Стожкова Нина

Наживка для фотографа

Нина Стожкова

Наживка для фотографа

— Я не могу спать одна. Мне страшно.

Смуглая тоненькая девушка и высокий молодой человек отпрянули друг от друга, словно между ними пропустили заряд в двести двадцать вольт. Смуглянка поправила соскользнувшую бретельку кружевной сорочки, парень надел очки, оба оглянулись на дверь. В черном дверном проеме появилась юная, очень хорошенькая девушка. Ее длинная ночная рубашка белела в ночи, как одинокий парус. Было ясно: дева ищет бури. Ее знобило, она обхватила плечи тонкими руками, босые ноги замерзали. Красавица, похожая на привидение, припав к дверному косяку, вздыхала и скорбно молчала. Ну просто лесная царевна из сказок братьев Гримм! Роскошные распущенные волосы в полумраке казались совершенно белыми. К ногам жался фокстерьер, поглядывал на парочку в комнате с немым укором. Мол, извините, граждане, что мы к вам обращаемся, мы сами неместные… Девушка тоже молчала и терпеливо ждала. Первым не выдержал юноша:

— Конечно, Лизок, лети на огонек. Нам так тебя не хватало! Ты просто наш ангел-хранитель! Как раз вспоминали с Лелей тот случай. Помнишь, в третьем классе ты так мило хлопнула ее по пальцам крышкой рояля? Пальчики Лели тогда посинели, распухли, и все боялись, что на карьере пианистки придется поставить крест. Такой забавный эпизод из жизни милой маленькой девочки…

— Вы что, до пенсии мне это припоминать будете? Ну да, было. Всего один раз — и то нечаянно, а извинялась раз двести. — Лиза захлюпала носом и заявила: — Хотите, я вообще уйду из этого дома? Моего дома, между прочим! Вот возьму и исчезну прямо сейчас, только пальто на ночнушку наброшу. Поселюсь с бомжами на вокзале, научусь воровать и отдаваться за бутылку. Вы этого хотите, да?

Лиза потерла одной босой ногой о другую и вдруг громко закашлялась.

— Ну, входи уже, а то заболеешь, дурочка! — наконец подала голос Леля.

Эти слова прозвучали не раздраженно, скорее, по-матерински заботливо. Этого-то Лиза и ждала. Значит, сестра уже не сердится и действительно можно войти.

Лиза шагнула в комнату, ее кудрявые волосы под светом лампы вдруг приобрели необыкновенный теплый медовый цвет, а высохшие глаза зеленовато блеснули, как у кошки.

— Немедленно ложись на диван и укройся пледом, дрожишь вся. Горе мое! — вздохнула Леля и нестрого скомандовала: — Быстро гаси свет, всем завтра рано вставать.

Одновременно старшая сестра почувствовала, как поле взаимного притяжения, только что возникшее между ней и Антоном, исчезает. И виной всему — появление Лизы. Леле стало грустно. Зато хитрая Лиза в душе ликовала. «То-то же, — думала она, с наслаждением укутываясь пушистым пледом. — В конце концов, я им тут не приживалка, эта парочка обязана считаться с моими чувствами». — «И капризами», — услужливо подсказал внутренний голос. «А хотя бы и капризами», — мысленно согласилась с настырным моралистом Лиза и мгновенно забылась счастливым сном.

Неудивительно, что наутро работа волновала Антона меньше всего. Леля и Лиза, белый и черный лебеди его жизни (внешне все выглядело как раз наоборот: Леля была брюнетка, а Лиза — блондинка) заставляли его, как балетного принца, тосковать и метаться. Какого черта эта смешная девчонка, как черная лебедь Одилия, всегда встает между ними? Кажется, малышка не дура, должна бы за столько лет сообразить, что он любил, любит и всегда будет любить ее старшую сестру. Однако душевные метания «принца» были совершенно неинтересны окружающим, а заваленный газетами, заставленный папками и коробками с CD-дисками редакционный кабинетик меньше всего походил на балетную сцену. К тому же единственная соседка Антона по кабинету была слишком погружена в собственные заботы. Крупная (во всех отношениях) кинокритикесса Алла Матвеевна уже три месяца голодала по модной диете доктора Зайцева, загадочно связанной с группой крови. Наверное, поэтому в глазах ее стоял постоянный голодный блеск. Алла Матвеевна таяла на глазах, и коллеги сплетничали: мол, она столько заплатила модному столичному диетологу, что худеет только от одной мысли о безвозвратно утерянных денежках. Алла Матвеевна приносила на службу банки с салатами из травок, подозрительно напоминавших сорняки, приправляла их оливковым маслом и поедала в определенные часы с нескрываемым отвращением. Под столом у нее с некоторых пор поселились древние напольные весы, время от времени дама взгромождалась на них со вздохами и скорбным ожиданием приговора. Сослуживцы злословили: рано или поздно Алла Матвеевна перейдет к каннибализму. В самом деле, интервью, эссе и статьи критикессы с каждым днем становились острее и беспощаднее. Она срывала маски с продажных жрецов искусства и обнажала язвы отечественного кинематографа. Для читателей и почитателей Аллы Матвеевны было очевидно: последние три месяца российское кино пребывает в глубочайшем кризисе. Кинобарракуда — самое ласковое из прозвищ, которыми награждали Аллу Матвеевну мастера экрана, чьи косточки она обгладывала и перемывала с нескрываемым наслаждением.

Антон развернул бутерброд, заботливо приготовленный Лелей, и в глазах Аллы Матвеевны блеснул неподдельный интерес.

— Фу, Антон, какая гадость! — сказала она, стараясь побороть противное чувство голода, которое с утра подтачивало нервы. — Как люди вообще способны есть такое… Сплошной холестерин, красители и куча консервантов. Кто же это заворачивает вам по утрам всю эту химию?

— Одни золотые ручки, — честно признался Антон. — Если бы мы жили в Америке, эти музыкальные пальчики, пожалуй, были бы застрахованы на миллион долларов.

— Ну а сахар-то в чай, как я вижу, вы сами себе кладете? — продолжала негодовать Алла Матвеевна. — Прекратите! Это белая смерть! Мы с моим Иваном Варфоломеевичем полностью перешли на здоровое питание. Месяц назад мой дружочек наконец согласился, что мясо — яд, и теперь покупает в дом только рыбу и овощи. Ну а в день получки у нас праздник, едим морепродукты.

Иваном Варфоломеевичем звали спутника жизни золотого пера. Он служил страховым агентом, а в свободное время бегал по рынкам и супермаркетам, обеспечивая даме сердца низкокалорийный рацион. За это гражданская супруга позволяла ему вести безбедную жизнь и быть вхожим в элитную тусовку немолодой столичной богемы.

Алла Матвеевна еще немного поотвлекала Антона от сокровенных мыслей и вышла. Молодой человек остался в комнате один. Теперь никто не мешал ему злиться на Лизу и тосковать о возлюбленной. Антон с нежностью вспоминал, как пахнет ее кожа, как необычно звучит голос девушки в секунды близости. Он, как любой влюбленный юноша, смотрел на окружающий мир через магический кристалл страсти и замечал его лишь тогда, когда в кристалле отражались Он и Она — Антон и Леля.

На этот раз не без усилий Антон сумел справиться с собой и мысленно спрятал «кристалл» в карман. Лишь тогда он смог ненадолго углубиться в текст на экране компьютера. Вообще-то Антон Смирнов был из редкой породы счастливчиков, обожавших свою работу. Журналистика была его хлебом и хобби одновременно. В студенческие годы Антон даже удивлялся тому, что ремесло газетного репортера кое-где недурно оплачивается. В то время он готов был и без гонорара мчаться на место происшествия, чтобы первым передать материал в родную газету. А сейчас Смирнов брал для газеты актуальные интервью у известных людей и получал от пинг-понга вопросов-ответов настоящее удовольствие. По обрывкам фраз, даже по молчанию ньюсмейкеров он научился угадывать ход дальнейших событий и надеялся в самом скором будущем перейти к газетной аналитике. А пока перетирал в курилке свои и чужие версии, обсуждал нашумевшие «подвиги» местных папарацци с такими же веселыми, шустрыми и безбашенными молодыми репортерами.

Антон работал в популярной газете «Остров свободы», причем в отделе новостей, и жесткий ритм жизни, а главное, постоянная смена «картинок» перед глазами не на шутку заводили его. Частенько — даже заряжали энергией после бессонной, как в этот раз, ночи. Он уже не понимал, как мог когда-то мечтать о карьере музыканта. Пиликать часами на скрипке, зная, что Паганини из тебя все равно не выйдет, — нет, это удовольствие не для него. Другое дело — жизнь за окном. Манящая, жесткая, иногда страшная, а чаще смешная… Антон словно купался в ее приливах и отливах, осознавая себя ее участником и летописцем. Вот и сегодня он окончательно проснулся, обнаружив, что к нему приближается фотокор Ленка Кузнецова. Придется отложить грезы до вечера. А может, и не грезы? Как хочется увидеть Лелю… Однако сейчас перед ним стояла Ленка. Девчонка типа «свой парень», полная противоположность романтичной и сдержанной возлюбленной. Вид у Ленки был взъерошенный и подозрительно таинственный. Антон мысленно сделал стойку, словно гончая, почуявшая дичь. Видно, девчонка что-то опять нарыла и хочет подбить его на очередную авантюру. Так, надо поскорее все разузнать и рвануть с ней на съемку, не то коршуны из отдела сенсаций вмиг перехватят жареную тему.

В газете издавна существовало негласное соперничество между отделами новостей и сенсаций, силы были примерно равными, и перевес оказывался по очереди то на одной, то на другой стороне. Как раз недавно «скандалисты», как дразнили их «новостники», здорово переиграли коллег, поймав одну из звезд поп-музыки в штаб-квартире некой партии с сомнительной репутацией. С тех пор «новостники» мечтали сделать ответный ход. Похоже, сейчас Антону мог представиться шанс…

— Привет, Смирнов, — поздоровалась Ленка нарочито равнодушно и пригладила пятерней рыжие вихры, выбивающиеся из задорной мальчишеской стрижки. — Классно зашифровался! Ну просто репортер-оборотень!

На ехидной Ленкиной мордашке даже веснушки покраснели от смеха. Она изо всех сил старалась сдерживаться, напустив непривычно серьезный вид. По чертикам в ее желто-чайных глазах Антон понял: Ленка приготовила «бомбу».

— В смысле? Почему оборотень? — не понял Антон.

— А в том смысле, что мой хлеб отбираешь. Да и «скандалистов» ты здорово обошел на повороте, «новостник» ты наш, затейник!

— Какой такой хлеб? — опешил Антон и окончательно проснулся. — Я не использую запрещенные приемы. О чем ты, Кузнечик?

Он уставился на Ленку непонимающими глазами и заметил, что девушка что-то прячет за спиной.

— Ну-ка, покажи! — потребовал он.

— Это ты должен был мне вначале показать снимки, чтобы не позорить гордое звание папарацци! — возмутилась Ленка. — Кто сейчас так снимает, Смирнов! Отстой! Эти карточки еще лет двадцать назад у тебя ни в одно приличное место не взяли бы. А сегодня, в эпоху цифровиков и фотошопов, они смотрятся просто кошмарно! Невооруженным взглядом видно, что их дорабатывали на компьютере. Хоть бы свою фамилию не ставил, не позорился!

— Какую фамилию? — искренне удивился Антон. Ленкин секрет начинал ему все меньше нравиться. Похоже, в их редакции завелись интриги покруче, чем в оркестрах. Он не раз слышал в юности, как оркестрантам подменяли партитуру, но чтобы фамилию под фотографиями подставили…

— Ну, знаешь… Я наивно думала, что между своими не должно быть вранья. — Ленка перестала улыбаться, глаза ее вдруг потемнели, превратясь из желто-рысьих в светло-кофейные. — Мы же не пиарим друг друга, а работаем в связке. Ладно, Тош, все равно ты не Машков, не Миронов и не Панин. Хорош придуриваться! — И Ленка, потеряв терпение, протянула парню смятую газетную полосу. — На, полюбуйся, снимала несчастный!

С газетной полосы на Антона смотрела… Леля.

Антон снял очки. Достал носовой платок, протер сначала стекла, а потом лоб, внезапно ставший влажным. Не может быть! Ерунда какая-то! Чушь собачья. Откуда у них фотография Лели? Тем более — такая…

Девушка лежала, вольготно раскинувшись на смятых простынях, и загадочно улыбалась. Она была обнаженной и прекрасной. Антону показалось — не хуже, чем знаменитые красавицы — Венера, Даная или Оливия, запечатленные на полотнах великими мастерами. Леля была слишком хороша для этой гнусной желтой газетенки. Антон прочитал подпись под снимком и обомлел.

«Звезды в неожиданном ракурсе. Известная молодая пианистка Ольга Рябинина». Ни фига себе цинизм! Эти желтые газетенки уже и за классических музыкантов взялись. Ну да, остренького захотелось, на контрасте, так сказать, поработать. Мол, небожительницам тоже не чужды земные радости. И тут его взгляд упал на подпись под снимком: «Фото Антона Смирнова».

— Это не я, — прошептал Антон, и на шее у него вздулась синяя жилка, а на щеках заиграли желваки.

— Ты опять за старое? — удивилась Ленка. — Ну ладно, Тош, игра затянулась, как диета Аллы Матвеевны, мне уже не смешно.

— Слушай меня внимательно. — Лицо Антона вдруг сделалось чрезвычайно серьезным, а насупленные брови сдвинулись к носу… Смирнов надел очки и в упор посмотрел на Ленку. — Я никогда, слышишь, никогда в жизни не напечатал бы ничего подобного без Лелиного разрешения. Эта девушка слишком дорога мне. Понимаешь, Кузнечик, меня кто-то подставил. Самое страшное, что Леля, скорее всего, поверит в то, что это моих рук дело. И никогда не простит. Уж я-то ее знаю.

— Да ладно, простит, не парься. Что с вас, кобелей, взять, — комично копируя продавщиц на рынке, затараторила Ленка и внезапно осеклась… — Я бы, Тош, наверное, тоже не простила. Разве можно простить предательство? Особенно когда тебя используют. Впрочем, сейчас речь не обо мне. Кто же этот… — Ленка на глазах подобралась, ее симпатичное личико заострилось, веснушки слились в какие-то тигриные полоски, а желтоватые глаза жестко сузились. В девчонке проснулся врожденный репортерский инстинкт, инстинкт охотницы. А еще — любительницы головоломок, перевертышей и скандальных разоблачений. — Кто же этот гад? Тут одно из двух, Тош. Только ты, ради бога, не лезь в бутылку и не обижайся. Либо твоя небесная королева спит с кем-то кроме тебя и этот «кто-то» не имеет совести, зато имеет доступ к желтой прессе, либо… впрочем, второе «либо» я пока не додумала, — сказала она растерянно.

— Либо ее сфотографировал не любовник, а некто, подловивший ничего не подозревавшую Лелю в номере, например на гастролях, — предположил Антон.

— Что ж, если ты даешь добро, я, пожалуй, этим займусь, — предложила Ленка равнодушным голосом. — Ты же знаешь, журналистское расследование — мой конек.

— Нет, Кузнечик, что-то ты чересчур легка на ногу, — грустно вздохнул Антон и невольно скосил глаза на стройные ножки подруги по цеху, затянутые в узкие джинсы и упакованные в кроссовки. — Для начала я должен сам все выяснить у Лели.

— Эх, Антон, Антон! Так она тебе и скажет правду! Я, например, ни за что не призналась бы в измене, даже если бы меня поджаривали на медленном огне! — выпалила Ленка.

— Погоди, Кузнечик, раскаленные сковородки нас ждут чуть позже — на том свете! Боюсь, в рай журналюг не пускают. Разве что ведущих телеканала «Культура». — Антон попытался улыбнуться, однако улыбка у него вышла какой-то жалкой и неискренней.

— Ну что ж, когда понадоблюсь, свистни, а пока — пока! Опаздываю на съемку, — с деланым равнодушием сказала Ленка и ехидно добавила: — Кстати, газетку дарю на память. — Всучив оторопевшему Антону «Скандальную газету», чумовая девчонка резко развернулась и помчалась по коридору…

Когда Антон впервые появился в их доме, сестры Рябинины уже не помнили. Казалось, он был здесь всегда. Как поцарапанный кабинетный рояль в углу гостиной, под которым девочки когда-то играли и укладывали спать кукол. Как мамин портрет над ним. Или как могучий тополь за окном. В седьмом классе Лиза притащила щенка. Она всегда тянула в дом разную живность, что вызывало неизменные скандалы с сестрой. Вот и в этот раз Леля вспылила:

— Мне надо заниматься по три часа в день, а этот Лизкин зоопарк не дает сосредоточиться. Вы, родители, наконец определитесь, что важнее: ее капризы или моя музыкальная карьера.

Родители молча переглянулись, вышли из комнаты, и щенок понял, что остается. На радостях он сделал лужу.

Лиза нежно прижимала малыша к себе. Всего несколько минут назад белый дрожащий комочек с трогательным рыжим пятном на ухе ей передал на лестнице Антон. Парень отказался заходить в квартиру, чтобы избежать объяснения с родителями девушек. А главное — избежать объяснения с Лелей. И Лиза, спрятав малыша под пальто, появилась дома как ни в чем не бывало. Расстаться с подарком Антона ее не заставили бы никакие сокровища мира. На Тошку (щенка, конечно, она назвала в честь Антона, хотя ни за какие блага мира не призналась бы в этом) Лиза перенесла всю свою детскую любовь к приятелю старшей сестры. И щенок, хитрюга, отлично понял, кто теперь его хозяйка. С тех пор он слушался только младшую Рябинину, а на прогулках защищал ее так отчаянно, что Лизе впоследствии даже пришлось пройти с ним курс дрессировки.

Тогда, много лет назад, Леля разозлилась не на шутку. Ну почему, почему родители к ней всегда так строги, а любым капризам младшенькой охотно потакают? Вот и в тот раз предки, как обычно, переглянулись и поспешили выйти из комнаты. Их уход означал примерно следующее: «Нет уж, увольте! Разбирайтесь, девочки, сами. Вы такие разные, что на вас не угодишь».

И вправду, они были разительно не похожи. Лед и пламень, черненькая и беленькая, мечтательница и хохотушка. Ну просто пушкинские сестрички Ларины! Знать бы заранее, какими дочки вырастут, может, более подходящие имена бы подобрали. Старшую, Лелю-Ольгу, впору было бы каким-нибудь более строгим именем назвать. Например, Татьяной. Темненькая и серьезная, вся в мать. Да и младшей, унаследовавшей от отца светлые пышные волосы и легкий характер, сентиментальное имя Лиза не очень подходило: у веселой непоседы с детства не хватало терпения выговаривать по слогам длинное слово «Е-ли-за-ве-та». Она быстро поняла, что может привлечь к себе внимание старших только проказами и капризами, и охотно пользовалась этим. Впрочем, если родители и отвлекались на нее, то ненадолго. Все их внимание было устремлено на старшую дочь. На Ольгу было потрачено столько сил, надежд и стремлений, что на младшую их почти не осталось. Во всяком случае, воспитанием Лизе родители особенно не досаждали, и та наслаждалась своей детской жизнью. Другое дело — Леля. У нее и детства-то настоящего не было. Ольге суждено было воплотить в жизнь несбывшиеся амбиции и мечты родителей и стать выдающейся пианисткой.

Родители Рябинины играли в прославленном симфоническом оркестре, мать на флейте, отец на виолончели, оба слыли неплохими музыкантами. Однако сольная карьера не сложилась ни у того ни у другой. Творческое самолюбие было уязвлено. Оставалось уповать на детей. К радости родителей, у старшей оказались абсолютный слух и прекрасная музыкальная память. А главное — мамина работоспособность.

Однажды, стоя в манеже, Леля пропела мелодию из «Лебединого озера», случайно услышанную по радио. Родители, не поверив своим ушам, попросили кроху повторить. Она повторила тему, не сфальшивив ни на четверть тона. Родители были счастливы. С тех пор Леле в комнате постоянно включали классику. Первый концерт Чайковского она услышала в год, вальсы Шопена — в два, а дальше покатилось по нарастающей. Любую мелодию дочка схватывала с ходу. Родители поглядывали на чудо-ребенка с тайной гордостью и ставили перед ней все более сложные музыкальные задачи. А Леля решала их так легко, словно кто-то свыше диктовал ей ответы.

С ней стали всерьез заниматься музыкой. Вначале мама, потом — лучшие педагоги столицы. Музыкальные способности Лели терпеливо развивали и лелеяли. «Кому много дано, с того много спросится», — приговаривала мама, проверяя у дочки домашние задания по сольфеджио или заставляя в сотый раз повторять трудный пассаж. К старшей дочери мать была неизменно строга. «Для твоего же блага», — объясняла она малышке, когда та, ожидая родительской похвалы, проигрывала трудное место снова и снова, а в ответ получала очередные замечания. Даже отец, любивший попить пивка с друзьями, посмотреть футбол и потравить анекдоты, со старшей предпочитал толковать о музыке и музыкантах. Свободное время должно было работать на будущее Ольги Рябининой.

В семь лет Леля выступала на сцене прославленного концертного зала. В десять солировала с оркестром, в котором служили мама и папа. Серьезная худенькая девочка с бантом властвовала над залом и заставляла замирать и восхищаться уставших взрослых, пришедших на концерт после работы.

— Кто знает, может, когда-нибудь мы составим семейное трио, — мечтали порой родители.

Когда родилась Лиза, кто-то из друзей дома пошутил:

— Теперь у вас будет даже не трио, а семейный квартет. Вот Лизу на скрипке выучите — и всей семьей на сцену. А что, звучит: «Квартет Рябининых»!

Лиза подрастала, родители ждали от нее тех же чудес, что и от старшей сестры. Но судьба — капризная дамочка… Она неожиданно посмеялась над Рябиниными. В то далекое воскресенье вся семья завтракала. По радио звучали детские песни. И Лиза, сидя на маленьком стульчике, в первый раз подхватила немудреную мелодию:

С голубого ручейка начинается река…

Леля прыснула. Родители молча переглянулись. Они были потрясены. Вот это да! У младшей Рябининой полностью отсутствовал музыкальный слух.

Лиза поняла: что-то не так. Она на всякий случай заревела, потом обиженно замолчала. Словом, с того дня младшая Рябинина старалась не петь в присутствии сестры. Лет в шесть ее тоже устроили в музыкальную школу. Правда, не в ту, знаменитую, центральную и блатную, куда ходила Леля, а в обычную районную, где преподавала игру на фортепьяно мамина подруга Магдалина Георгиевна.

— Пусть вырастет хотя бы музыкально образованным человеком, — постановили подружки на совещании, проходившем на кухне Рябининых и плавно перетекшем в легкий пир, точнее, в дружеское распитие кофе с ликером и пирожными. — Дай бог, хоть немножко музыкальный слух девочке разовьют — и то ладно…

С тех пор родители особенно не наседали на Лизу. Бедная девочка! Ей не дано было в полной мере насладиться музыкальным творчеством! Таких детей мама и папа Рябинины жалели, словно они были с пороками развития и учились в школе коррекции. Что ж, раз ребенку не светит музыкальная карьера, пусть себе играет с подругами или заводит домашних любимцев. Коль скоро у нее не будет радости творчества, пускай хотя бы останутся банальные обывательские радости.

Родители не слишком огорчились, когда дочь заявила, что бросает музыкалку. Что ж, природу не обманешь. Лиза записалась в клуб юных биологов при зоопарке и сделалась абсолютно счастливой. Среди кроликов и черепах, в обществе таких же зверолюбивых восторженных юннатов, ей было гораздо уютнее, чем среди чопорных любителей классической музыки и замороченных постоянным поиском заработка музыкантов.

«Что ж, звери так звери, лишь бы не бездельничала», — решили родители и окончательно смирились с домашним зверинцем.

Тошка стал главным любимцем Лизы. Все, что было связано с Антоном, всегда казалось ей самым важным в жизни. Ни кот Винни, ни белый крыс Фофан не могли конкурировать с бесценным подарком лучшего мальчика на свете. Когда фоксика разрешили выносить на улицу, Лиза стала гулять с ним после школы. Обычно она старалась держаться возле подъезда, втайне надеясь встретить Антона. Как правило, ее мечта сбывалась. Но, увы, лишь наполовину. Молодой человек, весело кивнув забавной малявке и потискав плюшевого тезку, стремительно влетал в подъезд. Лиза знала: он спешит к Леле. Антон учился в той же самой знаменитой музыкалке, что и старшая сестра, играл на скрипке, и после занятий ребята часто занимались вместе.

Время летело стремительно, Лиза подросла, Леля с Антоном перешли в выпускной класс. В тот год по программе у них был дуэт для скрипки и фортепьяно. Лиза и Антон выбрали для экзамена божественного Шуберта. Однако музыка, которая неслась в дневные часы из их квартиры, была отнюдь не той прелестной мелодией, которая звучит на концертах. Мурашки порой пробегали по коже невольных слушателей, как если бы кто-то водил ножом по стеклу. Соседи частенько жаловались родителям девочек: днем приходится уходить из дому, с вашими юными дарованиями можно с ума сойти.

— «Прекрасное далеко, не будь ко мне жестоко», — пела тогда мама и взывала: — Друзья! Давайте будем терпимее! Надо же молодым людям где-то заниматься музыкой! Вы же тоже чему-то когда-то где-то учились!

Назавтра мама звонила в дверь к соседям, держа в руках блюдо с домашним пирогом, благоухающим яблоками и корицей…

У Лизы тоже порой мурашки пробегали по коже от резких звуков скрипки Антона и заплетающихся на трудных пассажах пальцев Лели. Впрочем, никто ее не заставлял их слушать. Вот и гуляла бы себе на свежем воздухе, пока юные дарования отрабатывали очередной пассаж. Так нет же! Обычно она возвращалась домой минут через десять после того, как юный гость исчезал в их подъезде.

Лиза знала: входить в комнату к Леле, пока там идет репетиция, нельзя. И все-таки не было дня, чтобы она не просачивалась туда под разными предлогами. То взять учебник, предусмотрительно забытый вчера у рояля, то полить цветы или достать собачий мячик, закатившийся утром под диван.

Леля обычно делала вид, что не замечает сестренку, и продолжала играть. Ей трудно было вынырнуть из мира звуков, который окутывал ее, как кокон, внутри которого она чувствовала себя гораздо увереннее, чем в скучной реальности. Другое дело — Антон. Радуясь малейшей возможности отвлечься, он строил младшей сестре уморительные рожицы или старался незаметно погладить кого-нибудь из Лизиных любимцев, хотя Лизе это обычно не нравилось. Мальчик не был так поглощен музыкой, как его талантливая одноклассница, эта странная девочка с темными волосами и шоколадными глазами. Антон с нетерпением ждал любой внеплановой паузы, потому что она обещала заветную передышку от надоевших пассажей и вариаций.

Однажды, уже во время выпускных экзаменов, Лизу поразила воцарившаяся в комнате Лели тишина. Младшая сестра осторожно отворила дверь и вошла. Лели за роялем не было, скрипка Антона сиротливо лежала на стуле. Где же они? Лиза услышала шорох и обернулась. Леля и Антон целовались в углу за шкафом, и даже ее внезапное вторжение не смогло отлепить их друг от друга. Леля упиралась в стену босой ногой, алая тапочка отлетела в сторону, а Антон обнимал ее со всей пылкостью семнадцати лет, покрывая худую бледную шею и лицо поцелуями. Лиза вспыхнула, закричала: «Ну, это уже бог знает что такое! Устроили тут дом свиданий… Дураки!» — и выбежала из комнаты, зарыдав и хлопнув дверью.

С тех пор она выходила гулять со щенком на час раньше, чтобы не встречаться с Антоном. Раз он такой предатель, то не заслуживает не только любви — даже дружбы. Забыть, забыть его как можно скорее! Жаль, Тошка привык к своему имени, а то бы Лиза и его переименовала. Такого человека для нее больше не существовало. Антон еще пожалеет, да! Блондинки, прочитала Лиза в каком-то глянцевом женском журнале, всегда выигрывают в глазах мужчин по сравнению с брюнетками. Тем более блондинки, которые на целых пять лет моложе. А брюнетки… Этот парень, бедняжка, не знает, что у Лели он вечно будет на втором месте. После музыки. Даже самая большая любовь не заставит сестру отказаться от музыкальной карьеры. Никогда. Это все равно что отречься от собственной руки или ноги…

Так думала Лиза тогда, семь лет назад, размазывая по щекам слезы. И, как ни странно, обиженная влюбленная девочка оказалась права. Леля поступила в консерваторию, и ее роман с Антоном как-то сам собой сошел на нет: времени у подающей надежды пианистки отныне хватало только на музыку. Она с блеском училась, победила в международном музыкальном конкурсе, и сразу же после выпуска ее приняли на работу солисткой филармонии. Леля активно концертировала в России и в Польше, закрутила роман с дирижером, состоявшим к тому моменту в третьем браке. А Антон… К удивлению педагогов, поступать в консерваторию он передумал и через год стал студентом факультета журналистики престижного столичного университета.

— Видите ли, девочки, — признался он однажды летним вечером Леле и Лизе — я вдруг понял, что в музыке всегда найдется кто-то, кто талантливее меня. Первым скрипачом в классе, как, допустим, Леля пианисткой, я никогда не стану. И в солисты меня не возьмут, при нынешней-то конкуренции. К чему тогда все эти утомительные занятия, отказ от радостей жизни? Чтобы стать пятой скрипкой в каком-нибудь провинциальном оркестре? А потраченные в музыкалке годы… Нет, я ни о чем не жалею. Во-первых, я там познакомился с подающей надежды солисткой филармонии красавицей Ольгой Рябининой. И с ее младшей сестренкой, будущим ветеринарным врачом, симпатичной Елизаветой Рябининой.

Троица уютно устроилась на просторной кухне. Пили холодное красное вино, закусывали клубникой с мороженым, вспоминали детство. С недавних пор Леля и Лиза жили вдвоем в просторной арбатской квартире. Родители решили, что большую часть жизни все равно проводят на гастролях, а дочкам надо личную жизнь устраивать, и съехали в квартиру одной из бабушек, ушедших к тому времени в мир иной. Девочки постарались в новом-старом жилище все устроить по своему вкусу, но рояль с портретом оставили для Лели. Семейные реликвии придавали сестрам уверенность в будущем в той незнакомой и враждебной жизни, где предстояло всего добиваться самим. Антон стал одним из их первых гостей, Лиза чувствовала себя взрослой хозяйкой. Она без конца угощала их общего друга, смеялась, произносила тосты. Ей ужасно хотелось произвести на юношу впечатление своей домовитостью. Но он смотрел только на Лелю, грустно сидевшую в уголке. Наконец вино ударило кавалеру в голову. Он резко встал, церемонно раскланялся и поцеловал девушкам по очереди руки.

— А во-вторых, — продолжил Антон, — в музыкальной школе я научился по-настоящему слушать и понимать музыку. Знаете, это тоже неплохо. Даже приятнее, чем исполнять ее. Словом, девушки, теперь я знаю: лучше в жизни иметь массовую специальность, где всегда в цене мастерство, а особых талантов не требуется, чем вечно зависеть от капризов фортуны, завистников, моды и так далее.

— Ну, не скажи! — возмутилась Лиза. — Таланты везде нужны. Я, например, в ветеринарке ассистирую. Кастрация котов и так далее. Так вот, у нас все знают, у кого руки из нужного места растут! Один врач так сделает операцию, что у животного все швы как по волшебству заживают, а другой зашьет, как плохой портной, потом хвостатого пациента долечивать приходится. Тошка, иди ко мне! — позвала она любимца. Тот не заставил себя ждать. — Вот смотрите, какие у нас бархатные ушки! Ну, стой же смирно, дурачок! Антон, видишь шов? Не видишь? То-то же! Я зашивала. А ведь тогда Тошеньку так бультерьер порвал, от уха одни лохмотья остались. А еще, помню, делала я укол ротвейлеру…

— Кастрировала, наверное? И он тебя не съел? — подначил Антон.

— Попробовал бы! У меня и лев будет как шелковый лечиться.

— Ты, Лизок, и с мужчинами, наверное, так же? — рассмеялся приятель. — Типа «Ко мне, сидеть, голос!».

— Нет, я смогла бы стать настоящей Душечкой, ежели бы только захотела, — сказала Лиза и скосила глаза на Антона. Но тот не обратил внимания на ее нехитрый маневр. — Я смогла бы говорить: «Да, дорогой, нет, дорогой, как хочешь, милый…» Но, честно говоря, вряд ли такое когда-нибудь случится, — уточнила Лиза. — Если только найдется кто-нибудь сильнее меня. Полностью раствориться в любимом, уничтожить себя как личность… По-моему, ни один мужик таких жертв не заслуживает, будь он хоть принцем крови, — решительно заявила девушка. — Вот Тошка принимает меня такой, какая есть, и не требует, чтобы я лаяла или бегала на четвереньках…

— Надо же, хитрый кобелина, потакает девичьим слабостям и выжидает момент, как истинный мачо! — развеселился Антон.

— Ладно, народ, вы тут дальше беседуйте, вспоминайте детство. А нам с Тошкой гулять пора. А еще надо заглянуть на прививки в клинику. Скоро не ждите!

И Лиза, демонстративно схватив поводок и подозвав запрыгавшего, как мячик, Тошку, со стуком захлопнула за собой дверь.

Леля мечтательно смотрела в окно, за которым, презрев арбатский смог, буйно цвела старая липа.

«Липа цветет за окном городским, душу соблазном мутит колдовским», — вспомнила она чьи-то стихи и вздохнула.

Медовый аромат вплывал в квартиру, мешался с запахом кофе, который девушка сварила по-варшавски, с молоком. Запах клубники, ее роскошное благоухание дополняли дивную душистую палитру. Леля вспомнила давнее лето, подготовку к экзаменам, их детскую любовь с Антоном. Боже, как давно это было! Было — да сплыло. Ну почему у нее все романы случаются летом? Может, в зимние дни солнца мало и чувство не успевает набрать силу, как домашние цветы? Зато летом… Она вдруг ясно представила знойную Варшаву, Кшиштофа в светлом льняном костюме, их прогулки по Старе Мясту в перерывах между репетициями. Ей вдруг показалось — нет, она явственно услышала любимый вальс Шопена, который исполняла, наверное, сотни раз. Услышала со всеми нюансами, паузами и оттенками. Музыка тронула какие-то тайные струны ее души, заставив против воли вспомнить даже то, о чем думать было слишком больно. Поспешные объятия Кшиштофа в отеле, когда они оба вздрагивали при малейшем шорохе за дверью, его мокрые волосы после душа, капельки пота, выступившие у него на спине. Предательские царапины, которые почему-то оставили на его плечах Лелины ногти, профессионально коротко подстриженные. Потом вдруг, без всякого перехода, она вспомнила его потерянный вид на вокзале, их официальный поцелуй в щеку при прощании. И как у нее выпал из рук билет, а жаркий ветерок понес, закрутил его, едва не бросив под колеса состава. Целый год прошел, после этого были десятки выступлений в разных городах и странах, куча поклонников, букетов и записок. А она все вспоминала это прощание на вокзале. Вернее, не могла забыть. «Наверное, во всех поляках есть нечто такое, магнетическое и страстное. Взрывная смесь буйной славянской душевности, польской спеси и европейского лоска, — порой думала девушка. — Вот ведь, влюбилась же когда-то Жорж Санд, успешная французская писательница, у которой отбоя не было от воздыхателей, в гениального, но капризного и больного Шопена… И возила его за собой, умирающего, на испанский остров, оставив любимый Париж, и терпеливо лечила, и восхищалась им, и прощала все капризы, и мирилась с недовольством собственных детей. А я, а Кшиштоф…»

Однако Кшиштоф был далеко. Его черты даже слегка стерлись в памяти. Зато напротив сидел вполне реальный друг детства Антон. Из плоти и крови, любящий ее всю жизнь. Красивый, загорелый, в новой модной рубашке и джинсах, ловко обтягивающих мускулистые ягодицы и длинные стройные ноги. Антон за последний год очень возмужал, раздался в плечах, очевидно, теперь, когда с музыкой было покончено, у него появилось время и на спортивный клуб, и на многое другое. «Наверное, и на девушек…» — неожиданно для себя подумала Леля с ревностью.

— Знаешь, я иногда вспоминаю наш детский роман, — вдруг сказал он незнакомым голосом с приятной хрипотцой, словно подслушал ее мысли, — какими мы тогда смешными были! От Лизки прятались, родителей боялись. А главным страхом было, сдадим ли мы выпускные экзамены. Смешно! Можно подумать, нас не выпустили бы из школы после стольких лет мучений! Знать бы тогда, сколько испытаний впереди… Счастливое было время. А теперь… И родители на гастроли уехали, и Лиза ушла, похоже, надолго, а мы сидим за столом, как старички, и вспоминаем, смакуя, школьное прошлое. Как будто настоящего у нас уже нет. Не говоря о будущем. А ведь нам всего по двадцать пять, старушка!

Он положил свою большую красивую кисть с длинными пальцами скрипача на руку Лели, и девушка вдруг ощутила давно забытое покалывание в пальцах и истому во всем теле. Антон, почуяв потаенный зов, встал с табуретки, подошел к Леле, обнял ее за плечи. Подруга не отодвинулась. Жара, усталость, воспоминания, вино отняли у нее, казалось, все силы. Бороться с собой она уже не могла, да и смысла в этом, наверное, не было. Леля мысленно представила Кшиштофа, и музыкальная волна, что-то вроде темы из фортепьянного концерта Моцарта, тронув душу, внезапно подхватила и бросила ее в объятия друга детства.

Антон, как когда-то в школе, целовал ее шею, продвигаясь все ниже, к смуглым маленьким грудкам. Он уже принялся расстегивать пуговицы на спине льняного сарафана, как вдруг на миг прервался и внимательно посмотрел в глаза девушки. Они были темными, влажными, но какими-то чужими. Как тогда, в детстве, Леля была рядом и одновременно где-то далеко-далеко. Во всяком случае, не здесь и не с ним.

— Ты что? — удивился он.

— Нет-нет, ничего, — встрепенулась она. — Все в порядке. Не уходи, пожалуйста, иди сюда.

Но он и сам уже не смог бы оторваться от ее смуглых рук, от худой и слегка сутулой, как у всех профессиональных пианисток, спины, от темных густых волос, впитавших пьянящие ароматы клубники, липы и кофе по-варшавски.

У них не хватило сил, чтобы перебраться в комнату. Все случилось там же, на кухне, на старом продавленном диванчике.

Леля отдавалась Антону страстно и виртуозно, словно они играли дуэтом на престижном конкурсе. Блестящая импровизация! Громче, еще быстрее, еще… Кода! Однако, когда последний аккорд был взят ими одновременно, она почувствовала не восторг и легкость, как после близости с Кшиштофом, а бесконечную усталость и грусть. Девушка лежала на диване, слегка прикрывшись сарафаном в горошек, и тихо смотрела в окно. Антон погладил ее темные спутанные волосы и вдруг понял, что Леля находится где-то далеко-далеко.

«Что ж, как хочешь, дорогая. Если для тебя лучше, чтобы я ушел, я уйду. Прямо сейчас».

— Ну, мне пора, — неуверенно сказал он. — Вдруг сейчас явится Лиза? Как тогда, в школе, во время репетиции, помнишь? — зачем-то уточнил он, будто извиняясь.

Леля по-прежнему молчала. Антон вернулся из ванной комнаты полностью одетый, даже захватил куртку в прихожей.

— Нет, Лиза теперь другая. Из вредности явится к ночи. — Леля наконец заговорила. Она виновато улыбнулась Антону, словно вернулась из далекого путешествия. Девушка и вправду только сейчас по-настоящему осознала, что произошло.

«Надо поскорее перевести нашу внезапную близость в шутку. Почему-то у меня предчувствие, что любви до гроба у нас с Антоном не получится. Так, легкий летний роман…»

— Как говорит Лиза, секс еще не повод для знакомства, — поддразнила она Антона, в глазах девушки заплясали бесенята. Она вспомнила Лизу, и в голосе послышалась нежность. — Ну и характер у моей сестренки! Ей бы в цирке выступать! Чумовая девчонка! Без адреналина жить не может! Верховой ездой увлеклась, в скачках участвует, и представляешь, самые горячие жеребцы ее слушаются. Думаю, она так же и с поклонниками обращается: «Рысью марш, галопом марш!»… Ты, Антоша, и вправду хочешь идти? Что ж, милый, не буду удерживать, да и мне надо позаниматься перед концертом. Спасибо за вино и клубнику.

— И это все, за что меня сегодня можно благодарить? — поддразнил приятель, но Леля на этот раз не подхватила его шутливый тон, и Антон как-то сразу скис, стал похож на прежнего долговязого школьника, у которого самая главная проблема в жизни, ну просто гамлетовский вопрос: «Даст — не даст, смогу — не смогу»… — Ну, так я позвоню? — вдруг спросил он почти жалобно.

— Конечно, Антоша, — улыбнулась Леля и ласково поцеловала его в щеку. — Я буду очень ждать.

С тех пор так и повелось: пару раз в неделю Антон оставался ночевать у Лели. Лиза делала вид, что ее это не волнует, закрывалась в своей комнате на замок и включала громкую музыку. Но однажды холодным дождливым вечером девушке сделалось так жаль себя… Мол, лежу тут, молодая, красивая и одинокая, никому на всем белом свете не нужная. Лиза представила: а вдруг прямо сейчас к ней в комнату заберется маньяк? Или целая банда! А что, их квартира на втором этаже, это вполне возможно… Маленький Тошка с маньяком не справится, а Леля с Антоном ее не услышат. Вернее, не захотят услышать. Потому что она им и не нужна. Выходит, самый близкий человек, сестра, стал для нее чужим. Растравив душу, Лиза принялась тихонько всхлипывать. Тошка угадал настроение хозяйки, заскулил и стал кидаться на дверь. Вот тогда-то Лиза и появилась, как привидение, в комнате любовников, чтобы, спугнув их, крепко и счастливо уснуть.

Антон и Леля давно старались встречаться, когда Лизы не было дома. Выходки младшей становились все более дерзкими и безбашенными. Леля злилась, но по-матерински жалела сестру: бедная девочка страдала из-за ревности, но не могла ни скрыть ее, ни побороть разрушительное чувство. То вбегала в комнату сестры, когда там находился Антон, в кружевных лифчике и трусиках, явно купленных для этого спектакля, и при этом делала вид, что торопится к телефону. То выливала на себя половину флакона одеколона, которым пользовался Антон, то запускала к ним в комнату Тошку. То намекала на Лелин роман с поляком и притворно жалела Антона. Мол, и тебя скоро бросят, бедненький, как бросили польского пана. Или, в зависимости от настроения, пугала: мол, скоро пан дирижер приедет, тогда тебе, Антоша, опять укажут на дверь. Антон приходил в бешенство, порывался уйти, Леля его изо всех сил успокаивала, и редкие совместные вечера троицы неизменно заканчивались скандалом, а потом бурным примирением. Постепенно все трое привыкли к подобным стычкам, как привыкают артисты к постоянным розыгрышам и приколам, и временами даже ждали их, чтобы как-то разнообразить жизнь, переполненную работой, учебой и кучей самых разнообразных обязанностей. Хотя что-то подсказывало Леле: скоро младшая сестренка придумает розыгрыш покруче.

Антон простился с Ленкой и вновь мысленно достал свой магический кристалл. У него, как у всякого влюбленного, выработалась почти наркотическая зависимость от любимой. Он сидел за столом, уставившись в компьютер, скучный текст расплывался перед глазами. Антон Смирнов ничего не видел. Вернее, видел ее, Лелю. Задумчивая смуглянка, словно обнаженная маха на полотне Гойи, всплывала в памяти, мешая сосредоточиться на работе. Антон вспоминал поворот ее головы, кожу, пахнущую ванилью, каждый ее стон, каждый взгляд из-под полуприкрытых ресниц.

— Знаешь, Леля, — пару дней назад сказал Антон, когда они лежали рядом под простыней, медленно остывая после близости, — мне уже трудно представить, как я мог не приходить в эту комнату, не думать каждую минуту о тебе — такой, какая ты сейчас.

— Какая? — не удержалась Леля от кокетства.

— Хочешь голую пр-р-равду? Ты ее сейчас получишь! — шутливо зарычал Антон и, откинув простыню, принялся целовать маленькие смуглые груди со съежившимися сосками-вишенками. — Хорошо, что Лизы нет дома, — улыбнулся он.

— Не поверишь, а я скучаю без нее, — грустно вздохнула Леля. — Порой мне даже кажется, что Лиза моя дочь. Родители, уезжая на гастроли, всегда оставляли на мое попечение младшую сестренку. Я так привыкла радоваться ее успехам в школе, переживать из-за ее проделок. Иногда думаю, что она с тех пор почти не повзрослела. Маленькая беззащитная девочка, даже толком притворяться не умеет. Так хочется заслонить ее от опасностей жестокой жизни, ведь к ним она до сих пор совершенно не готова. Между тем ей уже двадцать…

— Ну, по-моему, ты, Лель, фантазируешь, у дитяти, кажется, режутся зубки, — не выдержал Антон и шутливо укусил Лелю за смуглое плечо. — Таких, как Лиза, французы называют анфан террибль — ужасный ребенок. Слабость — их самое грозное оружие. Впрочем, довольно о ней. Мы только и делаем, что говорим о твоей сестре, даже в постели, особенно в ее отсутствие, это начинает меня напрягать. Между прочим, я люблю тебя, а не ее. Давай-ка займемся кое-чем более интересным, — прошептал он слегка дрогнувшим голосом и накинулся на Лелю с удвоенной страстью…

— Раз-два-три-четыре-пять, фиг им всем меня догнать! — декламировала Ленка про себя дурацкие стишки собственного сочинения, набирая скорость.

Она бежала так стремительно, словно в каждую кроссовку у нее была вшита специальная пружинка — ускоритель хода. Газетчики в возрасте, завидев ее, шарахались в сторону, а хозяйственник Кузьмич шутливо крестился. Все знали: если Кузнецова взяла след, лучше не вставать у нее на пути.

Как всегда, Ленка соображала на бегу быстрее. Она вообще зачахла бы, заставь ее начальство высиживать на работе с девяти до шести и ходить на разные планерки и летучки. Ее стихией были движение и творчество. Готовить фотографии для выставки она могла хоть всю ночь, охотиться за интересным кадром — целый день, а вот набирать на компьютере протокол собрания фотоотдела было для нее настоящим наказанием, все равно что домашняя работа. Особенно Ленка ненавидела пылесосить или гладить. Ее домашний любимец — рыжий кот Мурзик — тоже терпеть не мог шума пылесоса и был в этом вопросе полностью солидарен с хозяйкой.

«Похоже, Антон не врет, — думала девушка, одной рукой поправляя челку, а другой на бегу застегивая куртку, — так сыграть растерянность просто невозможно. Ну, не Сергей Маковецкий или Максим Суханов он, в самом деле! Система Станиславского — не его конек. Наверное, Тошка и вправду не продавал фотку своей красавицы (впрочем, если честно, не такой уж и красавицы) в бульварную прессу. Тогда кто же? Нет, я обязана это узнать! Хотя бы ради доброго имени Антона».

Антон был лишь добрым ее приятелем, хотя сама Ленка давно и безнадежно пребывала в состоянии его тайного обожания.

Ленка выскочила во двор, прыгнула в свою видавшую виды «шестерку» и, резко газанув, устремилась на поиски истины.

Утро началось для Лели просто отлично: Антон в девять убежал на работу, и она с радостью поняла, что может понежиться в кровати еще немного, пока лучи летнего солнца не проникли в ее комнату. Леля дремала, наслаждаясь прохладой и воспоминаниями. Спешить было некуда. Репетиция в два, концерт в семь. Надо к вечеру восстановить энергию, растраченную за бурную ночь, чтобы перед концертом почувствовать себя заряженной, словно большая солнечная батарея. Эту энергию она отдаст вечером до капельки зрительному залу и после концерта почувствует себя опустошенной.

В последнее время Лелю здорово вдохновлял ее неожиданный роман с Антоном. В ее игре появились новые краски и оттенки. Музыканты подначивали Лелю: кто же он, ее счастливый избранник? Мол, солистка не только очень похорошела, но и играет с каждым днем все лучше. Леля загадочно улыбалась в ответ. Она-то знала: каждый ее точеный пальчик, извлекающий волшебные звуки, был не однажды перецелован Антоном. И не только пальцы — тонкие кисти, худые предплечья, по-девичьи острые ключицы — каждая клеточка ее тела помнила его ласки и поцелуи. Нет, не зря в каком-то из романсов поется, что первая любовь, как старое вино, с годами только крепче…

Леля вскочила с кровати, плюхнулась прямо в ночной рубашке за пианино, и из-под ее пальцев полились «Грезы любви» Листа. О, как созвучны были эти гармонии с ее переживаниями! Великий венгр, как и она, грезил наяву, вспоминая страстные ночи, его также сжигали страсть и нежность. Боже, какое счастье, что музыка может сказать то, что невозможно передать словами. Верные рыцари музыки, гениальные композиторы, чувствовали то же, что и она. И Шуберт, и Шуман, и Шопен были пленниками любви. Даже звук их божественных имен подобен шелесту ночной листвы за окном. За окном ее комнаты. С тех пор как эти великие музыканты жили на свете, прошло больше столетия, однако в душах людей ничегошеньки не изменилось. Они так же любят и страдают, только не всем дано передать эти чувства. А они, поцелованные Богом, смогли. И она сможет.

Ее тонкие пальцы пропевали вчерашнее свидание, вспоминая особенную нежность влюбленного в нее мужчины… Да, похоже, они становятся с Антоном все ближе, а яркий еще недавно образ Кшиштофа стирается, превращается в символ, в недостижимую мечту… Антон такой земной, такой уютный, он сумеет окружить ее вниманием и заботой, всем, что необходимо ей как артистке. Он обеспечит ей безбедную жизнь, чтобы она могла думать лишь о творчестве. А Кшиштоф… Что ж, Кшиштоф тоже художник, ему самому надо, чтобы о нем заботились, жили его искусством и его проблемами. Ему нужна обычная земная женщина, которая будет готовить ему обеды и гладить рубашки, а не страдать муками творчества.

«Словом, все складывается к лучшему», — подумала Леля и, стараясь не растратить удивительное настроение, переполнявшее ее с утра, решила пройтись пешком до концертного зала. Погода стояла по-настоящему летняя, можно было наконец появиться на репетиции в новом платье из алого китайского шифона, которое так удачно подчеркивало ее стройную талию, высокую грудь, оттеняло темные глаза.

— Ольга, привет! — встретила ее в гримерке скрипачка Раечка. — Здесь все тебя ждут. Ну, Лелик, ты даешь! Да ты просто звезда шоу-бизнеса! А мы-то думали, Рябинина — академическая тихоня, почти монашка, не от мира сего. А тут — такая в буквальном смысле слова голая реклама…

— Какой такой шоу-бизнес, Рай, ты о чем? — не поняла Леля.

— Да ладно скромничать, Венера ты наша Арбатская! — захихикала Раечка. — Весь оркестр уже налюбовался. Думаю, мужчины особенно вдохновились, так что вечером будут играть как никогда. Готовься бисировать. Да вон же, на столике газета, смотри сама!

Ничего не понимая, Леля подошла к столику, на котором лежала сложенная вдвое газетная полоса. Леля газет обычно не читала, однако про эту слышала, что она довольно популярна, поскольку в ней печатают самые невероятные сплетни. Сплетни… «Ну и при чем тут она, Леля? Рябинина не в шоу-бизнесе, она им вряд ли интересна», — почему-то подумала девушка о себе в третьем лице.

— «Звезды в неожиданном ракурсе. Известная молодая пианистка Ольга Рябинина. Фото Антона Смирнова», — автоматически прочитала Леля и обомлела. У нее, Лели, был на снимке тот особенный взгляд, каким она смотрела лишь на одного человека на свете. На Антона. Почему-то вдруг резко закололо под лопаткой. Перехватило дыхание. Так больно ей было в последний раз давно, классе в пятом, когда Леля узнала, что ее любимая учительница музыкальной литературы умирает от рака.

«Что ж, когда-нибудь каждая женщина переживает мужское предательство, вот и со мной это случилось», — внезапно подумала она. Однако сейчас эта банальная мысль не утешила, напротив, стало еще обиднее. Дескать, и она, молодая, блестящая, талантливая, так же по-бабьи несчастна, как какая-нибудь толстая и горластая торговка на рынке, а ее Божий дар — вовсе не защита от мужской подлости, да и вообще не защита. Ни от чего на свете.

Леля постаралась надменно улыбнуться, но вместо этого ее губы дрогнули и растянулись в жалкое подобие улыбки. Нет, она не собиралась сдаваться. В искусстве не место слабым. Между прочим, это она, Ольга Рябинина, вечером играет со знаменитым оркестром в самом прославленном концертном зале столицы.

— Ах, эта дурацкая фотография, подумаешь… Даже красиво вышло. Короче, бесплатный пиар перед концертом. — Леля изо всех сил пыталась казаться равнодушной, но у нее получалось плохо, вернее, совсем не получалось.

— Да ты что, Оль, взаправду плачешь? — внезапно догадалась Раечка, когда слеза наконец, выкатившись из уголка глаза, предательски поползла по щеке подруги.

Раиса поспешно открыла скрипичный футляр и извлекла из него большой белый носовой платок, на который она обычно клала подбородок во время игры на скрипке. Этим платком она по-матерински нежно вытерла подруге слезы.

— Теперь моя скрипка будет плакать вместо тебя, — пошутила она. — Помнишь, как в детстве мама говорила: «У кошки заболи, а у Оли заживи». Вот через твой зареванный платок моя скрипка и возьмет твою боль. Так что зал, надеюсь, будет рыдать. Ну ладно, поплакала и хватит, а то завистники обрадуются. Ты должна быть блестящей и победительной. Всегда, что бы ни случилось. Таков крест настоящей звезды. Короче, Оль, брось дурить, любая наша оркестрантка дорого заплатила бы за подобную рекламу. Только учти, не у каждой твой талант и такое красивое тело. Сейчас вон снимки голых девиц в газетах и журналах пачками печатают, и красотки, кстати, не боятся, что их потом замуж не возьмут. Или на работу. Так и пишут: «Я педагог, люблю Достоевского и Баха». А на фото, между прочим, толстая попа в стрингах и груди топлес, как астраханские арбузы. А у тебя, Оль, все красиво и пристойно. Я бы, например, мечтала о таком фото. Только какой газете, скажи, нужна не голая солистка, а простая оркестрантка?…

— А я теперь вообще не хочу замуж. Никогда, — вдруг некстати сказала Ольга, глубоко вздохнула и, тщательно попудрив нос, отправилась на репетицию.

Этой эсэмэске Антон совсем не удивился, поскольку ждал ее с той самой минуты, как увидел газету:

«Никогда не звони и не пиши мне. Ольга».

Отвечать на это послание было бессмысленно. Слишком хорошо Антон знал Лелю. Она всегда была гордячкой, с первого класса. Когда-то, классе в пятом, жюри на школьном конкурсе простило ей ошибки в исполнении новой пьесы. Ну, обычная история: сделали поблажку самой талантливой пианистке, случайно сыгравшей не в полную силу, чтобы та прошла в следующий тур. А Леля, ко всеобщему изумлению, вообще отказалась участвовать в состязании музыкантов. «Не хочу быть блатным лауреатом. Я и так сильнее всех, могу побеждать и без подсуживания», — объяснила она ошеломленным педагогам свое решение. И не пошла на третий тур. А ведь конкурс был для нее важной ступенькой, все отобранные комиссией ребята готовились к нему как сумасшедшие. Но Леля была тверда. А сейчас… Этот проклятый снимок она наверняка посчитает унижением, пятном на ее безупречной репутации. У классических музыкантов другие правила раскрутки, чем в шоу-бизнесе, своя корпоративная этика. Скандальная реклама вряд ли пойдет на пользу ее карьере. Скорее наоборот. И надеяться, что «время лечит», тоже глупо. В их случае время совсем не лучший лекарь. С каждым днем она будет ненавидеть его, Антона, все больше. Ведь получается, что он предал ее не только как женщину, но и как друга. И что бы теперь Антон ни сказал и ни сделал, все будет работать против него. Любым очевидным доказательствам его невиновности, если таковые вдруг появятся, Леля вряд ли поверит. Его профессия и его подпись под снимком — главные улики против него. В любом случае он будет выглядеть в ее глазах отвратительно: будто изворачивается, оправдывается, пытается обелить себя и очернить других… Тем более что Леля совсем из другого мира — не из массмедиа. Она даже не представляет себе, чего стоят все эти газетные сенсации и разоблачения, понятия не имеет, как лихо могут подставить любимые коллеги, они же конкуренты и завистники… Ну, не все, допустим. Вот Ленка, похоже, ему поверила. Потому что знает, какой неприглядной бывает изнанка «глянца». Но она так не похожа на Лелю…

Нет, надо бороться. Антон так сжал авторучку, что пластмасса хрустнула и надломилась. Какой же он мужик, если так легко отказывается от девушки, которую любит с пятого класса? Так охотно заглотнуть крючок, который ему кто-то ловко подсунул? Ну уж нет! Этот «кто-то» как раз ждет, что он будет беспомощен и жалок. Нет, он не сдастся так легко, хотя исход битвы ясен: Леля его никогда не простит.

Осознав это, Антон застонал и стукнул кулаком по клавиатуре компьютера. Ему впервые за последний месяц вдруг ужасно захотелось напиться или набить кому-нибудь морду.

Ленка неслась на съемку по маршруту, выданному ей шефом, но в голове у нее был не план съемки, а недавний разговор с Антоном. Вернее, даже не слова друга, а его потухший взгляд и опрокинутое лицо. Как фотограф, она всегда быстрее реагировала на «картинку», чем на речь человека. А таким, как сегодня утром, она не видела Антона никогда в жизни.

Так, для начала надо разузнать, как попал тот снимок в редакцию желтой газетенки. Эх, черт возьми, небывалый случай! Именно там у нее нет ну никогошеньки. Хотя, если честно, она знает пол-Москвы. А если Антон лжет? Вдруг он и вправду принес фотку в редакцию? Или, например, прислал ее туда по электронке? Какой же доверчивой дурочкой тогда она будет выглядеть в глазах коллег! Нет, не похоже. Уж очень он сокрушался. Ну, не артист же он МХАТа, в конце концов! Обычный газетный писака…

У светофора Ленка достала мобильник и, сделав пару звонков, выяснила нужный номер. Загорелся зеленый. Газанув с места, лихачка одной рукой управлялась с машиной, а другой нажимала кнопки телефона. При этом она еще ухитрилась показать кулак мужику на «ниссане», нагло подрезавшему ее на повороте.

— Алло, редакция, вас беспокоят из дирекции фотоцентра, — пропела она чужим хрипловатым голосом, стараясь говорить солидно и развязно одновременно. — Мы бы хотели связаться с автором снимка, напечатанного сегодня у вас на предпоследней странице. Да-да, портрет в стиле ню, ну да, все верно, молодой пианистки. Да, хорошая работа, поэтому я вам и звоню. Дело в том, что мы готовим фотовыставку, на которой люди самых разных профессий будут представлены в неожиданных ракурсах. В том числе и обнаженными. Ну конечно, мы вас пригласим на открытие. Да не волнуйтесь вы, сошлемся на вас, оплатим использование оригинала — все, что сочтете нужным. Что? Автор снимка Антон Смирнов? Это не псевдоним? Вы уверены? Да нет, ничего, просто я никогда не слышала о таком фотографе. А где он работает? В редакции газеты «Остров свободы»? Интересно… Обычно мы знаем всех людей этого круга. А как с ним связаться? Хорошо, я позвоню в редакцию. Спасибо, коллега.

«Вот гадина!» Ленка отключила мобильник и швырнула его на соседнее сиденье. Ну конечно, глухарь, только зря деньги на звонок потратила. Ясный пень, в этой бульварной конторе, как, впрочем, и у них в редакции, не раскрывают псевдонимы. Короче, везде одно и то же. У нас боятся гнева политиков, а там — разъяренных звезд. В сущности, небольшая разница, каждый торгует тем, чем может. Короче, везде сейчас работают циничные профи. Стреляные воробьи. Или… Неужели Антон все-таки лжет?

Лиза звякнула поводком, и Тошка не заставил себя ждать. Что ж, утро чудесное, погода отличная, вдруг они отправятся на бульвар? Тошка обожал там гулять. Еще бы! Там столько собачьих следов и меток — только успевай петлять вокруг деревьев и столбов. Разгадывать их — сплошное удовольствие. Все равно что грызть большую сахарную косточку. А еще можно побегать за воронами, обнюхать Шерри — симпатичного ирландского сеттера, с которым они давненько приятельствуют, и поноситься вместе по дорожкам. А если встретится кто-нибудь не очень огромный и грозный, можно даже подраться в свое удовольствие. Особенно Тошка любил наподдать нахальному спаниелю Кадо, у которого шерсть на холке тоже вставала дыбом, как только вдалеке он угадывал, вернее, унюхивал его, Тошку.

Когда Лиза вырулила с их двора на бульвар, Тошка завизжал от радости. Ура, жизнь налаживается! Начинается самое интересное. Но Лиза вдруг резко потянула любимца за поводок, и они свернули в незнакомый переулок.

Это был один из тех немногих московских дворов, где еще до конца не выветрился дух старой Москвы. Тошка с удовольствием втянул в себя новые незнакомые запахи, облаял кошку, сидевшую на дереве, а потом вдруг завизжал и отчаянно завилял обрубком хвоста. Из подъезда вышел очень крупный — высокий и широкий в плечах молодой человек, одетый в стиле милитари. На нем были штаны и куртка маскировочной расцветки, высокие ботинки и полевая сумка через плечо. Его облик хронического ботаника — слегка сутулая, как у всех компьютерных фанов, спина, высокий лоб с ранними залысинами, очки с толстыми стеклами — так разительно контрастировал с мужественным прикидом, что Лиза невольно улыбнулась:

— Привет, Федор! Ну ты и вырядился. Прямо для песни «Ты сейчас в армии».

— А что? — смутился парень. — Мне не идет? Глупо выгляжу?

— Да нет, нормально, — поспешила успокоить его Лиза. — Пошли, настоящий полковник!

Они вырулили на бульвар. Лиза спустила Тошку с поводка, и пес рванул по своим собачьим делам. Лиза с Федором присели на свободную скамейку.

— Ну вот, я все сделал, как ты просила, — сказал парень и посмотрел на нее, как Тошка, ожидающий похвалы за выполненную команду.

— Спасибо, — просто сказала Лиза.

— И это все? — удивился Федор. — Ты хоть понимаешь, чего мне стоило пристроить эту чертову фотку?

— Молодец, — так же коротко похвалила его Лиза. А потом, спохватившись, ласково потрепала по руке, словно Тошку по холке. Федор сжал ее тонкие пальцы так, что Лизе стало больно. Но она не выдернула их, только шутливо пнула его ногой по коленке. Между ними давно установились дружески-задиристые отношения, как у пацана и девчонки во дворе.

— А твоя знаменитая сестра уже видела свою обнаженку в газете? — поинтересовался он небрежно.

— Наверное, еще нет. А почему ты об этом спрашиваешь? — насторожилась Лиза.

— Не думаю, что Леле эта затея понравится.

— А по-моему, наоборот. — Лиза поправила медовую челку и пристально посмотрела на Федора. — Леля еще вчера и мечтать не могла о такой рекламе, говорила, мол, у филармонии на ее раскрутку денег нет и не будет. А тут — хоп, и сразу ее фото в газете с огромным тиражом. Красивый портрет, кстати, получился. Между прочим, я считаю, что скрывать от людей такую красотищу — преступление. И Антону фото его красивой девушки, да еще с его подписью, тоже пойдет на пользу. Скандальная слава журналисту никогда не помешает…

Похоже, Лиза уговаривала сама себя. Она трещала без умолку, словно боялась остановиться и честно задать себе пару вопросов. Впрочем, Федор ее не особенно слушал. Ладно, в конце концов сестры между собой как-нибудь разберутся. Дело, как говорится, семейное. Действительно, что такого страшного произошло? Ну, попросила Лиза отвезти фотографию в редакцию, он и отвез, трудно, что ли. Да он ради этой девушки в клетку к тиграм зашел бы, не то что в какую-то контору. (Впрочем, к тиграм Лизка и сама бы запросто шагнула, уж он-то знает!) Главное, эта светловолосая девушка, эта крохотная Лиза теперь сидит рядом и не вынимает свою маленькую руку из его руки. Какая она хрупкая, эта ручка. А как красиво ветер поднимает ее волосы медового цвета. И еще сегодня день такой хороший, солнечный, можно никуда не спешить. Только вот Лиза почему-то ведет себя с ним сегодня еще строже, чем обычно…

Тут возле них нарисовался неугомонный Тошка, и Лиза преобразилась на глазах. Ее обычно капризные губы растянулись в счастливой улыбке, а на щеках появились очаровательные ямочки. М-да, похоже, он, Федор, слишком много о себе мнит. В обществе четвероногих друзей его подруге гораздо веселее и уютнее, чем рядом с ним, человеком разумным и прямоходящим. Зато в отличие от пса он хотя бы может задать ей прямой вопрос.

— Хочешь, погуляем по бульвару? Или в парк пойдем? — с надеждой предложил приятель.

— Погуляем, Феденька, только не сегодня, — поспешила отказаться Лиза. — Понимаешь, я участвую в конном троеборье среди студентов ветеринарки. Выездка, конкур и скачки с препятствиями. Сегодня у нас как раз третий этап — скачки с препятствиями, а я пока по очкам четвертая. Так что у меня решительный день. Хочу прорваться в тройку победителей.

— А можно я поеду с тобой? — оживился Федор. — Я тоже люблю лошадей.

— Ты что, Федь, серьезно? Потащишься со мной на электричке за город? Поможешь тащить тяжелую сумку с формой? Да, ты, Федя, съел медведя! Не друг, а просто мать Мария. Тогда давай, дружок, пошевеливайся, и по-быстрому. Короче, отведем домой Тошку — и вперед, на ипподром. За медалью!

Ленка быстро отщелкала скандального функционера какой-то карликовой партии, потом подскочила на митинг в защиту памятников, сделала там несколько десятков снимков, ловко уворачиваясь от локтей и транспарантов разгневанных граждан. Оставался фотопортрет балерины в еженедельное приложение. Главный редактор почему-то мертвой хваткой вцепился в эту служанку Терпсихоры. А ведь обычно театр не жаловал, предпочитая гневные кинообзоры голодающей Аллы Матвеевны. Мол, нашему читателю нужно массовое искусство, а не развлечение для элиты, которое давно не принадлежит народу.

«Балерина пусть еще пару часиков без меня порепетирует, хуже не будет», — внезапно решила Ленка и резко рванула в другую сторону от театра. Ее путь лежал в редакцию той самой желтой газетки, куда она звонила пару часов назад. Одной рукой крутя руль, Ленка набрала на мобильнике нужный номер.

— Это «Скандальная газета»? Фотоотдел? Есть снимок бывшей порнозвезды на митинге в защиту культуры, — для начала по-деловому сообщила она дежурному. — Порнозвезда как часть нашей новой культуры… А что, по-моему, прикольно.

Теперь ее голос звучал не низко и властно, а звонко и напористо. Это была ее территория, ее поле игры. С фотографами Ленка всегда находила общий язык и теперь тонко вела «разведку боем».

— Ну конечно, привозите вашу защитницу культуры, — пророкотал мужской бас в трубке. — Мы как раз готовим «Калейдоскоп приколов недели», и шеф требует побольше физиономий и прочих частей тела самых скандальных персон.

Через несколько минут Ленка уже сидела перед монитором компьютера в прокуренной комнатенке, до потолка заваленной фотографиями, журналами и газетами. Без конца вереща и вертясь на крутящемся стуле, она демонстрировала мрачному типу в черной коже (он представился заведующим фотоотделом, хотя гораздо больше походил на главаря сицилийской мафии) кадры, только что отснятые на митинге. Разговор шел сугубо профессиональный, и Ленка никак не могла перейти к вопросу, ради которого сюда примчалась. «Сицилиец» был так молчалив, словно и вправду принял обет молчания мафии — омерту, однако с профессиональным одобрением отсматривал Ленкину работу.

— Кузнечик, привет, вот это встреча! — зарокотал приятным баритоном огромный мужчина, нарисовавшийся в пролете двери. Он был увешан фотокамерами, как новогодняя елка игрушками, и легко, словно пушинку, держал в руках тяжелый штатив.

— Мурзик! — завизжала в ответ Ленка и бросилась знакомому на шею.

Незнакомец широко улыбнулся, распушил пшеничные усы и чмокнул Ленку в щеку.

Мурзика на самом деле звали Василий. Свою кошачью кличку он получил еще в универе за соответствующую внешность: рыжие усы, небольшой нос пуговкой и зеленые, раскосо посаженные глаза. Василий, несмотря на молодость, работал в штате солидного информационного агентства и, как все фоторепортеры, время от времени продавал свои снимки в желтую прессу, да и в другие издания, под разными псевдонимами. С Ленкой они вместе учились на журфаке и съели, наверное, не один пуд соли, а целых десять.

— Бабло побеждает зло! — развеселился он. — Вот уж не знал, что ты, Кузнечик, тут тоже подхалтуриваешь. — Васька сделал глаза круглыми, кошачьими, и Ленка прыснула. — Что ж, верно говорят, у нас с тобой, Ленка, вторая древнейшая профессия. Кто платит, на того и пашем. Пойдем, Кузнечик, тяпнем кофейку, раз мы с тобой сегодня оба за баранкой и пиво позволить себе не можем. Тут неподалеку классная кафешка. Как говорится, кавалеры угощают дам.

— Да мне, Вась, еще тут кое-что с коллегами обсудить надо, — отнекивалась Ленка.

— Твое дело не обсуждать, а снимать. Тоже мне публицист великий. Солженицын в юбке… Палыч, короче, мы с девушкой скоро вернемся, — пророкотал Василий, подмигнул «сицилийцу» и, схватив Ленку под руку, потащил к выходу.

Они сидели в кафе и болтали обо всем на свете. На какой-то миг Ленке показалось, что она и Васька снова в студенческом буфете журфака, спешно переписывают чей-то конспект. Неужели опять придется делить одну булочку на двоих, а кофе пить по очереди из граненого стакана? Но нет, обстановка была вполне приличной, в стиле хай-тек: белые стены, стеклянные столы, блестящие металлические поверхности. И еда очень вкусная, явно недиетическая, издававшая заманчивые ароматы. Эх, Аллы Матвеевны на них не было! Впрочем, и Васька нынче выглядел как-то необычайно респектабельно для фотографа. Он небрежно кивнул на крутую иномарку за окном, вскользь упомянул, что строит загородный зимний дом. Жизнь удалась! Ленка вначале опешила, а потом расхохоталась:

— Сбыча мечт налицо! Разве не об этом, Васька, мы мечтали с тобой на журфаке лет пять назад: два известных молодых фоторепортера, сотрудники популярных изданий, встречаются в недешевом кафе, чтобы перекинуться парой слов, обменяться кое-какими полезными адресами, просто потусоваться… Но, согласись, в жизни все оказалось немножко по-другому. Гораздо скучней и жестче. Времени на общение почти не остается. Хотя ты, я вижу, в порядке. И даже больше. Такой новый русский от журналистики. Сколько же ты заколачиваешь? Коммерческая тайна? Ну ладно, молчу, как тот «сицилиец» из «Скандалки»! М-да, не знала, что наше ремесло кое-кому приносит такие дивиденды. А наш «Остров свободы» пишет, что только торговля нефтью, цветными металлами, лесом и прочими богатствами родины приносит настоящие деньги.

— Ну почему же только нефть? — Васька снова состроил уморительную рожицу, и Ленка не смогла не улыбнуться. — Есть еще наркотики, проституция, игорный бизнес…

Ленка оценила шутку и звонко расхохоталась:

— Ну да, еще торговля оружием. Кончай прикалываться. Слышала, Мурзик, ты недавно женился?

— Да уж, целых полгода прошло… Женат на Миле Мухиной, фоторедакторе нашего агентства. Так сказать, профессия сблизила. Да вот же она, в моем мобильнике. Смотри! Если бы ты была мужиком, я бы добавил: «И завидуй».

С экрана мобильника на Ленку смотрела миленькая кудрявая девушка с огромными голубыми глазами и большим ртом, похожая на куклу Барби.

— Да, имя ей очень подходит — Мила и вправду мила. Для такой жены ты всегда будешь всемогущим папиком, — улыбнулась Лена. — Пожалуй, это то, что тебе нужно. Будет смотреть в рот, но за это постоянно требовать денег. Впрочем, так оно проще. А то пишущие дамочки шибко умные, их не всегда поймешь. Как и мужиков-репортеров, — добавила она, почему-то вспомнив Антона.

— Да, теперь у меня совсем другая жизнь, — неожиданно вздохнул Васька. — Милке денег всегда не хватает, приходится крутиться, кредиты брать. Разные проекты, халтура, побочный бизнес, ну ты понимаешь. Надо думать о будущем. Не вечно же с камерой, как пацану, бегать…

Они весело болтали, словно и не прошло несколько лет с момента их последней встречи. Василий хохмил, сам смеялся своим шуткам, и его усатое лицо было похоже на самодовольную морду рыжего кота, когда тот щурится от удовольствия, лежа на батарее. Васька тоже был рыжий, только его волосы отливали не красноватым, как у Ленки, а желтой медью. За эту общую огненную масть их в институте порой дразнили братом и сестрой.

— А ты сама, Кузнечик, что же, до сих пор никого не окрутила? — поинтересовался Васька добродушно. — Ни за что не поверю, что такая женщина до сих пор одна. В универе, как щас помню, парни за тобой табуном бегали, в очередь вставали фотокамеру поносить.

— Ну, так тогда времени сколько свободного было! А сейчас я рабочая лошадка. Надо себя и маму-пенсионерку кормить, деньги зарабатывать, за квартиру платить. Времени на шуры-муры совсем нету. Потому и холостякую, — рассмеялась она. — Может, когда-нибудь в другой раз расскажу, почему не рвусь замуж. Был в моей жизни один неприятный случай… После него порой накатывает тоска. Кажется, я хуже всех и никого не достойна. Впрочем, до тридцатника, Мурзик, у меня время есть. Погуляю-погуляю, а там, если Бог даст, ребеночка заведу, даже если замуж не выйду. Кстати, Вась, ты часто заглядываешь в редакцию «Скандальной газеты»?

— Признаюсь тебе, Кузнечик, частенько. Сама понимаешь, когда у тебя семья, ее содержать надо. А ты правильно въехала, что у моей Милки завышенная планка. Мечтает, чтобы я еще прикупил домик где-нибудь в Черногории или, если повезет, в Испании.

— Вот здорово! — завопила Ленка и от души чмокнула Василия в пухлую кошачью щеку. Он довольно сощурился, казалось, еще немного — и замурлычет. — Прилечу к вам в гости с каким-нибудь будущим бойфрендом! — пообещала девушка не без кокетства. А потом спросила: — Ну, раз ты тут местный, может, знаешь, кто такой Смирнов? Фотограф Смирнов.

— Не припоминаю, а зачем тебе? — нахмурился Василий.

— Да понимаешь, Вась, тут красивую фотку одной пианистки напечатали, меня в фотоцентре просили узнать. Им для тематической выставки такие «нюшки» нужны.

— А, в последнем номере? — Василий изо всех сил наморщил лоб и вдруг выдал целую речь: — Ну да, вспомнил! Кажется, приходил какой-то здоровенный тип моей комплекции. Между нами, довольно странный такой чел. И фотки принес какие-то самодеятельные, и в ответ на деловые вопросы Палыча что-то невнятное мямлил. Словом, если он и фотограф, то типичный чайник. Из тех, что все подряд на свой цифровик щелкают. Но бывает, и у них в куче дерьма попадаются жемчужины. Теперь, сама знаешь, пленку не экономят, а «цифра» все стерпит, из сотни кадров можно выбрать один приличный. Кажется, я там был. Нуда, тот парень первым делом объявил, что, мол, принес фотопортрет молодой известной пианистки. Это его и спасло от разноса. Наш Палыч, хоть и зарабатывает на жизнь в бульварной газетенке, на самом деле сноб и эстет, по филармониям и консерваториям частенько шастает. Он узнал эту девицу на фотографии. Сказал, что недавно слышал эту модельку на концерте и был очарован, как он загнул, «ее пианизмом». Думаю, потому ее фотку в номер сразу же поставил. Такие дела. Ну что, довольна, мисс Марпл?

— Вполне. Ну а теперь давай о чем-то другом, не о работе, — попросила Ленка. — Мало того что вечно таскаем все это железо на себе, так еще и говорим только о съемках круглые сутки, даже за кофе.

Васька кивнул и с удовольствием стал «трясти оперением» — расписывать опасности очередной командировки в горячую точку, куда летал по заданию агентства.

«Так, совершенно очевидно: это не Антон, — подумала Ленка. — Внешность человека любой фотограф запоминает намертво. Это у нас профессиональное. А его, Антона то есть, огромным, как Васька, и тем более бестолковым ни за что не назовешь. Значит, не он. Тогда кто же? И почему для псевдонима этот «кто-то» взял фамилию Антона? Получается, вопросов больше, чем ответов. Ну ладно, буду решать их по мере поступления».

И Ленка, мгновенно успокоившись, с удовольствием отхлебнула изрядно остывший кофе, попутно отковырнув от соблазнительного пирожного самую большую и блестящую вишенку.

В тот вечер Леля играла Бетховена так хорошо, как никогда прежде. Страсть, обида, печаль — все чувства, переполнившие ее несколько часов назад, переплавились в пленительные звуки и зарядили всех такой энергией, что она передалась не только слушателям, но даже музыкантам оркестра. Когда стихли последние аккорды, оркестранты дружно застучали смычками о грифы скрипок и альтов. Публика долго не хотела отпускать девушку, заставляла ее играть на бис. Это был настоящий триумф!

«Жаль, Кшиштоф не дирижирует сегодня! — неожиданно для себя подумала Леля. — Он, как артист, поймал бы мой кураж и порадовался бы сейчас моему успеху. А впрочем, даже хорошо, что его нет в зале. И тем более — за дирижерским пультом. У него же, как у всякого великого художника, потрясающая интуиция. Ничуть не удивилась бы, если бы он по моей игре догадался, что я пережила бурный роман. С другим».

Леля боялась признаться даже себе: ей ужасно не хочется, чтобы Кшиштоф узнал об ее отношениях с Антоном. Казалось бы, что такого: она девушка свободная, Кшиштоф давно и глубоко женат. К тому же у них разные страны проживания, язык и традиции, куча родственников… Кшиштоф и сам, наверное, понимает: их отношения были обречены с самого начала. Не оставаться же ей навеки одной…

Пожалуй, признание в том, что у нее был роман с Антоном, могло бы стать маленькой женской местью иноземному донжуану. Нет. Пусть хотя бы тоненькая ниточка надежды останется. Как воспоминание о прошлом, как мечты о будущем… Как крохотный огонек, из которого они оба еще долго будут разжигать пламя вдохновения, без которого истинное искусство мертво.

Низко поклонившись публике и забрав с рояля охапку цветов, Леля впорхнула в гримерку. Она ликовала. Вот бы, как бабочка, взмыть к потолку этой маленькой комнатушки под звуки великой музыки, все еще звучавшей в ней! Музыки, над которой не властны ни время, ни мода… Вдруг на глаза ей попалась та самая злополучная газета, забытая кем-то в углу, и волшебное чувство исчезло. Гадость и предательство… Радость от триумфа была испорчена. Словно кто-то провел грязной пятерней по новому концертному платью.

Леля порвала газету на мелкие кусочки и с остервенением бросила их в картонную коробку, забытую кем-то в углу гримерки. Она раскраснелась, по щекам текли слезы. Леля случайно увидела свое отражение в зеркале и с омерзением отшатнулась. Неужели это всклокоченное, озлобленное существо — Ольга Рябинина, которой только что аккомпанировал большой симфонический оркестр и аплодировали сотни слушателей? Нет, это ее жалкий двойник, и он должен исчезнуть. Настоящая Леля справится с ситуацией, она сильная. Все, хватит, пора домой, отдыхать и отсыпаться…

Леля с облегчением плюхнулась в старенькую «девятку» рядом с Раечкой, которая предложила подружке, измученной событиями долгого дня, подбросить ее домой. Леля провалилась в сон и открыла глаза возле своего подъезда.

Антон понимал: оправдываться перед женщиной — самое неблагодарное дело. Особенно если ни в чем не виноват. Чем активнее он будет доказывать Леле свою непричастность к проклятому снимку, тем хуже станет выглядеть в ее глазах. Надо переждать, исчезнуть, залечь на дно. Пускай Леля ощутит пустоту рядом с собой и затоскует. Все-таки он занимал не последнее место в ее жизни, они были близки… Леля не из тех девушек, которые постоянно меняют увлечения, а он, Антон Смирнов, умеет ждать. Время и не такие головоломки распутывает, вот оно все и расставит по местам. Рано или поздно Леля сама позвонит ему. Надо только уметь ждать.

Приняв это непростое решение, Антон с головой ушел в работу. Каждый день он срывался на задания, сдавал статью за статьей, коллеги и начальство с удивлением отмечали, что стиль его письма стал более жестким и более острым. Дня не проходило, чтобы редакционные акулы не подлавливали его в курилке, требуя объяснений разительным переменам. Лишь Ленка Кузнецова не задавала вопросов и поглядывала на него сочувственно, даже жалостливо. Это Антону как раз не особенно нравилось. Не хватало еще, чтобы его, признанного редакционного мачо, жалели такие пигалицы, как рыжая Ленка. Впрочем, в редакции, заполненной завистниками и недоброжелателями, иметь верного друга даже женского пола было совсем неплохо. Антон порой сравнивал ее с Лелей. Сравнения всегда были в пользу любимой. Та — небожительница, живет искусством, порой улетает даже от него, Антона, в свои небесные дали. И хороша так, что мурашки бегут по коже, когда он вспоминает о ней. Любые мелочи: сгиб ее локтя, поворот головы, каждый пальчик, словно выточенный под клавиши рояля, — рождают у него восхищение и желание. А Ленка — совсем другое дело. Веселая, земная, заводная — такая понятная, обычная и симпатичная девчонка. С ней можно закрутить интрижку, но отнюдь не такой красивый роман, как с Лелей, — один на всю жизнь. Да и вообще, они настолько не похожи! Леля — академически-строгая, любит только классическую музыку, признает лишь серьезную литературу и театр. Да что там говорить: даже одеваются они по-разному. Леля — в изысканные платья и сарафаны, длинные юбки и романтические блузки, обожает шали и шляпки, носит длинные черные пальто с длинными шарфами и высокими ботинками. А Ленка всегда в джинсах, спортивных рубашках, куртках и кроссовках. Словом, роковая женщина — это сказано точно не про Кузнечика. В нее он никогда бы не смог смертельно влюбиться — так, как в Лелю. А впрочем… Короткая летняя интрижка еще никому не вредила. Может, Ленкин спортивно-мальчиковый стиль — только маска? Не монахиня же она, в конце концов. Он, Антон, увы, сейчас свободен. Обета верности никому не давал. Похоже, и у Ленки никого нет. Может, приударить за ней? Так просто, для развлечения. Тем более девчонка симпатичная. Слава богу, у них в редакции к подобным историям относятся снисходительно. Мол, дело молодое, люди сходятся, расходятся, лишь бы работе не мешало.

— Лен, а что ты делаешь сегодня? — спросил Антон, напустив на себя безразличный вид.

Ленка почему-то вздрогнула и покраснела. Так умеют краснеть только рыжие — краска залила не только ее лицо, но и шею, а веснушки сделались почти незаметны. Желтые глаза на минуту радостно блеснули, но тут же потухли.

— Извини, сегодня не смогу, есть одно дельце, — равнодушно сказала она.

Антон обомлел: получить отказ от Ленки — это было как-то… неожиданно. Ему казалось, он ей нравится. Юноша оскорбленно замолчал и с глуповатым видом принялся нажимать кнопки в мобильнике. Мол, не получилось, и ладно, как-нибудь переживем. Главное, была бы честь предложена.

— И чем же ты сегодня так занята? — спросил он равнодушно.

— Надо кое-что поснимать на ипподроме, шеф дал срочное задание, — ответила она. И внезапно добавила: — Не привыкла быть запасной. Даже если в основном составе такая красивая девушка, как твоя Леля. У меня, Тош, уже был печальный опыт «девушки на три дня». Это не для меня, Смирнов. Извини.

И Ленка, стараясь держать спину как можно прямее, вышла из комнаты.

Чем ближе Лиза и Федор подходили к ипподрому, тем больше волновалась девушка. Возле проходной ее ладони сделались влажными, ноздри стали подрагивать, как у норовистой лошадки, а стройные ноги, затянутые в джинсы, сбивались с шага на мелкую рысцу. Федор чувствовал, что нервы у подруги на пределе, и добродушно басил, отвлекая анекдотами от излишних волнений. Но все было напрасно. Азарт был у Лизы в крови, кровь играла, рождая где-то в районе живота слабое покалывание, а к горлу то и дело подступала легкая тошнота. Лизе как будто передалось волнение ее чистокровной гнедой кобылы Красотки. Та тоже в эти секунды переминалась на тонких ногах в полумраке конюшни, и атласные бока ее все чаще вздымались от нараставшего возбуждения. По суете вокруг кобыла догадывалась: скоро ее выведут на свет божий, где, вдохнув сотни волнующих запахов, изо всех своих лошадиных сил полетит она наконец по скаковой дорожке, посыпанной мягким песком, радуясь стремительному бегу, ради которого ее сотворила природа. А еще будет единение с хрупкой всадницей, краткий полет над препятствиями, которые только раззадорят обеих, и, наконец, усталое возвращение к полной кормушке в родной полумрак конюшни.

— Эх, люблю этот буржуйский спорт! — пробасил Федор. — Аромат навоза, лошадиной амуниции, ездовых сапог и французских духов… как вдохнешь все это, сразу понимаешь: жизнь удалась!

Федор мог ерничать сколько угодно, однако деревенские, густые запахи ипподрома, стук копыт по дорожкам и конское ржание — все, что неизменно кружило голову его подруге, пьянило и его. Федор вертел головой направо и налево, рассматривал конюшни, левады, где бегали красивые, отработавшие сегодня лошади, кони-качалки, в которых наездники выезжают на большой круг ипподрома, и внезапно тоже почувствовал странное волнение. Он даже на миг представил себя на месте Лизы — правда, не всадником (подходящий скакун для него вряд ли бы нашелся), а жокеем на беговой дорожке. Тем, что сидит, широко растопырив ноги, в легком коне-качалке и лихо правит резвым орловцем или американцем. Но, отогнав грезы, вновь почтительно зашагал рядом с подругой, приноравливая свой широкий шаг к ее мелкой стремительной рысце.

— Лизок, можно с тобой? — наконец решился он подать голос, когда подруга свернула налево, к одной из конюшен.

Лишь теперь, словно очнувшись, девушка наконец заметила спутника.

«Антон бы не спрашивал, — подумала Лиза, — он готов быть рядом с Лелей всегда, любой ценой. Боится оставить ее на пять минут. Глупый! Она-то его совсем не ценит». Однако вслух Лиза сказала другое:

— Нет, Федь, сегодня нельзя, надо еще переодеться, оседлать Красотку, мысленно пройти дистанцию, старт ведь совсем скоро. И вообще, туда нынче посторонних не пускают. Может, до конюшен дошли слухи о черном тотализаторе? Говорят, он в академии процветает. Вот и перестраховываются. Боятся, вдруг ты уже на другую лошадь ставку сделал и захочешь моей навредить. Короче, шагай-ка ты, Феденька, на трибуны. Ищи местечко на центральной, рядом с полосатой колонной, а я, обещаю, буду на тебя посматривать. Перед стартом дам знак. А ты внимательно следи за скачкой, потом подробно расскажешь, что и как было. А когда все закончится, встретимся у киоска с мороженым. Эх, везло же Анне Карениной! Она ведь только наблюдала за скачкой, а я все должна сделать сама…

— М-да, эмансипация все ставит с ног на голову. Феминизм, елки-палки! — добродушно расхохотался Федя. — Гляди-ка: полно мужиков на трибунах. Чинно так пепси посасывают, за своих чумовых всадниц болеют. Между прочим, я бы гораздо меньше нервничал, если бы сам сегодня скакал на Красотке. Так что, Лизок, имей в виду, я непременно выдам себя. Ну, в смысле, за кого болею. Прям как Анна Каренина. Короче, буду орать во все горло. Хорошо, что у меня жены пока нет, а то вышла бы сцена из романа в перевернутом виде. Она бы мне, как старик Каренин: «Я опять настоятельно предлагаю вам руку». А я: «Нет, дудки, остаюсь болеть за Лизу». Ну ладно, шучу, какая там жена в мои-то годы. Иди готовься! А вообще-то ты фантазерка, Лизок, — вдруг сказал Федор с нежностью, — начиталась детективов Дика Фрэнсиса о лошадях, вот тебе и мерещится. Какие еще ставки плюс интриги? Обычные любительские скачки. Развлекуха для студентов и головная боль для профи, которые вам помогают. Самое страшное, что может сегодня с тобой случиться, — неуд в зачетке. Однако, нюхом чую, ты придешь первой. Других таких безбашенных девчонок в вашей академии просто нет.

И Федя, наклонившись, громко чмокнув Лизу в щеку, неспешно поплелся на трибуны, махнув подруге огромной пятерней баскетболиста.

Затянутая в форму всадницы — белые лосины, темно-синий сюртук с блестящими пуговицами и высокие узкие сапоги со шпорами, — Лиза вошла в темноту денника с приготовленным сухарем в руке. Красотка заволновалась, зафыркала, потянулась к ней теплыми губами, а потом залезла в карман, ища там сахар.

— Ну-ну, успокойся, моя девочка, — похлопала ее Лиза по изогнутой шее, — все будет хорошо.

Она провела рукой по спине Красотки, проверяя, как конюх почистил ее, смахнула щеткой с боков лошади редкие опилки, прошлась разок по жесткой гриве, застегнула на ногах кобылы защитные краги, чтобы та не повредила кожу во время прыжков. Потом Лиза вложила в теплый рот животного железный трензель, поправила оголовье и привычно оседлала кобылу. Упираясь изо всех сил коленом в атласный лошадиный живот, она как можно туже подтянула подпруги и проверила стремена. Лиза, которую родные считали взбалмошной, несобранной и легкомысленной, всегда готовилась к верховой езде как к самому главному делу своей жизни.

— Рябинина, долго тебя ждать? Ты что, принцесса крови на королевских скачках? — загрохотал тренер Анатолий Иванович, заглядывая в денник.

— Я готова, — отозвалась Лиза.

— Готова — выводи. И не забудь, что Красотка может тебя поймать перед последним препятствием и обнести его. Помни, за это снимают больше всего очков. И не плюхайся в седло сразу после барьера, у кобылы слабая спина.

Лиза молча взяла повод, и Красотка, прижав уши, неожиданно шарахнулась в сторону. На секунду Лизе показалось, что в окошке денника то ли мелькнуло незнакомое лицо, то ли птица пролетела. Да, хорошая лошадь, только уж больно пуглива. Оттого и списали, дают лишь любителям на такие вот несерьезные скачки.

— Стоять! — прикрикнула девушка голосом, зазвучавшим неожиданно низко и властно, и, натянув поводья, легко вскочила в седло.

Красотка, почувствовав твердую руку всадницы, сразу успокоилась, и Лиза не вышла с лошадью в поводу, а с шиком выехала верхом из денника с твердым намерением прийти сегодня первой.

Пятачок, на котором собирались участники скачек, притягивал взгляды всех трибун. Зрителей нынче было немного, человек пятьдесят. И каждый выискивал среди всадников своих. Студенческие соревнования, в этом Федор был прав, — событие на ипподроме рядовое, на них приходят только родственники и друзья всадников. Бывает, конечно, и профессионалы-конники подтягиваются. Поглазеть на симпатичных девчонок. Что ж, и это — развлечение, долгожданный перерыв в монотонных тренировках до седьмого пота. Ну, вроде как у цирковых или ледовых артистов, которые во время бесконечных телешоу толпятся за кулисами, чтобы от души повеселиться, наблюдая потешные потуги звездных новичков.

Ленка Кузнецова приземлилась на травку возле последнего препятствия и с профессиональной зоркостью выбирала ракурсы для съемки. Хотя приехала она сюда отнюдь не за эффектными кадрами. Маскировочные штаны, такой же жилет со множеством карманов, бейсболка с эмблемой каких-то международных соревнований — все выдавало в ней бывалого репортера. Ленка привычно, даже слегка лениво готовила фотокамеры. Результат сегодняшней съемки ее абсолютно не волновал. Присутствие здесь, на любительских скачках, ведущего фотокорреспондента влиятельной газеты Елены Кузнецовой было чем-то вроде выступления чемпионки мира по легкой атлетике на школьной спартакиаде. Ленка понимала, что событие такого масштаба — не для их издания, одного из самых тиражных в стране. Даже если она тут супер-пупер кадры наснимает, эти снимки все равно на полосы не попадут. Начальство очень удивилось бы, узнай оно о том, где проводит рабочее время ведущая сотрудница отдела фотоиллюстраций. На рядовом первенстве института по конному спорту! Да таких соревнований проходит не одна сотня в день. «Ты бы еще на утренник в детсад отправилась», — сказал бы ей шеф отдела. И все же она сегодня оказалась здесь. Вопреки всем делам и планам. Потому что больше всего в жизни она ненавидит фальшь и ложь. Шестое чувство подсказывало ей, что здесь кое-кого можно вывести на чистую воду. Повинуясь интуиции, которая ее никогда не подводила, Ленка отодвинула на время все более важные и денежные задания. Хотя… если бы кто-нибудь спросил ее, что, собственно, ей здесь надо, фотокорреспондент Кузнецова вряд ли ответила бы. Даже самой себе. Однако та самая интуиция, сильное место фоторепортера Кузнецовой, заставляла ее сегодня совершать странные поступки.

Ленка достала камеры, привинтила длиннофокусные объективы, заглянула в них, и вдруг… профессиональный инстинкт взял верх. Репортерша, как охотничья собака, сделала стойку. Теперь она видела мир лишь через глазок фотокамеры и, забыв обо всем на свете, приготовилась к оперативной съемке.

Навороченный профессиональный объектив отлично брал всю дистанцию. Репортерша поискала глазами на пятачке Лизу и не нашла ее, хотя всадники готовились к выходу на старт. Студенты, главным образом девушки, нарезали на пятачке верхом небольшие круги, успокаивали лошадей разных мастей и пород, дрожавших от нетерпения и издававших легкое ржание, громко фыркающих и косящих друг на друга огромными влажными глазами.

Здесь был и серый арабский скакун, давно списанный в прокат за выслугу лет, и рыжий крупный буденновский мерин, обычно пугавший новичков неожиданной свечкой, и вороная кобыла тракененской породы… Наконец Ленка увидела Лизу и ее Красотку. Как только они появились, стало ясно, что Лизина чистокровная кобыла — настоящая звезда этого конного дефиле. Ни у одной лошади не было такой стати, такой постановки головы, ни одна не изгибала шею так круто. Узкая грудная клетка лошади рождала иллюзию, что у нее нет анфаса, один профиль. А Лиза… Лиза тоже приковывала взгляды, главным образом мужские. Изящными линиями тела она неуловимо повторяла Красотку. Длинные стройные ноги девушки, затянутые в белые лосины и упакованные в высокие сапоги, ловко упирались в стремена, медовые волосы, стянутые резинкой под кепи, развевались на ветру, а изящная фигурка, одетая в форменный синий сюртук, выглядела в такой наглухо застегнутой строгой «упаковке» еще более притягательной.

Лиза обвела взглядом трибуны, увидела Федора, пристроившегося с биноклем рядом с полосатой колонной, и, как было условлено, прикоснулась рукой к козырьку. Здоровяк вскочил, обрадованно замахал бейсболкой, но тут соседи сзади громко зашикали, и Федор неохотно занял место на трибуне.

Ленка опустила камеру и повернула голову на шум. Неподалеку от нее мелькнула за препятствием черная бандана. Мелькнула и скрылась за барьером, утыканным ветками.

«Наверное, еще какой-нибудь снимала пристроился, чайник из местных. Маскируется, дурачок, — подумала она и, дождавшись, когда голова в бандане опять появится, щелкнула паренька для прикола. — Потом как-нибудь через Лизу снимок передам, будет писать кипятком от счастья, самодеятельные фотографы любят такие кадры для домашнего альбома», — подумала она. И тут же перевела камеру, потому что Федор вдруг заорал басом с трибуны во все горло:

— Ли-за, Ли-за!

Ленка сфотографировала сначала Федора, а потом и Лизу верхом на лошади. Для чего — она и сама толком не знала.

Наконец Анатолий Иванович громовым басом скомандовал: «На старт». Участники первой скачки не без труда выстроились в одну линию. Трибуны затихли, лишь чей-то мобильник истошно пиликал «Марш тореадора».

Грохнул выстрел стартового пистолета, и лошади рванули с места. Ленка плюхнулась в привычную на съемках позицию: плашмя на пузо — и приготовилась снимать скачки в самом выигрышном ракурсе — снизу.

Вначале лошади шли галопом почти рядом. Красотка отдалась долгожданному бегу с радостью. Она почти летела, подвисая в одной из фаз галопа на долю секунды над землей. Чистокровная кобыла легко обошла и тракененку, и араба и теперь шла второй, сразу вслед за рыжим буденновцем, на котором скакал Сашка Фомин из параллельной группы.

Барьер! Легко, как будто и не было его, Красотка преодолела препятствие и, не снижая скорости, помчалась дальше. Рыжий мерин-буденновец, скакавший впереди, раззадоривал кобылу своей прямотой и туповатостью. Красотке захотелось обхитрить его, обойти соперника во что бы то ни стало!

Лиза скакала, приподнявшись в стременах, стараясь облегчить лошади бег и думая лишь об одном: только бы удержаться, лишь бы не вылететь из седла под копыта скачущих следом и почти настигающих ее горячим дыханием лошадей.

Второе препятствие! Лиза, прильнув к шее лошади, привстала в стременах, и Красотка легко, словно играючи, перемахнула через канаву. Ровный топот копыт сбился, и Лиза по крикам трибун поняла: у кого-то животное заупрямилось, и всадник сошел с дистанции. Что ж, тем лучше, пусть неудачник плачет. Ее охватил восторг свободного полета. Лиза почувствовала солоноватый вкус победы вместе с песком на губах… Она первая! Надо продержаться всего полкруга. Даже Сенька Клопиков на своем вороном жеребце породы «типа тяжеловоз» безнадежно отстал. Но топот копыт приближался. Вот Ксюшка Левите на сером стремительном жеребце-арабе скачет рядом, вот она уже на полкорпуса обходит и мчится впереди… Но Красотка, наконец-то почуяв рядом не мерина, а настоящего жеребца, приободрилась, прибавила ходу и сравнялась с арабом.

Теперь они шли ноздря в ноздрю. Внезапно, женским чутьем угадав, что пожилой жеребец начинает уставать, Красотка прибавила темп и обошла его на повороте. Теперь она скакала голова к голове с буденновцем.

— Ли-за! Ли-за! — слышалось с трибуны.

Это опять басил Федор. Он вскочил, окончательно перекрыв широкой спиной обзор тем, кто сидел сзади, и не отнимал от глаз полевой бинокль. Кто-то тыкал его в спину газетой, кто-то стучал кулаком по руке сзади, но гигант ничего не чувствовал. Федор видел только Лизу, победно скачущую впереди на Красотке. Убедившись, что его возлюбленная выигрывает скачку, он без сил опустился на скамейку. Лиза ликовала. Победа была совсем рядом, она скрипела, как песок на зубах, стучала в виски топотом копыт. Лиза еще выше поднялась в седле и еще туже натянула поводья.

Теперь Красотка шла первой. Оставалось последнее, самое коварное препятствие — барьер, утыканный ветками, и неглубокая канава с водой за ним.

— Давай! — шепнула Лиза Красотке.

И вдруг из-за препятствия, как камень из рогатки, выпорхнула пестрая птичка. Р-раз — и скрылась. Кобыла, резко метнувшись в сторону, встала как вкопанная. А Лиза, не удержавшись в седле, со всего размаха перелетела через голову лошади и шлепнулась на землю. Трибуны охнули, Федор вскочил и, не обращая внимания на громкие протесты публики, помчался по рядам к выходу.

Всадники, скакавшие за Лизой, продолжали двигаться в прежнем темпе, и через несколько секунд вся плотно сбитая группа достигла финиша.

К счастью, Лиза приземлилась удачно: сбоку от скаковой дорожки. Ни одна лошадь, шедшая следом, не задела ее. Очнувшись от удара, девушка услышала, как по дорожке ипподрома к ней бегут люди. Она с трудом подняла голову и даже улыбнулась через силу: очень уж уморительной показалась ей эта картина. Процессию возглавлял тренер Анатолий Иванович. Он бежал с судейским флажком в руке и развевающимися на ветру редкими прядями, обычно аккуратными «переплюйчиками» зачесанными под кепку. За ним едва поспевал кругленький фельдшер из медпункта в куцем белом халате. Замыкал забег Федор, высоко, словно страус, поднимавший на бегу длинные ноги.

— Ну, Рябинина, считай, кубок за самое эффектное падение у тебя в руках! — проворчал Анатолий Иванович и склонился над всадницей. Он осторожно потрогал ее голову, озабоченно ощупал руки-ноги, облегченно вздохнул и помог девушке подняться.

Фельдшер вслед за ним взглянул на порозовевшую Лизу, проворчал, что его помощь, к счастью, не понадобится, и отошел в сторону.

И тут Лиза оказалась в полной власти Федора. Решительно отодвинув двух спутников, он распахнул ей навстречу свои широкие объятия. Парень шептал, что все позади, что не надо плакать, она все равно лучшая. Самая лучшая девушка не только на этом ипподроме, но и во всей Москве и области. Однако Лиза едва слушала его. Она стояла посреди беговой дорожки, в конце которой чествовали победителя, и размазывала слезы по грязным щекам. Федор нежно отряхнул от песка все хорошенькие округлости девушки: и аккуратную попку, и маленькие упругие грудки, затем извлек из кармана маскировочных штанов огромный клетчатый носовой платок и заставил ее высморкаться. Потом вновь попытался хоть как-то справиться с соленым водопадом, заливавшим лицо Лизы. Это удалось плохо, вернее, не удалось совсем. Слезы текли по щекам девушки потоком, мешались с пылью, образуя на лице Лизы черные полосы, как у солдата спецназа.

Лиза ревела не столько от боли, сколько от обиды. Победа была уже в руках — и на тебе… Она словно плюхнулась в грязь с пьедестала, и теперь казалось, что все кончено. Назавтра в ветеринарной академии только и будет разговоров о ее падении с лошади. Может, даже новые анекдоты и любительские фотки в их электронном журнале «Ветврач» появятся. Тем более что все окончилось благополучно и можно шутить и стебаться над человеком без зазрения совести. Лиза сейчас все на свете отдала бы, чтобы проскакать дистанцию снова, но увы… Она вспомнила каламбур Лели: «В искусстве, как и в спорте, всегда есть первые и последние, но я никогда не буду на месте последних»… Но то — Леля… Она и вправду никогда не проигрывала, ее удивительная старшая сестра. Ни в искусстве, ни в любви. Как сходил с ума от любви к ней тот поляк-дирижер пару лет назад! А как безоглядно растворился в любви к ней Антон, позабыв о приличиях и друзьях детства. А она, Лиза, опять пришла к финишу последней. Во всех смыслах. В спорте никакие «если бы» и «могла бы» не считаются. По крикам на финише она поняла, что победил Сашка Фомин. Обскакал-таки, скотина! Вот тебе и списанный рыжий буденновец, вот тебе и его конь, «туповатый, но честный служака»! А ее умная, стремительная и трепетная Красотка сейчас стояла рядом и как ни в чем не бывало косила на всадницу хитрым влажным глазом. Впрочем, у всадницы глаза были и вовсе на мокром месте.

— Ладно, не реви, зачет все равно поставлю, почти всю дистанцию первой прошла, — проворчал Анатолий Иванович, обращаясь к Лизе и одновременно беря кобылу за повод. Наконец его внимание переключилось на Красотку. — А ты, хитрюга, сейчас прыгнешь у меня как миленькая, а то взяла, понимаешь, моду девушек пугать… — И, вскочив в седло, тренер слегка отъехал назад и, разогнав кобылу, легко, с приличным запасом взял роковое препятствие.

— Лиза, ты в порядке? — Федор тряс ее за плечи, и Лиза чувствовала, как его огромные руки слегка подрагивают. Он обнял девушку и повел к выходу.

— Куда мы идем? — спросила Лиза растерянно.

— Как куда? — удивился Федор. — К мороженому, как и договаривались. Не люблю менять планы, тем более что надо немного охладиться.

Но уйти далеко им не удалось. Внезапно перед ними выросла симпатичная девушка, увешанная фотокамерами.

— Салютик, народ! — приветствовала она парочку как ни в чем не бывало.

— Ой, Ленка, а ты откуда здесь? — обрадовалась Лиза и даже перестала всхлипывать. Она знала: Ленка Кузнецова из соседнего дома работает в одной редакции с Антоном, а все, что было связано с Антоном, интересовало Лизу больше всего на свете.

— Так, снимаю одну халтурку для глянцевого журнала, — глазом не моргнув соврала Ленка. — Могу показать прикольные фотки из сегодняшней съемки. Правда, не совсем даром.

— Что значит «не даром»? — насторожился Федор. — Это что — закрытый показ в Каннах?

— Сейчас узнаешь, — пообещала Ленка загадочно.

— Лен, давай в следующий раз, — жалобно попросила Лиза. — Надо хотя бы грязь под краном смыть. Видела, как я в самую лужу плюхнулась? Как тебе такое «кино»? Претендую на приз за главную женскую роль.

— Конечно, Лизок, видела, даже сняла этот животрепещущий момент, — с готовностью отозвалась Ленка. Она расчехлила камеру и собиралась уже показать Лизе кадры с ее падением, как та неожиданно запротестовала:

— Ой, на это я вообще, Кузнечик, не хочу смотреть. Миг позора лучше забыть сразу и навсегда, — кокетливо сказала она, искоса взглянув на Федора.

— Ну, как хочешь, предлагаю в последний раз, — пробурчала Ленка.

Любопытство пересилило. Лиза уставилась на последние кадры Кузнецовой в цифровике. На одном из кадров можно было отчетливо разглядеть летящую птицу. Ну и ну! Это здорово все меняло. Теперь падение Лизы выглядело не таким обидным. Получалось, что она, Лиза, не растяпа и кулема, а жертва «обстоятельств непреодолимой силы», как говорят крючкотворы юристы. Лиза вытерла слезы.

— Ни фига себе пернатая хулиганка, из-за нее-то я и шлепнулась, — ахнула она.

— Это не птица, Лиза, а ее летающая моделька, — поправила Ленка. — Внимание, сейчас я сильно увеличу снимок.

Она поколдовала над камерой, и Лиза увидела часть кадра словно под лупой.

— Видишь веревку? Кто-то прячется в кустах и запускает оттуда свою опасную игрушку.

— Неужели этот «кто-то» так сильно хотел, чтобы я упала? — удивилась Лиза. — Неизвестно ведь было, чем все может закончиться…

— Скорее, этот «кто-то» хотел, чтобы Фомин пришел первым, — предположила Ленка.

— Я же говорила, что будет черный тотализатор! — завопила Лиза. — Значит, парни в академии делали ставки. И наверное, немалые, если решились на такое. Черному букмекеру надо было позарез, чтобы в этой скачке победил Фомин.

— Ни фига себе, — присвистнул Федор. — Ну просто остросюжетный роман. Букмекеры, ставки, подставы… Вот тебе и «детский сад»! И кто же этот алчный мерзавец? Кому мне бежать прямо сейчас башку откручивать?

— Если пообещаешь немедленно и честно ответить на мой вопрос, в свою очередь обещаю, что вы его увидите, — объявила Ленка. Она открыто, не стесняясь, предлагала Лизе и Федору сделку. Для нее ставка в этой игре была выше всех — честь ее друга Антона.

— Обещаем! — проворчал Федор за двоих. — Показывай этого гада скорей, Лен, а то у меня кулаки чешутся.

— Покажу, как обещала. Только сначала оба ответьте на мой вопрос. Честно! Итак, кто из вас принес в редакцию желтой газеты фотографию Ольги Рябининой?

Федор медленно посмотрел на Лизу, потом себе под ноги — и громко засопел. Ленка молчала и ждала. Лицо Лизы покрылось малиновыми пятнами. Она дернула приятеля за рукав. Мол, пойдем, Федь, мы спешим. А вслух сказала:

— Под фотографией, между прочим, есть подпись: «Антон Смирнов. А почему, собственно, тебя это так взволновало»?

— Ну ладно, на нет и суда нет. — Ленка эффектно выключила камеру.

И тут Федор неожиданно тихо выдавил из себя:

— Хорошо, Лен, скажу. Ну, я принес… Эту фотографию мне передал сам Антон. А больше не вытянешь из меня ни слова, хоть режь.

Грязные зареванные щеки Лизы внезапно стали ярко-пунцовыми, и она спряталась от въедливого взгляда Ленки за широким плечом Федора. Ленка профессиональным нюхом почуяла: без Лизы тут не обошлось.

«Вот так сестренка у неземной пианистки Лели! Интриганка сопливая! — поразилась она. — Почему этот дядя Степа пошел у нее на поводу, как теленок, понятно. Как говорится, к гадалке не ходи. Вон каким восхищенным взглядом ее буравит. Да он за эту пигалицу, которая ему едва до плеча достает, убить готов. Кого угодно. Ну ладно, красивый портрет красивой девушки — не криминал. Однако зачем Лиза в эту историю втянула Антона? А теперь еще этого безропотного тюфяка Федю? Неужели тоже влюбилась? М-да, похоже, у трона нашего принца становится слишком многолюдно. А я так не люблю очереди…»

Вопросов оставалось куча, но было ясно одно: гордячка Леля наехала на Антона совершенно напрасно. Если она, Ленка, расскажет, как было дело, королева, наверное, простит верного пажа. А может, ей, Ленке, не стоит вообще влезать в эту историю? Как говорится, дело семейное… Пускай сами разбираются. Сестра сестру простит, а уж возлюбленного тем более. Короче, в итоге виноватой окажется она сама, дура-разоблачительница. Нет уж, одернула себя Ленка, долг верной боевой подруги она выполнит, чего бы ей это ни стоило. А там — будь что будет. Если не бороться со злом, оно будет расти, как тесто на дрожжах, и в конце концов, выплеснувшись из адского котла, погребет под собой, как лава, всех и вся. И Лелю, и Лизу, и Антона. А может, и ее, Ленку. «Меня, может быть, наградят за глупость. Посмертно», — привычно съязвила Ленка про себя, а вслух сказала:

— Ладно, проехали. Все ясно. По-моему, ты, Федор, тоже метишь в папарацци. Но учти, чем больше у меня конкурентов, тем сильнее я завожусь и расцветаю. Люблю соревноваться даже сама с собой, потому сегодня здесь. А теперь, друзья, дайте-ка щелкну вас на память. Федор, обними покрепче Лизу. Улыбайтесь! Готово! Фотки — за мной.

И Ленка сделала несколько фотографий Принцессы и Шрека, как теперь про себя она называла ребят.

Федор пытался протестовать, однако понял, что Ленка не отступится. Та еще штучка, вроде Лизы. Интересно, почему она прицепилась к той злосчастной фотке? Ей-то что до Лели? Из зависти, что ли, решила до правды докопаться? Ну да, пианистка, пожалуй, покрасивее будет…

— Подробности потом. — Ленка словно подслушала его мысли и добавила: — Я свои обещания всегда выполняю. Смотрите!

Медленно, чтобы не испортить эффекта, Ленка пролистала кадры в фотокамере. Наконец на экране появилась крупная мужская голова в черной бандане.

— Маркин! — взволнованно закричала Лиза. — Это он! Володька Маркин с третьего курса. Вот сволочь! Не зря ходили слухи, что он родную мать готов продать. Всем, чем можно, в академии приторговывает. А главное — совестью. Говорят, его высокопоставленный папаша сынка в строгости держит, денег на пафосные клубы не дает. Мечтает, что когда-нибудь для Вовки конезавод купит. А пока, мол, пускай учится и сам выкручивается. Значит, Маркин нашел еще один способ заработать. Вовка — черный букмекер! Ну и ну!

— Я ему покажу способ заработать! — заорал Федька и оглянулся в поисках черной банданы, однако его уже и след простыл…

Лиза, холодно простившись с новоявленной мисс Марпл, поспешила за своим верным оруженосцем. Ленка осталась одна, быстренько сложила аппаратуру в сумку и тоже двинула к выходу. Внезапно она увидела что-то в траве, не удержавшись, нагнулась. Тут же обругала себя: вечно она, как сорока, клюет на все блестящее. То на яркую, не по сезону, бижутерию, то на эффектных мужчин, у которых потом оказывается скандальная ориентация. Теперь вот на обычную стекляшку. Она рассеянно покрутила в руке находку и вдруг почувствовала, что та завораживает, притягивает, словно в ней скрыта какая-то тайная магия. Стекло было неправильной формы, дымчато-серого цвета. Кусочек метеорита. «Да это же осколок стекла от темных очков!» — внезапно догадалась девушка. Ленка повертела находку в руках. Лучи солнца обтекали округлые поверхности, почти не отражаясь от них, она уже собиралась бросить бесполезный мусор под ноги. Вдруг солнечный луч, зацепившись за какой-то незаметный скол, ударил ее по глазам.

«Тогда, в Ялте, он тоже был в темных очках», — вдруг вспомнила Ленка. Она попыталась прогнать, казалось бы, давно забытое воспоминание, но, как это часто бывает, чем большее усилие она над собой делала, тем ярче всплывали в памяти те три дня. Выходит, память и впрямь коварная штука: прячет до поры в укромных уголках все самое темное, давно забытое, а когда покажется, что оно выцвело, как на старой фотопленке, и давно исчезло — запретное вдруг проявится, да так ярко, что ударит не только по глазам, но и по сердцу. Похоже, ее личную «пленку» памяти еще и обработали каким-то сверхновым составом, не забыв проставить на каждом кадре дату: Ленка поняла, что помнит те три дня по часам, если не по минутам. Беспощадный внутренний хронометр внутри ее внезапно принялся отстукивать бешеный ритм. Как три года назад…

«Везет же некоторым», — завидовали ей тогда все, ну буквально все на этаже. Еще бы! Ленке, без году неделя работавшей в агентстве, единственной из их большого отдела, словно выигрышный билет, выпала командировка в Ялту. Да еще в середине июня, да плюс начальство договорилось, что их с коллегой-репортером поселят в шикарную гостиницу. Коллеги из их редакции, и клерки из секретариата, и художники из соседней редакции, и водители, и даже уборщица — все посматривали на Ленку с завистью. Мол, не успела на работу устроиться — и сразу же ей такие каникулы… Да, наверное, неспроста тебя взяли сюда, где даже уборщицы, не говоря о секретаршах и курьерах, чьи-то племянницы или соседки по даче. Короче, не надо рассказывать сказки. Молодая, аппетитная, мужчин в руководстве полно, уж наверное, с кем-нибудь да познакомилась поближе…

Эти сплетни Ленку только забавляли, не мешая радоваться подарку судьбы. Она обожала Южный берег Крыма, с детства помнила его душистый травяной зной, сине-зеленые краски и колючие на ощупь, раскаленные, как сковородки, скалы, словно выраставшие из моря. Ленка давно мечтала побывать в старой Ялте, побродить по ее горбатым улочкам, ведущим к морю, вволю поплавать, когда основная работа будет сделана, поскольку отпуск в этом году ей не полагался. В душе она понимала, что завистники правы и командировка больше смахивает на отпуск, и тихо радовалась — как ребенок, которого вместо школы отправляли в санаторий посреди учебного года. Да и работа, которую ей поручали в командировке, была приятной и необременительной. Им тогда предстояло вместе с пишущим корреспондентом подготовить пейзажные снимки и небольшие текстовые зарисовки для фотоальбома. Считай, неделя поездки по Южному берегу, выбор натуры, встречи с интересными людьми и все остальное в том же духе. Да и проживание в заветной гостинице приятно интриговало.

В конце концов она решила: «А не буду-ка я обращать на сослуживцев внимания, как на расшалившихся детей!» И ей стало легко и весело. Однако атмосфера в отделе, прозрачные намеки коллег и тонкие шуточки начальства с каждым днем все больше напоминали настрой старшеклассников перед первым походом с ночевкой.

— Смотри, Елена, наш Гарик бабник со стажем, своего не упустит, особенно на курорте, — веселились сослуживцы, многозначительно переглядываясь и хихикая.

— Нужен мне ваш Гарик сто лет, как засвеченная пленка, — фыркала она, — и глуповат, и простоват, бедняга. А уж красавец — не то слово! Толстый, рыжий, круглая физиономия аж лоснится от наглости… Я с такими даже в пионерлагере на дискотеке танцевать не пошла бы. У меня, между прочим, и в школе, и в институте всегда симпатичные кавалеры были.

Между тем Гарик вовсю распушал оперение перед Ленкой. То и дело распинался о загранкомандировках, предлагал подвезти до метро на «ниссане». Она беззаботно хохотала и шла пешком, неизменно обращая все ухаживания неприглядного кавалера в шутку. На лбу у надоедливого поклонника все чаще вздувалась гневная синяя жилка, а руки, которыми он ухитрялся изредка до нее дотрагиваться, становились неприятно влажными. Особенно Гарика бесило, что Ленке не было дела до его профессиональных успехов. Еще бы! Хотя по творческим меркам он был молодым репортером (немного за тридцать), слыл в агентстве звездой, без его работ не обходились ни одна книга, ни один серьезный альбом. Лучшие издательства рвали Гарика на части. Говорили, его ключ к успеху — нахрапистость на грани фола и бешеная работоспособность. Все, что попадало в мощное силовое поле репортера, тут же начинало работать на него. Его сумасшедшая энергетика засасывала, словно в воронку, всех и вся. Гарик всегда шел ва-банк и неизменно выигрывал. «Что ж, в работе это неплохо, — думала Ленка, она вообще уважала профессионалов, — однако не дает ему права распоряжаться мной, как героями своих очерков».

В конце концов она решила: работают вместе днем, сделают, что намечено, — и гуд-бай, коллега, у каждого своя программа отдыха. А если Гарику припрет развлечься… Ну ладно, на крымском побережье, тем более в хорошей гостинице, хватает ночных бабочек, вот пусть заезжая знаменитость и развлекается согласно прейскуранту, тем более денежки у него водятся. А можно особенно и не тратиться: сколько дурочек приезжает к морю в надежде завести роман с такой вот столичной штучкой, чтобы потом всю жизнь вздыхать о нем в своем захолустье, как о самом ярком событии жизни, тайно рассматривая фотокарточки. Разве на ней, Ленке, свет клином сошелся? Да, похоже, этот хлыщ Гарик трудных путей и не ищет. Зачем напрягаться, копать колодец, чтобы утолить жажду, если вокруг и так полно источников…

— Ты что, сдурел! — рявкнула Ленка, сбрасывая чужую руку со своего колена. Даже сквозь плотную ткань джинсов она почувствовала, что рука тяжелая и влажная. В самолете ее кресло оказалось у окна, и она с отвращением ощутила, как массивное бедро Гарика все теснее припечатывает ее к стенке.

— Все о’кей! — самодовольно промурлыкал попутчик и обнял ее за плечо. Темное влажное пятно проступило на рукаве белой кофточки.

— Пошел вон! — попыталась крикнуть Лена, но голос, приглушенный шумом двигателей, прозвучал тихо и неубедительно. Девушка разозлилась на себя почти до слез. Ну конечно, она выглядит полной идиоткой. Летит на юг вдвоем с мужиком — и еще недовольна. Никто и не подумает за нее вступиться. Все дремлют или делают вид, что спят, не обращая внимания на прозрачные маневры Гарика. Мол, дело молодое, сама со своим мужиком разбирайся. Похоже, и впрямь для посторонних они выглядели парочкой, летящей отдыхать на море. Ничего, мол, побранятся-потешатся и помирятся. Море, солнце, пляж… Между тем нахрапистый сосед Ленки пытался расстегнуть ее батистовую кофточку, сопровождая это шутками-прибаутками, словно давний любовник. Сосед рядом с ним с увлечением читал газету.

— Ну, довольно идиотских шуток, — Ленка наконец стряхнула оцепенение и решительно поднялась, — мне давно не смешно. И, если честно, тошнит от тебя. Иди лучше руки помой. Пойду-ка пересяду в хвост самолета.

— А ты уверена, что там есть места? — невозмутимо промурлыкал соблазнитель в самое ухо. — Я последние билеты по брони взял.

— Найду, — отрезала она и решительно двинулась к проходу, где маячило свободное кресло…

Ялта встретила ее цветущими олеандрами и розами. Напряжение, не отпускавшее Ленку после перелета, слегка ослабло. В этом раю она уже не чувствовала себя наедине с негодяем, казалось, сама природа за нее. Да и настырный попутчик, утомленный зноем, неожиданно притих, то и дело протирал темные очки и промокал лоб огромным носовым платком. Забот у него теперь хватало: как ни крути, а именно он, «крутой профи», во много раз более опытный, чем Ленка, был руководителем их маленькой экспедиции и отвечал перед начальством за успех всей, весьма недешевой для агентства, командировки. За провал-то спросят с него. Ленка старалась говорить с ним официальным тоном и на «вы», именуя не иначе как Игорем Всеволодовичем, хотя и выговаривала это словосочетание с трудом.

— Ладно, располагайся, через час зайду к тебе в номер обсудить планы на завтра, — объявил Гарик и скрылся в конце длиннющего коридора.

Объявился он в модной майке с буквами «NY», явно привезенной из последней нью-йоркской командировки, и в настоящих американских джинсах. Вид у гостя после душа был свежий и весьма довольный.

— Ну, подруга, давай, — скомандовал он.

— Хотите чаю? У меня есть кипятильник, — поспешно предложила Ленка.

— При чем тут кипятильник? — не понял он. — Давай раздевайся быстрее.

— Я закричу, — пообещала Ленка.

— Ну и кричи себе на здоровье, — усмехнулся Гарик. — Все равно никто не прибежит, все же знают, что мы вдвоем приехали. Между прочим, в этой гостинице особый режим. Короче, полно сотрудников в штатском и порядки не как дома. Скажу, что ты к иностранцам приставала, и тебя тут же в ментовку упрячут, — пообещал он. — Знаешь, как наряд ментов тебе обрадуется? А бумага на работу? Мало не покажется…

— Да ты, Гарик, законченная сволочь! — удивилась Ленка, словно впервые увидела своего спутника, и объявила: — Немедленно уезжаю обратно в Симферополь, в аэропорт.

— На сегодня тебе не то что на самолет, даже на третью полку поезда никто билета не продаст, — спокойно сообщил Гарик и усмехнулся. — И вообще, не дури. Представляешь, какое веселье начнется в агентстве, когда ты сообщишь им причину, по которой улетела? Впрочем, мои акции, если честно, тоже упадут: скажут, мол, не сумел Гарик новенькую уговорить, ай-ай-ай, потерял квалификацию. Короче, я тебя никуда не отпущу.

Он приблизился к ней и встал в проеме двери, растопырив руки и преградив жирным телом путь к выходу. Она увидела, как его фирменная майка, еще минуту назад белоснежная, намокает от пота. На лбу Гарика задергалась синяя жилка, лицо стало почти багровым.

— Короче, коллега, не суетись. Иначе придется с престижной и непыльной работой расстаться. Начальство, сама понимаешь, девичьи капризы не приветствует. Кстати, а чем еще нам здесь неделю заниматься? Ты что же думаешь, я эти интервью и прочую муру за пару дней не сделаю?

— Это шантаж. — Ленка пыталась говорить ледяным тоном, но ее голос предательски дрожал, и больше всего на свете она боялась сейчас разреветься. — Знайте, у вас, Игорь Всеволодович, нет никаких шансов. Я не терплю, когда мной манипулируют, всегда все делаю наоборот. Я устала и хочу есть.

Она вышла на балкон и оценила обстановку. Седьмой этаж, соседи, наверное, на пляже.

— Хэлло! — закричала Ленка неестественно громко и радостно, когда на балконе справа вдруг появилась толстая иностранка.

— Привьет, я из Германии, — объявила дама.

Ленка обрадовалась фрау, как родной. Ура, теперь она не одна! Во всяком случае, если что, можно будет позвать на помощь.

— Ну ладно. — Гарик неохотно убрал руку, которой загораживал выход. — Что-то я сегодня устал. До завтра, беби!

Когда дверь за ним закрылась, Ленка без сил опустилась в кресло. Что ж, пока счет 1:0. Похоже, этот отвратительный тип привык получать все, что хочет. Теперь он не отступится. Видно, по-другому добиваться женщин просто не обучен. Не научился за всю жизнь элегантно ухаживать, красиво соблазнять — или не хочет? Неужели ему никогда не давали отпор? Или он идет напролом лишь в таких вот беспроигрышных ситуациях? Скотина! Ничего, кроме отвращения, такой тип вызывать не может. Главное — не поддаваться угрозам и шантажу. Правда, силы у них не равны. Но мама с детства учила: чем труднее задача, тем интереснее ее решать.

Следующие два дня Ленка вела себя как в тылу врага. Ни одного лишнего движения, ни одной улыбки, ни единого легкомысленного взгляда. Деловые отношения, не более того. Впрочем, в работу они и вправду включились с ходу и целыми днями колесили по крымским дорогам в раскаленной машине, взятой напрокат, выбирая места для съемок. Попутно их «съемочная группа» отыскивала в городках Южного берега Крыма интересных людей для интервью. В поездках Ленка неизменно садилась на заднее сиденье, чтобы быть подальше от Гарика. Даже на пляж старалась ходить в другое время. Почему-то не хотелось, чтобы он ее видел в купальнике.

«Хожу, как женщина Востока, очи долу», — поймала она себя на забавной мысли, когда они оказались на берегу моря, и впервые за два дня улыбнулась. Волны белыми барашками стелились у их босых ног, сквозь синюю воду просматривались разноцветные камешки. Гарик внимательно взглянул на нее и вдруг потрогал за мочку уха. От неожиданности она резко махнула рукой, и черные очки слетели с лица Гарика. Одно стекло вылетело, ударилось о гальку и разлетелось на кусочки.

— Идиотка, истеричка, что ты наделала? — заорал он. — Эти очки я купил в Париже! Они стоят целое состояние!

— Я оплачу, — пролепетала Ленка, пытаясь сложить из осколков линзу. Ей внезапно стало жаль этого недалекого человека. Вот, дурачок, считает себя богемой, может, даже элитой, а сам прост и незатейлив, как это разбитое стеклышко. И женщина в знак примирения дотронулась до его руки. С удивлением она почувствовала, что через нее прошли токи, которых совсем не ожидала, и отдернула руку. Этот моральный урод, эта похотливая скотина, этот мерзавец вызвал у нее явно недвусмысленное желание. Но почему? Страх и унижение, ненависть и беспомощность, жара и усталость переплавились в то, чего Ленка ожидала меньше всего. Похоже, борьба с врагом отняла у нее все силы, и ее организм таким парадоксальным образом решил компенсировать перегрузки. С ужасом и отвращением почувствовала: сил на борьбу с желанием не осталось. Она, наверное, сойдет с ума, если немедленно не сделает с ним это. «Что ж, месть иногда принимает причудливые формы, — внезапно решила Ленка. — Когда-то я читала про стокгольмский синдром. Жертва начинает любить палача, чтобы не сойти с ума. Мозг, спасая своего хозяина, замещает один объект на другой. Я безумно хочу этого мерзавца. Что ж, воспользуюсь им, как мальчиком по вызову. Буду считать, что не он меня, а я его использую для удовольствия, не затрагивая душу. Хладнокровно и расчетливо, в общем, по-мужски, как мужчины нанимают проститутку. Впрочем, моя душа его волнует меньше всего, так что и он будет в выигрыше…»

«Не смотри ты по сторонам, оставайся сама собой», — пела в телевизоре молодая звездочка. Шторы были плотно задернуты, полуденное солнце почти не проникало в комнату. Мокрые тела слаженно двигались в такт ритмичной песенке на узкой, отвратительно скрипящей койке. Это было так не похоже на все, что случалось с Ленкой прежде, когда она почти теряла сознание от любви или вдруг в разговоре забывала самые простые слова и превращалась в полную идиотку, когда она проезжала свою остановку в метро или проливала на плиту кофе. Теперь же она была абсолютно спокойна, даже весела и, не отступая от простого как мир сюжета, старалась не затягивать этот примитивный, в сущности, клип. «Оставайся сама собой», — пела она про себя, изгибаясь на узкой койке, как гимнастка, делая почти акробатические кульбиты и расчетливо приближая долгожданный финал.

— Ну, наконец, все! Давай, Гарик, поворачивайся — в душ, и побыстрее уходи, — объявила она партнеру с последними аккордами песни. — Мне надо поработать. Хочу просмотреть съемку, чтобы в Москве было меньше мороки.

— Ну, ты даешь! А поговорить? — растерянно пробормотал Гарик. Он явно не ожидал такого поворота событий и медлил с уходом. — Лен, хочешь, спустимся в бар, я тебе холодного шампанского возьму? — неожиданно предложил он.

— Возьми деньги в моей сумочке, — спокойно попросила Ленка. — Это я должна поить тебя шампанским за доставленное удовольствие. Ты мне ничего не должен, мальчик. Прости, к сожалению, некогда бездельничать. Завтра увидимся. Ладно?

— Ну, как тебе было? Классно? — помявшись на пороге, с надеждой спросил Гарик.

— Да ладно, не парься, тебе-то какая разница? — удивилась Ленка. — Ну, все, Игорь Всеволодович, пока.

Ленка простила его и не думала о мести. Просто потеряла к нему всякий интерес, как мужчины теряют интерес к проститутке, когда она профессионально выполнит свою работу. И все же она отомстила. Гарик запал на Ленку окончательно и бесповоротно. Мужчина за тридцать, он вдруг впервые с изумлением узнал, что, кроме вольного секса и воспроизводства самих себя в браке, на свете еще бывает любовь. И теперь он ходил и канючил любви, которой у Ленки к нему не было и быть не могло. Он смотрел на Ленку глазами побитого спаниеля, но ей уже было все равно. Этот его просящий взгляд ловила она на себе потом не раз в агентстве. Гарик не упускал случая застать ее наедине и задать один и тот же изрядно надоевший вопрос:

— Ну почему ты так со мной, а? Ведь было же хорошо, правда?

Но Ленка обречена была смотреть на него через черное стеклышко…

Ленка еще раз взглянула на стекляшку в руке и без сожаления бросила ее в урну. Она вспомнила, как год назад, тоже в июне, на одном из модных фотовернисажей, в котором она участвовала, к ней подошел импозантный мужчина. Выглядел он весьма респектабельно, одет был модно и дорого, вокруг мэтра вилась небольшая свита из молодняка. Ленка почувствовала, что незнакомец смотрит на нее в упор.

— Здравствуйте, Елена! — сказал он неестественно бодрым голосом. — Давненько мы с вами не виделись.

— Здравствуйте, Игорь Всеволодович, — улыбнулась Ленка. — Никогда не сомневалась, что вы сделаете неплохую карьеру.

— Может, смоемся куда-нибудь в более укромное место, — предложил старый знакомый интимным шепотом. — Посидим, вспомним кое-что, наконец, вкусно поужинаем. Я знаю тут неподалеку один симпатичный ресторанчик. Ленка, пойдем, — вдруг взмолился он прежним, подзабытым тоном, — ну, прошу тебя.

— Извините, сегодня не могу, — улыбнулась Ленка. — Приходится, Игорь Всеволодович, много работать, даже по ночам кадры отсматривать, на компе их обрабатывать, короче, денежки зарабатывать. Да вы не огорчайтесь, вон сколько молодых и красивых девушек вокруг, уж вам-то… Только свистните!

— За что ты меня так? — вдруг спросил он, опять глядя на нее, как тогда в Ялте, глазами побитого спаниеля.

— «Не смотри, не смотри ты по сторонам», — пропела Ленка, слегка фальшивя, и, осторожно пожав его влажную, протянутую кверху ладонью, как у нищего, руку, развернулась на каблуках и поспешила с друзьями на фуршет.

Все это было в какой-то прошлой, далекой жизни. Ленка старательно упрятала эти воспоминания в самые дальние уголки памяти, чтобы они не выплывали оттуда, не мешали жить дальше. И все-таки история с Гариком порой всплывала в памяти в самые неожиданные моменты, и подробности тех дней, словно едкие пары, поднимались, как со дна ядовитого озера. Как часто, глядя на Антона, Ленка думала: «Может, и хорошо, что он меня не замечает, я ведь не достойна большой любви. Раз я тогда уступила Гарику, значит, такая же, как он. Можно ведь было найти способ поставить его на место».

Липкие прикосновения Гарика, его убежденность в собственном праве на всех женщин, особенно на тех, которые зависят от него, отвратительная мораль этого человека… Вот и сегодня подступило к горлу. Застучало в висках, стало трудно дышать… И зачем она подняла из травы это проклятое черное стеклышко!.. Похоже, самые страшные чудовища и вправду живут внутри нас. Ну что ж, все равно надо как-то жить дальше. А главное, помочь Антону с честью выйти из этой нехорошей истории. Затронуто доброе имя ее друга, она не успокоится, пока не расставит все точки над «i».

Ленка оказалась на автомобильной стоянке возле своей раскаленной, как нутро микроволновки, «ласточки». Привычно открыла дверь, швырнула рюкзак на заднее сиденье, завела мотор, и машина бодро рванула с места, как застоявшаяся лошадка.

— Спокойно. Не оборачивайся! Ехай прямо, коза! — вдруг услышала она незнакомый голос.

Этот голос сзади был то ли низким женским, то ли очень высоким мужским. По интонациям Ленка поняла: он принадлежит мужчине. Она взглянула в водительское зеркало, однако смогла разглядеть только темные очки и поднятый капюшон куртки.

— А вы кто такой? Что делаете в моей машине? Грабеж! Я позвоню в милицию! — закричала девушка.

— Ща, побазарь мне тут, — противно завизжал голос, и незнакомец ткнул ее в спину кулаком. — Давай, сучка, шустрее ехай до поворота и не оглядывайся. Тока тихо. Если, конечно, жить хочешь.

Ленка жить хотела и потому молча повиновалась. Ее трясло крупной дрожью. Пальцы прыгали на руле. Это что еще за спектакль? Явно не из-за Лелиной фотографии. Тогда что же? Внезапно в памяти всплыл Гарик. Он всегда выпрыгивал, как черт из табакерки, когда Ленке было особенно плохо.

«Если этот мерзавец станет домогаться, сопротивляться не буду, — мысленно решила она. — К чему умирать смертью храбрых? Да и чем этот подонок хуже Гарика? По крайней мере, не прикидывается, не миндальничает, не скрывает своих гнусных планов».

Но у незнакомца были явно другие намерения. У поворота он заставил Ленку остановить машину и рявкнул:

— Флешку с записью скачек! Мне! Быстро! И не оглядывайся.

— Это моя работа, мне за нее заплатят в газете гонорар. — Ленка слабо возражала, пытаясь скрыть дрожь в руках. Еще не хватало, чтобы этот подонок получил удовлетворение оттого, что напугал ее.

— Давай, я сказал, быстро, или поговорим по-другому, гонорарщица фигова!

Ленка нехотя повиновалась. Спокойно достала флешку и, не оборачиваясь, словно в режиме замедленной киносъемки, передала назад незнакомцу. Тот сунул ее в нагрудный карман и выскочил из машины, хлопнув дверью…

Леля сидела на кухне и неторопливо попивала зеленый чай с горьким шоколадом. С детства она привыкла заедать горьким пористым или просто горьким все проблемы. И никакие диеты, никакая Алла Матвеевна, чьи установки Антон порой со смехом передавал ей, не заставили бы отказаться от этой маленькой слабости. Даже теперь, когда сцена обязывала хорошо выглядеть, Леля не могла отказаться от этой невинной слабости. «Все лучше, чем алкоголь и сигареты, в конце концов, шоколад — самый безобидный антидепрессант», — утешала себя тайная сладкоежка, отламывая очередной кусочек. Почему-то в этот раз вкусный антидепрессант действовал слабо. Леля вспомнила летний вечер, когда они с Антоном впервые стали близки, и заплакала. «Пусть наш короткий роман останется в памяти сладко-горьким, как этот шоколад, — подумала, всхлипывая. — И так же легко растает, как этот кусочек во рту. Все же это лучше, чем если бы нашей любви вообще не было».

Леля заметила на столе вазу с клубникой и уже протянула к ней руку, но вдруг резко отдернула. Она вспомнила, что совсем недавно Антон кормил ее клубникой, клал ей прямо в рот сочные спелые ягоды и слизывал алый сок с ее губ и шеи. «Надо приказать себе все забыть, — решила Леля. — Забыть прямо сейчас. Я же сильная. Иначе я не смогу жить дальше. Все напоминает мне об Антоне. Особенно музыка. А без музыки мне не прожить».

Она сделала глубокий вдох и попыталась отвлечься. Но приказать себе забыть — еще не значит перестать помнить. Рассудок Лели не хотел ничего слышать об Антоне. А ее тело… Грудь каждой клеточкой помнила его поцелуи, бедра — его нежные прикосновения, колени — его ласковые пальцы. Шоколад и кофе вместо того, чтобы успокоить сердце, разбередили душу, разбудили тайники памяти, заставили думать об Антоне настойчивей.

«Так больше не может продолжаться. Нельзя каждую минуту жить прошлым, — подумала Леля, забираясь с ногами в глубокое кресло на кухне. — Мне ведь не восемьдесят. И вообще, все, что случилось, — к лучшему: мой кочевой образ жизни, мои муки творчества и депрессии Антон все равно не выдержал бы. Мы разные люди, и, если бы расставание растянулось, было бы еще больнее. Все равно что рубить собаке хвост не сразу, а по частям».

Словно подслушав ее мысли о собаке, на кухне нарисовался Тошка. Фоксик всегда появлялся в нужный момент. Словно знал, что может одним своим видом и утешить, и рассмешить хозяек. Пес грустно уселся возле ног Лели и заглянул в глаза, явно рассчитывая на кусочек шоколада. Он, конечно, скучал без Лизы, однако, получив сладкий квадратик от Лели, без всяких угрызений совести переключил свою любовь на нее. Мол, тоска еще не повод для голодовки. Тошка заскулил и подал лапу, намекая на добавку.

— Не прибедняйся, парень, у нас с тобой все хорошо, — сказала Леля и чуть не заплакала. Она вдруг вспомнила, как Антон играл с Тошкой, как ласково, но твердо выставлял его из комнаты, чтобы остаться с ней наедине. — У нас все прекрасно, — повторила Леля совет, вычитанный в женских журналах: «Если хочешь стать счастливой, будь ею». Но чем настойчивей она себя уговаривала, тем острее всплывал в памяти терпкий запах одеколона Антона, его насмешливый и нежный взгляд, неповторимый тембр его голоса.

«Так я, пожалуй, сойду с ума, надо что-то немедленно предпринять, — подумала она и стала листать телефонную книжку в мобильнике. — Вот возьму и позвоню первому, в чье имя сейчас ткну пальцем».

Она зажмурилась, немного пролистала список абонентов и, открыв глаза, уставилась на экран.

— Кшиштоф, — с изумлением прочитала Леля вслух, и лицо девушки пошло красными пятнами.

М-да, ну и шуточки у судьбы! Всегда прячет в рукаве карту черной масти. Сейчас ее прежняя любовь, ее Кшиштоф, ее пиковый король нужен ей меньше всего. К чему грустные воспоминания, картинки из прошлого, приукрашенные воображением. Ностальгия и любовная ломка — вот цена возвращения в прошлое. Не многовато ли несчастных любовных историй для ее двадцати пяти? Целых две. А вдруг больше в жизни у нее не будет настоящей любви? Внезапно Леля очень захотела услышать голос Кшиштофа, хотя по-прежнему боялась себе в этом признаться. Она, кажется, все сказала ему тогда — и про мужскую трусость, и про коварство, и про Агнешку, его третью взбалмошную супругу, и про музыку, которая и для нее, и для него важнее всего на свете. Мол, музыка поможет ей забыть его. Нет, наоборот — вспоминать лишь иногда — весело, без печали, как один из забавных эпизодов ее жизни.

Леля сделала глубокий вдох и нажала кнопку в мобильнике так легко и радостно, словно это была нота в давно не игранном этюде Шопена, намертво застрявшем в пальцах.

— Хэлло! — отозвался в трубке хрипловатый голос. И поспешно поправился: — Дзень добрый, пани.

— Здравствуй, Кшиштоф, — просто сказала Леля.

— Ольгушка, родная!

Голос в трубке, секунду назад официальный, дрогнул и потеплел, словно они расстались только вчера. Абсолютным слухом Леля уловила в нем столько оттенков нежности, что думать о Кшиштофе плохо уже не могла.

— Ты где? — взволнованно продолжал он.

— В Москве, где же еще, сижу дома на кухне и думаю о тебе, — честно призналась Леля.

— А ты? — А я, представь себе, в Париже. Наконец-то приехал с гастролями. Так долго об этом мечтал! Представляешь, живу в самом центре города, возле бульвара Капуцинок. Лежу в номере, отдыхаю после репетиции. Вечером наш оркестр играет в сборном концерте целое отделение. Если тебе интересно, я лежу совершенно один.

— Один? А где твоя ревнивая жена? — спросила Леля, слегка запнувшись. — Неужели Агнешка так легко отпустила тебя одного в Париж, город любви?

— Как слышишь, да, — рассмеялся Кшиштоф. — Причем с большим удовольствием. Представляешь, забыла разом всю свою ревность. Агнешке теперь не до меня.

— А до кого же? — удивилась Леля. — Она что, завела роман при живом муже? Агнешка ведь, помнится, была ревностная католичка и грозила нам с тобой муками ада!

— Ну, она давно сменила приоритеты. И теперь ей не «до кого», а «до чего», — хрипловато рассмеялся Кшиштоф, и в животе у Лели внезапно, как раньше, запорхали бабочки. — Когда появляются денежки, Ольгушка, о Матке Воске забывают. На Агнешку нежданно-негаданно свалилось наследство! От тетушки в Австралии. Причем такое огромное, что нам с тобой и не снилось, а вместе с ним, разумеется, и приятные хлопоты по его получению. Однако деньги, недвижимость, как ты сама догадываешься, обязывают и обременяют. И все же моя жена, бывшая деревенская хохотушка, как-то шустренько привыкла к новой роскошной жизни. Звонит все реже и реже. Зачем теперь я ей! Как старый сапог — хрустальной туфельке… Это раньше, когда я взял ее замуж из деревни, квартира в Варшаве была пределом ее мечтаний. А теперь… Не очень молодой, не самый знаменитый и, тем более, не слишком богатый муж. Мужчина не ее круга. Таких музыкантов, как я, она может купить десяток, сотню, да хоть целый оркестр. Причем молодых, красивых и не так сильно, как я, помешанных на музыке. Да и наши чувства, если честно, с годами стерлись, стали заигранными, как старый компакт-диск. Так что я почти свободен. И скучаю о тебе. Приезжай, Ольгушка, в Варшаву, чудненько проведем время.

— Это уже было, — грустно сказала Леля. — Наверное, ты просто забыл. И прогулки по Варшаве, и любовь в гостиничном номере. И Агнешка с ее бесконечными капризами и проблемами. Кшиштоф, родной, ты не хуже меня знаешь: нельзя сыграть два раза одинаково даже простенькую пьеску. А уж к былой любви тем более не стоит возвращаться. Каждая вариация будет хуже предыдущей.

— Если любовь прошла, то да. А я, Ольгушка, люблю тебя все сильнее, — вдруг тихо сказал Кшиштоф. И, помолчав, добавил: — Не знаю, правда, как ты…

— Давай об этом в другой раз, — попросила Леля. — Я не готова к такому серьезному разговору. Мы ведь попрощались навсегда. Помнишь, я сказала тебе, что у каждого из нас своя жизнь, как своя мелодия у каждого инструмента в оркестре.

— Я не прощался. Разве ты слышала от меня хоть раз слово «прощай»? — возмутился Кшиштоф. — Я говорил и говорю: «До видзення, пани Ольга!» И потом: ты же серьезный музыкант, Ольгушка! И знаешь, что в симфонии все мелодии сливаются в один грандиозный финал! Я надеюсь, что наши жизни когда-нибудь тоже соединятся. Всегда жду тебя в Варшаве или в любом другом городе мира, моя коханая пани.

Когда Кшиштоф волновался, он переходил на польский, и Леля, вспомнив это, сквозь слезы улыбнулась. Она почувствовала, как теплая волна после глотка слегка остывшего кофе разлилась по телу и дошла до прохладных пальцев, а шоколад после слов Кшиштофа слегка вскружил голову.

— До свиданья, Кшиштоф, я подумаю обо всем всерьез. Только, пожалуйста, не сегодня, а то от всех событий голова идет кругом, — призналась она, внезапно повеселев.

И Тошка, чтобы утешить хозяйку, лизнул ее потеплевшие пальцы.

Ленка рванула с места, словно участник «Формулы-1». Сердце бешено колотилось, пальцы прыгали на руле. Проехав пару километров по основной дороге, девушка свернула в сторону от шоссе. Через несколько сот метров остановила машину и открыла дверь. Проселочная дорога была пустынной и тихой. По обеим сторонам ее стоял роскошный лес во всем ликовании и торжестве раннего лета. Пахучее разнотравье вплыло в машину и выветрило мерзкий запах ненависти и страха, казалось пропитавший «ласточку». Все, что только что случилось, внезапно показалось Ленке досадным эпизодом — не более того. Птицы пели звонко и слаженно, любуясь своими голосами, как перезревшие оперные примадонны. Пернатые дивы дождались наконец слушателя и увеличили многоголосие. Руки у Ленки перестали дрожать, а сердце замедлило свой сумасшедший ритм. Она вышла на обочину и сорвала ромашку. По упругому стеблю важно полз толстый золотисто-коричневый жук. Божья тварь пошевелила усами и вопросительно посмотрела на Ленку.

— Ты знаешь, жук, кто бы это ни был, он проиграет, — вдруг сказала девушка. — Фиг им, а не страх и покорность, — добавила она и посадила жука на ладонь. Тот развернул крылья, зажужжал и медленно взмыл над Ленкой. — Правильно, жук, нас не догонишь, — подтвердила девушка. — Тоже мне напугал, бандюга прикольный. Сам, небось, не от крутизны, а от страха так противно повизгивал. Кстати, даже плохонького газового пистолетика у этого доморощенного мафиози не было, кулаками даме угрожал. Фи, дурной тон, жучила! А вообще-то сама виновата. Можно сказать, преподнесла ему машинку на блюдечке с голубой каемочкой: замок у старушки легко гвоздем открыть. Сдуру не поставила на сигнализацию, понадеялась, что эту древность угонять — себе дороже. Так нет же, нашелся идиот, залез, поиграл в мафиози, почувствовал себя типа крутым, самоудовлетворился, подонок!

Тут она что-то сообразила и внезапно расхохоталась.

— Вот кретин! — сказала Ленка вслух. Ее трясло от нервного смеха, и она не могла остановиться. Хорошо, что на несколько километров вокруг и лес и дорога были пустынными.

Ленка хохотала от души, во все горло, как когда-то на студенческих КВН. Можно даже сказать, она ржала. Даже птицы вдруг притихли, догадавшись, что концерт срывается.

«Ну и идиот этот бандит, хоть и в капюшоне! Стибрил паршивую флешку, а на ней вчерашняя съемка! И не допер, что нынешнюю я записала в основную память, чтобы флешку не занимать. Там всего-то была пара десятков кадров. Не первый год, как говорится, замужем».

И Ленка, сразу став прежней лихой репортершей, впрыгнула в машину, хлопнула дверцей, словно это была не ее «ласточка», а московская маршрутка, и, газанув, рванула в город.

Давно у Антона Смирнова не было таких черных дней. На работе все валилось из рук, редакционные задания, как нарочно, срывались одно за другим, начальство раздражалось все больше, грозило увольнением, а коллеги с каждым днем все злее подшучивали над новоявленным неудачником. Даже Алла Матвеевна перестала предлагать в обед салат из сорняков и в довершение всех несчастий разгромила на редакционной летучке его репортаж за прошлую неделю. А ее любезный спутник жизни Иван Варфоломеевич, змей травоядный, из солидарности перестал узнавать Антона по телефону. Так стая одичавших животных вдруг принимается травить ослабевшего собрата. Антон, прежде дружелюбный, открытый и откровенный со всеми, внезапно осознал: хищникам нельзя подставлять незащищенные места. Эти милые двуногие зверюшки едят травку и овощи только для вида, а на самом деле готовы скушать каждого, кто попадется на зуб. В каменных джунглях — свои законы. В тех фирмах, где хорошо, как в их газете, платят, конкуренция всегда очень жесткая и каждый новичок рано или поздно попытается занять твое место. Тем более что в их издание каждый день приходят, вернее, даже прорываются с боем новые и новые амбициозные молодые дарования. Уж они-то готовы сделать карьеру любой ценой. Подставы, предательство коллег, измены возлюбленным — обычная плата за блестящую карьеру. Когда-то Антон читал биографии миллионеров. Да по сравнению с этими респектабельными господами любой обитатель Бутырки — сущий ангел! Впрочем, и сам Антон недавно был таким же: честолюбивым и не очень разборчивым в средствах. Теперь же все изменилось, «слабым звеном» оказался он сам.

В личной жизни у него тоже все шло хуже некуда: любимая девушка с недавних пор считала его предателем, а верная боевая подруга Ленка откровенно жалела. Может быть, даже презирала. Вот ведь, стервочка, отказалась от свидания, хотя еще недавно отозвалась бы на такое предложение с превеликой радостью. Между прочим, Ленка вообще в последнее время вела себя крайне странно: то срывалась куда-то посреди дня, не сказав ни слова, то звонила кому-то по мобиле, то отправляла какие-то письма по электронке, поспешно закрывая файлы, как только он, Антон, приближался к ее компьютеру. А в последние дни он вообще ее не видел, хотя отпуск она вроде бы не брала. А если бы и взяла, ему первому стало бы известно об этом. В конце концов, их рабочий тандем пока никто не отменял. Да что там говорить, еще недавно они были как брат и сестра…

Антону внезапно стало скучно. Он вспомнил, как задорно пикировались они с Кузнечиком в буфете, как давали отпор конкурентам из отдела сенсаций, какую замечательную команду составляли. Как говорят репортеры, они часто «работали в пуле», то есть плечом к плечу, не различая, где чей успех и чье поражение. Это заставляло его быть в форме: никогда нельзя было угадать заранее, что выкинет Ленка. Эта шустрая Кузнецова, увешанная тяжеленной аппаратурой, бывала и авантюрной, и неутомимой, и талантливой… Ну и куда ты подевалась, смешная девчонка, черт побери? Кузнечик, ау!

— Приветик! — заорала Ленка с порога, влетая в комнату, как всегда, стремительно, словно рвалась к финишу спринтерской дистанции. Она с трудом затормозила у стола, плюхнула сумку к ноге вертящегося кресла. Девушка раскраснелась и тяжело дышала.

— Боже, нас посетили инопланетяне! — съязвил Антон. — Я уже забыл, Кузнечик, как ты выглядишь в реале!

— Ничего, сейчас вспомнишь. Готовься, писатель, будешь изготовлять забойный текст к сенсационному фоторепортажу «Падение темной лошадки». Или нет, лучше назовем его так: «Ставка больше, чем жизнь».

— Это еще о чем? — насторожился Антон.

— Про черных букмекеров в ветеринарке.

— Ни фига себе! Ты хоть понимаешь, чем дело пахнет?

— Догадываюсь, Смирнов. Таким навозом, что впору противогаз надевать. Это тебе не салат из одуванчиков Аллы Матвеевны.

— Кузнечик, не впутывай меня в это дело.

— Смирнов, раньше ты не был трусом!

— Да ты хоть понимаешь, что для обвинений нужны очень веские доказательства?

— Они есть. И ты знаешь где: в моем цифровике.

— И когда ты успела их нарыть? Вот ты, оказывается, где пропадала… Играла на скачках! Такого даже я от тебя не ожидал.

— Ну да, работала, пока некоторые кисли и вздыхали о своей обидчивой принцессе.

— Ладно, показывай свою «бомбу», Кузнечик. А потом будем думать, что с ней делать.

Ленку долго упрашивать не пришлось. Она продемонстрировала Антону все самые крутые кадры: сначала в фотокамере, а потом, чтобы сделать их крупнее, скачала в компьютер коллеги. Там было и падение Лизы с лошади, и появление парня в черной бандане, и искусственная птица, взлетевшая над препятствием.

Антон молча просмотрел материал. Заговорил лишь минуту спустя:

— Ну история! У тебя, Кузнечик, нюх на скандалы. Да тут просто материал для детективов Дика Фрэнсиса! Причем обнаружились и знакомые персонажи. Оказывается, и Лиза там была?

— Да, эта девушка тоже участвовала в скачках. И даже претендовала на победу. Но потом, как видишь, ее вывели из игры. Кстати, она сделала одно очень интересное признание. Давай об этом позже, чтобы не отвлекаться от главного. А главное — то, что ее реально могли погубить черные букмекеры. Бедная Лиза оказалась наивной темной лошадкой, которая не вписалась в жесткую схему со ставками и большими призовыми. В итоге ее лошадь напугали, и она слетела с Красотки почти у самого финиша. К счастью, ни всадница, ни лошадь не пострадали.

— А что злодеи?

— Видишь вон того типа в бандане? Он один из них. Всего лишь мелкий исполнитель. Пешка. Хотя и сын депутата Маркина. А главари, естественно, субъекты постарше. Один из них вчера навязался в мою машину. Особой радости, как ты догадываешься, мне это не доставило. Отобрал флешку и умотал, чуть не описавшись от радости. Но не дотумкал, тупая башка, что главные кадры я скопировала в основную память. Как говорится, не первый год замужем.

— И что ты предлагаешь?

— Уговорить нашего главного дать в завтрашнем номере фоторепортаж со скачек. Такой поворот событий, по крайней мере, обезопасит и меня, и тебя. Вдруг эти парни сообразят насчет флешки и испугаются реального свидетеля? Да и Лиза может сболтнуть лишнее. А когда в газете выйдет репортаж, они при всей их тупости поймут: если со мной или с Лизой что-нибудь случится, подозрение сразу падет на них, а точнее — на банду черных букмекеров.

— Ну, если что действительно случится, ни тебе, ни мне легче не будет, — мрачно буркнул Антон. — Я не хотел бы пасть жертвой борьбы бандитских кланов.

Он пожал плечами и углубился в фотоматериал. У репортера Смирнова сразу же включились в голове профессиональные «файлы», голова заработала в автоматическом режиме. Перебросив кадры в компьютер, Антон принялся выстраивать их самым выгодным образом, одновременно придумывая подписи под фотографиями и объединяющий текст.

Когда репортаж был почти готов, Ленка не выдержала:

— Пойдем, Тош, в буфет, чего-нибудь перекусим, а то с утра не ела, голова кружится. Надеюсь, твоей Аллы Матвеевны там нет и аппетит нам никто не испортит.

— Ну да, она похудела еще на пять килограммов и теперь просто летает по коридору. Может танцевать Фею Драже. А вдруг Иван Варфоломеевич подсыпает ей что-нибудь в травку и рыбку, чтобы побыстрее унаследовать имущество кинобарракуды? Впрочем, вегетарианская парочка сейчас волнует меня меньше всего.

Антон посмотрел на Ленку с нежностью.

«Бедный мой Кузнечик! — подумал он. — Тоненькая, маленькая девочка, отважная, как воробушек, когда тот пытается клевать огромного кота, надоевшего своей наглостью…» Лицо Ленки и вправду было бледным от переживаний последних дней. А глаза отсвечивали нездоровым блеском.

Антон, ворча, свернул в компьютере будущую газетную полосу, и коллеги отправились в кафе под крышей высотки.

Обычно в лифты этого офисного комплекса набивалась уйма народу. А тут Антон и Ленка оказались в совершенно пустой кабине. Но не успели двери захлопнуться, как в щель поспешно протиснулся незнакомый верзила. Он был одет как работяги в их здании — те из них, что обеспечивают работу самых разных технических служб: в темно-синий комбинезон и легкую куртку поверх него. Вот только на голову парня был натянут капюшон.

— Привет! — автоматически поздоровалась Ленка с незнакомцем. В детстве она подолгу жила с родителями за границей и привыкла, что в лифте все здороваются. Из вежливости девушка продолжила разговор: — На улице дождик, а вы в темных очках. Прикольно!

Парень буркнул в ответ что-то невнятное. Но едва дверь лифта захлопнулась, незнакомец снял очки, и язык Ленки присох к нёбу. Это был незваный пассажир ее «ласточки». Тот, который поджидал ее в машине возле ипподрома.

— Ах, это вы! А говорят, в мегаполисе невозможно повстречать знакомых. Опять напросились в попутчики, — сказала она почти весело, стараясь, чтобы голос не слишком дрожал.

— Молчать, сука! — рявкнул парень все тем же визгливым, то ли женским, то ли мужским голосом. — Я здесь не для того, чтобы лясы точить. Хочу предупредить конкретно: не наделай глупостей, лохушка! И ты, дурачок. Чтобы самим потом не вляпаться в историю. Если хоть строчка про те скачки появится в вашей вонючей газетенке, вам обоим несдобровать. Наши ребята свернут вам шеи, как цыплятам.

— Ну, уважаемый, зачем же так грубо… — Антон наконец справился с волнением и попытался вступить в диалог: — Ваши ребята, эти достойные негоцианты, могли бы для начала предложить нам приличный гонорар. Торг уместен. Думаю, тыщ на пять долларов мы бы согласились, правда, Лен?

— Обойдешься! — грубо оборвал его незнакомец. — Радуйся, если башку целой сохранишь. Вот и весь твой гонорар.

Между тем лифт прибыл на последний этаж, и незнакомец, выскользнув из дверей, шмыгнул через запасный выход на черную лестницу. А Ленка и Антон молча поплелись в буфет.

Нравы в их офисном кафе были почти студенческие: полное самообслуживание. Сотрудники разных фирм, стоя в общей очереди, весело общались, поругивали боссов, обменивались последними новостями и обсуждали телесериалы. Ленка никогда прежде не страдала отсутствием аппетита. Она любила все острое, пряное, соленое, перченое и терпеть не могла ничего пресного и безвкусного.

«Жизнь и так достаточно пресная штука, чтобы еще заморачиваться на диетах, — думала она, — тем более посвящать все свободное время раздобыванию и приготовлению всего этого силоса. Есть дела поинтереснее, чем постоянный учет калорий».

Здоровую пищу Аллы Матвеевны Ленка просто ненавидела. Прозрачные супчики на воде, жидкие кашки без масла, а также рыба, отваренная на пару без соли и перца, — все они были ее личными злейшими врагами. Другое дело — шашлычок, хорошо прожаренная отбивная или острые баклажаны «кобра»! Не говоря уже об ароматном хлебе с кусочком сливочного масла. Впрочем, на фигуре девушки кулинарные излишества, в которых она себе никогда не отказывала, совершенно не отражались. Все съеденное тут же сгорало из-за ее бешеной активности, молодости или, может быть, наследственной худобы.

Антон тоже любил вкусно поесть. Случалось, изысканно приготовленное блюдо доставляло ему не меньше удовольствия, чем хорошая музыка. Он искренне считал кулинарию искусством. Но сегодня ни он, ни Ленка не были настроены гурманствовать. Действуя почти на автопилоте, они молча взяли еду, которая стояла на прилавке у самого края, расплатились и так же молча сели за столик. И только тут переглянулись и ухмыльнулись. Оказалось, оба взяли какие-то овощные салатики и кофе. Однако ни Ленке, ни Антону кусок не лез в горло.

— Наконец-то я вас вразумила, молодые люди, — послышался басовитый голос Аллы Матвеевны откуда-то из другого угла буфета. — Вижу, в тарелках у вас нет мяса, только здоровая пища. Одобряю! Мой Иван Варфоломеевич вообще перешел на ключевую воду. Зато достиг просветления и стал почти ясновидящим. Во всяком случае, не хуже меня теперь может предсказывать, кто станет лауреатом очередного кинофестиваля.

Ленка с Антоном не ответили. Они сидели какие-то замороженные, хотя на дворе был разгар лета. Это в телесериалах репортеры смело вступают в схватку с мафией, а в жизни обычные мирные люди стараются избегать преступников. Но в этот раз, похоже, судьба не оставила им другого выхода.

— Испугаться? Отступить? Торговаться, чтобы тянуть время? Ну нет, не на тех напал! Тогда мы будем у них на крючке до конца дней, — наконец подала голос Ленка. У нее окончательно пропал аппетит, девушка так и не смогла притронуться к салату. Только разок отхлебнула кофе, горячий напиток помог худо-бедно собраться с мыслями. Зато Антон наконец стряхнул с себя оцепенение и принялся наворачивать столовские овощи с завидным аппетитом. В конце концов, он никому не обещал объявлять голодовку. Да и для схватки с невидимым противником силы явно потребуются. Ленка наседала на него все яростнее: — Свои люди в газете — всегда приятный бонус для бандитов. Ты уверен, что они не будут шантажировать нас и дальше?

— Конечно нет, — выдавил из себя Антон после короткого раздумья. — Наоборот, они попытаются постоянно сливать через нас в газету выгодную им информацию о скачках и призах. А если мы откажемся, угрозы станут более действенными. Как бы коллегам не пришлось на венок скидываться, ритуальные услуги здорово подорожали. Короче, Кузнечик, ты права: наш репортаж надо ставить немедленно.

— Компьютер! — вдруг заорала Ленка. — Ты оставил включенным компьютер с ценной информацией! И моя камера валяется на столе. Мы не знаем, кто сейчас в комнате! Там нет даже Аллы Матвеевны!

— Как надоели эти дешевые мелодрамы — и в кино, и в жизни, — меланхолично пробасила Алла Матвеевна из своего угла, дожевывая морковный салат.

Антон чуть не подавился редиской, резко вскочил с места, уронив стул. Ленка рванула к выходу. Он нагнал ее почти у лифта. Переглянувшись, репортеры резко развернулись и помчались к запасному выходу. Новая встреча с бандитом в лифте им совершенно не улыбалась.

Лиза шла рядом с Федором по ипподрому непривычно тихая и печальная. Все было теперь по-другому — не так, как два часа назад. Нет, вокруг все осталось прежним, а вот она изменилась, будто прожила не один день, а несколько лет… Ей больше не хотелось ни прыгать, ни петь, ни подкалывать приятеля. Впервые столкнувшись с чужой жестокостью, избалованная девочка Лиза Рябинина наконец осознала: этот мир принадлежит не только ей. Да и не такой уж он прекрасный, этот самый мир, если честно. Ради каких-то несчастных денег, во имя этих проклятых мятых бумажек или, пускай, даже ради новеньких кредиток незнакомые люди готовы причинить боль, а может, даже увечье не только ей, молодой и красивой девушке, но и бессловесной лошадке — прекрасному и благородному существу. Уж Красотка-то ни в чем не провинилась перед негодяями! Нет, с этим Лиза никогда не смирится. Когда обижают животных, ее всегда охватывает слепая ярость, а разум как-то мутится. Попадись ей сейчас этот мерзавец в бандане, она бы, наверное, задушила его своими тонкими руками.

Лизу, младшую и капризную дочку, в семье всегда баловали и оберегали от неудач. Она могла ненароком обидеть сестру или друзей, совершенно не волнуясь об их чувствах. Мол, какая разница, лишь бы было прикольно и весело. И все же близкие до сих пор относились к ней как к избалованному ребенку, всерьез не принимали и не спешили отвечать тем же. Антон, пожалуй, был ее единственным поражением. Он не давался в руки, как желанная игрушка за стеклянной витриной магазина.

«Ну почему, почему родители научили быть стойкой и мужественной Лелю, а не меня? — внезапно с горечью подумала Лиза. — Сколько раз сестре приходилось падать и подниматься вновь, но она не сломалась, не отступила, не растратила ни свой дар, ни волю к творчеству».

Если бы родители в ту минуту услышали ее немой вопрос, они бы ответили примерно так: «Мы всегда знали, Лиза, что твоей сестре, Ольге Рябининой, придется в жизни труднее, чем тебе. На ее пути к славе ей предстоит выигрывать бесконечные конкурсы, каждый день доказывать, что именно она достойна солировать на лучших сценах мира. Зато тебе, Лиза, думали мы, слава богу, не придется бороться за себя в жестоком мире искусства. В обычной жизни ты можешь оставаться просто симпатичной девушкой со всеми милыми слабостями и недостатками, которые в твоем возрасте выглядят как достоинства. Настанет время — ты станешь взрослой и научишься отвечать за свои поступки. У Лели времени на взросление не было. Леля — солдат искусства, а ты, Лизонька, — обычная девушка. Потому тебе, Лизок, многое сходило с рук. А теперь ты сама поняла, ты же у нас умница, что в жизни есть не только любовь и ревность, но и предательство, и алчность, и коварство. Значит, дочка, ты наконец повзрослела».

Но родителей рядом не было, и Лиза продолжала размышлять про себя: «Выходит, я тоже устроила Леле подставу? Как те парни, которые хотели получить призовые без особых хлопот. Только в нашем с Лелей случае призом был не солидный денежный куш, а Антон. Живой человек, имеющий право выбирать, кого любить. И моя Леля — она тоже имеет право быть неприступной, чуть холодной, погруженной в искусство и не желающей все пускать на продажу. Словом, такой, какая она есть. А я хотела все переделать по своим правилам и стать счастливой за чужой счет. Такое счастье долгим не бывает. Нельзя все устроить в жизни лишь к своему удовольствию. Выходит, я не лучше того мерзавца в бандане…»

Федор так и не понял, почему Лиза резко остановилась, схватила его за руку и вдруг уткнулась мокрым от слез лицом в его рубашку…

Ленка и Антон завернули от лифта и рванули к черному ходу. Антон первым устремился вниз по узкой прокуренной лестнице, перепрыгивая через две ступеньки. А Ленка… Она вдруг зацепилась краем легкой кофточки за гвоздь на двери и слегка замешкалась, стараясь не порвать тонкую нить.

— Кузнечик, привет! Вот ты где, попрыгунья! А мне-то сказали, что ты прохлаждаешься в буфете, — внезапно окликнул ее знакомый густой баритон.

Перед Ленкой, как из-под земли, вырос Василий. На этот раз он совсем не походил на рыжего благодушного кота. «Взгляд у Васьки сегодня напряженный, какой-то волчий», — невольно отметила про себя Ленка с беспощадной точностью фотографа. Назвать его Мурзиком у нее язык ни за что не повернулся бы.

— Ой, Вась, а тебя сюда каким ветром надуло? — спросила она вслух, а про себя подумала: «Вот те раз, закон парных случаев. Второй раз за два дня встретила друга юности. Теперь уж совсем некстати. Надо догонять Антона. Да и настроение, признаться, сейчас не самое подходящее».

Но Васька был неисправим. Он подмигнул девушке со всей игривостью, на какую был способен, и захохотал:

— Каким ветром, спрашиваешь, Кузнечик? Да попутным. Ехал с задания и вдруг решил халтурку сюда забросить. А у вас — сектор приз: гонорар дают. Денежки-то, сама понимаешь, мать, никогда не лишние. Я только что оттуда, из бухгалтерии. Пойдем в буфет, Кузнечик, угощаю! Хочешь бутерброд с красной икрой? Нет? Плохо. А с осетринкой? Тоже нет? Ну, совсем фигово. Или, может, как в тот раз — мороженого?

— Ой, Вась, прямо слюнки потекли. Ни фига себе натюрморт под девизом «Жизнь удалась»! Так и навернула бы все это! Только, извини, не сегодня, цигель-цигель, ай-люлю!..

— Значит, так нынче встречают старых друзей! Ну-ну. Не ожидал, Кузнечик! Слышать ничего не желаю! Если ты таким манером будешь всех мужиков отшивать, старой девой конкретно помрешь! Ну ладно, шучу… Короче, Кузнечик, возвращаемся обратно.

— Нет, Мурзик, сейчас не могу! — запротестовала Ленка.

Но Васька и слышать ничего не хотел. Легко, как пушинку, схватил субтильную подругу под мышку и потащил назад, в буфет.

Антон несся вниз по узкой лестнице, задевая локтями перила. А почему, куда — он и сам сейчас вряд ли смог бы толком объяснить. В репортере Смирнове вдруг проснулось шестое чувство, которое очень помогало ему прежде, когда он был музыкантом. Какой-то внутренний метроном выстукивал в голове бешеный темп: быстрее, еще быстрее!

На каждой площадке черной лестницы стояли люди, спокойно курили и мирно трепались. Кого-то он задел локтем, кого-то толкнул плечом. Вслед ему неслись то остроты и смех, то брань и угрозы. Но Антон стремительно несся вниз.

Когда он влетел в их ньюс-рум (так, по-американски стильно, начальство именовало их ничем не примечательную комнатушку), там было пусто. И куда все подевались? Обычно в комнате было не протолкнуться: репортеры, авторы, курьеры, мелкие начальники, которые не считали зазорным заглядывать к подчиненным в комнату. А сегодня выдался тот редкий случай, когда все куда-то пропали. Алла Матвеевна и та до сих пор пребывала в буфете. Когда не надо — торчит тут целыми днями, всех пытается обратить в вегетарианство, а тут, как назло, светской жизни возжелала… Однако что-то все-таки показалось ему странным. Черт! Компьютер! Когда они уходили в буфет, на рабочем столе компьютера Антона была папка с файлами из Ленкиной съемки. Нет! Не может быть! Папка исчезла, зато теперь весь экран занимала Красотка, на которой скакала Лиза. Кадр эффектный, однако с точки зрения журналистского расследования совершенно нулевой. «Ленкина камера!» — спохватился Антон. Он оглянулся и почувствовал противное посасывание в животе. Камеры нигде не было.

Антон выскочил в коридор. Никого! Даже охранник, обычно сонно отгадывавший кроссворды за столиком возле лифта, куда-то исчез.

— Слушай, друг, а где все? — спросил Антон пробегающего парнишку из отдела сенсаций.

— А ты что, забыл? Деньги же дают! — удивился тот. — Небось в курсе, что опять их на неделю задержали. И зарплату, и гонорар. Вот все табуном в бухгалтерию и рванули.

— Послушай, чел, ты, случайно, не заметил… ну, посторонних людей каких-нибудь на этаже. К нам в комнату за последние полчаса кто-нибудь заходил?

— Ну ты, вааще, даешь! Откуда я-то знаю, что я — сторожем здесь работаю? — удивился парень. — Хотя постой, кажется, минут двадцать назад одного снималу здесь видел… Ну да, Ваську. Того здоровенного парня, фоторепортера из «Скандальной газеты». Наверное, тоже про гонорар пронюхал и прискакал за бабками. А что?

— Да нет, ничего. У меня к нему один маленький вопросик имеется. Как ты думаешь, куда этот громила папарацци испарился?

— Да, наверное, в бухгалтерию или в буфет рванул. Он, Васька, пожрать-то любит! По нему видно. Ну да, точно, я засек, он в лифт садился. Эй, ты куда?

Последних слов Антон уже не слышал. Он мчался по длинному коридору к лифту с такой скоростью, словно от этого зависело его выступление на Олимпийских играх.

Ленка и Василий со стороны походили на мирно воркующую парочку. Или на рыжих брата с сестричкой, заскочивших в буфет — перекусить и обсудить семейные дела. Между тем разговор у них шел более чем серьезный.

— Я тебе, Кузнечик, один умный вещь скажу, только ты не обижайся, — процитировал Васька любимое «Мимино». — Не суй свой хорошенький носик куда не следует.

— В смысле? — удивилась Ленка. — Странный совет для папарацци. Совать нос везде, где можно и нельзя, — наш хлеб. И ты, Васька, знаешь это не хуже меня.

Она невольно потрогала свой симпатичный носик, усыпанный веснушками.

— До меня дошли слухи, что ты полезла в ипподромные дела, — вдруг сказал Васька каким-то чужим сиплым голосом. — Говорят, даже наступила на хвост черным букмекерам. Брось, Кузнечик, ничем хорошим для тебя это не кончится. Я это знаю точно.

— И откуда, я хотела бы знать, дошли до тебя эти слухи? И почему ты это говоришь? — спросила Ленка очень серьезно. — О моей съемке знали только я и эти бандиты. — Вдруг Ленка наморщила лоб и изменилась в лице. Ее желтые, рысьи глаза превратились в жесткие щелочки, а рыжие прядки встопорщились на затылке, как у взъерошенной кошки. — Ты что, продался им, Васька?

— Не хочу вести разговор в таком тоне, — холодно сказал Василий. — Тем более с женщиной.

Ленка взглянула на него очень пристально и вдруг увидела не Ваську, а совсем другого человека. Не того, которого она знала долгие годы и в котором была уверена, как в себе. В этом незнакомом мужчине не осталось ничего от уютного, добродушного Мурзика, который когда-то так забавлял и веселил Ленку в универе. Сейчас на девушку смотрели холодные, прозрачные глаза незнакомца — нагло, жестко и цинично.

— Не лги, Кузнечик, между старыми друзьями это не принято. О твоей съемке знал еще кое-кто, — процедил Василий, не отводя от Ленки взгляда. — Например, один парень из вашей редакции. Антон Смирнов. Теперь я припоминаю. Он был автором фотки — ну той, помнишь, обнаженной девицы-музыкантши. Ты еще в редакцию заезжала, следствие вела. И чего ты об этом халтурщике так пеклась, дорогая моя?

— Не твое дело, Васька. Кстати, он уж точно не мог рассказать тебе о съемке на ипподроме, — отрезала Ленка, — поскольку сам узнал обо всем каких-то полчаса назад.

— Ладно, дело твое. Я предупредил тебя, Кузнечик. Хотя, сама понимаешь, мог бы ничего не говорить, так было бы проще. И безопаснее. Серьезные люди не любят болтунов. Дальше — как знаешь. Выпутывайся сама. Кстати, ты допрыгалась, Кузнечик. Доболталась. Дораскапывалась. Вот, похоже, и он. Твой шустрый герой. Я хоть и незнаком с этим красавчиком, но чую: это точно он. Ален Делон не пьет одеколон. Повторяю, дело твое. Но помни, Ленка: смазливые мачо местного разлива бывают отменными гаденышами. Вот и твой жиголо легок на помине, — закончил Василий слишком длинный и утомительный для него монолог приторно-противным голосом.

— Отдай камеру. — Антон произнес это как-то слишком спокойно и тихо и протянул руку. Не для рукопожатия, просто забрать у незнакомца фотоаппарат.

— Какую камеру, старик? У меня их — как женщин. — Василий попытался перевести все в шутку и скроил одну из тех комично-хитрых рожиц, которые всегда безотказно действовали на девушек. Но на этот раз никто не улыбнулся.

— Я требую у тебя одну совершенно определенную фотокамеру. Она не твоя, а Елены Кузнецовой. Между прочим, казенное имущество, больших денег стоит. Не отдашь — заявим в милицию, что ты украл ее. А еще — сообщим в службу собственной безопасности, что ты стер файлы в редакционном компьютере. Так что теперь дорожка тебе не только в бухгалтерию, но и в фотоцех, и в буфет точно закрыта.

До Ленки наконец дошел смысл сказанного Антоном. Она сидела оцепенев, не в силах проронить ни слова.

— Слушай, а ты-то тут при чем? — возмутился Васька. — Камера не твоя, съемка чужая, какого рожна ты, парень, вообще лезешь в это дело? Да ты просто аморальный тип, Смирнов! А еще кого-то учишь жить. Одну девушку снимаешь голышом и печатаешь ее фотку в бульварной газете за деньги, одновременно клеишься к другой девчонке, изображая ее ангела-хранителя. Ты просто циник, мразь и лицемер!

Антон подскочил к Ваське и схватил его за грудки.

— Заткнись, подонок! Раздавлю гада! Я из тебя сейчас такую отбивную сделаю, каких в этой забегаловке отродясь не видели!

— Попробуй! — заорал Васька. — Да я тебя, шибздика сопливого, одной левой придушу. Ленка за это мне потом спасибо скажет. Потому как мала еще, в мужиках ни фига не смыслит.

Васька не растерялся и попытался резко повалить соперника на пол, но тот одной рукой схватился за подоконник, а другой поднял стул для обороны.

Посетители буфета оторвались от своих тарелок и наблюдали за назревающей дракой. Мужчины — с плохо скрываемым азартом. Женщины — с испугом и любопытством. Похоже, вмешиваться никто не собирался. Не такое нынче время, чтобы в драки встревать.

— Я всегда говорила, что потребление мяса ведет к агрессии, — подала голос из дальнего угла Алла Матвеевна. — Вот мой Иван Варфоломеевич ест салат-рукколу и лук-латук — и в результате мухи не обидит.

— Эй, мужики, ну хоть кто-нибудь! Слышите? Остановите их! Ну пожалуйста! Кого испугались? Это же просто Васька и Тошка! Да пошли вы, трусы! — заорала Ленка и принялась с визгом колотить Ваську кулачками по широкой спине. Но тот сцепился с Антоном всерьез и даже не отмахивался от нее, просто не замечал, как мелкую досадную помеху. Мол, без баб разберемся. Он решил раз и навсегда поставить на место Антона, этого зарвавшегося выскочку, чтобы тот впредь не вставал у него на пути.

— Эй, мужики, здесь вам не «Король ринга!» — вдруг завопила, опомнившись, буфетчица тетя Дуся. — Пошли вон отсюда! Да-да, вам, паршивцы, говорю! Ты, очкарик, и ты, кабан. Идите бить морду друг другу в другом месте. Не хватало еще, чтобы мне тут посуду перебили и стулья переломали. А ну, быстро на выход, не то милицию вызову!

Как ни странно, угроза тети Дуси подействовала. Васька заломил Антону руку и потащил к выходу. За мужчинами, вереща и подвизгивая, семенила Ленка, не уставая на ходу отчаянно колотить и щипать Ваську. Со стороны казалось, будто подростки шутливо борются, пробуя силу. А прохожие добродушно посмеиваются, вспоминая собственную юность.

Внезапно Василий резко завернул за угол и втащил Антона в открытую боковую дверь. Ленка шмыгнула за ними и замерла от ужаса: они оказались на балконе под самой крышей.

Леля репетировала камерную программу: вальсы, мазурки, экспромты Шопена. Когда играла вещи любимого композитора, пианистка Рябинина совершенно забывала о времени. Она купалась в изумительной музыке, пила ее по каплям, словно магический бальзам. Неповторимые гармонии Шопена поднимали со дна ее памяти потаенные воспоминания, очищали душу, омывали ее. Даже работая над каким-нибудь трудным местом, Леля не раздражалась, а вновь и вновь поражалась гению великого поляка, сотворившего волшебную музыку. Каждый раз она пыталась приблизиться к замыслу творца чуть ближе, чтобы музыка, рожденная больше века назад, зазвучала под ее пальцами так, как хотел божественный Фридерик.

«Удивительно, — думала порой Леля, — звуки, рожденные в душе гения и записанные им когда-то в виде черных крючков и точек, теперь врачуют души людей совершенно иной эпохи, иного образа жизни, взглядов и стремлений. Это ли не доказательство бытия Божия и бессмертия? Через самых талантливых и достойных Бог проводит Свои послания нам, грешным. Помогает выжить в самых, казалось бы, невозможных жизненных испытаниях, не сломаться, не уйти добровольно из этого жестокого мира».

И тут мир напомнил о себе. Телефон зазвонил, резко контрастируя с прекрасной музыкой, которую извлекали ее пальцы. Леля обычно выключала его, когда садилась за рояль. Но сегодня почему-то забыла об этом. Наверное, сказалась усталость последних дней. Она резко вскочила из-за инструмента и схватила трубку, намереваясь дать отпор любому, кто пытается разрушить ее особенное, шопеновское настроение.

— Ольгушка? — спросил полуутвердительно баритон с неповторимым акцентом.

— Да, Кшиштоф, это я, — оторопела Леля. — Рада тебя слышать.

— А видеть? — хрипловато спросил Кшиштоф.

— Как видеть? Когда? — удивилась Леля, стараясь не выдать радость.

— Через час. Лечу, Ольгушка, в Японию. Меня пригласили в жюри очередного конкурса. После нашего разговора я вдруг решил: поставлю-ка в паспорт российскую визу, сделаю на сутки остановку в Москве, может быть, увижу тебя. Должен увидеть. Короче, я уже в Шереметьеве. Только что прошел пограничный контроль, таможню, сейчас как раз сажусь в такси, чтобы ехать к тебе.

— Жду, — выдохнула Леля и без сил опустилась в глубокое кресло.

Василий и Антон выкатились на балкон, словно скованные невидимой цепью. За ними, будто она, как альпинист, была частью их связки, выскочила Ленка.

— Камеру! — прошипел Антон. Извернувшись, он наконец высвободил руку из цепких Васькиных клешней. Антон был левша и со свободной левой рукой чувствовал себя гораздо увереннее. Сильный удар слева заставил Ваську ойкнуть и выдохнуть непечатное ругательство. Но он пришел в себя скорее, чем можно было ожидать.

— Убью гниду! — заорал Васька и пнул изо всех сил Антона головой в грудь. Тот задохнулся, пошатнулся, но не упал. Хлипкий с виду очкарик, собрав все силы, неожиданно огрел Ваську кулаком по уху.

Тот замычал и, навалившись всем телом, припечатал Антона к ограде балкона. Под напором двух тел перила предательски заскрипели.

— У буфета рано-рано повстречались два барана! Прекратите сейчас же! Грохнетесь — костей не соберете! — заорала Ленка.

Антон внезапно резко поднял голову. Такого маневра Васька явно не ожидал. Он охнул и схватился за нижнюю губу. Сквозь пальцы гиганта проступила кровь. Он ослабил хватку, и Антон, вывернувшись, сцапал противника за куртку. У самого Антона от резкого удара слетели очки, теперь он дрался почти вслепую. Ленкин тщедушный герой смотрел на противника, подслеповато щурясь, однако не собирался отступать. Да и она, если честно, не собиралась. Все-таки их двое, а Васька один. Ленка исхитрилась подскочить откуда-то сбоку и поднять оправу, в которой блеснуло на солнце лишь одно стеклышко.

«Белое стеклышко! — почему-то подумала Ленка ни к селу ни к городу, и эта находка придала ей сил. — Прозрачное, светлое стеклышко. Не то что тогда, в Ялте», — подумала она и двинула Ваську кулачком под лопатку.

Силы противников были почти равны. Васька — огромный, высокий, но рыхлый и неповоротливый. Антон — сухопарый, среднего роста, близоруко щурящийся, зато более тренированный и накачанный. Соперники сопели, выкрикивали ругательства, молотили друг друга кулаками, однако без особого перевеса с той или другой стороны.

— Камеру! — требовал Антон, стараясь дотянуться до Васькиной сумки.

— Да пошел ты! — отвечал гигант, методично пытаясь повалить Антона на пол.

А Ленка? Все это время она орала не хуже медицинской сирены. И совершенно напрасно. Внутри здания ее крики никто не слышал, а снаружи шум улицы заглушал любые звуки. Да и прохожие шли, нет, бежали, как всегда бывает в Москве, по людной улице, углубившись в собственные мысли и не поднимая глаз на окна и балконы над их головой.

Того, что случилось дальше, не мог предвидеть никто. Ни Антон, ни тем более Ленка. Василий внезапно оторвался от Антона, схватил Ленку мертвой хваткой и поднял на вытянутых руках над перилами балкона. Теперь внутри была ровно половина Ленки. Вернее, ее ноги в джинсах и кроссовках болтались над перилами. Зато голова и половина туловища оказались снаружи. Нельзя сказать, чтобы Ленкиной голове такое положение понравилось. Она попыталась завизжать, но на этот раз из ее груди вырвался только какой-то слабый писк.

— Еще одно движение, и мне придется уронить девушку, — угрожающе процедил Василий.

— Ладно, твоя взяла, — спокойно и как-то очень тихо сказал Антон, отступая к двери, — черт с ними, с разоблачениями. Ни одно из них не стоит Ленкиной жизни. Ты получишь свои сребреники, парень. Будь счастлив. Если, конечно, сможешь.

Антон еле-еле, словно в режиме замедленной съемки, шел к выходу. Он как-то вмиг ссутулился и шагал, как старик, едва перебирая ногами. Будто сроду не ходил в фитнес-клубы, а, наоборот, страдал тяжелой и безнадежной болезнью.

— Поняла? — строго спросил Васька Ленку и поставил ее на пол. — Это называется психическая атака, Кузнечик.

— Это называется подлость! И трусость! — завизжала Ленка в полный голос и, оказавшись на полу, ударила Ваську ребром кроссовки поперек ноги. А для пущего эффекта, вспомнив советы из книжек по самообороне, двинула коленкой в самое уязвимое Васькино место.

— Ну, сука, погоди! Я же для тебя старался. Чтобы не объявляли потом в розыск, как пропавшую без вести. Ты еще вспомнишь меня, — прохрипел бывший приятель. Он хотел ударить ее по лицу, но не смог разогнуться и принялся подвывать и кружиться на одном месте.

А Ленка схватила Васькину сумку с камерами и двинула во все лопатки вниз, по черной лестнице.

Леля металась по квартире, перебирала наряды и лихорадочно соображала, что надеть и как причесаться к приезду Кшиштофа. Ее, еще недавно печальную и сосредоточенную, внезапно охватила любовная лихорадка. Болезнь была налицо, вернее, на лице. Глаза девушки блестели, щеки порозовели, пульс сделался таким, какой бывает у бегуньи на короткие дистанции. Со всей остротой перед ней встал важный для любой женщины вопрос: что надеть? Все платья, блузки, юбки, еще вчера вполне модные и эффектные, теперь казались нелепыми и безвкусными, напрасно занимавшими место в шкафу.

Белые брюки? Ни в коем случае! Они здорово полнят. Да и Кшиштоф, помнится, как-то обронил, что не любит женщин в брюках. Оранжевую тунику, пикантно открывающую плечи? Нет, ни за что! Слишком прозрачно, вызывающе и к тому же уже не модно. Короткую юбку? Что ж, это сексуально. Ой, нет, будет в ней как подросток-переросток. Да и ноги надо бы тщательнее побрить. Укороченную кофточку? Ну уж нет! Не такой у нее плоский живот, чтобы его обнажать перед изысканным поляком. Да, но надеть что-то надо! Ну не концертное же платье, в самом деле? И уж точно не шелковый халат, в котором она металась по квартире. Тогда что? Ну ладно, сойдет любимый льняной сарафан. Простенько и со вкусом. Ой нет…

Леля вспомнила, что как раз в этом сарафане была впервые близка с Антоном, и отправила наряд, как немого свидетеля измены Кшиштофу, обратно в шкаф. Наконец она извлекла из глубин гардероба простую белую блузку из хлопка, без рукавов и с глубоким вырезом, отделанным кружевом, а к ней — узкую льняную юбку темно-синего цвета в белый цветочек. И просто, и мило, и неофициально. И в то же время — не совсем по-домашнему.

— Ну, дзень добрый, коханая моя! — Кшиштоф ввалился в прихожую, обвешанный огромными пакетами. Он бросил их на пол и крепко обнял Лелю.

Хорошо знакомый запах его одеколона, этот неповторимый лимонно-травяной аромат, смешанный с еле уловимыми запахами кожи и мужского пота, опьянил ее сильнее любого вина. Она, как служебная собака, распознала бы запах главного мужчины своей жизни в любой толпе, даже с завязанными глазами. Леля носом, кожей, каким-то первобытным женским чутьем вспоминала сейчас любимого, вновь собирала его образ в душе по крошечным кусочкам. Еще недавно ее главный мужчина был далеко, его образ слегка стерся в памяти. Теперь она возвращала его себе, как реставратор возвращает к жизни поблекшее полотно: каждую черточку, каждый взгляд. Леля подняла к нему взволнованное и растерянное лицо, но не успела сказать ни слова. Кшиштоф наградил ее самым крепким, самым нежным и глубоким поцелуем.

Он целовал ее так страстно и нежно, обнимал так крепко, что через тонкую ткань блузки Леля чувствовала жар его рук и частое биение его сердца. Ее собственное сердце сейчас билось так же часто — словно они не стояли неподвижно в прихожей, а совершали марафонский забег. Не в силах сделать ни шагу, влюбленные застыли, накрепко прильнув друг к другу. Наверное, они стояли бы так вечно, если бы Тошка не зашуршал пакетами, собираясь чем-нибудь поживиться.

Когда им все-таки удалось добраться до комнаты, Леля вдруг подумала: «И зачем я так тщательно выбирала наряд, если Кшиштоф не обратил на него ни малейшего внимания? Могла бы и в халате открыть…»

Его ласковые сильные руки уже давно справились с мелкими пуговками на кофточке, ловко расстегнули затейливую застежку бюстгальтера и подбирались к «молнии» на юбке. Словом, обольстительные, как ей недавно казалось, вещички давно помялись и болтались вокруг тела нелепыми тряпочками. Теперь они только мешали Кшиштофу доставлять ей ни с чем не сравнимую радость. Леля, грациозно изогнувшись, выпростала тонкие руки из кофточки, та упала на пол. Туда же полетел невесомый бюстгальтер. Наконец она выпрыгнула из юбки и, дождавшись, когда Кшиштоф изловчится, как акробат, и стащит с себя брюки и рубашку, потянула его за собой на кровать.

Он целовал и ласкал ее так же страстно, как Антон, и все-таки совершенно по-другому. На его ласки отзывались какие-то другие клеточки ее тела, мозга и души. Это не было изменой Антону в обычном понимании этого слова, скорее — возвращением к самой себе. Теперь она ощущала свое тело как хорошо настроенный рояль, в котором прекрасный музыкант разбудил такие звуки, о каких не догадывался даже мастер, сотворивший инструмент. Они понимали друг друга до доли секунды, до четверти тона, и Кшиштоф, как талантливый дирижер, полностью подчинил оркестр солистке. Вот чуть быстрее, теперь медленнее, вот еще немного. Громче, громче, быстрее… Кода!

Они лежали рядом, притихшие и утомленные, и оба мечтали об одном: пусть эта минута длится вечно. У Лели не было ни грусти, ни чувства вины, как с Антоном, только огромная радость, заполнившая все ее существо. Леля не желала думать о том, что Кшиштоф уедет, может быть навсегда, и его образ начнет потихоньку стираться в памяти. Ну, поначалу будут частые телефонные звонки, намеки, понятные лишь им двоим, поцелуи в трубку телефона. А что дальше? С Антоном она рассталась, это окончательно и бесповоротно. Даже если он будет настаивать, даже если выяснится, что его, как он клялся по телефону, подло подставили… Все равно. То, что треснуло, уже не склеить. Никогда. Она просто не сможет смыть с души тот черный осадок, который остался после истории с газетой. И теперь — после близости с Кшиштофом — это вдвойне немыслимо. Она не сможет предать дважды…

— О чем ты думаешь, Ольгушка? — спросил Кшиштоф, ласково тронув ее за смуглое плечо.

— О том, как я дальше буду жить без тебя, — честно призналась Леля.

— Ох уж эти красивые московские пани! — шутливо пожурил поляк. — Вот она, загадочная русская душа. Не успели встретиться с любимым, как тут же думают о разлуке. Да вы, русские, просто упиваетесь своей меланхолией. А мы, поляки, наслаждаемся каждым днем. Как-никак мы ближе вас к Западу. Поэтому наш бог — действие и оптимизм. Недаром каких-нибудь лет двадцать назад нас называли «самый веселый барак социалистического лагеря».

— Не могу веселиться, ты приехал всего на несколько часов, прости, — вздохнула Леля.

— Нет, этот эгоизм самостоятельных женщин… Он просто ни в какие ворота не лезет! — возмутился Кшиштоф. — Почему вы все решаете за нас, мужчин? Почему думаете, что только вы будете страдать без нас? А я? Разве я не люблю тебя? Разве не примчался к тебе через все границы и таможни? Неужели мне будет сладко одному в чужой стране? Или ты думаешь, я завтра же радостно приударю за первой же конкурсанткой? Такой крохотной японочкой, чуть больше размером, чем ее скрипка? Или, может, рвану к гейшам? А ты? Неужели тоже завтра приведешь кого-то в этот дом? Как у вас говорят: с глаз долой — из сердца вон?

— Что ж, милый, это жизнь, — тихо проговорила Леля. — Страсти забываются, а обязанности остаются. Во всяком случае, ты рано или поздно вернешься в Варшаву к своей Агнешке. Или заведешь в Польше роман с очередной оркестранткой, чтобы не летать ко мне через границы и таможни… Или я возьму в мужья какого-нибудь лысого и пузатого западного импресарио, чтобы проще было заключать контракты за границей.

— Давай лучше помолчим, Ольгушка. Сейчас в партитуре пауза, — тихо и грустно сказал Кшиштоф и элегантно, как истинный поляк, поцеловал Леле руку.

Лиза долго, взахлеб, со вкусом рыдала на груди у Федора. Они стояли на краешке тротуара, машины объезжали их, обдавая гарью. А Федор, обнимая Лизу, замирал от нежности и жалости, словно держал в огромных ладонях маленького рыжего котенка. Он нисколько не возражал против того, чтобы девичьи слезы намочили его рубашку, наоборот, нежно прижимал Лизу к груди и осторожно гладил по медовым волосам. Он догадывался, о чем рыдает подруга, и не хотел мешать. Пусть поплачет всласть, может, станет легче. Лиза же, отрыдав, решила: надо немедленно во всем признаться Леле. Иначе она не сможет смотреть ей в глаза. Жить с сестрой в одной квартире. Вообще жить. Надо сию минуту рассказать все сестре. Как однажды рано утром, когда за Антоном захлопнулась дверь, она, Лиза, пробралась в комнату и сфотографировала Лелю. Как потом почти каждый день смотрела на эту фотографию. И умирала от зависти. У нее, у Лизы, никогда не будет ни такой большой любви, ни такого красивого мужчины. Ни такого взгляда по утрам после ночи, проведенной с любимым. Ни такого совершенного тела. Вообще ничего не будет. Жизнь проходит впустую. Ей уже двадцать лет. Юность пролетела, как призовая лошадь на скачках. Другим уже розданы жизнью кубки и дипломы. А ее, Лизу Рябинину, никто до сих пор по-настоящему не любил.

— Ну что, куда теперь? — осторожно спросил Федор. Он извлек свой клетчатый носовой платок, еще мокрый от прежних Лизиных слез, и вновь вытер им лицо девушки.

«Она даже плачет красиво», — с нежностью подумал Федор и, улучив момент, поцеловал пышные медовые волосы, ничуть не смущаясь оттого, что они впитали все запахи конюшни.

«Не любит…» — продолжала растравлять себя Лиза и вдруг случайно взглянула на Федора опухшими от слез глазами. В простом и добродушном лице парня было столько любви и нежности, что она устыдилась собственных мыслей. Лиза поднялась на цыпочки и от всей души чмокнула друга в щеку. Он оторопел и зачем-то потрогал рукой лоб Лизы.

— Ты в порядке, Лизок? Не больна? — забеспокоился Федор. Столь резкие метаморфозы, произошедшие в подруге, наверное, под влиянием падения и стресса, не обрадовали, а, наоборот, насторожили парня. Еще с утра руку вырывала, а теперь… Нет, все это очень странно. Как бы не было сотрясения мозга…

— Спасибо тебе, Федька, за все, — с чувством сказала девушка. — А я сейчас поеду домой. Признаваться Леле в нашей подставе. Вернее, в моей. Ты-то вообще ни при чем. Весь в белом. Хоть и в камуфляже. Ты, Феденька, был лишь орудием в моих руках.

— М-да, орудием слепым, к тому же разрушительной силы, — самокритично сказал Федор. — Взорвал мир в одной отдельно взятой семье. А может, Лиз, не надо во всем признаваться вот так — лично? Ну, чтобы не наговорить друг другу гадостей, о которых потом вы обе будете очень жалеть? Лизок, пошли-ка лучше Леле эсэмэску…

— Ты всегда подсказывал мне умные вещи, — польстила Лиза кавалеру. Вот уже пять минут она смотрела на Федьку другими глазами. Перед ней стоял большой, красивый, сильный мужчина, готовый ради нее на все. Сейчас она опиралась о его крепкую руку и чувствовала себя в надежном укрытии. Девушка давно привыкла к этим рукам, всегда готовым поддержать и подхватить ее, как привыкают к двери, защищающей от холода и ветра. И никогда не задумывалась, как будет жить, если привычная опора исчезнет.

И Лиза, присев с Федором на лавочку в сквере, послала сестре эсэмэску такого содержания:

«Лелик, прости свою подлую сестру. Если, конечно, сможешь. Фотка в газете — дело моих рук. Антон тут ни при чем. Я его подставила. Потому что очень любила. И ревновала. А теперь, кажется, не люблю. Позвони Антону как можно скорей и все расскажи. Я знаю, он простит тебя. Потому что любит. Будьте счастливы. Лиза».

Ленка догнала Антона уже на этаже, где располагалась редакция. Тяжелая сумка оттягивала плечо и мешала нестись по ступенькам так быстро, как она этого хотела.

— Ты в порядке? — медленно проговорил ее товарищ. Он все еще не мог прийти в себя после Ленкиного парения над перилами балкона.

— Живее кролика, вынутого из духовки! — заорала Ленка и дернула Антона за рукав. — Надо задержать Ваську! Этот гад скоро будет здесь, — продолжала орать она. — Скажи охране, пусть немедленно вызовут милицию!

— А на каком основании? — удивился Антон. — Где доказательства? И что мы скажем в отделении? Что твой приятель юности Василий хотел тебя выбросить с балкона? Ну, в ответ на это менты только посмеются. Мол, дело молодое. Заревновал парень, небось сама повод дала. Например, в коротких юбках ходила или поздно вечером из кино пришла. Они таких историй больше любых сочинителей мыльных опер знают. Или ты опять затянешь им свою песню о том, что Васька связан с бандой черных букмекеров? А чем докажешь? Ни одного приличного вещдока… Эту сиплую морду в капюшоне к делу не пришьешь…

— Здрасте, а про мою съемку ты забыл? — вспылила Ленка. — Там как раз полно доказательств. Выше крыши! А если менты возьмутся за того придурка в бандане, они выйдут на Ваську и всю их доморощенную банду. Уверена, это какие-то лохи ветеринарку в страхе держат. Теперь мне ясно, почему Василий так жирует: продался бригаде букмекеров. А вдруг — не только букмекеров? Через Головачева они сливают всю дезу и выходят на нужных людей, чтобы самим не светиться.

— Скажешь тоже — разоблачительные фотки! — въехал наконец в суть дела Антон. — Не забывай, твоя фотокамера пропала. Ушла своими ногами к другой хозяйке!

— Да здесь же она, здесь, в Васькиной сумке! — заорала Ленка, теряя терпение. — Я ее еле дотащила, Смирнов, пока ты по лестнице прогуливался! Открой сумку, Тош, а то у меня после этого полета над пропастью во ржи руки-ноги трясутся.

Антон рванул замок на черной кожаной сумке и извлек Ленкин фотоаппарат. Он так удивился, словно нашел сто долларов у себя на столе.

— Уф, наконец-то! — обрадовалась Ленка. — Оставь эту чертову сумку на посту охраны, скажи, фотограф Василий забыл. Нам нельзя терять ни минуты. Пока репортаж не выйдет, придется залечь на дно. А то эти мерзавцы достанут нас из-под земли.

У Ленки внезапно зазвонил мобильный. Она внимательно изучила номер и решилась ответить.

— Кузнецова? — раздался в трубке недовольный голос секретарши главного. — Где ты целый день пропадаешь? Начальство весь день мечтает тебя видеть. Зайди, пожалуйста, в приемную.

И Ленка, виновато кивнув Антону, отправилась на ковер.

Леля лежала рядом с Кшиштофом под простыней и по его напряженному дыханию чувствовала: любимый, как и она, до последнего откладывает миг, когда придется вставать. Ну, продлись, пожалуйста, мгновение! Хоть чуть-чуть. Хоть на долю секунды. Но пианистка Ольга Рябинина знала: до финала их любовной симфонии остается меньше часа.

Внезапно затренькал ее мобильный. Как назло, забыла выключить. Леля потянулась смуглой обнаженной рукой к телефону. Пришла эсэмэска от Лизы. Леля прочитала и негромко сказала вслух:

— Теперь это уже не имеет значения.

— Что? — тихо спросил Кшиштоф.

— Все, что было не с тобой, — серьезно ответила она.

— Правда? — переспросил он с надеждой, взял ее лицо в ладони и поцеловал в глаза. — Чтобы помнила, — прошептал он.

Кшиштоф наконец поднялся, стащил с Лели простыню и повязал ее себе на бедра. Теперь Леля лежала перед ним обнаженная и прекрасная, как статуэтка из темного дерева. А он стоял над ней, словно античный бог, с повязкой на чреслах, и думал, как несправедливо, что он не может, подобно небожителям из греческих мифов, взять любимую женщину на руки и легко, как пушинку, перенести в тот край земли, где будет находиться.

— Хочу налюбоваться тобой напоследок, — объяснил он.

Но тут телефон загудел снова. На сей раз голос подала его трубка. Нежные уши Кшиштофа не выносили классической музыки, исковерканной мобильниками, и в своем аппарате он всегда выставлял что-то среднее между сиреной и паровозным гудком.

— Хэлло, Кшись, это Агнешка, — раздался в трубке низкий, воркующий голос его жены. — Ты там не заскучал без меня, зайчик?

Кшиштоф едва не поперхнулся.

— А ты, дорогая? — спросил он с легкой иронией.

— Ой, мне не до скуки, — оборвала Агнешка. — Адвокаты, нотариусы, чиновники. И каждый хочет отщипнуть кусочек пожирнее от наследства любимой тетушки. Отбиваюсь как могу. А чем ты сейчас занимаешься, коханый муженек?

— Отдыхаю после бурного секса, — сказал Кшиштоф чистую правду. Он вообще не любил лгать, особенно жене.

— Тебе бы все шутки шутить, никак не угомонишься, — обиделась Агнешка. — А в доме, я имею в виду здесь, в Австралии, столько дел! Между прочим, Кшись, мне надоело вечно отдуваться одной. Ты служишь искусству, а быт всегда на мне. Рядом с тобой я чувствую себя уборщицей на балетной сцене. Займись хотя бы ремонтом варшавской квартиры.

— Вот прямо сейчас всем и займусь, — покорно пообещал Кшиштоф и поцеловал Лелю в плечо. — До видзення, Агнешка, у меня через два часа самолет. И есть еще одно неотложное дело. Целую пальчики!

— О, твоя Агнешка, как истинная католичка, почувствовала, что ваш семейный очаг слегка закоптил, — горько пошутила Леля. О господи, Агнешка снова встает на ее пути!

— Нет, Ольгушка, это простая формальность. Мы созваниваемся по вторникам и субботам. Всегда в одно и то же время. Так, на всякий случай. Чтобы знать, что оба живы. Когда живешь с супругой в разных концах беспокойного земного шарика, многое может случиться. А еще в любой семье есть хозяйственные и финансовые вопросы, которые надо решать совместно.

— М-да, похоже, в ближайшие недели вершины нашего любовного треугольника будут на трех континентах, — сообразила Леля. — Европа, Азия, Австралия. Вот такое танго втроем в эпоху глобализма! Да, а какое у тебя еще неотложное дело? Ты успеешь? Через полчаса приедет такси, я заказала.

— Самое главное дело для меня сейчас — принести тебе кофе в постель, — торжественно объявил Кшиштоф.

— Но для этого сначала мне его надо сварить! — рассмеялась Леля. — Ты, Кшиштоф, конечно, истинный поляк и дамский угодник, но вряд ли знаешь, где у нас с Лизкой обитают кофемолка и кофеварка.

Она легко вскочила с кровати, накинула шелковый халатик и побежала на кухню.

Кшиштоф подошел и обнял ее сзади. Сквозь легкий шелк Леля почувствовала его нежные руки сначала на талии, потом на груди и испугалась, что сейчас отвлечется и упустит кофе. Хотя что там кофе — она снова, уже во второй раз, сейчас упустит свою судьбу!

— Обещаю тебе, Ольгушка, мы расстаемся ненадолго. Надолго я просто не смогу. — Кшиштоф словно прочитал ее мысли и сказал это низким голосом с хрипотцой так, что Леля обернулась и внимательно взглянула в глаза любимому.

— Правда? — спросила она с надеждой.

Но Кшиштоф не успел ответить. Кофе с шипением выплеснулся на плиту, горьковатый запах разлуки разлился по квартире.

Ленка всегда шла на встречу с начальством словно в кабинет зубного врача. Вот и на этот раз она чувствовала посасывание под ложечкой и легкую тошноту. Можно сказать, она плыла — покорно, как рыбка, в пасть зубастой барракуды. Ничего хорошего вызов на ковер, понятное дело, не сулил. Главный редактор, как глубоководный хищник, незримо правил своим царством и желал видеть рядовых сотрудников исключительно в экстремальных случаях. Обычно он предпочитал общаться с более крупными рыбами: заведующими отделами и выпускающими редакторами, а не с мелкой плотвой. Подобные «встречи с народом» для «народа» означали одно — сейчас кто-то будет «съеден»: получит изрядную взбучку или какое-нибудь особенно заковыристое, канительное задание, которым можно искупить вину. Смыть, так сказать, преступление кровью, если начальство возьмет за жабры. Хорошо, если разговор не закончится увольнением. Выловят и выкинут из уютного «аквариума», и будешь хватать ртом воздух или плавать где-нибудь в сточных водах. Нынче, в эпоху дикого капитализма, — обычное дело. Хорошо, если выходное пособие дадут. А может, она зря паникует? Вдруг просто наложат штраф или лишат премии? Ну ладно, что попусту гадать, душа начальства — потемки. И Ленка, вдохнув побольше воздуха и закрыв глаза, нырнула в кабинет главного редактора.

Когда она открыла их, шеф в своем огромном кабинете показался Ленке мелким. Во всяком случае, на акулу никак не тянул. Скорее, выглядел как крупная рыба-камбала: белесые прилизанные волосы на большой голове с выпученными прозрачными глазами, короткие ручки-плавники, круглое пузцо… Солидность шефу придавал лишь огромный письменный стол с резными ножками и старинной настольной лампой. Со стены строго смотрел в глаза каждому входящему портрет президента. Президент уставился на Ленку и приготовился слушать. На другой стене висело множество шефов: шеф со звездами эстрады, шеф с политическими деятелями, шеф с кем-то из отцов церкви… Шефы были в явном большинстве, поэтому портрет президента держался рядом с ними строго и с достоинством.

— Вы — Кузнецова? — еле слышно пробурчал хозяин кабинета, хотя прекрасно знал Ленку в лицо.

Ленка молча кивнула.

— С каких это пор в обязанности главного редактора входит бегать за корреспондентами? — спросил он еще тише, и Ленка поняла, что шеф крайне раздражен. Таким вот вкрадчивым полушепотом он разговаривал с подчиненными лишь тогда, когда хотел ввести сотрудника в транс, заставить его вслушиваться в свои судьбоносные слова, словно в камлание шамана. В обычном состоянии он изъяснялся довольно громко, случалось, даже хохотал на весь этаж после очередного распития горячительных напитков в его кабинете, и сотрудники нередко с любопытством высовывались из комнат, усмехались и понимающе переглядывались.

— Простите, я была на задании, — пролепетала Ленка, запинаясь.

— На каком еще к лешему задании? — сурово сдвинул брови шеф. — По моим сведениям, тебе на сегодня никаких съемок в отделе не расписывали. Мы не можем держать фотографа, который все рабочее время проводит в буфете. Мне доложили, где тебя видели. Хочешь, составлю тебе протекцию на должность буфетчицы или официантки?

— Арнольд Германович, — с трудом выговорила Ленка начальственные имя-отчество, — я не хочу в официантки! Я вообще ем мало! На днях я нарыла потрясающую сенсацию и не могла терять время. Представляете: у нас в ветеринарной академии орудует банда черных букмекеров! У меня на диске есть фотодокументы, свидетельства очевидцев и прочие вещдоки.

— Ладно, Кузнецова, без самодеятельности, — наконец немного повысил голос начальник. И Ленка поняла, что его гнев потихоньку стихает. — Тащи сюда свой диск, только побыстрее, у меня всего десять минут. Я посмотрю и решу, стоит ли нам вообще печатать съемку из какого-то второстепенного вуза. Ну а если сенсация, как ты говоришь, запланируем на следующую неделю.

— О чем вы? — заволновалась Ленка. — Какая следующая неделя? Это настоящие, не опереточные бандиты, они не остановятся ни перед чем. Два дня висят у меня на хвосте! Сначала разбойным путем отобрали флешку со съемкой. Потом пытались забрать фотоаппарат, когда разнюхали, что самые обалденные снимки остались в его памяти. Угрожали в лифте. И даже, представляете, ухитрились стереть у Антона файлы в компьютере! Пока мы с ним прохлаждались в буфете. Если репортаж не выйдет завтра же, поручайте вашему заму по кадрам собирать деньги на мои похороны.

— Что ты плетешь, Кузнецова! — зашипел шеф. — Начиталась дешевых детективов и теперь ищешь приключений на известную часть тела! Скучно стало! А где, позволь полюбопытствовать, съемка балерины? Ее, по моим сведениям, тебе заказали три дня назад! Я ведь из-за этой новой Улановой тебя искал. За ее фуэте и, я извиняюсь, батманами стоят серьезные люди и большие деньги, чтоб ты знала! Поклонники… гм… прекрасного. Они спонсируют нашу полосу о культуре. Не будет балерины — не будет и всех этих занудных круглых столов о современной литературе, всех этих треп-шоу, за которые нас так обожают и разжиревшие либералы, и обнищавшая интеллигенция.

— Ой, Арнольд Германович, вашу балерину пришлось задвинуть.

— Да не моя она, черт побери. Это… Ну, в общем, кого надо балерина. Кто тебе позволил самой решать, кого и куда задвигать? Ты не в стенгазете работаешь, Кузнецова! — окончательно завел себя шеф. Его выпуклые прозрачные глаза постепенно начали наливаться кровью.

— Потому что в те минуты, когда я собиралась быть в театре, меня чуть не выбросили с балкона.

— Какого яруса? — живо поинтересовался Арнольд Германович.

— Да с нашего балкона, возле буфета. Впрочем, вам это ни о чем не говорит, потому что вы туда не ходите. У вас свой ВИП-ресторан.

— Ладно, Кузнецова, давай без классовой ненависти. Неси съемку, только без истерик и глупостей, — потребовал шеф.

— Арнольд Германович, к вам настойчиво рвется Василий Головачев, фотокорреспондент «Скандальной газеты», — сообщила, войдя в кабинет, секретарша шефа.

Ленка побледнела и медленно опустилась на стул.

Лиза Рябинина всегда в мечтах опережала время. Ее надежды и помыслы, словно резвые лошадки, скакали далеко впереди, а то и неслись наперерез жестокой реальности. Девушке никогда не хватало терпения дождаться результата естественного развития событий. Ее воображение строило воздушные замки, один причудливее другого. Можно даже сказать, Лиза Рябинина была неутомимым архитектором этих замков. Родители относились к фантазиям младшей дочки с ласковой грустной улыбкой. Мол, вырастет — сама поймет, почему в жизни часто получается не совсем так, как хотелось бы. Вернее — совсем не так.

— Понимаешь, наша Лизонька росла, когда на свете уже появились компьютеры, — не раз растолковывала мама отцу сестер Рябининых. — А в компьютерных играх ты сам управляешь виртуальной реальностью. Например, переходишь на новый уровень, выбираешь врагов и друзей и так далее. Там все умирают понарошку, чтобы в новой игре возрождаться вновь и вновь, набирать очки, мчаться по трассе над пропастью. Вот они, дети компьютерной эпохи, и возомнили себя властелинами судеб — и своей, и других людей.

— Ничего, скоро Лиза поймет, что обыграть жизнь, судьбу, компьютер Бога — называй это как хочешь — невозможно, — успокаивал отец. — Тогда она угомонится, выйдет замуж, нарожает детей и станет такой же, как тысячи молодых женщин ее возраста.

Но фантазии Лизы выстраивались в длинную цепочку, которая обязательно заканчивалась грандиозным сюрпризом. Если Лиза встречала на прогулке юную соседку под ручку с молодым человеком, она через минуту уже танцевала в мечтах на их свадьбе. Стоило преподавателю похвалить ее курсовую работу, Лиза тут же мысленно отправлялась на международную конференцию в Париж — как перспективная ученая Елизавета Рябинина. Вот и вчера, когда она вышла на старт, сидя верхом на Красотке, девушка мысленно уже держала в руках тяжелый кубок победителя. И представляла, как во время награждения снимет шлем, распустит конский хвост и ее светлые кудрявые волосы будут красиво развеваться на ветру. Потому и плакала так горько, упав возле самого финиша, словно понесла тяжелую утрату. У нее и вправду отняли самое ценное — мечту.

«Ну почему, почему у меня все всегда так глупо? — частенько сокрушалась Лиза. — Живут же другие люди тихо и спокойно. И не строят воздушных замков. Мол, как сложится, так и будет. А я всегда загораюсь и вспыхиваю, как гимназистка…»

Но Лиза ничего не могла поделать с собой. Тем более что многое ей удавалось и почти все сходило с рук. Вот и эту интригу она придумала, рассчитав все ходы наперед и не сомневаясь в успехе. Мол, Леля смертельно обидится на Антона, оставит его, и тот, оказавшись один, тут же обратит свой взор на верного друга, который всегда был рядом, — на нее, Лизу. А она, в отличие от сестры, не будет делить его с музыкой и посвятит всю жизнь ему, своему любимому, единственному мужчине. (За исключением домашних животных, конечно, без них она просто не сможет построить свой волшебный мир.) Но почему-то все получилось совсем не так изящно, красиво и легко, как задумывалось. Даже эта неугомонная конопатая Ленка зачем-то вмешалась. Этой шебутной доставалы в Лизиной стройной схеме и близко не было. И Антон почему-то все не звонил ей, не жаловался на Лелю. А главное, Лиза вдруг осознала, что не сможет дальше носить в себе зло, которое причинила двоим самым близким людям — сестре и Антону. Из зла никогда не родится добро, на лжи не построить правду, она впервые ясно осознала эту азбучную истину и пришла в ужас от того, что сделала.

С детства девушка знала, что у любой сказки бывает счастливый конец. И он наступал. А у сказки, которую сочинила она, конец получался совсем невеселым. Скорее наоборот. Однако и на сей раз Лиза не смогла смирить воображение. Во всем признавшись Леле, она мысленно принесла себя в жертву, пожалела от души — и теперь с нетерпением ждала счастливой развязки.

«Наконец-то, когда все так удачно разрешилось, уже ничто не помешает Леле и Антону быть вместе, — уговаривала она себя. — Помолвка, красивая свадьба с хорошей музыкой, может быть, даже венчание… А я… что ж, теперь я не буду стоять между ними. Наверное, я вообще никогда не выйду замуж. Вот раньше девушки уходили в монастырь. У Тургенева в «Дворянском гнезде», помню, Лиза Калитина ушла. И я, другая Лиза другой эпохи, придумаю что-нибудь такое же. Трагическое, благородное и красивое».

— Леля, а когда вы с Антоном поженитесь? — осторожно спросила Лиза, прижавшись к сестре, когда все объяснения, обвинения и слезы примирения остались позади.

— Никогда, — спокойно ответила Леля.

Лиза растерянно замолчала, а потом затараторила, словно боясь, что сестра остановит ее, не даст закончить важную мысль:

— Но почему, почему? Ведь все выяснилось, правда? Теперь ты знаешь: это я во всем виновата, а Антон ни при чем, — выпалила Лиза, не поднимая глаз. — Он любит тебя. Вернее, любил всегда. Вы такая красивая пара, вы обязаны быть вместе. У меня наступило прозрение. Давай считать все, что произошло, моей глупой шуткой. Ну, хочешь, я сама ему обо всем расскажу? Пусть Антон возненавидит меня — не важно. Он твой и должен быть с тобой.

— Дело не в тебе, — медленно сказала Леля, — и не в Антоне. Никому мы ничего не обязаны. Просто я люблю другого человека.

— Так не бывает, — выдохнула Лиза. Она отошла от Лели и без сил опустилась на диван. — Только что любила Антона и — вот тебе раз — уже любишь другого. Это ты все мне назло говоришь. Скажи, что ты это только что выдумала.

— Какая же ты еще у меня маленькая, Лизуня, — рассмеялась Леля и нежно поцеловала сестру в запылавшую щеку.

По спине Ленки побежали мурашки. Васька сейчас будет здесь. Вот это да! Она совсем не готова выяснять отношения с этим типом. Тем более у нее пока больше вопросов, чем ответов.

— Аргерманыч, мне бы не хотелось сейчас видеть Головачева. — Ленка пошла ва-банк, и белесые брови шефа удивленно поползли вверх. — Понимаете, по моим сведениям, Васька замешан во всей этой грязной истории. Ну, с черными букмекерами на ипподроме, — выпалила она, глядя главному прямо в глаза. Лене Кузнецовой показалось, что президент одобрительно кивнул с фотографии. Мол, пора, пора, Елена Геннадьевна, применить более изощренную тактику, как в разведке.

— Не люблю потакать капризам сотрудников, тем более сотрудниц, но сегодня — так и быть, сделаю исключение. Ты, Кузнецова, какая-то странная, словно не в себе. Иди посиди в тишине, а главное, подумай, как редакция будет выкручиваться из истории, в которую ты пытаешься нас втянуть, — пробурчал шеф и указал Ленке на дверь в другую комнату.

Ленка едва успела просочиться в соседнюю комнатушку, как в кабинет ввалился Василий. Вид у него был отнюдь не такой бравый, как полчаса назад, когда ноги Ленки болтались над пропастью. В крошечную щелку, которую она оставила в двери, шпионка увидела его косолапую походку и бегающие кошачьи глаза. Даже рыжие волосы, прежде всегда пышные и ухоженные, теперь прилипли ко лбу жирными прядями, а усы как-то жалко встопорщились.

— Разрешите, Аргерманыч? — спросил он шефа с порога, согнувшись в подобострастном полупоклоне.

— Входи, Головачев, — пригласил шеф Ваську еле слышно и привычно поинтересовался: — Что будешь пить: чай, кофе?

— А можно чего-нибудь покрепче? — неожиданно попросил пришелец и плюхнулся за маленький столик, не дожидаясь особого приглашения.

Ленке показалось, что президент глянул с портрета на Васькин маневр удивленно и неодобрительно.

Васькина нахальная просьба совсем не вязалась с его подобострастным видом. Однако шеф и бровью не повел. Отперев сейф в углу комнаты, извлек оттуда початую бутылку коньяку. Позвонил секретарше, попросил принести бутерброды с сыром и лимон.

— За что будем пить? — спросил Ваську, разглядывая его с некоторым интересом.

— За то, чтобы все обошлось, — с чувством провозгласил Василий и одним махом хлопнул стопку.

— Что — обошлось? — вежливо уточнил шеф, слегка пригубив коньяку и взяв бутерброд с сыром. Он давно понял: если будет пить со всеми посетителями, скоро станет пациентом нарколога. Потому с нижестоящими сотрудниками Арнольд Германович обычно не пил. А вот с боссами и олигархами принимал на грудь будьте-нате, как положено. Увиливать в тех случаях было никак нельзя. Решат, что не уважает, и денег не только на газету, вообще на жизнь не дадут.

— Я имею в виду то, что заварила ваша сотрудница Кузнецова, — пояснил Васька и, не дожидаясь приглашения, налил себе еще.

— Разве ты не за рулем? — удивился шеф.

— Да не смогу я сегодня машину вести, понимаете? — заорал Васька так, что Ленка за дверью вздрогнула. — Или не хотите понять! Герман Арнольдыч!

— Арнольд Германович, — совсем тихо поправил шеф. Он оглянулся, словно ища посторонней помощи, и портрет президента, как показалось Ленке, ободрил его лукавым взглядом.

— Ну, это уже не важно, — продолжал Васька, смелея с каждым глотком благородного напитка. — Так вот, Германыч, засечь меня в машине сейчас легче, чем в метро. Потому что эти гады знают: да я на моей красавице, на «мерседес»-душеньке моей, даже в туалет езжу.

— Да кто они-то? — спросил шеф, равнодушно откусывая от бутерброда изрядный кусок.

— Те, кому ваша Кузнецова на хвост наступила. Вся эта чертова банда. Сказали, мол, не утихомиришь свою малолетку, пеняй на себя.

— И что это за банда? — спросил шеф, невольно обернувшись в сторону комнаты отдыха.

На резном столе резко зазвонил телефон, хозяин кабинета жестом прервал Ваську.

— Да, Владимир Иванович, я вас понимаю, ваши претензии совершенно справедливы. Вы помогли газете в трудный час и вправе выдвигать свои требования. Да, да, полоса о культуре выходит завтра. Там есть ссылка на ваш банк. По-моему, все получилось солидно, без бульварщины и клубнички. Ну да, мы же с вами чтим высокое искусство. Оперу, балет… Личная просьба, говорите? С превеликим удовольствием. Какая балерина? Ах, та самая… Да, мила. Ну, я хотел сказать, талантлива. Такое дивное, нестандартное, я бы даже сказал, крупное дарование… Нет, что вы, я нисколько не издеваюсь. Не волнуйтесь, ваша просьба для нас закон, дадим большой очерк о ней в следующем номере. Решили не спешить, чтобы материал вышел побольше, повесомее, знаете ли. Говорите, есть что-то еще? Ну-ну, Владимир Иванович, не томите! Сын? Чей сын? Ваш? Ой, а я и не знал, что он в ветеринарной академии учится. Думал, он уже в ваших помощниках ходит. Надо же! Какой особенный мальчик! Любит братьев наших меньших, вот добрая душа! Не пошел ни в банкиры, ни в политики, как вы… Будет работать в конном бизнесе? Да что вы говорите! Не волнуйтесь, никаких пасквилей, как вы выражаетесь, у нас в газете не будет. Я прослежу. — И, простившись с Маркиным-старшим, шеф повесил трубку.

— Уф, — выдохнул Васька и под шумок махнул еще одну стопку. — Я же говорил, что тут большие люди замешаны. Ну, вы, наконец, тоже это поняли? Сынок члена совета директоров банка, Володька Маркин, блин. И сынок депутата в одном флаконе. Между прочим, папаша числится в ваших учредителях. А студент третьего курса ветеринарки и черный букмекер Володька — его наследничек. Вот такие дела, Германыч, человечище вы мой дорогой. А ваша Кузнецова разоблачать его вздумала. Ду-ра! Не та весовая категория. Да его папаша любого прокурора купит. А ее в асфальт закатает вместе с кроссовками и фотокамерами! Между прочим, я только что честно пытался ее предупредить, но эта дурочка из переулочка ничего не слушает. Видно, о славе папарацци мечтает. А того не хочет понять, что о ее же благе, как друг, пекусь. Все-таки учились вместе, в одних компаниях тусовались… Слава богу, хоть вы-то быстро в ситуацию въехали.

— Я вообще парень способный, — ехидно уточнил шеф.

— За тебя, Аргер! — И Васька недолго думая плеснул остатки коньяка в хрустальную стопку, украшенную двуглавым орлом, и выпил до дна.

Президент на портрете крякнул и недовольно поморщился.

Агнешка захлопнула крышку мобильника — такого крошечного, что он терялся даже в ее миниатюрных ручках, — и медленно потянула коктейль из запотевшего бокала. Она нежилась в шезлонге на солнышке, как кошка, запрокинув изящные загорелые руки за голову, поглядывала на бирюзовую гладь бассейна и лениво размышляла: «Все-таки Кшиштоф сегодня какой-то странный. Плоско шутил, куда-то торопился, раздражался… «Отдыхаю после бурного секса», — не мог придумать что-нибудь пооригинальнее. Хорошо хоть, что я здесь, а он со своими бесконечными творческими муками и депрессиями — там, в другом полушарии. Посвятить свою молодую жизнь психу, пусть даже очень талантливому, — ну нет, это слишком. Все-таки для жертвы я еще очень и очень неплохо выгляжу».

Агнешка и впрямь была из тех миниатюрных, как говорят, карманных женщин, которые легко пленяют сердца мужчин. Маленькие кисти, крошечные ступни с точеными пальчиками… Хрупкая шейка с красиво посаженной головкой. Рядом с такой Дюймовочкой любой замухрышка чувствовал себя настоящим гигантом и даже героем. Правда, ей самой всегда нравились большие и красивые самцы. Веселые и спокойные. Не такие, как ее щуплый и нервный Кшись. Удивительно, что он вообще когда-то смог покорить ее сердце!

«Ну, буду честной хотя бы наедине с собой, — думала Агнешка. — Я тогда была слишком молода, успешный столичный музыкант охотно подставил плечо маленькой растерянной девушке из провинциального городка…»

Агнешка потянулась в шезлонге так, что хрустнули косточки, а у ног заворочался, заворчал лучший друг — йоркширский терьер Мрожек. Дама грациозно поднялась и направилась к бассейну. Ее хрупкая загорелая фигурка была похожа на статуэтку из темного дерева, Агнешка кожей почувствовала на себе взгляды сразу нескольких мужчин: садовника, охранника и адвоката, которого пригласила позагорать на вилле вместе с женой.

С недавних пор ее день делился на две половины. В первой — поездки к нотариусам и адвокатам, разбирательства с наследством, во второй — сладкое ничегонеделание у бассейна. Поначалу она долго не верила своему счастью. Точнее — целых два месяца. После суматошной, многолюдной Варшавы, вечных проблем и безденежья — попасть в рай! Вот это подарок судьбы! Однако уже через три месяца Агнешка привыкла и к вечному теплу, и к океану за окном, и к собственной вилле, а через полгода отчаянно заскучала.

— Теперь понятно, почему отпуск дается всего на две недели! — жаловалась она Мрожеку, когда они коротали вдвоем вечера у телевизора. — Чтобы люди ждали его с нетерпением весь год. А теперь, когда вся жизнь — отпуск, так хочется каких-то необыкновенных событий. Понимаю, почему британских принцев вечно вылавливают где-нибудь в барах, в обществе каких-нибудь подвыпивших девиц. Они, как и я, устают быть хорошими! Вон Кшиштоф никогда не жалуется на скуку, ему вечно не хватает времени. Интересно, и зачем это он собрался ехать в Россию? Там сейчас и искусства-то нет, одна мафия, ее без конца по телевизору в новостях показывают. Да взять хотя бы пана… как там его, Дубчека? Нет, кажется, его зовут пан Березняк… Вот уж кто король мафиози! Скольких замочил, если верить ящику, а самому — хоть бы хны. Ни яд, ни пуля не берут. В общем, честно говоря, Кшиштоф мог бы выбрать маршрут побезопаснее. Например, в Японию можно попасть через Франкфурт-на-Майне… Нет, все это неспроста. Русские женщины очень красивы. То-то он говорил со мной сквозь зубы. Вообще-то ему следовало бы быть поласковее. Как-никак я все еще его жена. Давно ли Кшиштоф умилялся этими крошечными ступнями, целовал каждый пальчик на ногах. А теперь охотно мирится с тем, что его маленькая женушка одна, как Ума Турман в «Убить Билла», сражается за свои кровные денежки. Мог бы хоть из вежливости поинтересоваться, как мне живется на краю света, среди потомков ссыльных каторжников и кенгуру. Нет, он не должен был так быстро вешать трубку, тем более что за все телефонные разговоры теперь плачу я. И не только за разговоры…

«М-да, местные нотариусы и адвокаты — и впрямь потомственные бандиты, похлеще русской мафии», — неожиданно подумала Агнешка и кокетливо помахала адвокату, который, невзирая на присутствие жены, послал ей самый пылкий взгляд, на какой был способен.

Солнце нещадно припекало. Прервав размышления, миниатюрная хозяйка виллы нырнула с бортика бассейна в прохладную бирюзовую воду.

— Ну, ты все слышала, Кузнецова? — грозно спросил Ленку шеф, когда за Васькой закрылась дверь и она вновь оказалась у него в кабинете. — Что скажешь?

— Что Васька — журналист-оборотень! — выпалила Ленка. — Продался банде за крутые бабки.

Президент одобрительно посмотрел на нее с портрета.

— Ну, твой Головачев мне совсем не интересен. Пусть им милиция займется, если сможет доказать, что он бандит или пособник бандитов. Тут другой важней. Тот, кто только что звонил. Поняла? — с ходу наехал на Ленку Арнольд Германович.

— Поняла, не дура, — проворчала Ленка. — Наш главный спонсор, он же банкир, он же депутат и он же — поклонник прекрасного, точнее — балерин.

— Ну, это тебя не касается. А кто у него сын, ты, надеюсь, тоже усекла?

— А то! Володька Маркин, черный букмекер.

— И что я теперь сделаю, догадываешься?

— Побоитесь ставить съемку в номер.

— Правильно. А что еще я сделаю?

— Ума не приложу, — вздохнула Ленка и на всякий случай взглянула на президента. Ей показалось, что тот тоже пожал плечами.

— Вот потому я главный редактор, а ты, Кузнецова, рядовой корреспондент, — назидательно сказал Арнольд Германович, косясь на портрет президента. — Дальше своего объектива ничего не видишь. А я скажу тебе так: дуй, Кузнецова, пулей в свою бульварную газетенку, где якобы тайно подхалтуриваешь, и тащи туда свою съемку. Но, главное, никому об этом не докладывай и по пути не попадайся. А я пока позвоню их главному и объясню, что к чему.

— И что к чему? — спросила Ленка, удивляясь все больше.

— Много будешь знать — главным редактором станешь, — строго сказал Арнольд Германович и указал ей рукой на дверь.

Антон уже не знал, что думать. Он давно занял пост за стеклянной дверью возле приемной шефа и без конца поглядывал на часы. Черт! Ленка ушла к Арнольду минут сорок назад — и как в воду канула. Потом он увидел, как в кабинет ворвался Васька, и чуть сам не рванул следом. Наконец Васька вышел, но какой-то странный.

«Моряк вразвалочку сошел на берег», — отчего-то вспомнил Антон слова из песни.

Василий что-то насвистывал себе под нос и два раза качнулся у лифта. Наконец он ввалился в кабину, и лифт поехал вниз с песней типа русский шансон. А Ленки все не было. Не придушил же ее этот мерзавец прямо в кабинете главного? И сам главный вряд ли замуровал Ленку в стену за строптивость.

Господи! Вот и она! Наконец-то!

— Лен, ну ты даешь, чего так долго? Ты в порядке?

— Спасибо зарядке! — буркнула Ленка и, схватив Антона за руку, потащила за собой к лифту.

— Ты что, повредилась? А криминальный репортаж в номер? — заорал на нее Антон. — Сама всю кашу заварила, а теперь — в кусты?

— Не в кусты, а в машину, — поправила Ленка. — Давай быстрей, нас ждет «Скандальная газета»!

Чем больше Агнешка старалась не думать про Кшиштофа, тем настырнее мысли о муже лезли в ее маленькую хорошенькую головку.

— Понимаешь, Мрожек, — делилась она однажды вечером с песиком сокровенными мыслями, — он вообще-то мне даром не нужен, этот самонадеянный музыкантишка. Но, согласись, мой друг, обидно, когда ты отдала мужчине лучшие годы, а он даже говорить с тобой не хочет. — Агнешка медленно, со вкусом потягивала коньяк, чтобы согреться после купания, и гладила крошечного друга с умными глазками по серебристой шелковой спинке. — А ведь, случись что со мной, это ничтожество унаследует все мои деньги. Нет, надо с ним решительно обо всем договориться, поставить свои условия. И вообще, дать понять, что я уже не та деревенская простушка, которую ему посчастливилось встретить много лет назад. Только как это сделать? Я здесь, в Австралии, он в Японии.

На расстоянии, милый Мрожек, такие дела не делаются, — назидательно сказала она песику. — Ой, совсем забыла! Сегодня же суббота. Наш традиционный день икс. Семейное виртуальное совещание. А Кшись не звонит. Странно! Прежде он никогда не забывал об уговоре. Что ж, придется напомнить о себе этому неблагодарному индюку, заболевшему звездной болезнью.

Раскрасневшись от коньяка, Агнешка решительно набрала номер мужа.

— Ольгушка, это ты, привет, милая! — пробормотал Кшиштоф сонным голосом.

— Какая еще Ольгушка? Это я, Агнешка! — вспылила дама и чуть не запустила пустым бокалом в камин. Неужели это та Ольгушка, из-за которой у них с Кшисем все пошло наперекосяк? Худшие предположения, похоже, начинали сбываться. Верный песик, почуяв угрозу, ощетинился и зарычал.

— Ой, прости, дорогая, мне снился такой хороший сон, — сказал Кшиштоф совсем другим, грустным голосом. — Ты хоть знаешь, сколько сейчас у нас времени?

— Не знаю и знать не хочу, — объявила Агнешка. — Ты даже забыл, что сегодня суббота и тебе стоило бы побеспокоиться о своей бедной жене. Что ж, все ясно. С этой Ольгушкой тебе интереснее…

— Не придирайся, дорогая, — терпеливо попросил Кшиштоф. — Ты в своем уме? Какая Ольгушка в Японии? Здесь одни Чио-Чио-сан. Я очень устал, милая. Ну, давай говори, что хотела, все равно разбудила, — покорно согласился супруг-заочник.

— Нам надо немедленно встретиться, Кшись, — объявила жена тоном не допускающим возражений.

— К чему такая спешка, милая, ты еще недавно не больно-то хотела меня видеть, — удивился Кшиштоф.

— Ладно, Кшись, обо всем поговорим при встрече. Решай быстрее, в какой стране нам лучше увидеться. А то по телевизору начинается мой любимый сериал.

— Ну, только не в Японии. Я здесь очень занят.

— Чио-Чио-сан? — не удержавшись, съязвила жена.

— Не надо злиться, дорогая. Это тебе не идет. Пойми, прослушивать по двадцать часов в сутки молодые дарования и давать мастер-классы японским вундеркиндам — не кнедлики кушать… Потомки самураев все соки выпьют, пока не оправдают все, до единой иены, которые на меня затратили. О, я кое-что придумал. Давай-ка, Агнешуся, встретимся в России! А что? Я все равно полечу обратно через Москву. Остановлюсь не на сутки, как в прошлый раз, а дня на три. И ты, дорогая, заодно там побываешь, город посмотришь. Москва теперь настоящая европейская столица! Правда, и цены такие же. Но ничего, у тебя, моя коханая, денежки нынче водятся…

— Что ж, пожалуй, это будет прикольно, — согласилась Агнешка после короткого раздумья, — а то я от этих адвокатов и их бумажек скоро совсем зачахну. Да, учти, я приеду не одна, а с Мрожеком.

— Твой новый любовник? — вежливо поинтересовался Кшиштоф.

— Нет, мой старый друг, — обиделась Агнешка.

И, словно подтверждая слова хозяйки, песик оглушительно тявкнул в трубку.

Ленка вела машину, петляя по переулкам Сретенки и напряженно вглядываясь в зеркало заднего вида. Слава богу, хвоста не было. Антон сидел рядом, не решаясь нарушить затянувшееся молчание. На крутом повороте машину зверски тряхнуло, и сосед невольно навалился боком на Ленку, невольно схватив ее за коленку.

— Эй, Шумахер, полегче на поворотах! — проворчал парень.

— Надо было пристегиваться, трепетный мой! — огрызнулась лихачка.

— Слушай, водила, не скотовозом рулишь! — шутливо прикрикнул он и слегка коснулся тонкой белой руки, усыпанной веснушками.

— Да все вы, мужики, — скоты! — буркнула водила и прибавила газу. Она поймала кураж и теперь вела машину так легко и вдохновенно, словно снимала сенсационный фоторепортаж в номер.

Когда Ленка рулила своей «ласточкой», она менялась до неузнаваемости. Включалась какая-то другая, мужская часть ее мозга, отвечавшая за скорость, быстроту реакции и безопасность. И видимо, за мужской способ выражать особо важные мысли. За рулем Ленка могла завернуть такой трехэтажный оборотец, так послать дорожного хама, что даже бывалые водилы раскрывали рот и частенько забывали его закрыть. Наверное, так она пыталась спрятать комплекс женщины за рулем, который в России есть даже у самой отчаянной лихачки. Ведь в обычной жизни Ленка не добавляла в речь перца и даже осуждала сквернословов, которых в любой редакции всегда больше, чем на овощной базе.

Антон сразу почувствовал, что с Ленкой Кузнецовой произошла какая-то загадочная перемена. Теперь рядом с ним сидела не закадычная подружка, не смешной зеленый и юный Кузнечик, а прелестная женщина со стальным стержнем, кое-что повидавшая на своем веку. Ее новый, «железный» облик так контрастировал с трогательными веснушками на белых руках, с пухлыми и яркими, какие бывают у рыжих, губами, с тонкой шеей и стриженым рыжим затылком… А еще со свежим детским запахом ее кожи, который он теперь жадно вдыхал, сидя рядом. Антон невольно притих и задумался. Неужели у этой прелестной юной женщины столько разных обликов? А он-то, самонадеянный дурак, думал, что хорошо знает ее!

— Не описайся, штурман! — предупредила Ленка приятеля и лихо крутанула руль влево.

Черт! Антон не успел заметить, как из подворотни прямо на них вылетел «ниссан» и, едва не протаранив дверь со стороны Антона, рванул следом. «Ласточка» дернулась, рука Антона случайно коснулась Ленкиной груди. Эта маленькая твердая округлость, не защищенная никакой тканью, кроме легкой бирюзовой маечки, мгновенно лишила Антона способности соображать. Бандиты, погоня, опасность — все как-то разом отошло на второй план, словно происходило не с ним, Антоном Смирновым, а с героем какого-то второсортного боевика. Вопреки всякой логике больше всего на свете ему захотелось коснуться другой, далекой от него левой груди. И еще — круглой правой коленки, упакованной в плотную джинсу. Но Ленка, к счастью, не заметила произошедших с ним перемен. Вернее, не могла заметить. Все ее внимание было устремлено на дорогу. «Ниссан» не отставал, предугадывая все Ленкины маневры. Получалось, что в своих маленьких руках Ленка сейчас держала не только руль, но и две жизни: свою и Антона.

— А вот тебе хрен моржовый, чудила грешный! — вдруг пробормотала она и подала назад. В отличие от большинства женщин за рулем Ленка прекрасно ездила задом и парковалась не хуже опытных водителей-мужчин. Въехав задом в ту же подворотню, откуда только что вылетела иномарка, Ленка развернулась и, проутюжив двор насквозь, выскочила на соседнюю улицу.

Машина вырвалась на Бульварное кольцо, промчалась несколько десятков метров и встала намертво. Пробка была такой безнадежной, что, наверное, начало и конец ее можно было увидеть лишь с вертолета.

— Вот тебе, бабушка, и юркнула в дверь! — усмехнулся Антон. — Если будем плестись в таком темпе, к сдаче номера в «Скандальной газете» точно не успеем. Так что, Кузнечик, можно расслабиться, а некоторым даже закурить. Везет пешеходам! Сразу двух зайцев убивают: и от гиподинамии спасаются, и нервы сберегают. О, гляди-ка, вон там наш старый знакомый! Неутомимый пропагандист здорового образа жизни и верный овощеносец Аллы Матвеевны!

По тротуару бодро семенил Иван Варфоломеевич в неизменной кепочке и с рюкзачком за плечами. Экипировку довершали внушительных размеров авоськи, сквозь прозрачную ткань которых просвечивали огромные помидоры, красный болгарский перец, глянцевые яблоки с пунцовыми боками и пучки отменной редиски.

— Похоже, у них с Аллой Матвеевной сегодня опять цветная диета.

— Какая-какая? — не понял Антон.

— Ну, то есть когда можно есть овощи только одного цвета! — пояснила Ленка. — Вчера, помню, была зеленая, позавчера — желтая, а на прошлой неделе — белая. От них Иван Варфоломеевич последовательно зеленел, желтел и бледнел. А сегодня, гляди-ка, красная! Наверное, Алла Матвеевна наконец-то решила, что ему пора слегка порозоветь…

— Иван Варфоломеевич, наш вам диетический привет! — крикнул Антон в открытое окно машины. — Похоже, вы совершали набег на рынок? Ну и как успехи в борьбе за идеалы вегетарианства?

— А, здравствуйте, молодые люди! — притормозил Иван Варфоломеевич у кромки тротуара. — В машинах, бедные вы мои, разъезжаете, вместо того чтобы пешочком, как я, гулять. А потом приметесь на здоровье жаловаться. Все болезни от излишеств, друзья мои!

— А я бы съела сейчас антрекот, — мечтательно вздохнула Ленка. — На нервной почве у меня разыгрался зверский аппетит.

Иван Варфоломеевич посмотрел на нее с нескрываемым ужасом и едва не перекрестился.

— Ну ладно, свинья грязь найдет. То есть я хотел сказать — извините, спешу. Меня Алла Матвеевна ждет к ужину, — проворчал он. — Целый день статью пишет, бедняжка, проголодалась, наверное. Исключительная женщина! Жанна д Арк российской журналистики. Вот собираюсь нам на ужин овощи на пару приготовить. Сегодня нам разрешены доктором Зайцевым, нашим диетологом, томаты и редис. Мы напрочь отказались от майонеза, растительного масла и сахара. Все это яд, молодые люди, запомните! — И он потрусил, слегка прихрамывая, дальше по бульвару, с превосходством поглядывая на водителей, изнывающих в пробке.

— Наивный! — развеселилась Ленка. — Он-то, может быть, и вегетарианец, зато его Алла Матвеевна настоящая людоедка. Валькирия журналистики. Однажды я видела, как у нее в темноте светились глаза, а волосы развевались, как змеи. После ее критических обзоров от несчастных режиссеров и актеров всегда остаются обглоданные косточки…

Машины не двигались, и Ленка стала лихорадочно соображать, что ей делать. Вдруг в зеркало заднего вида она заметила, как две машины, стоявшие за ней, нырнули в проходной двор, а светофор перекрыл путь следующей порции автомобилей.

— Раз дощечка, два дощечка — будет лесенка, — внезапно заорала она и, проехав задом несколько метров, прицелившись, ввинтилась в спасительный двор следом за лихими московскими водилами.

— Гонка под девизом «Остаться в живых» продолжается, — бесстрастно прокомментировал выходку подруги Антон и снова вцепился в поручень, потому что машина запрыгала по разбитому асфальту, как козел по горным склонам. — Хорошо, что кузнечики только прыгают, а не летают, — пробормотал он, однако Ленка не обратила на его реплику ровно никакого внимания. Счет в этой гонке шел уже не на часы — на минуты… Ленка знала, что редакция «Скандальной газеты» совсем близко, и, как заправский гонщик, готовилась к стремительному финишу.

Василий Головачев вырос в семье военного моряка и с детства привык к четкости во всем: в одежде, в мыслях, в поступках. Когда Вася был школьником, отец начинал каждое воскресное семейное утро с построения. На повестке всегда стоял распорядок дня.

— Ну, кто у нас сегодня дежурный по камбузу? — громогласно спрашивал отец грозным басом старпома.

Мама послушно подавалась вперед.

— У кого сегодня самоподготовка? — продолжал грохотать старпом.

Тут, тяжело вздыхая, выходил из строя неуклюжий подросток-акселерат Вася.

— А у кого сегодня увольнительная? — Тут сам папаша делал шаг вперед, молодцевато щелкал каблуками тапочек и, не возвращаясь в строй, отправлялся в магазин за пол-литрой.

Отец был не в восторге оттого, что сын выбрал гражданскую специальность. Причем ладно бы какую-нибудь дельную, типа экономиста или строителя. Так нет, его Васька выбрал вообще не профессию — так, одно безделье. Типа хобби. Сам папаша отлично помнил фотографов на набережной в Одессе и всегда относился к ним с жалостливой брезгливостью, как к уличным попрошайкам. Но видно, сын все же унаследовал отцовский упрямый характер. В решающий жизненный момент Василий поступил-таки вопреки папашиной воле — а точнее, поступил на журфак. Предок смирился с выбором сына лишь тогда, когда понял: его «несерьезные» заработки не идут ни в какое сравнение с офицерским денежным довольствием и пайком отца. Однако и в богемной профессии Василий оставался человеком по-военному рациональным и четким. Он помнил все свои отснятые кадры, отслеживал их по изданиям, не забывал выбивать повсюду немаленькие гонорары. Василий заявлялся к главбухам редакций с пухлой тетрадкой, в которой все было зафиксировано по темам, датам и изданиям.

«Курочка по зернышку клюет», — эту пословицу Васька любил больше всех. На фоне типичных фотокоров — богемных, крепко выпивающих разгильдяев — он выглядел настоящим педантом, что вызывало невольное уважение у главных бухгалтеров и постоянные подколки коллег. Однако Васька всегда ставил материальные задачи выше творческих и на подобные провокации не обращал внимания. Светлая цель — собственный загородный дом — оправдывала любые средства.

Но сегодня Васька не на шутку растерялся. Даже коньяк, принятый в изобилии у Арнольда Германовича, не помогал привести мысли в порядок.

Допустим, Германыч загасил Ленку с ее дурацкой съемкой, рассуждал он. Но поверит ли в это Мракин, тьфу, то есть Маркин со своей шайкой? Эти отморозки твердо дали понять: или он, Васька, сегодня же все разруливает, или ему карачун. Поставят на счетчик, тачку отнимут. Да мало ли что… Что он сделает со всем своим фитнесом против бейсбольных бит? Да и папаша Володьки Маркина шутить не станет. Пара звонков — и перекроет повсюду кислород, все издания дружно перестанут его печатать. Ну и на что он, Василий, тогда молодую, привыкшую к хорошей жизни жену содержать будет? Сказочки о большой любви без денег быстро заканчиваются. Нет, надо что-то делать, но что?

И Васька, оставив машину у входа, побрел в ближайший бар — добавить для ясности…

Леле казалось, что все вокруг сговорились, чтобы каждый миг напоминать ей о Кшиштофе. И люди, и вещи. Когда Лиза фальшиво напевала Шопена, Леля сердилась: вот сестра опять поддразнивает ее, намекая на пылкого поляка. Если убегал кофе, Леля всей кожей чувствовала на плечах прощальные объятия Кшиштофа, а на затылке его горячие поцелуи. В последние дни Леле чудилось, что между ней и Кшиштофом кто-то натянул прочную нить и ее теперь трудно, почти невозможно разорвать. И жизнь, а в особенности занятия музыкой каждый день подтверждали эти смутные догадки. Леля даже на репетиции чувствовала, как Кшиштоф железной рукой задает темп, как помогает то усилить основную тему, то, напротив, играть легко и прозрачно, в лучших традициях русской школы. А во время последнего концерта он так подпитывал ее своей энергией, что оркестр еле успевал за бешеным темпом, заданным солисткой.

— Наверное, я сошла с ума, — пожаловалась Леля любимому во время одной из бесконечных телефонных бесед. — Мне постоянно кажется, что ты рядом.

— Знаешь, Ольгушка, мне тоже, — неожиданно признался Кшиштоф. — После твоего концерта я чувствовал себя как воздушный шарик, из которого выпустили воздух. А сегодня, когда бродил по магазинам, словно услышал твой голос: «Ты что, с ума сошел, не покупай эту кошмарную рубашку!» Или в ресторане: «Не ешь эту рыбу, тебе будет нехорошо». И каждый раз ты оказывалась права. И все-таки лучше слушать твои советы в реальности, моя коханая. Или не слушать. Главное, чтобы ты была рядом.

— Правда? — обрадовалась Леля. — А то я уже начинаю привыкать к мысли, что ты виртуальный персонаж. Ну, вроде героя японской анимации.

— Нет, я Бэтмен! — объявил Кшиштоф потешным мультяшным голосом. — Я спасу тебя, принцесса! Я лечу в Москву! Вот только… — голос Кшиштофа стал каким-то тусклым, он помолчал, но решился продолжить, — понимаешь, Ольгушка, мне придется уделить там какое-то время моей супруге.

— Вот это да! Па-де-труа на московской сцене, — заговорила Леля в несвойственной ей язвительной манере. — Этот балетный номер втроем, если честно, мне не очень нравится. А зачем Агнешка прилетает в Москву? — насторожилась она. — Ты же говорил, что твоя супруга счастлива без тебя и прохлаждается на вилле у океана.

— Прохлаждалась. А теперь заскучала. Видишь ли, для нее слетать на другой континент ради встречи с мужем — пара пустяков, — уточнил Кшиштоф не без некоторой гордости. — Так что, пожалуйста, придумай, чем бы нам ее в Москве занять. До видзення, коханая Ольгушка. Целую мизинчик на левой ножке.

Последнюю фразу поляк пропел таким бархатным баритоном, как умеют во всем свете только одни западные славяне. Сердце у Лели вздрогнуло и забилось в бешеном ритме мазурки.

Ленка вынырнула из Сретенского переулка и, газанув, рванула по тротуару за маршруткой, лихо объезжавшей пробку.

— М-да, такого джип-сафари у меня даже в Египте не было, — буркнул Антон, судорожно хватаясь за поручень и подпрыгивая на ухабах. Интуиция подсказывала: если опять схватится за Ленку, можно и в глаз получить.

Они проскочили на желтый и теперь мчались по Бульварному кольцу, ловко лавируя в потоке машин. Когда Ленка выехала у светофора на встречку, Антон заорал:

— Спятила, Шумахерша! Я на смертельные трюки не подписывался.

— Кажись, оторвались! — выдохнула Ленка, напряженно вглядываясь в зеркало заднего вида. И тихонько добавила: — Ты же еще недавно жить не особенно хотел, вспомни, Тош?

— А теперь хочу! Очень! — рявкнул Антон и для пущей убедительности опять схватил ее за коленку.

— То-то же! — усмехнулась Ленка, но руку с колена сбросила. — Знаешь, Тош, я должна сейчас сообщить тебе что-то важное.

— Насчет банды? — насторожился Антон.

— Нет, насчет тебя. Твоя неземная пианистка и вправду ни при чем.

— В смысле?

— Она не подставляла тебя с той фоткой.

— Об этом я и сам догадался, Кузнечик, — признался со вздохом Антон. — Ольга Рябинина не из того теста. Да и зачем ей было интриговать, когда она знала, что я и так смертельно влюблен в нее. Мы оба пали жертвой зависти.

— Хочешь, скажу чьей? — спросила Ленка. — У меня просто язык чешется. И вещдок есть: чистосердечное признание в диктофоне. Хотя сделал его другой человек.

— Да ладно, Кузнечик, не старайся, я и сам уже обо всем догадался, — грустно сказал Антон. — Такую фотографию мог сделать и напечатать в газете только один человек: Лиза Рябинина.

Ленка потрясенно замолчала. Вот это новость! Антон все знал! И спокойно выжидал, чем дело кончится… Он и не думал встречаться с Лизой, звонить Леле, добиваться правды, бороться за свое честное имя… Пустил все на самотек. Мол, время все расставит по местам. Выходит, она, Ленка Кузнецова, — круглая дура? Нет, ну в самом деле! Она все это время просто ломилась в открытую дверь. Принесла себя в жертву, а в ней никто не нуждался. Во-первых, рванула в рабочее время на скачки, наплевав на балерину с высоким покровителем. В итоге испортила отношения и с начальством, и с балериной. Теперь ее запросто могут уволить. Если новые знакомые со скачек не укокошат раньше. Во-вторых, раскручивая это дело, она тоже выступила по полной программе: поссорилась с Лизой, настроила против себя Федора. Это еще куда ни шло, хотя приятного мало. Так нет же, то, что случилось в-третьих, — вообще кошмар! Угораздило бандитам на хвост наступить. Теперь ей самой, того и гляди, голову оторвут. Ну и пусть, дурной головы не жалко!

— Рада за тебя, Антон, — сказала она, еле сдерживая слезы. — В итоге у тебя все так классно разрешилось. Ты не виноват, Леля тебя простит, вы помиритесь, будете жить долго и счастливо и умрете в один день.

— Может, и в один, только в разных местах, — уточнил Антон.

— Разве она не простила тебя? — удивилась Ленка.

— Понимаешь, Кузнечик, не в этом дело. Захотела бы — давно бы простила. Ну, не убийца же я, в самом деле, не злодей, не разбойник, в конце концов. Даже если и папарацци, даже если и продажный. Неужели один неприятный эпизод перевесил в ее душе все, что было между нами? Выходит, да. Значит, ей зачем-то нужно меня не прощать.

— Ну, это ты загнул, психоаналитик арбатский! — присвистнула Ленка и крутанула руль изо всех сил влево.

Васька опрокинул в баре пару порций коньяку, и вдруг настроение его резко переменилось. Внезапно и мощно, как водится на Руси, он перешел от тоски к удалому веселью.

«Да гори оно все огнем! — решил Головачев. — Не желаю ничего знать ни о каких букмекерах, или черт знает как их там называют. У меня своя жизнь — у них своя. Правда, домой возвращаться в таком виде нельзя. Жена убьет и без бандитов. Пойду-ка поснимаю жанровые картинки из жизни родного города, раз в кои-то веки оказался в центре без машины… Любая городская газета с руками оторвет такой репортаж».

И Васька, насвистывая под нос что-то мужественное из «Любэ», двинул по Арбату. Коньяк сделал свое дело, фотограф не уставал радостно удивляться всему, что творилось вокруг, словно видел родной город в первый раз. Его глаз профессионала выхватывал самое интересное.

«М-да, — размышлял он на нетрезвую голову, с любопытством поглядывая вокруг, — недаром бабушка говорила, что Питер господин, а Москва — барыня. Капризная, ярко накрашенная, крикливая, безвкусная… Впрочем, столица с каждым годом все больше напоминает не древний европейский город, а восточный базар. Дома с турецкими башенками, выкрашенными в ядовитые цвета, все вокруг, включая людей, продается и покупается, повсюду многоязыкая толпа, новодел и бутафория. А старинным зданиям, как и коренным москвичам, не остается места…»

И все же Васька шел по родному городу и наслаждался свободой. Он подмигивал щеголевато одетым бомжам, отдыхавшим у входа в кафешки, помахивал огромной лапой уличным художникам с повадками мафиози, подпевал музыкантам, виртуозно игравшим джаз в подземном переходе. Васька даже посолировал немножко, когда джаз-банд грянул его любимый Summertime Гершвина, и сорвал аплодисменты у столпившихся прохожих. Подземное караоке взбодрило его и придало новые силы. Музыка разбудила дремавшую до поры до времени страсть к прекрасному, и Василий двинул дальше. Теперь его внимание переключилось на изящные искусства. Васька не спеша брел по Арбату и впервые за несколько лет получал удовольствие от пешей прогулки.

«Блин, так вся жизнь могла в пробках пройти», — подумал он с изумлением и, чтобы осмыслить это открытие, дернул еще пивка в маленькой уличной кафешке.

После этого Васька поприветствовал золотую Турандот, потом освежил голову под фонтаном, плескавшимся у ее ног. Сделав крюк, дружески помахал Окуджаве, словно выходящему из арбатского двора. У Никитских ворот порадовался Пушкину и Натали — у них снова можно было освежиться. Правда, из-за колонн мраморной беседки счастливую супружескую чету было не разглядеть. Не зря московские остряки прозвали эту скульптурную композицию «банкой с тараканами»! Васька поплескался по пояс в фонтане, потом двинул дальше. По пути он продолжал изумляться и другим монументальным господам, в изобилии понатыканным по центру столицы тут и там. С каждым из этих скульптурных персонажей Васька вежливо здоровался и фотографировался, как с товарищем по турпоездке. Прежде он ни за какие коврижки не доверил бы случайному прохожему свою дорогущую профессиональную камеру, но сейчас ему было море по колено. — Снимай, брателло, — дергал он за рукав какого-нибудь растерянного провинциала. Тот вежливо отнекивался, но Васька настойчиво пихал ему в руки фотоаппарат:

— Снимай, чудик, не видишь — ребята скучают в одиночестве. Жаль, блин, с Петром Первым сфоткаться нельзя: не тот масштаб. Меня Господь Бог ростом не обидел, и все ж рядом с ним я просто пигмей какой-то. Говорят, Зураб его из Колумба переделал. Выходит, наш Петр — янки на нелегальном положении. Приплыл, блин, к нам с Гудзона. Хэлло, мол, бояре! Словом, шифруется. Ну, вроде как я сегодня. Гуляю, как обычный зевака, словно и не прячусь ни от кого. Вот так-то!

Прохожий, недоуменно пожав плечами, снимал, как умел, забавного незнакомца и возвращал ему от греха подальше огромную камеру.

В арбатском переулке Васька заметил знакомую сутуловатую фигуру в джинсах и клетчатой рубашке, поверх которой, несмотря на жару, была надета жилетка защитного цвета с множеством оттопыренных карманов. Голову яйцевидной формы украшала полотняная кепка. Хозяин головы был увешан сумками, из которых тут и там торчали рыбьи хвосты, перья лука, пучки зелени, кабачки, бутылки с кефиром и прочий провиант. Он деловито трусил по улочке, никого не замечая вокруг и напевая под нос все тот же Summertime, преследовавший нынче Ваську, как наваждение.

— О, Иван Варфоломеич, добытчик ты мой золотой! — обрадовался Васька прохожему, как родному. — Ну что ж, благородный воин вегетарианства и рыцарь Аллы Матвеевны тоже порой нуждается в отдыхе. Ты его заслужил. Пойдем, друг, тяпнем пивка за компанию.

— Не могу! — пробормотал мужчина недружелюбно, сверкнув на Ваську колючим взглядом из-под кепки. — У нас с Аллой Матвеевной сегодня как раз новый этап цветной диеты. Надо много всего приготовить к ужину.

— Бессмысленный и беспощадный бой с лишним весом? — проворчал Васька.

— Что? — не понял Иван Варфоломеевич.

— Ничего, травоядный ты мой хищник! — дружески похлопал его Васька по плечу. — Продолжай!

— Так вот, сегодня диета предписывает нам есть все красное. Ну, разве что отварную рыбу без соли можем себе позволить. Алкоголь полностью исключается, чего и вам настоятельно рекомендую, молодой человек. Моя Алла Матвеевна не выносит пьяниц.

Васька застыл, потеряв дар речи, и оправился лишь тогда, когда мрачноватый поклонник здорового образа жизни скрылся в арбатском переулке.

— Вот что бабы делают с людьми! — выдохнул с тоской Василий и отправился дальше. Москва, казалось бы родная, вдоль и поперек изученная и хорошо знакомая, преподносила ему за каждым поворотом новые сюрпризы. Нельзя сказать, что приятные. Василий не переставал удивляться. Так муж, всю жизнь проживший с одной женой, бывает поражен, открыв, что у его благоверной, оказывается, все это время были любовники.

Больше всего поразила пьяного в хлам Ваську новая скульптурная группа на Гоголевском. Лошадиные головы торчали из воды, а великий российский писатель Шолохов сидел в лодке, грустно поглядывая на Ваську.

— Блин, отрезанные лошадиные головы, плохой знак, — сообразил вдруг Васька. — Как черная метка в «Крестном отце». К тому же они разного цвета. Словно Володька Маркин уже принял ставки.

У этой скульптурной группы Головачев фотографироваться не стал и, как-то мгновенно сникнув и протрезвев, отправился домой на метро.

Лиза окончательно запуталась. Она бродила с Тошкой по огромному продуктовому рынку на юго-западной окраине города и размышляла.

Надо срочно признаться во всем Антону. Но как? Сестра купается в старой-новой любви и не собирается брать на себя роль дипломата. Вообще, похоже, Леля страстно желает одного: поскорее забыть недавний роман с Антоном, чтобы совесть, эта незваная гостья в белых одеждах, не навещала ее с регулярностью палатного доктора и не делала уколы в область сердца. Ольга Рябинина теперь хотела начать жизнь с белого листа, будто короткой, как обморок, летней любви и вовсе не было. А Лиза, напротив, вспоминала Антона каждую минуту. Она поняла, что не сможет быть счастливой, если во всем ему не признается. Ложь не спасет, даже если Федор все героически возьмет на себя. Да Антон и не поверит ему. А может, он и сам уже обо всем догадался? И теперь считает ее не только подлой, но и трусливой. Ладно, будь что будет. И Лиза, встав в небольшую очередь возле киоска с мясом, послала Антону эсэмэску:

«Прости, это я все подстроила с фоткой. Лиза».

— Девушка, что вам? — второй раз повторила продавщица, но мысли Лизы витали где-то далеко-далеко. Хитрый Тошка заволновался, что его могут обнести мясными деликатесами, и, заскулив, отчаянно завилял обрубком хвоста. Торговка догадалась: — А, наверное, что-нибудь недорогое для собачки?

Лиза благодарно кивнула.

— Да не убивайся ты так из-за этих мужиков, дочка, — сочувственно сказала продавщица с милым, полным, по-рязански курносым лицом. — Будь моя воля, я бы всех этих гадов… — И добрая женщина вонзила огромный нож в кусок мяса.

— А почему вы решили, что из-за мужиков? — Лиза подняла на женщину зеленые глаза, в которых стояли слезы.

— А то! Будто не вижу, — загадочно пояснила торговка. И продолжила еще таинственнее: — Только зря ты это, дочка. В газетах пишут, что наступила эра амазонок. Так что проживем и без них. Без алкашей этих. — И торговка отрезала огромным ножом кусок говядины.

У Лизы звякнул мобильник. Она вздрогнула и чуть не уронила его в грязь. Пришла эсэмэска от Антона:

«Бог простит, а я давно простил».

И все. Ни вопросов о Леле, ни обвинений в адрес Лизы. Лучше бы позвонил, накричал на нее, чем так вот.

— Эх, все мы, бабы, дуры, — философски подытожила торговка, когда Лиза присела на корточки и спрятала расстроенное лицо в жесткую шерстку Тошки.

После ночного разговора с Кшиштофом Агнешку охватила предстартовая лихорадка. Она моталась по дорогим магазинам, скупая наряды для путешествия и неожиданно пьянея от шопинга, который давно уже не приносил радости. С недавних пор покупка шмоток вдруг стала мощным антидепрессантом. Агнешка давно уже не вылезала из купальников и шорт с маечками, а тут — новый имидж богатой путешественницы. Да и климат другого полушария обязывает. Скромный дорожный брючный костюм цвета горького шоколада. К нему — чемодан, сумочка и летняя шляпка, все цвета пьяной вишни. Строгая дорожная блузка цвета топленого молока в коричневую клетку. Нарядная кружевная кремовая блузка. Ну и пара юбок — короткая, чуть выше колена, вишневая, и длинная, до пола, черная. Да, еще темно-синее вечернее платье с открытой спиной для посещения Большого театра. Разумеется, туфли, сумочки и украшения к каждому туалету. В общем, совсем немного. Агнешка и про Мрожека не забыла: для него был куплен новый ошейник со стразами и джинсовый дорожный костюмчик. Она выправила для песика ветеринарные справки и запаслась элитным кормом. На прощание Агнешка пообщалась с дамами из местного бомонда.

— Ах, как все надоело, дорогая, пора, наконец, проветриться, — щебетала она на прощальной вечеринке, которая проходила на лужайке возле бассейна. Для этого случая было закуплено восхитительное золотое вечернее платье с обнаженной спиной. — Знаете, муж так утомил меня своими бесконечными звонками. Скучает, ревнует, беспокоится… Ну, так и быть, слетаю к нему на свидание на пару дней. Куда? В Сингапур? В Кейптаун? Да нет, что вы, дорогая! Дальше. Гораздо дальше. Ни за что не догадаетесь. В Москву!

Тут все ахали и хором удивлялись:

— В Москву? Но это же безумие! И вы твердо решили, милая Агни? Одумайтесь, пока не поздно! Нет? Да вы просто авантюристка, леди! Больше суток полета! И вообще, риск огромен. Там иностранцев убивают за валюту прямо на Красной площади.

Но Агнешка, наконец почувствовав себя в центре внимания, бодрилась, загадочно улыбалась и медленно потягивала коньяк из пузатого фужера. А Мрожек, возомнив себя настоящим секьюрити международного уровня, старательно охранял неприкосновенность хозяйки. Песик сидел у нее на коленях и с удовольствием слизывал капли коньяка, вязко стекающие с фужера. Что ж, от гонорара еще ни один телохранитель не отказывался…

Все это было замечательно, однако Агнешка все чаще задумывалась: а что потом? Ну, встретятся они с Кшиштофом в Москве, может, даже переспят, как в былые времена. А дальше? Захочет ли он жить с ней в Австралии? И самое главное, захочет ли она жить с ним? Готова ли она променять свободу светской львицы на жизнь обычной семейной женщины, пусть даже очень богатой? А если быть честной с самой собой, на жизнь жены Кшиштофа? Мириться со всеми его комплексами, переживаниями и краткими секундами славы. Придется говорить с господином великим дирижером только о нем, утешать, радоваться его редким успехам. А свои интересы, увлечения и развлечения задвинуть подальше. Готова ли она к этому?

— Вот это вряд ли, — честно призналась Агнешка вслух самой себе.

И Мрожек в ответ звонко тявкнул и одобрительно кивнул мудрой бородатой мордой.

У Антона звякнул мобильник.

— Пришла эсэмэска от Лизы, — сообщил он равнодушно.

— Лучше поздно, чем никогда, — проворчала Ленка.

— Я же сказал: это уже не имеет значения. Давай сменим тему.

— А что имеет значение? — ехидно спросила Ленка, рванув на зеленый с места в карьер.

— Ты, — просто ответил Антон.

— Слушай, не шути так, а то щаз как врежусь во что-нибудь! — заорала Ленка. Ее широко открытые кошачьи глаза смотрели на Антона с нескрываемым удивлением.

— Следи за дорогой, — мягко попросил спутник. И продолжил каким-то новым, серьезным голосом: — Я не шучу, я очень хочу тебя сейчас, Кузнечик.

— Ну, блин, прямо «Дом два» в прямом эфире. Или «Дикая орхидея». Вот сейчас брошу руль и точно врежусь! — хмыкнула Ленка. — Тогда мы умрем в один день. Ты потерпеть-то можешь или как? Мне надо кое-что тебе сообщить. Только давай выберем для этого более подходящие место и время. — И Ленка, поддав газу, влетела во двор редакции «Скандальной газеты».

Это был очень уютный, очень московский дворик — из тех, что, как обломки ушедшей эпохи, чудом сохранились в центре столицы, не перелопаченной неуемными фантазиями городского начальства и талантом скульптора-максималиста. Дворик уцелел, как заповедник старого уютного города, выжил между торчащими тут и там, словно уродливые вставные зубы, домами-монолитами. В таком дворе с маленькой клумбой, липами и дикими яблонями Ленка гуляла в детстве, в похожих двориках когда-то жили ее родители и их родственники. Москва была ее малой родиной, она любила ее какой-то щемящей любовью и скучала по своему городу, где бы ни находилась. Даже в Париже. Так провинциалы, прикидывающиеся москвичами, вечно норовят смотаться в Ростов или Жмеринку, а потом взахлеб рассказывают о колоритных земляках. Словно в Москве, повидавшей почти за девять веков всякое, не отыщутся типажи еще более удивительные.

Ленка знала, что помимо парадного входа в старых московских домах обязательно бывает черный и его порой оставляют открытым. Разумеется, он был и здесь. Наверняка папарацци из «Скандальной газеты» не раз убегали по нему от разгневанных звезд и их охранников, приезжавших сюда на разборки. Да и сам шеф, похоже, не единожды спасался бегством по черной лестнице от героев его публикаций.

Приткнув «ласточку» поближе к арке, Ленка потащила Антона в редакцию через черный ход.

И правильно сделала. В маленькое окошко на лестничной клетке они увидели, что к главному входу подкатила серебристая «мицубиси». Из машины выскочили два молодчика и стали напряженно вглядываться в глубину двора. На голове одного из них был натянут все тот же капюшон.

— Ого, старый знакомый! — удивился Антон. — Переквалифицировался с ремонта лифтов на ремонт двориков.

— А может, это охрана их шефа, — с надеждой предположила Ленка.

— Щаз! — усмехнулся Антон. — Не для того он сплетни про звезд и политиков печатает и лысой головой рискует, чтобы на «мицубиси» рассекать. Тачка типа «мерседес» или «порше» у него, зуб даю. Эти милые господа явно не за ним приехали. Скорее, они нам иномарку подали.

— Ой, а как тогда отсюда выбираться? — заволновалась Ленка.

— Подожди, мы еще никуда не пришли, — сказал Антон и, чтобы успокоить девушку, ласково потрепал ее по спине. Позвонки, проступавшие через тонкую маечку между острыми лопатками, пробудили в нем такую щемящую нежность, что Антон вдруг понял: он влюбился.

Лиза ехала с Тошкой в троллейбусе по Садовому и едва расслышала пение мобильника. Она выхватила его из кармана с радостью. Вот то-то же! Это Антон. Одумался, успокоился и решил объясниться.

— Алло, — пропела Лиза таким звонким и нежным голосом, что любой мужчина, услышав его, даже если бы он был бесчувственной ледышкой, растаял бы в секунду.

Увы, это был Федор. Его любящее сердце невозможно было обмануть сладкими интонациями. В звонком «алло» он расслышал все: и боль, и отчаяние, и надежду. Федор догадался, что Лизино «алло» предназначалось не ему. Но это не смутило верного пажа.

— Лиз, ты где? — спросил он обеспокоенно. — Я все утро тебя разыскиваю, а ты то вне зоны доступа, то вообще трубку не берешь.

— А что случилось? — удивилась Лиза.

— То и случилось, что на ипподроме шухер. Мне твои ребята из группы рассказали. — В смысле? — не поняла Лиза.

— В смысле — дознание. Тренер твой, Анатолий Иванович, заявил руководству: мол, не в первый раз у самого финиша падают студенты — как раз те, кто должен выиграть скачку. Мол, вряд ли это совпадение.

— Так и сказал, не побоялся? — охнула Лиза.

— Ну да. А еще потребовал серьезно во всем разобраться. Мол, и своих черных букмекеров, сговора и подстав хватает. Ну, и менты, сама понимаешь, все крышуют. А владельцы лошадей, между прочим, богатые и влиятельные люди, таким положением дел очень недовольны. И тут еще эти студенты-букмекеры… Мол, достойную смену бандитам выращиваем. «Так что не удивляйтесь, господа, — сказал он руководству, — если разборки с похищениями и убийствами людей будут происходить у нас все чаще».

— Неужели начальство послушалось местного Дон Кихота? Небось сами в доле, — не поверила Лиза.

— Говорят, директор недавно сменился, новый публично заявил, что пора расчистить авгиевы конюшни. Типа он Геракл. Мол, сумеет вернуть ипподрому честное имя. Похоже, дяденька решил делать серьезную карьеру. Так что громкое разоблачение студенческой шайки ему сейчас на руку. И риска особого нет, и очки себе сразу наберет. Короче, там сейчас работает прокуратура, всех поголовно шерстят. Тебя ищут, как свидетеля и потерпевшую в одном флаконе.

— Ну дела! — удивилась Лиза. — Стоит один раз тихо-мирно, как экономной домохозяйке, прогуляться на рынок, как пропускаешь все самое интересное. Ладно, вот только пакеты с кормом и мясом домой заброшу — и на ипподром.

— Без меня — ни шагу! — потребовал Федор, и Лиза почувствовала, что приятель, обычно покладистый и мягкий, на сей раз суров и непреклонен.

Агнешка выпорхнула из салона бизнес-класса с Мрожеком в руках. По длинному коридору, ведущему в зал прилета ВИП-персон, она прошла так же эффектно, как Джекки Кеннеди или Софи Лорен в старой кинохронике. Но ни блеск софитов, ни восторженный гул толпы ее, конечно, не встретили.

«Кой черт в миллионах, если тебя никто не знает? — раздраженно подумала она. — Вот Кшиштофа небось везде встречают репортеры, хоть внешне он отнюдь не Джонни Депп или Леонардо Ди Каприо».

— Мадам, можно вас сфотографировать? — Симпатичный рыжий гигант внезапно вырос перед ней. Не дожидаясь согласия, он принялся снимать Агнешку во всех ракурсах.

— Какое издание представляет пан? — строго спросила Агнешка на ломаном русском.

— Я представляю кучу изданий. Вольный стрелок Василий Головачев. Слышали русскую пословицу: «Волка ноги кормят»? — продолжил Васька атаку на шикарную даму.

Васька теперь на всякий случай старался работать в людных местах — там, где бандиты не решатся сводить с ним счеты. В редакциях удивлялись, с каким энтузиазмом Головачев хватался за трудные съемки в аэропортах, на вокзалах, в центре города — да где угодно, лишь бы людей было побольше.

— Вас, мадам, я только что снял для глянцевого женского журнала, — продолжил он атаку на Агнешку. — Огромный тираж, бешеная популярность у российских женщин. Готовлю репортаж о Москве и гостях нашего города. Типа неожиданные ракурсы, красивые места и шикарные женщины. Вы, мадам, очень кстати спустились с небес. Может, согласитесь уделить мне какой-нибудь из дней на этой неделе? Мне бы хотелось снять вас в городе… Получится классная фотосессия. Вернее, даже фоторассказ. Еще пару изданий его с руками оторвут, обещаю. Вы, мадам, настоящая фотомодель! Вас камера любит, ну, честное слово! С меня — карточки на память. Заодно покажу вам Москву, которую вы никогда не видели и не увидите. Вот моя визитка, можете навести обо мне справки в редакциях. — Непривычно длинная речь утомила Ваську, и тут он обратился к Мрожеку: — Ну, пан секьюрити, приятно с вами познакомиться! — И протянул собачке огромную веснушчатую пятерню со спрятанной внутри карамелькой.

Мрожек, вопреки ожиданиям хозяйки, не облаял нахального незнакомца, не попытался его тяпнуть за палец, а, напротив, со всей готовностью позволил пожать мохнатую лапку и вильнул шелковистым хвостом. А потом радостно облизал сладкую «подушечку». Это решило дело. Агнешка взяла у «русского медведя», как она про себя окрестила парня, визитку.

— Vasilij Golovatchev, — прочитала она имя и фамилию, написанные латинскими буквами на обратной стороне карточки, и представилась: — Агнешка Микульская. Ну, добже, пан Вашек, я сама вам позвоню. Если сочту нужным. А вы пока найдите-ка мне такси. Объявили, что самолет мужа задерживается, я не намерена торчать тут вечность.

— Я могу сам отвезти мадам в гостиницу, — предложил Васька.

— Неужели пан думает, что я так безрассудна? Раз — и прыгну в машину к первому встречному? Тем более в вашей криминальной Москве, — отбрила его Агнешка. Она щедро дала незнакомцу на чай, подвела к стойке с багажом и, дождавшись, когда Васька, сопя и кряхтя, погрузит на тележку все ее чемоданы с нарядами, последовала за добровольным носильщиком, не спуская Мрожека с рук.

— А теперь — пошли, — решительно сказала Ленка. Она взяла Антона за руку и повела вверх по лестнице. — У нас мало времени. Где гарантия, что эти типы не сообразят послать гонцов на черную лестницу? Надо еще добраться до кабинета главного. Блин, я чувствую себя в этом подъезде, воняющем кошками, как в горячей точке! Или в походе, когда надо пройти сложный маршрут и выполнить все задания.

— Сейчас, сейчас, только одну секунду, — попросил он. И осторожно, нежно, словно пробуя неведомый музыкальный инструмент, пробежался длинными пальцами по Ленкиным острым позвонкам. Она пыталась что-то возразить, но он поцеловал ее так сильно и страстно, что девушка чуть не задохнулась от изумления и счастья.

— Нет, нет, не сейчас, — прошептала она, когда наконец смогла говорить. — Я же просила. Я должна сказать тебе кое-что.

— Лучше молчи, — попросил Антон. Он легко поднял любимую, усадил на подоконник и обхватил длинными руками всю, от коленок до острых лопаток. Словно боялся, что новая и незнакомая Лена, Леночка Кузнецова, вдруг исчезнет, опять превратится из прелестной юной женщины в бойкого Кузнечика, Ленку, боевую подругу и просто смешную девчонку. Как будто бабочка, расправившая прекрасные крылья, может снова стать неуклюжей куколкой… Ленка вдруг почувствовала себя такой защищенной, как в детстве, когда папа убаюкивал ее, завернув в одеяло. Ей расхотелось расспрашивать Антона про Лелю, ворошить ту давнюю ялтинскую историю, которая сидела в ней, как заноза, и время от времени начинала нарывать. Расхотелось что-то выяснять и в чем-то оправдываться. Потом, потом… Пусть только продлится хоть на капельку эта секунда тишины на заплеванной лестнице в центре Москвы… — Вот теперь пошли, — со вздохом сожаления сказал Антон, снимая Ленку с подоконника. И влюбленные, не разнимая рук, двинулись вверх по черной лестнице.

Лиза Рябинина уже полчаса давала на ипподроме показания следователю прокуратуры Ивану Петровичу Клубникину. Несмотря на аппетитную фамилию, мужчина был сухощав, лысоват и весьма немногословен. Этот кареглазый узколицый шатен напомнил Лизе добермана-пинчера шоколадного окраса. Того, что у них на площадке молча брал след и упорно трусил к цели через полосу препятствий. Суровый дядечка на первый взгляд не располагал к откровениям. Но через несколько минут Лиза неожиданно для себя поправила медовые волосы и рассказала ему все: и про свое падение у финиша, и про Володьку Маркина, напугавшего Красотку самодельным муляжом. И даже про Ленку, бесстрастно зафиксировавшую все на цифровую камеру. Лиза любила людей, похожих на собак, и чувствовала себя с ними легко и свободно, словно с четвероногими питомцами. Может быть, потому, что догадывалась, как они поступят дальше. Вот и «доберман», услышав о съемке, нервно принюхался и выполнил команду «Голос!».

— О Елене Кузнецовой расскажите, пожалуйста, поподробнее, — попросил следователь Лизу и улыбнулся, словно взял первый барьер. — Это, пожалуй, единственная зацепка. Никаких вешдоков, кроме вашего рассказа, в деле пока нет. И ваши студенческие страшилки про банду черных букмекеров, Елизавета Петровна, выглядят не очень-то убедительно. Тем более что Владимир Маркин, как вам, вероятно, известно, сын весьма влиятельного лица. Что ж, придется нам с вами разыскать гражданку Кузнецову с ее фотографиями. Тем более что ей самой, возможно, грозит опасность. Хотя, честно говоря, страсть как не люблю связываться с прессой. Обязательно выставят тебя идиотом и солдафоном — это в лучшем случае. А в худшем — оборотнем в погонах.

И Лизе показалось, что следователь обиженно вздохнул, еле слышно заскулил и пошевелил правым ухом.

— Милости прошу, молодые люди, ну, право, заждался вас. — Хозяин огромного кабинета радушно поднялся из-за стола и вышел навстречу Ленке и Антону. Лицо его было крепко потрепано жизнью, однако модный седой ежик почти под ноль и костюм, купленный в дорогущем лондонском универмаге «Хэрродс», настойчиво подчеркивали, что он еще о-го-го. Во всех смыслах. — Курицын Павел Никифорович, — представился гостям главный редактор, он же владелец «Скандальной газеты» с огромным тиражом. — Всегда рад видеть в моем кабинете молодых и талантливых репортеров. А точнее, акул пера и фотокамеры. Тем более в кои-то веки сам Арнольд Германович позвонил, попросил вам посодействовать, — продолжал босс. — Ох и хитер, старый лис! Нам всем не мешает у него поучиться!

— Чему? — не выдержала Ленка. — Трусить и не брать на себя ответственность?

— Вот он, юношеский максимализм во всей красе, — усмехнулся главный, и глаза его затуманились, — я и сам когда-то таким был, когда в райкоме комсомола работал. Два цвета в жизни видел: черный и белый. Но жизнь, юные друзья, гораздо многоцветнее.

— Чем черный «мерседес» и белая «Ока», — подсказал Антон.

— Чем зелено-красная диета Аллы Матвеевны, — нервно хихикнула Ленка.

— Чем черная роба зэка и белый костюм депутата, — поправил Курицын со вздохом. — Ну ладно, давайте сюда ваши «сенсационные кадры». Как озаглавим репортаж? — деловито спросил он Антона, закуривая сигарету в янтарном мундштуке.

— «Темная лошадка»? — предложил Антон не очень уверенно. — Или — «Последний барьер»?

— Эх, я всегда говорил: не умеют у Германыча заголовки придумывать! — Босс довольно усмехнулся, потер руки и объявил: — «Депутат Маркин: «Ставки сделаны, господа!»» Ну как?

— Ни фига себе! — присвистнул Антон. — А не слишком круто?

— Да Маркин после этого и нас, и вас в порошок сотрет, — прошептала Ленка.

— Ну, что касается меня — руки коротки, — усмехнулся главный. — А вас, господа журналисты, мы напечатаем под псевдонимами.

— Ну ладно, я все понимаю, мы с Ленкой мелкие сошки, уволят — невелика беда, газета не закроется. Но Германычу-то все это зачем? — удивился Антон. — Кто же режет курочку, которая несет золотые яйца?

— Эй, полегче насчет «курочки», — хихикнул собеседник. — Все-таки моя фамилия Курицын, и эта птичка мне дорога. А насчет Маркина… Сам подумай, молодой человек, всегда ли тот, кто танцует, любит того, кто музыку заказывает? То-то. Вечное танго или ча-ча-ча могут и надоесть. Захочется, знаешь, и самому однажды собачий вальс на пианино сбацать…

И Павел Никифорович, вызвав ответственного секретаря, велел ему поставить в номер репортаж внештатных корреспондентов Буянова и Мухиной.

— Павел Никифорович, есть еще одно обстоятельство, — сказала Ленка, когда главный вышел из-за стола, чтобы проститься с посетителями.

— Ну, что еще? — недовольно спросил шеф. Он не привык терять время на глупые пояснения. Солдат газетного фронта должен выполнять, а не рассуждать.

— Дело в том, что нам некуда идти.

— Говори точнее, — попросил он. — В журналистике главное — четкие формулировки.

— Куда уж четче, — вздохнул Антон, — я вообще-то не трус, но их там слишком много.

Курицын выглянул в окно и присвистнул.

— Наконец-то! Как я соскучился по настоящим скандалам! Похоже, завтра наша газета наделает шума, и продажи наконец пойдут вверх. А то в последнее время все было как-то чересчур скучно, как-то слишком чинно-благородно. Разве это бизнес? Читатель жаждет криминала! Помните, как в фильме «Игрушка» хозяин газеты говорит герою Пьера Ришара: «Читателям нужны мертвые французы!»

— А вам нужны наши трупы? — невесело пошутила Ленка.

— Нет, что вы! Не обижайтесь, молодые люди, но они недорого стоят. Людочка, — позвонил он секретарше, — действуем по варианту номер один.

— Поняла, — ответила боссу по телефону Людочка. Через минуту темноволосая красавица вошла в кабинет и ослепительно улыбнулась шефу. — Езжайте отдыхать, Павел Никифорович, я все сделаю, не в первый раз. Пойдемте, — пригласила она Антона и Лену, и те, ничего не понимая, двинулись за манящей нимфой.

Пройдя по каким-то бесконечным коридорам и лестницам в соседнюю пристройку, они вышли на лестничную площадку. Людочка открыла ключом какую-то дверь, и Антон с Ленкой оказались в обычной квартире.

— Ну вот, отдыхайте до утра, здесь вы найдете все самое необходимое, — гостеприимно предложила Людочка.

— А что будет утром? — удивилась Ленка.

— Завтра газета выйдет, и мир изменится, уверяю вас, — успокоила ее секретарша. — Такое у нас частенько бывает. Все окажется другим. Сводить с вами счеты станет для преступников бессмысленно, все равно что на себя доносить. Мы частенько прячем здесь на день-два наших авторов или героев публикаций. Чтобы никто и ничто не помешали выходу номера с сенсационной статьей.

Когда за Людочкой захлопнулась дверь, Ленка и Антон вдруг поняли, что остались совершенно одни.

Поздние сонаты Бетховена всегда помогали Леле сосредоточиться. Гений, стремительно терявший слух, уходил в свой безграничный мир, сам отгораживался звуками от всего суетного, мелкого и пошлого, а теперь, через полтора столетия, помогал своей исполнительнице и поклоннице поставить барьер житейским мелочам. Но так было прежде. Теперь даже Бетховен оказался бессилен. Суетное, мелкое и пошлое в лице супруги Кшиштофа Агнешки проникло во внутренний мир Лели, мешало ей сосредоточиться на главном. На творчестве и любви к Кшиштофу.

«Ну как же так? — с обидой думала Леля. — Зачем он тащит за собой в Москву эту капризную, недалекую женщину, которая попортила мне столько крови еще в Варшаве? Сам ведь говорил, что Агнешка исчезла навсегда из нашей жизни, что она на другом краю земли, что он ее больше не любит… Мол, никто и ничто не помешает теперь нашей любви. А на деле… Похоже, наш роман втроем обрел музыкальную форму рондо, и теперь основная тема бесконечно повторяется в разных вариациях. Нет, это просто садизм какой-то! Я, Леля, видите ли, должна придумывать, как развлекать в Москве супругу моего любовника. Может, ее еще третьей в постель пригласить?»

Не переставая злиться на себя, Кшиштофа и Агнешку, Леля тем не менее пролистывала «Досуг в Москве» и прочие подобные издания. Она терпеливо выбирала самые длинные спектакли и концерты в самых удаленных от центра залах. Неожиданно это оказалось полезным. Леля и не предполагала, сколько новых концертных площадок появилось за последнее время в Москве и в музеях-усадьбах ближнего Подмосковья. Надо бы послать туда своего директора, договориться о сольных концертах… Телефонный звонок застал ее как раз за этим увлекательным занятием.

— Ольгушка, родная, что ты сейчас делаешь? — ласково спросил Кшиштоф.

— Да вот, выбираю варианты нескучного досуга для твоей дорогой супруги, более интересного занятия для меня у тебя не нашлось. — Леля была раздражена и говорила с любимым не очень-то ласково. — А ты? Наверное, уже отдыхаешь в гостинице?

— Ловлю багаж в Шереметьеве. Самолет здорово опоздал, я только что прошел паспортный контроль. Надеюсь, скоро смогу тебя обнять. Но тут, видишь ли, какое дело… Леля, прости меня, но я должен тебе это сказать. Короче… Словом, Агнешка пропала. Обещала встретить меня — и исчезла. Охранник вспомнил, что маленькая дама с собачкой уехала час назад в неизвестном направлении. Я звонил в гостиницу, которую заказал Агнешке, — такая гостья там не появлялась.

— И что ты предлагаешь? Чтобы я занялась ее поисками? Подала заявление в милицию? Занялась частным сыском? Ну, дорогой, согласись, это слишком. Мне кажется, Агнешки и так многовато в моей жизни. Ты даешь мне ее телефоны, я полдня заказываю твоей жене билеты в театр, потом она исчезает. Отлично! Я очень рада.

— Подожди, не злись. Это тебе тоже не идет.

— Что значит — тоже?

— Ну, не придирайся к словам, дорогая. Просто не могу не думать об Агнешке. А вдруг ее похитила мафия? Ты ведь помнишь, Агнешка очень богата…

— И что? Ты предлагаешь мне в одиночку бросить вызов мафии?

— Да нет, просто помочь мне в поисках.

— Ладно, ловлю такси и выезжаю в аэропорт, — сказала Леля и повесила трубку. Ей изрядно надоело говорить об Агнешке. А если честно… Просто очень захотелось поскорее обнять Кшиштофа.

Агнешка вышла следом за Василием из стеклянной коробки аэропорта и огляделась. Вот он, новый Вавилон! Люди всех рас и национальностей, классов и сословий беспорядочно двигались, как участники светских вечеринок, на которых бывала Агнешка. Толпа пассажиров и людей, их встречавших или провожавших, многоязыко гудела, сомнительные личности шептали: «Дама, такси, недорого», цыганки в цветастых юбках готовы были предсказать судьбу и развеять беду — правда, вместе с багажом. Страх и какое-то отчаянное веселье охватили Агнешку одновременно. Этот коктейль опьянил ее не хуже шампанского. Маленькая полька всегда была склонна к авантюрам, а теперь, после пресной жизни на вилле, почувствовала искушение окунуться в новые приключения особенно остро. Вот прямо сейчас взять и укатить с этим «медведем» в неизвестном направлении! И пусть бабник Кшиштоф голову сломает, куда она подевалась! Да и вообще — вид у нового знакомого весьма приличный. Даже больше: он просто ангел на фоне этой ужасной московской толпы.

Однако здравый смысл никогда не покидал Агнешку, и она остановила себя. «Случается, и ангелы крадут кредитки или, не дай бог, богатых дам с целью получить выкуп», — подумала она.

— А чем пан докажет, что он тот, за кого себя выдает? — спросила Агнешка своего не совсем добровольного носильщика.

— Ну вы даете, мадам! — улыбнулся Василий. — Неужели вы думаете, что в ВИП-зал пускают кого попало? Да туда мышь не проскользнет без пропуска, не то что такой двухметровый тип, как я. Кстати, для этого пресловутого пропуска требуется письмо из редакции, долгие согласования, разрешения с печатями. Не верите — вернитесь и спросите, знают ли охранники и девушки на регистрации Василия Головачева.

И Агнешка, не спуская с рук Мрожека, с достоинством повернула назад.

— А, такой рыжий, здоровый, что ли? — уточнил охранник у Агнешки. — Да знаю, конечно. Это же Васька-фотокор! Неплохой парень, только назойливый, как вся их братия. Мы его здесь часто видим. Звезд шоу-бизнеса снимает, спортсменов. А что, разве он не спросил у вас разрешения на съемку?

— Нет, спасибо, все в порядке, просто обычное дамское любопытство, — сказала Агнешка и поспешила к своему новому спутнику.

Васька загрузил багаж, открыл дверцу перед дамой и широко улыбнулся.

— Прошу садиться, пан Мрожек, — галантно предложил он и осторожно усадил песика на заднее сиденье. А потом, придержав Агнешку за локоток, и ее пристроил рядом с лохматым любимцем. — Держитесь, Панове! — объявил он и, лихо газанув, помчался в сторону Москвы.

Василий не скрывал удовольствия оттого, что новая знакомая наконец согласилась составить ему компанию. И ехать вдвоем безопаснее, и съемку всего за один день можно закончить. А Агнешка… Агнешка испытывала давно забытое чувство куража и восторга перед неизведанным. Агнешка уже представляла себя барышней из русского романа, которую похитил красавец гусар. А Мрожек, перебравшись к ней на колени, с удовольствием выставил мордочку в окно и обозревал окрестности, как заядлый турист.

Когда-то юная Агнешка так же сбежала от матери и отчима с первым встречным шофером-дальнобойщиком. Чутье подсказало девушке, что в Варшаве ей уготована куда более интересная судьба. Перед отъездом она истово молилась в маленьком костеле деревянным статуям святых и просила Матку Боску приставить к ней ангела-хранителя, ее святую Агнессу. Однако ее святая, символ чистоты и невинности в католической традиции, похоже, по дороге слегка вздремнула. И, воспользовавшись ее оплошностью, водила соблазнил девушку. А утром велел подождать его на окраине столицы, но так и не вернулся.

Зареванная и бледная после бессонной ночи, без денег и веры в людей, добрела тогда юная Агнешка до центра Варшавы. Навстречу ей попадались веселые, хорошо одетые прохожие, и никому из них не было дела до ее горя. Внезапно возле красивого здания ее взял за локоток (вот точно так же, как минуту назад этот «русский медведь») моложавый пан в черном пальто.

— У тебя что-то случилось? — спросил он, склонившись к ней с таким участием, что Агнешка разрыдалась еще больше. — Нет, так не годится, — ласково улыбнулся незнакомец, вытер девушке слезы большим носовым платком и пригласил в маленькое кафе на чашку кофе.

Там Агнешка и открыла ему все: и про деревню, и про мать с отчимом, и про коварного дальнобойщика, а главное — про то, что возвращаться домой ей теперь никак нельзя.

— Ну, нельзя так нельзя, — легко согласился странный пан, — можешь пока пожить у меня в гостиной. Если, конечно, захочешь. Не волнуйся, я не собираюсь воспользоваться твоим безвыходным положением.

Прежде Агнешке никто не говорил подобных слов и не смотрел на нее такими насмешливо-добрыми глазами. Понятно, девушка с удовольствием приняла приглашение, а очень скоро и сама стала мечтать, чтобы пан Кшиштоф наконец «воспользовался ее безвыходным положением». Вот так миниатюрная хорошенькая Агнешка в рекордные сроки превратилась из юной деревенской простушки в очередную жену блестящего столичного музыканта.

«Выходит, у моего ангела-хранителя был свой тайный промысел? — размышляла она частенько ночью, лежа в объятиях своего спасителя. — Наверное, моя святая специально вытолкала меня из фуры дальнобойщика, чтобы я сразу повстречала в Варшаве человека совсем другого круга, в который бы прежде не попала ни за какие кнедлики…»

С тех пор Агнешка уверовала в мудрость своего ангела и время от времени совершала необдуманные поступки. Вот и теперь, приняв приглашение незнакомого человека в чужой и опасной стране, она вдруг вместо тревоги ощутила легкий кураж. Наконец-то в ее скучной, почти деревенской жизни на берегу океана что-то начинает меняться! И похоже, как тогда в далекой юности, меняться к лучшему.

— Куда едем? — предупредительно спросил Василий. — В гостиницу или сразу на съемку? Правда, после перелета…

— Ну конечно же, Вашек, на съемку! — нетерпеливо перебила Агнешка и со стуком скинула на пол надоевшие туфли на каблуках.

А пан Мрожек, ловко просунув морду между передними сиденьями, фамильярно лизнул Ваську в большое веснушчатое ухо.

Кшиштоф растерянно стоял посреди зала прилета, высматривая в толпе Агнешку. Женушка как сквозь землю провалилась.

Внезапно кто-то закрыл его глаза тонкими прохладными пальцами.

— Ольгушка! — обрадовался Кшиштоф и, расцеловав Лелины руки, схватил ее в охапку, закружил над полом. — Даже если я ослепну или, не дай бог, оглохну, узнаю эти золотые пальчики где угодно!

В зале прилета было людно, встречающие щелкали фотокамерами и мобильными телефонами, желая запечатлеть счастливые моменты встречи. Ольге показалось, что и Кшиштофа снимают.

«И здесь папарацци!» — с возмущением и с некоторой завистью подумала она. Ее пока так не встречают в других странах. Однако сейчас Ольге было не до журналистов.

— Частный детектив Ольга Рябинина по вашему приказанию в аэропорт Шереметьево-2 прибыла, — шутливо отрапортовала Леля Кшиштофу и уточнила: — Надеюсь, твоя драгоценная пропажа уже нашлась?

— В том-то и дело, что нет, — растерянно пожал плечами Кшиштоф. — Ума не приложу, куда подевалась Агнешка и что мне теперь делать.

— Искать пароли, явки и шифры, — бодро посоветовала Леля и, взяв Кшиштофа под руку, потащила его в ВИП-зал.

Девушка, похожая на куклу Барби, поискав информацию в компьютере, подтвердила: все верно, Агнешка Микульская прилетела рейсом Сидней-Москва два часа назад.

— Так где же она, Матка Боска! — возопил Кшиштоф так, что продавщица киоска с газетами выронила мелочь, и та, зазвенев, раскатилась по залу.

Однако никто из вышколенных сотрудников и бровью не повел. Девушка успокаивающе улыбнулась, подозвала охранника и, пошептавшись с ним, сообщила:

— Не волнуйтесь, госпожа Микульская покинула зал сразу же после того, как уладила все пограничные и таможенные формальности.

— И куда она поехала? — не унимался Кшиштоф.

— Об этом нам, к сожалению, неизвестно, — лучезарно улыбаясь, сообщила девушка. — А почему вы сами не позвоните ей по мобильному телефону? Гости нашего зала обычно загодя заказывают международный роуминг.

— Действительно, — удивилась Леля, — то ты звонишь Агнешке с другого конца света, чтобы услышать в условленный час, как она загорает у бассейна. То, находясь в одной стране, даже не подумал потолковать с женой по-семейному.

— Да в том-то и дело, — вздохнул Кшиштоф, — что ее телефон уже час твердит, что абонент недоступен. Не объявлять же Агнешку в международный розыск?

— Значит, она уже нашла здесь более интересную компанию, чем законный муженек, — не удержалась от колкости Леля. — Не беспокойся, милый, вот увидишь, Агнешка сама тебя отыщет, — пообещала она и поискала глазами такси.

Неожиданно, как из-под земли, перед ними появился симпатичный усатый дядька и назвал вполне приемлемую цену.

«Как сегодня все удивительно удачно складывается», — подумала Леля и, подозвав Кшиштофа с багажной тележкой, поспешила с ним домой, на Арбат.

Ленка и Антон долго стояли в темной прихожей, тесно прижавшись друг к другу и не решаясь включить свет. Не хотелось разрушать таинственный полумрак, в котором между ними уже ткалось из невидимых нитей полотно общих надежд и желаний. Да и сил пошевелиться, если честно, уже не осталось. Страхи и сомнения, ложь и предательство, коварство и отвага — этот день вместил в себя столько, что молодые люди повзрослели сразу на несколько лет.

— Я больше всего на свете сейчас хочу спать, сил совсем не осталось, — призналась Ленка. — Даже на разговоры. Давай поскорее доживем до завтра, милый.

— Ну да, как в детстве, — прошептал Антон. — Помнишь, родители всегда гнали спать в новогоднюю ночь, чтобы мы быстрее нашли подарки под елкой. Знать бы, какие подарки на завтра приготовила нам судьба?

— Ну, положим, один подарок она мне уже сделала, — прошептала Ленка и еще теснее прижалась к Антону.

— Знаешь, я тоже засыпаю на ходу, — неохотно признался Антон. — Ну, кто первый в ванную?

И Ленка решительно подняла вверх обе руки.

Лиза продиктовала следователю Ленкин телефон, но аппарат упорно твердил, что абонент недоступен. Клубникин, потеряв терпение и подняв все свои связи, только вечером дозвонился до Арнольда Германовича.

— Кузнецова? — переспросил газетный босс дружелюбным баритоном. Он уже начал новую бутылку коньяку, и с каждым глотком живительной влаги его любовь к жизни возрастала. — Елена Геннадьевна? Ну, как же, как же, помню, работала у нас. Способная молодая сотрудница. Жаль, недавно уволилась. Ну да, по собственному. Теперь — фотокорреспондент «Скандальной газеты». Погналась за бешеными гонорарами желтой прессы. Эх, молодежь! Не хотят серьезно работать, сразу о больших деньгах мечтают. А что, собственно, она натворила?

— У гражданки Кузнецовой могут быть большие неприятности, — пояснил следователь. — И очень скоро. Прошу вас, Арнольд Германович, помогите мне разыскать Елену Геннадьевну.

— Эх, всегда говорил, что наша пресса зря огульно очерняет сотрудников прокуратуры, — льстиво пророкотал Арнольд Германович. — Ну, нельзя же так, господа, всех под одну гребенку… Есть, есть еще у нас благородные люди. Рад буду помочь нашим доблестным органам правосудия. — И он продиктовал Клубникину адрес и телефон «Скандальной газеты».

Вскоре машина следователя подкатила к подъезду редакции, вокруг которой по-прежнему крутилось несколько подозрительных субъектов. Оценив обстановку, Иван Петрович Клубникин вызвал подкрепление.

Агнешка чувствовала себя школьницей, которая удрала с уроков и едет с мальчиком в кино. Еще вчера она и мечтать не могла, что будет передвигаться по Москве в чужой машине с незнакомым «русским медведем» за рулем… Мрожек тоже был доволен, он поглядывал в окно и со вкусом облаивал автомобили, проезжавшие слишком близко.

Васька включил магнитолу, и джазовая импровизация, несравненная Summertime Гершвина разлилась по салону. Теперь, в исполнении Луи Армстронга, она звучала совсем иначе, чем из уст Дженни Джоплин (или, как называли ее старые хиппари на Горбушке, Жени Ж…пиной).

— Боже, под эту музыку я впервые поцеловалась с Кшиштофом, — вздохнула Агнешка. — Как давно это было! Кшись понимал, что музыкальная классика мне, деревенской девчонке, вряд ли понравится, и начал меня образовывать с джаза. О, великое искусство импровизации! Не люблю ничего застывшего, мертвого, бесспорного!

— А, понимаю! Мадам, наверное, родилась под знаком Близнецов? — вежливо поинтересовался Василий.

— Как вы догадались? — изумилась Агнешка.

— Ну, это нетрудно, — самодовольно усмехнулся фотограф. — Во-первых, вам свойственна двойственность. В вас словно борются два разных человека. А теперь, когда вы впустили меня в свои воспоминания и рассказали про свою юность, я понял, кто они: это простая деревенская девчонка и дама из высшего общества. Но, по моим наблюдениям, обычно в вас одерживает верх отважная девушка без предрассудков, ведь правда?

— Вы слишком много себе позволяете, пан Базиль! — вспылила Агнешка. — Я не давала повода со мной фамильярничать. То, что я позволила себя похитить, ни о чем еще не говорит. Но вы не сказали, что значит «во-вторых»…

— Во-вторых, вас тронула эта томная музыка, посвященная лету. Вот я и подумал, что вы родились летом.

— А вы проницательны, — кокетливо рассмеялась Агнешка и шутливо потрепала Ваську по затылку. — Не такой уж вы медведь! Мой маленький рыжий лисенок!

— Хотите увидеть медведей в центре Москвы? — подхватил Василий игру.

— Конечно, — объявила Агнешка, — но предупреждаю: для зоопарка я слишком устала.

Однако Василий, постояв, как водится, в пробках на Ленинградке и Тверской, не свернул на Садовое кольцо, чтобы ехать на площадь Восстания, а оттуда в зоопарк. Ничуть не бывало! Он с форсом помчал ее по Тверской и подкатил прямо к Манежной площади. Откуда уже хорошо просматривался знакомый Агнешке по теленовостям и фотографиям Московский Кремль.

Выйдя из машины, Василий и Агнешка с Мрожеком на руках двинули в сторону фонтанов. Когда вся троица достигла рва, Агнешка не смогла сдержать удивления:

— Матка Боска, это что еще за соцреализм?

Рядом с всемирно известными историческими памятниками поселились во рву, наполненном водой, белочки и бурые мишки, словно сбежавшие из детского парка в провинциальном городке.

Васька, как истинный фотограф, с удовольствием поймал выражение изумления на лице Агнешки.

— Москва — город контрастов, — поучительно сказал он. — Что там какие-то мишки, вы еще Петра не видели! Рядом с ним эти косолапые мишки как мышки! Говорят, у скульптора есть идея и покруче: подвесить Царь-колокол под дугой у русской тройки. Как колокольчик! Ну ладно, шучу, — добродушно признался он, когда Агнешка потеряла от изумления дар речи.

Он заставил Агнешку работать, как настоящую фотомодель, и это ей неожиданно понравилось. Все-таки развлечение в череде скучных будней. Так же девушки с Рублевки любят порой покрасоваться на обложках глянцевых журналов или исполнить стриптиз по телевизору. Дама с собачкой ела мороженое на фоне московских роллеров, которые пролетали мимо нее с бешеной скоростью. Кидала монетку в фонтан, пила кофе в открытом кафе. И, странное дело, эта летняя прогулка нравилась Агнешке все больше и больше. Она чувствовала себя принцессой из фильма «Римские каникулы», а точнее — очаровательной Одри Хепбёрн. Василий был сама предупредительность: без конца развлекал ее московскими байками, угощал блинами, дурашливо брызгал на Мрожека водой из фонтана, чтобы песика не хватил солнечный удар. Все это так контрастировало с последними годами ее замужества, когда Кшиштоф ушел с головой в искусство, а ей приходилось все решать и делать самой, что Агнешка растаяла.

Улучив момент, чтобы вопрос не прозвучал совсем уж нарочито, она спросила как бы невзначай:

— А пан Вашек женат?

Васька пожал плечами и честно признался:

— Факультативно.

— То есть как это? — не поняла любопытная полька.

— Ну, отдельно жена, а отдельно — мои проблемы, до которых ей нет никакого дела.

— А что за проблемы, я могу спросить? — поинтересовалась Агнешка, стараясь выглядеть как можно равнодушнее.

— Русская мафия, — рубанул Васька и лукаво уставился на заграничную дамочку. Мол, шутка, пани Микульская. Такой вот чисто репортерский прикол для слабонервных дамочек.

Но Агнешку не так-то легко было провести. После первой неудачи с дальнобойщиком она заставила себя научиться разбираться в мужчинах. Этот простецкий с виду «медведь» явно не шутил. Какие уж тут к черту шутки! Когда он курил сигарету за сигаретой и постоянно оглядывался по сторонам, будто искал кого-то. Однако вопреки логике Агнешка не испугалась и не возмутилась. Напротив, ее кураж внезапно усилился, она ощутила прилив такого веселого отчаяния, что сама могла бы сейчас сразиться с целым взводом бандитов или даже милиционеров-оборотней. Почувствовав настроение хозяйки, Мрожек вдруг приподнялся на задние лапки и так свирепо тявкнул на бомжа, устроившегося на парапете с бутылкой, словно был не йоркширским, а огромным черным терьером.

Да, о такой удаче Агнешка и мечтать не могла. Русский медведь, русская мафия, русский роман… Ее ангел-хранитель, ее святая Агнесса снова заботилась о том, чтобы подопечная не слишком скучала…

— Теперь вы можете рассказать мне все, — сказала она Ваське спокойно, будто речь шла о памятниках архитектуры, в изобилии стоявших вокруг. — Считайте, что судьба дает вам сегодня последний шанс…

Ленка вышла из душа и рухнула на кровать, которая уже была кем-то заботливо застелена. Она пыталась как-то выстроить в памяти последние события, подумать об Антоне, о Леле, но картины последних дней наползали одна на другую, словно кадры в «кино не для всех». Когда Антон наконец появился в дверном проеме, девушка крепко спала, разметав по подушке короткие рыжие волосы и улыбаясь так, как никогда не улыбалась ему прежде.

Антон тихонько лег рядом на одеяло и почти не дышал, боялся нарушить сладкий сон любимой. Ему вдруг расхотелось спать рядом с этой чудесной девушкой, которая так по-детски положила кулачок под щеку, выставив из-под одеяла худенькое белое плечо, щедро усыпанное веснушками. Он не выдержал и поцеловал кожу, которая пахла детским мылом и какой-то особой младенческой свежестью. Ленка не проснулась, только что-то пробормотала во сне. Устыдившись своего порыва, Антон осторожно прижался щекой к ее плечу и провалился в беспокойный сон.

Антону почему-то приснилась не Ленка, а Леля. Она стояла на берегу реки, держась за ветви плакучей ивы. Фигура девушки в легком светлом платье была освещена солнцем. Сквозь прозрачную ткань просвечивал каждый изгиб ее тела, которое еще недавно так любил Антон. И только лицо оставалось в тени. Антон хотел и не мог разглядеть его. Он сидел в лодке и все не решался отчалить от берега. Вернее, не мог. Ему обязательно надо было увидеть глаза той девушки на берегу. Наконец Леля спустилась к самой кромке воды и ободряюще улыбнулась. Антон увидел ее смеющиеся, счастливые темные глаза, и на душе вдруг стало так легко, словно кто-то снял с него железный панцирь. И все же он медлил, хотя теперь ничто не держало его у берега. Тогда Леля весело махнула ему рукой, и Антон начал грести. Лодка мчалась к другому берегу озера. Подул ветер, темные волосы девушки взметнулись, словно в быстром танце, а на озере вздыбились волны. Но он упорно греб, будто знал куда, а девушка все махала и махала ему рукой. Наконец, когда фигурка стала совсем маленькой, Антон взглянул на нее в последний раз и вдруг явственно увидел, что кто-то вышел из тени деревьев и встал рядом. Ему показалось, что фигурки стоят на берегу, тесно прижавшись друг к другу. Антон почему-то успокоился и сразу проснулся.

Прямо в глаза бил ослепительный луч солнца. С вечера они забыли задернуть шторы, и летнее утро вплыло в комнату во всем своем блеске. Антон повернул голову и увидел Ленку. Она тоже проснулась и уставилась на соседа по кровати зелеными удивленными глазищами.

— Доброе утро! — Антон попытался сказать это как можно бодрее, но получилось как-то вяло.

— Надеюсь, что доброе, — грустно отозвалась Ленка.

— Ну, Кузнечик, с таким настроением не выигрывают битву! — Антон погладил Ленку по рыжим волосам, которые неожиданно оказались не жесткими, а мягкими и послушными. — Ты знаешь, я вчера долго не мог уснуть рядом с тобой, — признался он.

— Главное, что смог проснуться, — успокоила его Ленка и напряженно хихикнула.

Антон поцеловал девушку в аккуратное розовое ушко и прошептал:

— Иди ко мне, Кузнечик, я больше не могу притворяться, что не хочу тебя.

— Подожди, я должна наконец кое-что тебе объяснить…

— Я все понял. Ты кого-то любишь? — тихо спросил Антон, и его утреннее настроение исчезло, словно в комнате кто-то задернул шторы.

— Дело не в этом. Я не знаю… Просто… Понимаешь, я не хочу быть с тобой вот так. Только потому, что мы оказались наедине в этой комнате, в этой постели, потому, что так сложились обстоятельства. Такое однажды уже было в моей жизни, и эти проклятые воспоминания всплывают в памяти, когда кажется, что все давно забыто. Мне хочется смыть их с себя, стряхнуть, как ночные кошмары, а они возвращаются снова и снова. И с каждым разом все назойливей и жестче. Я чувствую себя все более грязной, недостойной настоящей любви. Еще древние греки говорили: не открывайте ящик Пандоры, там живут ужасы. Не надо, Антон! Прошу тебя! Ты сам потом будешь делать вид, что мы едва знакомы. Просто мы пережили вместе несколько опасных моментов, а это, говорят, обостряет чувства. Это только игра, Тош. Что-то типа компьютерной стрелялки или пейнтбола, когда краску принимают за кровь. Кровь — любовь… Такая вот пошлость, типа дешевого тюремного шансона… А у тебя хороший вкус, Тош. Ты любишь Лелю и сам это знаешь. А она любит тебя. Она талантливая, красивая, особенная. А я — обыкновенная московская девчонка. Скоро недоразумение разрешится, вы простите друг друга, станете жить вместе и умрете в один день.

— И это все, что ты хотела мне сказать? — спросил Антон нетерпеливо.

— А разве мало? — удивилась Ленка, с трудом приходя в себя после этих слов.

— Ну, слава богу, а я-то боялся… Как вы, женщины, умеете накрутить трагедию. Как говорится, Вильяму нашему Шекспиру и не снилось. Изобретаете какие-то навороченные теории. Сами себя пугаете. И, что удивительно, сами себя боитесь и во все верите. А правды — ни на грош. Как в детской страшилке. Ну что, хочешь, скажу тебе по складам, как в первом классе? Пожалуйста. Я, Ан-тон Смирнов, лю-блю Ле-ну Куз-не-цо-ву. А Оль-гу Ря-би-ни-ну я боль-ше не лю-блю.

Произнося все это, Антон медленно покрывал поцелуями желто-чайные глаза, вздернутый веснушчатый нос, ярко-красные, как у всех природных рыжих, губы. Расцеловал выступающие ключицы, потом худенькую белую шею и стал нежно продвигаться губами ниже, еще ниже… Это было так не похоже на тот давний кошмар в Ялте, что Ленка вдруг почувствовала себя кусочком сахара в ароматном кофе. Она лежала на спине, медленно таяла и замирала от счастья.

Стоило Леле устроиться рядом с Кшиштофом в такси, уловить знакомый аромат его одеколона, почувствовать всей кожей родное тепло, как сильная волна, сродни музыкальной, подхватила ее, вскружила голову, заставила прижаться теснее к плечу любимого и забыть, что еще пять минут назад она готова была убить его за Агнешку. Кшиштоф тоже почувствовал силу притяжения любимой, словно попал в зону действия мощного магнитного поля. Он молча держал Лелю за руку, нежно ласкал большим пальцем ее ладонь, и девушка, боясь спугнуть это мгновение счастья, молчала. Но их молчание было не тягостным, а легким, словно пауза перед началом изумительной и светлой музыки. Даже таксист, похоже, что-то понял и добродушно хмыкнул. Он время от времени благосклонно поглядывал на них.

— Можно я сфотографирую заезжую знаменитость для дочки? — спросил он, когда машина стояла в пробке.

— Разве у вас меня знают? Я же не рок-звезда! — приятно удивился Кшиштоф.

— Конечно, знают, пан Микульский. Даже моя дочка видела вас по телевизору, вы дирижировали оркестром в Японии. Она просто влюбилась в вас!

Кшиштоф польщенно усмехнулся и пригладил волосы.

На заднем сиденье на первый взгляд все было чинно-благородно: элегантный господин сидел рядом с хорошо одетой дамой и держал ее за руку. Однако энергия их притяжения так заполнила машину, что таксист не переставал добродушно поглядывать и усмехаться.

— Боже, как долго еще ехать! — наконец выдохнул Кшиштоф. — Я не могу столько ждать…

— Хорошо, что мы с Лизой живем не где-нибудь в Южном Бутове, а на Арбате, — успокоила его Леля. — Потерпи, мой друг, если не застрянем в пробках, скоро будем дома.

Когда наконец такси подкатило к дому, оба изнемогали от желания. На пороге квартиры, достав ключи, Леля не удержалась от колкости:

— Пше прошу, пан Микульски, в штаб по розыску пани Агнешки.

— Прости, дорогая, но я все-таки ее муж и пока отвечаю за жизнь этой взбалмошной особы, — пробормотал Кшиштоф, пристроив чемодан в прихожей. Он нервно набрал номер сотового Агнешки. И — о, чудо — наконец услышал знакомый капризный голосок:

— Хэлло! Это ты, Кшись?

— Дорогая, ты где? — спросил Кшиштоф раздраженно. — Я уже хотел писать заявление в милицию.

— Только этого не хватало! — Голос Агнешки дрогнул, и внезапно в нем проскользнули другие, льстивые интонации. — Кшись, коханый, пожалуйста, перезвони мне позже, сейчас очень некогда.

И, словно в подтверждение ее слов, Мрожек оглушительно тявкнул в трубку.

— Ничего не понимаю, — пожал плечами Кшиштоф и вопросительно уставился на Лелю. — Какие такие дела у Агнешки могут быть в Москве?

— А ты еще не понял? Амурные, дорогой! — Леля кокетливо поджала губки и взбила локоны, подражая Агнешке. Вышло так похоже, что Кшиштоф расхохотался и, схватив Лелю в охапку, потащил ее в ванную.

Его сильные нетерпеливые руки стащили с нее платье и, слегка запутавшись в невесомом белье, освободили любимую от него. Вскоре они стояли вдвоем под душем, замирая, словно все должно было случиться в первый раз.

— Я должен кое-что тебе сказать, — торжественно объявил Кшиштоф, — и ты имеешь право мне не поверить. Словом, у меня было три жены, но я в первый раз по-настоящему влюбился. Так иногда бывает, Ольгушка.

— Ну, знаешь, Ольгушка — тоже не монашка, — улыбнулась Леля. — Но с тобой все по-другому, Кшиштоф. Ну, как бы тебе объяснить… А, знаю! Сравнивать тебя и остальных мужчин — это все равно что Моцарта сравнить со всей нашей попсой.

— А ты могла бы всю жизнь слушать и исполнять только Моцарта?

— Ну конечно! Легко! Жаль, что это невозможно.

— Тогда я официально предлагаю тебе, Ольгушка, свои не очень юную руку и не очень здоровое сердце. Формально я пока женат, но, надеюсь, уладить развод с Агнешкой не составит труда. Уверяю тебя, этот Сальери в юбке, расставшись со мной, вздохнет с облегчением.

— Что ж, тогда давай считать эту нашу встречу первой брачной ночью, — серьезно сказала Леля.

Кшиштоф закутал ее в махровый халат, сам обернулся большим полотенцем и, церемонно предложив невесте руку, повел ее в спальню.

Федор с изумлением заметил, что за последние дни Лиза стала какой-то другой. Нет, внешне она осталась прежней: те же роскошные медовые волосы, серо-зеленые глаза с необычным, каким-то кошачьим разрезом, небольшой рот с пухлыми детскими губами. Никуда, конечно, не исчезли прямая спина всадницы, тонкая талия и сильные, хотя и изящные руки. И все же… Перед Федором была незнакомая девушка с чертами лица его любимой. Не избалованная девочка-подросток, а человек, много испытавший и понявший кое-что о жизни. В кошачьих глазах больше не плясали чертики, в них появилась пугающая морская глубина, губы не кривились в капризную гримаску, а улыбались растерянно и виновато. Но главное, она была погружена в себя и почти не замечала Федора.

— Лиза, что с тобой? Ау! — заботливо спросил приятель.

На него глянули ясные, абсолютно чужие глаза.

— Ты простил меня, Федор? — тихо спросила Лиза.

— Мне не за что тебя прощать, — негромко отозвался парень и осторожно погладил огромной пятерней волосы незнакомки, пытаясь вернуть ее себе — ту, прежнюю, которую еще недавно знал и любил.

— Ну вот, и Леля, и ты, и даже Антон — все меня простили, но на душе легче не стало. Теперь для меня главное — простить себя и попытаться жить дальше.

— Не попытаться, а просто жить, — поправил Федор.

— Знаешь, Федя, сегодня я была в храме. Шла по улице — и просто туда заглянула. Исповедь уже закончилась, но батюшка увидел мое расстроенное лицо и подошел. Он сказал, что вера — это как любовь. Ее невозможно постичь рассудком. Или она есть, или ее нет. Но он видит: у меня в душе есть вера, значит, Бог меня простит за грехи, а страдания очистят душу.

— А батюшка не напомнил тебе, что уныние — тяжкий грех? — спросил Федор.

— Да я и сама это знаю, Федя, но уже не могу жить как прежде. То, что радовало и веселило прежде, теперь совсем не интересно.

— А животные? — удивился Федор.

— Вот только животные. Перед ними я не чувствую вины.

Федор потоптался на месте, помолчал, а потом нерешительно взял Лизу за руку:

— Знаешь, Лизок, я давно хотел тебе предложить, но все как-то не решался. Недалеко от Москвы есть приют для списанных лошадей — истощенных, престарелых и вообще натерпевшихся от горе-хозяев. Там лошадки катают ребятишек за небольшую плату. Конюшню содержит один добрый и небедный человек, конник со стажем. У меня друг детства устроился туда конюхом, звал и меня поработать. Может, поедем на каникулах? Как старые друзья?

— Федька! — закричала Лиза, на миг став прежней отчаянной девчонкой-всадницей. Она будто оттаяла. В глазах заискрились зеленые блики, словно солнце заиграло в морской воде. — Какой же ты замечательный! Как здорово, что у меня есть настоящий друг! — И, подпрыгнув, Лиза повисла на шее у потерявшего дар речи Федора.

Василий вдруг понял: судьба и в самом деле посылает ему единственный шанс на спасение. Если он его упустит — другого можно и не дождаться. В конце концов, удача — такая же капризная дамочка, как эта пани Агнешка, она не любит повторять приглашение дважды. И Василий, сделав глубокий вдох, как перед прыжком в воду, выложил новой знакомой все: и про шайку мошенников, и про свою двойную жизнь, и про историю с Ленкой, не забыл и про газетные интриги и черных букмекеров. Даже про молодую и хищную красавицу жену не утаил. Агнешка была потрясена: вот это жизнь! Настоящий боевик. А русский повеса еще улыбается, шутит, ухаживает за ней… Да такой человек ей необходим, как воздух, с ним она не пропадет в любом самом опасном месте на земном шаре, куда бы их ни занесла судьба.

— В общем, мадам, я запутался, — признался Васька со вздохом, закончив повествование, и стал похож на рыжего кота, которого хозяйка побила веником за украденную со стола куриную ножку.

— Я ценю вашу искренность, мой молодой друг, — мягко сказала Агнешка и кокетливо поправила волосы. Потом она тронула рукой, свободной от Мрожека, жемчужное ожерелье на шее.

Васька, опытный ловелас, не раз и не два наблюдавший такие невольные жесты у девушек, которым западал в душу, с изумлением подумал: «Неужели и эта попалась?»

— Вы утомлены долгой дорогой, мадам, разрешите пригласить вас в одно симпатичное тихое местечко, — предложил он, пугаясь собственной наглости.

— Отлично! — легко согласилась Агнешка. — У меня созрел грандиозный план.

И Мрожек, словно догадавшись, что этот план связан с Васькой, от души лизнул хозяйку в накрашенную душистую щеку.

В подвальчике неподалеку было на удивление малолюдно. Праздные гости города, как и замученные вечной суетой москвичи, норовили устроиться в этот чудесный день на открытых верандах или за столиками на бульварах, а не спускаться в темные подземелья.

— Что будете пить, мадам? — спросил Васька, мысленно прикидывая, хватит ли ему денег оплатить фантазии миллионерши.

— Коньяк, — просто ответила Агнешка.

— Боже, даже в этом мы похожи, как близнецы, — обрадовался Васька, вспомнив аудиенцию у Арнольда Германовича. — Обожаю коньяк! Как жаль, что сам я за рулем! — И, раскрасневшись от собственной щедрости, заказал для Агнешки бокал «Хеннесси».

— Итак, пан Вашек, вы готовы все бросить и отправиться со мной на край света. Я имею в виду… в буквальном смысле этого слова? — спросила Агнешка, томно пригубив коньяку.

Мрожек жадно слизнул несколько капель благородного напитка и довольно захрапел на руках у хозяйки.

— Это слишком хорошо, чтобы быть правдой, — оторопел Васька и посмотрел на свою спасительницу влюбленными глазами. — Вообще-то я с недавних пор мечтаю послать все к черту и перебраться в Индию, в Гоа. Вот истинный рай для славянской души! Океан, пальмы, экзотические фрукты, восточная музыка. Говорят, там сейчас наших как в Южном Бутове — не протолкнешься. Все играют на тамтамах, устраивают огненные шоу. Словом, то березка, то рябина… По телику показывали: даже топ-менеджеры и мелкие буржуа все разом бросают — бизнес, деньги, семьи — и улетают начинать новую жизнь. В лачугах на берегу океана, в колониях таких же новых русских переселенцев.

«Помоги мне, святая Агнесса», — мысленно попросила Агнешка свою святую и ласково обратилась к новому приятелю:

— Ну зачем же новую жизнь — и в лачугах? Есть варианты поприятнее. Вашек, у тебя появился шанс укорениться в чудесной стране. Улаживай свои дела, мы отбываем в Австралию.

— Мадам, у меня могут возникнуть проблемы на границе, — честно предупредил Васька. — Боюсь, мной уже заинтересовались соответствующие органы.

— Бедный мой мальчик, — по-матерински пожалела его Агнешка, — ты еще не знаешь, что деньги решают все проблемы.

— Боюсь, большие проблемы — не всегда, — засомневался Васька.

— Большие проблемы решают большие деньги, — отрезала Агнешка.

— Мадам, я уже говорил вам, что женат.

— Прекрасно, милый. По крайней мере, это подтверждает мою догадку: у тебя все в порядке с сексуальной ориентацией! Я тоже, между прочим, замужем. Пока. И не собираюсь тратить на улаживание формальностей слишком много времени. Для таких дел у меня куча юристов. Твою проблему мы тоже решим без особых хлопот. — Коньяк начал действовать, и она вдруг почувствовала раздражение оттого, что сидит наедине с молодым симпатичным парнем и обсуждает какую-то сущую ерунду. — Сядь поближе, — попросила она томно.

Васька растерянно придвинулся — и тут же почувствовал, как нога Агнешки прижалась под столом к его огромной лапище. Он понял: настал момент истины. Васька набрал в легкие побольше воздуха и впился в губы Агнешки самым страстным и долгим поцелуем за всю свою жизнь.

— Ну ладно, пора выбираться из этой богадельни на свет божий. Не можем же мы скрываться здесь всю жизнь, как отшельники, — сказал Антон и включил в комнате радио.

Это послужило сигналом к подъему. Ленка выглянула в окно: никаких машин или подозрительных личностей во дворе не было.

«Продолжаем обзор прессы, — объявил радиоприемник неповторимым бархатным басом известного диджея. — «Скандальная газета» вышла с большим фоторепортажем под заголовком «Депутат Маркин: «Ставки сделаны, господа!». В ней говорится о банде черных букмекеров, в которую входил сын депутата городской думы Владимир Маркин. В учебном заведении процветали шантаж, коррупция и незаконная нажива. Может ли депутат, не сумевший воспитать сына, решать проблемы столицы? Такую ли власть мы выбирали в нашем городе, господа?»» — грозно вопросил «радиокиллер» и предложил слушателям обсудить проблему в прямом эфире.

— Ни фига себе, — присвистнул Антон, — похоже, Германыч и вправду решил нашими руками убрать Маркина-старшего. В отличие от нас он прекрасно представлял себе резонанс от этого репортажа. Причем расхлебывать скандал после «спектакля» будет Курицын, а он отсидится за сценой. Каков старый лис, а?

— Надо поскорее выбираться отсюда, — поежилась Ленка. — Что-то я не верю в хорошие концы страшных сказок.

Она включила мобильник и увидела сообщение от Лизы:

«Срочно свяжись со следователем Клубникиным». И — номер мобильного телефона.

Иван Петрович Клубникин с утра пребывал в хорошем настроении. И неудивительно: вчера во дворе редакции «Скандальной газеты» при его участии были задержаны несколько членов молодежной преступной группировки. Когда их пробили по компьютеру, оказалось, за многими числится немало грешков: мелкое хулиганство, участие в драках и так далее. А один из арестованных вообще находился в розыске.

Иван Петрович знал: как только он войдет в кабинет, зазвонит телефон. Знал он и кто будет на другом конце провода. Следователь не ошибся: его разыскивал Маркин-старший.

— Господин следователь, — обратился к нему депутат, не скрывая раздражения. — Могу я узнать, за что арестовали моего сына?

— В течение трех дней, как положено по закону, подследственному Маркину будет предъявлено обвинение, — спокойно ответил Клубникин.

— Иван Петрович, голубчик, хотелось бы с вами встретиться, выяснить подробности, вы же сами, наверное, отец! — Депутат изменил тон.

— Пожалуйста, жду вас у себя в кабинете в любое время с девяти до шести, — любезно предложил Клубникин.

— Ну, право, зачем же так официально, Иван Петрович! — с укором сказал Маркин. — Давайте пересечемся в каком-нибудь приличном месте, пообедаем, все обсудим.

— Знаете, — раздраженно ответил Клубникин, — моя зарплата не позволяет посещать рестораны. Я беру с собой на работу то, что приготовит жена. Сегодня, например, она положила…

— Ну что вы, Иван Петрович, дорогой, обижаете, — перебил Маркин, — разумеется, я вас приглашаю.

— Простите, на рестораны у меня нет не только денег, но и времени. Всегда обедаю на рабочем месте. Так что приходите, как я уже предлагал, ко мне в приемные часы, — сухо отрезал Клубникин и положил трубку.

Теперь он был похож не на добермана, взявшего след, а на хорошо обученного пса, который получил команду «Охраняй!». Клубникин знал, что отныне на него будут давить с двух сторон. С одной — Маркин и его высокопоставленные друзья, с другой — враги Маркина. Что ж, в данном случае у врагов больше шансов. Слишком громкую огласку приняло это рядовое дело. Скандальную заметку в газете с утра мусолят все радиостанции. Да и его собственное начальство прозрачно намекнуло: мол, это новое уголовное дело отлично впишется в кампанию по борьбе с молодежными преступными группировками, которую начали на самом верху. И одновременно в кампанию по борьбе с депутатами-оборотнями. Короче, придется сынку Маркина отвечать за все по полной… Ага, опять кто-то звонит. И, к гадалке не ходи, наверняка по этому же делу.

— С вами говорит фотокорреспондент Елена Кузнецова, — отрапортовала Ленка испуганным голосом, когда Иван Петрович поднял трубку.

— А, наконец-то, — обрадовался Клубникин. — Нам потребуется ваша помощь, гражданка Кузнецова. Нужны вещественные доказательства. Я имею в виду — фотографии. Сможете привезти их сегодня или завтра?

— Я боюсь, — честно призналась Ленка.

— Большинство фигурантов по этому делу арестованы, — успокоил ее Клубникин. — Остальные сейчас залягут на дно. Им не до вас, надо свою шкуру спасать. Так что, гражданка Кузнецова, отставить бояться. И благодарю за помощь следствию.

— Спасибо, — пискнула Ленка и услышала в трубке короткие гудки.

Мобильник тут же зазвонил снова.

— Кузнецова? — пророкотал голос Арнольда Германовича. — Ну, поздравляю! Отличная работа! Твоя и Смирнова. Вся Москва обсуждает. Пока ехал на работу, мне эти эфэмовские радиостанции в машине все уши прожужжали.

— Спасибо, — полыценно ответила Ленка. — Теперь смогу заняться балериной. Она…

— А вот балерина подождет, — перебил Арнольд Германович. — Пускай еще порепетирует. Не те у нее связи, чтобы в нашей газете засвечиваться. Пусть про нее теперь другие издания репортажи дают. Если захотят, конечно. Только не в твоем исполнении. Кстати, а почему это и ты, и Смирнов не на работе? — вдруг грозно сменил начальник тему. Он слегка застонал, и Ленка догадалась, как тяжело шефу после вчерашнего. Похоже, коньяком с Васькой Германыч вечером не ограничился.

— Да я, да мы… Мы думали, что уже у вас не работаем.

— Решили переметнуться к Курицыну, птичьи дети? — догадался шеф. — Не выйдет, милая. И не надейтесь. Если теперь и уволитесь, то по статье. Уж я об этом позабочусь. Я, видите ли, их заметки и фотки повсюду продвигаю, рекламным агентом работаю, а они… Вот она, неблагодарность людская! Короче, Кузнецова, если вы сейчас же со Смирновым не появитесь на рабочих местах, влеплю обоим по выговору. Тем более что и ты, и он с сегодняшнего дня назначены заведующими ведущими отделами.

И шеф, выдохнув напоследок что-то не вполне печатное, отключился.

Агнешка, хоть и теряла порой голову от страсти, никогда не забывала о делах земных. Допив коньяк и нацеловавшись вдоволь с «русским медведем», она потащила Ваську по магазинам. Его старый прикид совершенно не годился для той значительной роли, которую она приготовила для него в своей будущей жизни. Васька не уставал удивляться: откуда в этой хрупкой женщине столько энергии и сил. Другая давно бы уже спала в номере после утомительного перелета, пограничных и таможенных формальностей и волнений в аэропорту, а эта дамочка, похоже, с каждым часом делается только бодрее, как кролик Энерджайзер.

— Видишь ли, мой друг, — прочирикала Агнешка, будто прочитав Васькины мысли, — у нас в Австралии сейчас ночь, и я наконец-то проснулась. После захода солнца моя жизнь только начинается: приемы, элитные клубы, ночные концерты…

Васька вдруг почувствовал, как он устал. Ничто в жизни так его не утомляло, как хождение по магазинам. Он покорно таскал за Агнешкой пакеты, которых становилось все больше и больше, примерял дорогущие костюмы, рубашки и галстуки, которым, казалось, не будет конца. И каждый раз в примерочную кабинку заглядывала Агнешка и выносила свой беспощадный приговор. «Тракторист на свадьбе», «официант», «похоронный агент» — это были, пожалуй, еще самые мягкие определения из тех, которые давала Агнешка Ваське в новых шмотках. Наконец Василию надоела вся эта канитель, и он, издав какой-то утробный рык, задернул шторку в кабинке и заграбастал Агнешку в свои объятия.

— Ой, что ты делаешь, Вашек, только не здесь! — залепетала Агнешка с восторгом и застучала по спине гиганта кулачками.

Но Васька только раззадорился, и кабинка заходила ходуном, как яхта в морскую качку. Изумленные продавщицы бутика наблюдали за сотрясением кабинки, не решаясь прекратить несанкционированные забавы богачей. Наконец одна из девушек очнулась от оцепенения.

— Господа, вы нарушаете общественный порядок, — заявила она, подойдя к кабинке вплотную.

Вместо ответа, из кабинки высунулся здоровенный волосатый кулачище с зажатой в нем крупной купюрой.

Продавщица вздохнула, осторожно взяла бумажку и молча скрылась за кронштейнами.

Ленка и Антон мчались в машине на встречу с шефом, а из колонок неслась какая-то попсовая мелодия — из тех, что обычно не давали Ленке расслабиться за рулем.

— Ой, выключи, пожалуйста, скорее, — взмолился Антон, — не могу слышать это убожество.

— Ах да, прости, совсем забыла, что музыка для тебя не просто фон, — сказала Ленка и, когда машина замерла на светофоре, поменяла диск. Теперь для них пели нестареющие парни из ливерпульской четверки. — И все-таки, согласись, Тош, у музыкантов не бывает таких прикольных приключений, как у журналистов.

— Да уж, — подтвердил Антон, — это тебе не мелкие интриги в оркестре, когда в худшем случае могут ноты на пульте подменить…

— А ты никогда не пробовал писать музыку? — не унималась Ленка.

— Ты знаешь, сегодня ночью мне не спалось, и я впервые в жизни сочинил мелодию.

— Вот это да! — присвистнула Ленка. — А как она называется?

— Колыбельная, — просто сказал Антон.

— Колыбельная? — переспросила Ленка, изумляясь еще больше. — Вот уж не подумала бы, что ты сочиняешь детские песенки.

— Ну да — «Колыбельная для папарацци», — уточнил Антон.

— Спой! — потребовала Ленка.

— Не хватало еще, чтобы ты уснула за рулем! — рассмеялся Антон. — Я спою ее тебе на ночь.

— Сегодня? — с надеждой, почти как девочка в ожидании Деда Мороза, спросила Ленка.

— И сегодня, и завтра, и еще много-много раз, — пообещал Антон, и Ленка счастливо засмеялась.

Проснувшись в гостиничном номере рядом с Васькой, Агнешка наконец вспомнила про Кшиштофа. И, отодвинув бутылку с коньяком, набрала слабыми пальцами номер его мобильного телефона.

— Алло, — ответил сонный голос супруга.

— Кшись, ты совсем забыл про меня, — решила она первой перейти в наступление. Однако постаралась придать голосу капризное и волнующее звучание. В конце концов, Кшиштоф еще не так давно сходил с ума от его хрипловатых оттенков.

— Что ты, дорогая, — соврал Кшиштоф, — я помню о тебе каждую минуту.

— А ты где? — не унималась Агнешка. — Я навела справки, дорогой, ты не ночевал в своем номере.

— О, с каких это пор тебя стала волновать моя личная жизнь? — удивился музыкант. — Ну ладно, если хочешь знать, скажу: я тут неподалеку от твоей гостиницы, на Арбате. — Кшиштоф старался обойти скользкий вопрос.

Но Агнешка спросила прямо:

— А с кем ты сейчас, дорогой?

— Давай обо всем поговорим при встрече, — уклончиво ответил Кшиштоф. Как и большинство мужчин, он терпеть не мог выяснять отношения со своими женщинами и всегда рассчитывал на то, что все как-нибудь само собой уладится.

— Не финти, дорогой, я знаю, ты там с очередной Ольгушкой, — обиженно уточнила жена.

— Не с очередной, — обиделся Кшиштоф, — а все с той же. Ты ее прекрасно помнишь. Я ее люблю.

— Ага, значит, ты признаешь факт измены! — обрадовалась Агнешка.

— Ну не начинай, дорогая, — взмолился Кшиштоф. — Не провоцируй скандал. Тем более с утра. Ты ведь у меня тоже не монашка.

— Не сваливай все на меня, негодяй! — возмутилась Агнешка. — Мне надоели твои бесконечные романы с певичками. Он, видите ли, музыкант и имеет право на вдохновение. А я — домашняя рабыня. Безответная деревенская простушка. Взял из деревни и с тех пор помыкаешь. Знаешь, Кшись, ситуация изменилась. У меня появились свои деньги. Большие деньги. Но это не главное. Теперь у меня есть верный друг. Нет, не так. У меня наконец-то появился любимый мужчина. Любящий и преданный. Я подаю на развод. Документы пришлю в установленном порядке. Но учти, теперь ты не получишь от меня ни цента.

— Но ведь мы женаты много лет, и все эти годы я работаю как вол, — попытался протестовать Кшиштоф.

— Спокойно, малыш, — холодно осадила его супруга. — Как раз потому, что мы так давно женаты, ты мог бы узнать меня и получше. Короче, Кшись, ты не задумывался, почему я назначила встречу в Москве? Нет? Напрасно, дорогой! Через надежных людей я сумела еще в Австралии заочно нанять частного детектива. Сейчас они есть даже в российской столице. От этого Шерлока Холмса мне известен каждый твой шаг. Это мой частный агент вез тебя и твою Ольгушку в такси, нес твои чемоданы и, как ты помнишь, сфотографировал вас вдвоем «для дочки». Это он подкупил рабочих и пробрался в недостроенный дом напротив жилища твоей русской Дамы с камелиями. А уж сфотографировать вас в спальне, когда вы по глупости забыли задернуть шторы, не составило особого труда. Словом, ты понял, дорогой, что тебе меня не переиграть? Вещественные доказательства твоей измены налицо, так что любой суд будет на моей стороне и оставит тебя без копейки. У тебя есть шанс начать новую жизнь таким же бедным, как я когда-то начала жизнь с тобой.

— Ну ты и стерва! — изумился Кшиштоф. — Маленькая кошечка показала клыки тигрицы. Тебя должны держать в Австралийском национальном парке, иначе все травоядные Зеленого континента окажутся под угрозой уничтожения! М-да… Действительно, я тебя плохо знал, дорогая.

— Мр-р-р, до видзення, коханый, — издевательски прорычала Агнешка и отключилась.

— Что с тобой? Ты в порядке? — спросила Леля, входя в комнату из ванной.

Кшиштоф сидел на кровати с опрокинутым лицом и внимательно изучал недостроенный дом напротив.

— В полном, — отозвался любимый и жалобно попросил: — Задерни, пожалуйста, штору, дорогая, а то свет слепит глаза. Да, у меня к тебе есть вопрос. Скажи, ты согласна связать жизнь с немолодым, небогатым и к тому же глуповатым дирижером, которого обвела вокруг пальца собственная жена?

Вместо ответа, Леля подошла к нему, наклонилась и нежно поцеловала его в губы.

— Ну что, Вашек, думаю, мы наконец заслужили по бокальчику коньяку, — объявила Агнешка Василию, когда «боинг» набрал высоту, а на большом экране перед пассажирами бизнес-класса высветился маршрут Москва-Сидней. Дама положила маленькую ручку с накрашенными коготками на Васькино колено, и бойфренд поспешно кивнул, опасливо косясь на Мрожека. Морда песика находилась в опасной близости от самого ценного, чем сейчас располагал Васька. — Девушка, принесите нам, пожалуйста, «Хеннесси», — попросила Агнешка стюардессу, и песик радостно завилял хвостом. Что-что, а названия марок коньяка он выучил назубок. Ожидая коньяк, его хозяйка, как капризная кошка, прижалась к Ваське хорошенькой головкой и красноречиво поскребла коготками ремень его брюк. Васька устало поморщился, однако поцеловал ее в душистое ушко. Мрожек благосклонно взирал на любовные заигрывания членов своей стаи. А Васька зажмурился, как кот, и подумал: «М-да, не жизнь, а кино! Так сказать, «рабочий полдень». Или, как говорят у нас в Куркине, «дольче вита». Новая серия фильма «Эммануэль». И ведь это только начало! Отныне женщины вокруг меня всегда будут благоухать только дорогими духами, летать мне предстоит лишь бизнес-классом, а пить исключительно элитный коньяк. Хорошо хоть мадам тоже любит этот благородный напиток, а не какой-нибудь забойный коктейль или вонючий виски. Что ж, нельзя обманывать ожидания женщины. «Русский медведь» так «русский медведь»!»

Стюардесса с приклеенной улыбкой подала им бутылку и бокалы. Васька лихо опрокинул коньяк, от души крякнул, пересадил Мрожека к окну и стиснул радостно взвизгнувшую Агнешку в медвежьих объятиях.

С наступлением сумерек Земля зябко поежилась, как девушка на берегу моря, и вечер заботливо укутал ее темно-синим газовым шарфом. День, полный трудов и волнений, близился к завершению. Жители Северного полушария готовились ко сну или уже забылись в объятиях самого верного и сладкого любовника — Морфея.

Леля счастливо улыбалась во сне, притулившись смуглой щекой к натруженному дирижерским трудом плечу Кшиштофа. Ей снился знаменитый немецкий фестиваль «Лесная сцена», на котором публика сидит прямо под открытым небом. И будто все поляны и холмы от сцены до горизонта заполнены ее горячими поклонниками. А она, Ольга Рябинина, и большой симфонический оркестр под руководством Кшиштофа Микульского исполняют Моцарта. Они играют так вдохновенно, так здорово, как никто и никогда не исполнял музыку великого австрийца. Словно дух Вольфганга Амадея помог ей воплотить замысел, который был надиктован гению свыше больше двух сотен лет назад. Леле снился небывалый триумф. Как будто Кшиштоф выводит ее за руку на поклон и не только публика, даже сами деревья аплодируют им, бурно шелестя листьями под вечерним ветром.

Лиза тоже дремала в своей девичьей комнатке и грезила о том, что они с Федором поедут работать в лошадиный приют. Будут жить среди красивых животных и добрых людей, в гармонии с природой. Не хотелось ничего загадывать наперед — так было хорошо, спокойно и надежно на сердце. В ногах, похрапывая, охранял сон хозяйки верный Тошка. Лиза подумала сквозь сон: да, у нее есть Федор — самый преданный, самый верный друг, о котором можно только мечтать, и любимое дело. А любовь? Наверное, она еще будет. Как и победы на скачках, и новые забавные домашние питомцы, без которых жизнь кажется ей скучной, лишенной каких-то особенных, ярких красок.

А Федор спал и видел во сне Лизу. Дерзкая, стремительная, в легком хитоне, накинутом на обнаженное тело, она скакала по летнему лугу, над которым медленно поднималось солнце. И волосы девушки — такого же, как конь, медового цвета, и алый, как рассветное небо, хитон развевались за спиной, а он, Федор, стоял на краю луга, как дурак, очарованный этой удивительной, до пошлости прекрасной картиной, и не мог обронить ни слова.

Алла Матвеевна и Иван Варфоломеевич похрапывали на Арбате каждый в своей комнатке. Сон сморил их после самого полезного и здорового ужина на свете — стакана родниковой воды. Алле Матвеевне снилось, что она получает главный приз на фестивале в Венеции — как самый беспощадный и справедливый кинокритик всех времен и народов. А Иван Варфоломеевич видел во сне бесконечные цветочные ряды на Арбате, в которых продаются не бесполезные розы и хризантемы, а витаминные букеты из одуванчиков, петрушки и салата. Еще ему снилось, что в огромных аквариумах, установленных прямо в арбатских переулках, плавают кальмары и креветки, подмигивая прохожим веселыми бусинками глаз.

Словом, все герои этой истории видели в ту летнюю ночь сладкие сны.

Лишь неподкупный следователь Клубникин беспокойно ворочался с боку на бок в своей холостяцкой берлоге, проигрывая сквозь сон сценарий будущего допроса. Он вызовет на этот допрос вначале сынка зарвавшегося нувориша, а потом и всю их шайку обнаглевшей золотой молодежи. И задаст им такие вопросы, что и сынкам, и их богатым папенькам мало не покажется. А начальство похвалит его. Мол, тонко уловил несказанное — пора пощипать кое-кого из депутатов — и твердо выдержал озвученное — линию борьбы с коррупционерами. Наконец он забылся тревожным сном, и Клубникину приснилась красивая светловолосая девушка, которая недавно приходила к нему. Это была Лиза. Она улыбнулась, и Клубникин неожиданно успокоился и тоже стал улыбаться во сне.

А в Южном полушарии тем временем стоял роскошный солнечный полдень. Там люди-антиподы думали, что их суетливая дневная жизнь важнее и интереснее сладких снов. И еще одна пара, нашедшая свое счастье в ходе описанных событий, наслаждалась жизнью и обществом друг друга на берегу океана. Василий и Агнешка предавались непосильному труду миллионеров-рантье: играли в теннис, загорали возле бассейна, развлекались шопингом, любовались волнами. И были счастливы, ибо избавились от прежних проблем, не ведая, что взамен обрели новые.

Антон укрыл Ленку одеялом, уселся на краю постели и запел красивым баритоном:

Звезды спят, и спят политики,

Футболисты, кинокритики.

Баю-бай, баю-бай,

Папарацци, засыпай!

Будет слава, будут денежки,

Но любовь важней для девушки.

Баю-бай, баю-бай,

Папарацци, засыпай!

Ты сама звезда, красавица,

Все тебе хотят понравиться.

Только я не разрешу,

Всех порву и укушу…

Баю-бай, баю-бай,

Папарацци, засыпай!

Антон допел колыбельную и спросил:

— Ну как?

Но Ленка не ответила. Она сладко спала и видела во сне Антона.

Content

Стожкова Нина Наживка для фотографа

Нина Стожкова Наживка для фотографа