершись на его протянутую руку, встала и рассмеялась звонким девичьим смехом.

— Я вернулась домой, Бью.

Он, счастливый, прижал ее к себе, радостный смех рвался из его груди. Потом, отстранив ее от себя, Бью нахмурился и с погрустневшим лицом спросил:

— Это хорошо, мартышка, но надолго ли?

На долю секунды Катарин замешкалась. Она взглянула на Бью, и ее дивные, не синие, не зеленые, а удивительные бирюзовые глаза вдруг просияли. Она улыбалась ему и убежденно сказала:

— Навсегда!

Примечания

1

Разновидность супа, распространенная на юге Франции.

2

Английское сладкое блюдо, представляющее собой бисквит, пропитанный вином с вареньем, залитый заварным кремом и взбитыми сливками и украшенный миндалем, фруктами и т. п.

3

Имбирная коврижка, популярный торт в северных районах Англии.

4

Прозвище Эдуарда, принца Уэльского, сына короля Эдуарда III (1300–1376). Оно связано с обычным цветом его доспехов, а также — с ужасом, который он наводил на противников.

5

Намек на интригу в пьесе Э. Скриба «Стакан воды»

6

Имеется в виду голливудская киностудия «XX век Фокс».

7

Диван-качалка с тентом.

8

Сорт минеральной воды.

9

Одна из престижных частных школ в Англии.

10

Близнецы — персонажи английских народных песенок.

11

Оплошность (фр.).

12

Гитаристы и исполнители мексиканских народных песен.

13

Американский актер, снимавшийся в так называемых салонных комедиях и фильмах Л. Хичкока.

14

Разновидность лимона.

15

Мексиканское кушанье из бобов, зелени и мясного фарша.

16

Имеется в виду нижняя палата Конгресса США.

17

Катарин намекает на Д.Ф. Кеннеди, происходившего из католической ирландской семьи.

18

Всемирно известная ювелирная фирма.

19

Стипендия Родса была учреждена в 1902 г. Сесилом Родсом, английским политическим деятелем, активным сторонником сохранения Британской империи. Стипендия дает право обучения в Оксфордском университете студентам из США, стран Содружества наций и Южной Африки.

20

Пончики из пористого дрожжевого теста, подаваемые горячими с маслом к чаю. Типично английский завтрак зимой.

21

Анжуйская династия, правившая в Англии в XII— ХIV вв.

22

Счастливый уголок.

23

Сумасшедший дом.

Content

Барбара Тейлор Брэдфорд
Голос сердца
Книга вторая

Действие первое авансцена, правая сторона 1956 год Продолжение

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

За кулисами 1979 год

40

41

Действие второе авансцена, левая сторона 1963–1967 годы

42

43

44

45

46

Действие третье центральная часть сцены 1979 год

47

48

49

50

51

52

53

Финал 1979 год, апрель

54

Примечания