Кристин Ханна

Ночная дорога

Посвящение

Не стану отрицать, я была «активной» мамочкой. Посещала все классные собрания, вечеринки и экскурсии, пока мой сын не взмолился, чтобы я сидела дома. Теперь, когда он вырос и заканчивает колледж, я способна взглянуть на наши с ним школьные годы с мудростью, которая приходит со временем. Его выпускной год был, несомненно, одним из самых тяжелых в моей жизни, но и в то же время одним из самых плодотворных. Когда я сейчас оглядываюсь на то время — воспоминания о нем вдохновили меня на написание этой книги, — мне приходит на память множество взлетов и падений. И все же я думаю, что мне очень повезло оказаться в такой сплоченной компании, где мы все поддерживали друг друга. Поэтому спасибо моему сыну, Такеру, и всем ребятам, которые побывали в нашем доме, оживив его своим смехом. Райан, Крис, Эрик, Гейб, Энди, Марси, Уитни, Уилли, Лорен, Анджела и Анна… всех не перечислить. Спасибо другим мамам: я не знаю, как бы справилась без вас. Спасибо, что всегда выручали и знали, когда протянуть руку помощи, когда предложить «маргариту», а когда и высказать неприятную правду. Моя благодарность Джули, Энди, Джил, Меган, Энн и Барбаре. И наконец, что никоим образом не уменьшает его заслуг, спасибо моему мужу Бену, который всегда был рядом, давая мне понять тысячью разными способами, что как родители, так и во всем прочем мы команда. Спасибо всем вам.

Пролог

2010 год

Она стоит на крутом повороте Найт-роуд.

Лес здесь темный даже днем. По обеим сторонам дороги высятся древние вечнозеленые деревья. Их поросшие мхом, прямые, как копья, стволы устремляются в летнее небо, закрывая солнце. Глубокая тень пролегает вдоль изъезженной полосы асфальта, воздух неподвижен и тих. Все замерло в ожидании.

Когда-то это была дорога домой. Она проезжала здесь легко, сворачивая на неровную, в рытвинах дорогу, даже не замечая, как по обеим сторонам осыпается земля. Ее мысли в то время занимало другое — обычные дела, мелочи повседневной жизни. Рутина.

Она не бывала на этой дороге уже много лет. Одного взгляда на выцветший зеленый знак хватало, чтобы она сразу сворачивала; лучше съехать с дороги, чем снова оказаться здесь. Во всяком случае, так она думала до сегодняшнего дня.

Жители острова до сих пор судачат о том, что случилось летом 2004 года. Сидят за стойкой бара или на крыльце, покачиваются на стульях и высказывают мнения, полуправду, судят о том, о чем не им судить. Они думают, что в нескольких газетных статейках были изложены все факты. Но в этом деле факты не самое главное.

Если кто-нибудь увидит, что она стоит здесь, на этой пустынной дороге, прячась в тени, то опять пойдут разговоры. Все вспомнят ту ночь в далеком прошлом, когда дождь превратился в пепел…

Часть первая

Земную жизнь пройдя до половины,

Я очутился в сумрачном лесу,

Утратив правый путь во тьме долины.[1]

1

2000 год

Лекси Бейл рассматривала карту штата Вашингтон, пока крошечные красные пометки не устроили пляску перед ее усталыми глазами. В географических названиях ей чудилась какая-то магия; они намекали на ландшафт, который она с трудом представляла: горы со снежными вершинами и склонами, подступившими к краю воды; деревья, высокие и прямые, словно церковные шпили; бескрайнее синее небо, не знающее смога. Воображение рисовало орлов, восседавших на телефонных столбах, и звезды, до которых, казалось, можно дотянуться рукой. А ночью в тихих окрестностях, наверное, бродят медведи, ищут те места, которые еще совсем недавно принадлежали им.

Ее новый дом.

Хотелось думать, что и жизнь ее теперь пойдет по-другому. Хотя как можно в это верить? В четырнадцать лет она, конечно, знает не все, но одно ей известно точно: дети в этой системе подлежат возврату, как ненужные бутылки из-под содовой или ботинки, которые жмут.

Вчера ранним утром ее разбудила сотрудница соцслужбы, занимавшаяся неблагополучными семьями, и велела складывать вещи. В очередной раз.

— У меня хорошая новость, — сообщила мисс Уоттерз.

Лекси еще находилась в полусне, но сразу поняла, что это значит.

— Другая семья. Отлично. Спасибо, мисс Уоттерз.

— Не просто какая-то семья. Твоя семья.

— Да. Конечно. Моя новая семья. Здорово.

Мисс Уоттерз то ли разочарованно вздохнула, то ли просто выдохнула.

— Ты всегда была сильная девочка, Лекси. С самого начала.

Лекси попыталась улыбнуться.

— Не переживайте, мисс. Я знаю, как трудно пристроить ребят постарше. А семья Рекслеров была нормальная. Если бы мама не вернулась, думаю, у нас с ними все бы получилось.

— Ты ни в чем не виновата.

— Ну да, — сказала Лекси.

В хорошие дни она заставляла себя верить, будто у людей, возвращавших ее, свои собственные проблемы. В плохие — а такие в последнее время случались все чаще — она ломала голову, что с ней не так, почему от нее так легко все отказываются.

— У тебя есть родные, Лекси. Я отыскала твою двоюродную бабушку. Ее зовут Ева Ландж. Ей шестьдесят шесть лет, и живет она в Порт-Джордже, штат Вашингтон.

Лекси резко поднялась.

— Что? Мама говорила, у меня нет родственников.

— Твоя мама ошибалась. У тебя есть семья.

Лекси всю жизнь мечтала услышать эти драгоценные слова. Ее мир всегда наполняли тревога и неуверенность. Она росла среди чужих людей маленькой дикаркой, ведущей борьбу за еду и внимание и никогда не получающей в достатке ни того ни другого. Она почти ничего не помнила о том времени, а когда пыталась что-то вспомнить — если вдруг ее заставлял это сделать какой-нибудь психоаналитик, — то в памяти сохранился только образ голодного, мокрого ребенка, который протягивает ручки к матери, а та то ли не слышит, потому что находится где-то там, высоко, то ли накачалась наркотиками и ей все безразлично. Она могла несколько дней просидеть в грязном манеже, заливаясь слезами, в ожидании, когда кто-нибудь вспомнит о ее существовании.

И вот теперь она смотрела немигающим взглядом в грязное окно междугороднего автобуса, а рядом сидела сотрудница социальной службы, сопровождающая ее, и читала любовный роман.

Проведя больше суток в пути, они наконец подъезжали к месту назначения. Серое мягкое небо опустилось на верхушки деревьев. Дождь оставлял волнистые узоры на стекле, размывая пейзаж за окном. Здесь, в штате Вашингтон, она словно оказалась на другой планете: исчезли опаленные солнцем цвета хлебной корки холмы Южной Калифорнии и серые пересекающиеся магистрали, запруженные машинами. Огромные, высоченные деревья и горы наводили на мысли о стероидах. Все кругом казалось неестественно большим, переросшим и диким.

Автобус замедлил ход у приземистого терминала и, заскрипев тормозами, остановился. Перед окном поднялось облако черного дыма, на секунду закрыв стоянку, но дождь его разогнал. Двери автобуса с шумом открылись.

— Лекси!

Она услышала голос мисс Уоттерз и подумала: «Шевелись, Лекси», но продолжала сидеть. Перед ней стояла женщина, единственная, кто не уходил из ее жизни последние шесть лет. Каждый раз, когда приемная семья отказывалась от Лекси, возвращая ее, словно испортившийся товар, мисс Уоттерз оказывалась рядом, поджидала ее с печальной улыбкой. Наверное, не стоило бы об этом вспоминать, но другого Лекси не знала и внезапно испугалась, что потеряет и эту тонкую нить.

— Что, если она не приедет? — спросила Лекси.

Мисс Уоттерз протянула покрытую голубоватыми дорожками вен руку с тонкими пальцами и утолщенными суставами.

— Приедет.

Лекси глубоко вздохнула. Она справится, конечно, справится. За последние пять лет она сменила семь приемных семей и шесть разных школ. Она справится!

И потянулась к руке мисс Уоттерз. Они друг за другом прошли по узкому автобусному проходу, задевая сиденья.

Сойдя с автобуса, Лекси взяла из багажного отделения свой потертый красный чемодан, почти неподъемный от тяжести, наполненный единственным, что по-настоящему имело для нее значение — книгами. Она доволокла его до края тротуара и остановилась, словно приблизилась к опасной пропасти, а не к маленькому возвышению. Один неверный шаг — и она могла бы сломать ногу или оказаться под колесами.

Миссис Уоттерз подошла к Лекси и открыла зонт. Капли дождя гулко забарабанили по натянутому нейлону.

Пассажиры один за другим покинули автобус и разошлись.

Лекси оглядела опустевшую стоянку. Ей захотелось плакать. Сколько раз она оказывалась точно в такой ситуации?! Придя в себя, мама неизменно возвращалась за своей дочкой. «Дай мне еще один шанс, детка. Скажи доброму дяде-судье, что ты меня любишь. На этот раз я исправлюсь… Больше никогда и нигде тебя не забуду». И каждый раз Лекси ждала.

— Она, наверное, передумала.

— Этого не случится, Лекси.

— А вдруг?

— У тебя есть семья, Лекси. — Мисс Уоттерз повторила эти пугающие слова, и Лекси сдалась; к ней потихоньку подкралась надежда.

— Семья. — Она боязливо проверила незнакомое слово, которое растаяло на языке, как конфета, оставив после себя сладкий вкус.

Перед ними проехал разбитый «форд» и остановился на парковке. Крыло покрывали вмятины, из-под днища лезла ржавчина. Треснутое стекло держалось на клейкой ленте.

Со стороны водителя медленно открылась дверца, и появилась женщина. Маленькая, седовласая, с выцветшими карими глазами и кожей в коричневых пятнах, какая бывает у заядлых курильщиков. Поразительно, но лицо ее показалось Лекси знакомым — это была постаревшая, сморщенная копия мамы. В ту же секунду Лекси оказалась в невероятном мире, наполнившемся теперь содержанием. Семья.

— Алекса? — хрипло спросила женщина.

Лекси, как ни старалась, не смогла ничего ответить. Ей хотелось, чтобы женщина улыбнулась или даже обняла ее, но Ева Ландж просто стояла и хмурила лицо, напоминавшее сушеное яблоко.

— Я твоя двоюродная бабушка. Сестра твоей бабушки.

— Я не знала свою бабушку, — только и ответила Лекси.

— Все это время я считала, что ты живешь у родственников твоего отца.

— Нет у меня отца. То есть я не знаю, кто он. Мама тоже не знала.

Тетя Ева вздохнула.

— Мисс Уоттерз так и рассказывала. Это все твои вещи?

Девочку захлестнул стыд.

— Ага.

Мисс Уоттерз взяла у Лекси чемодан и положила на заднее сиденье машины.

— Живее, Лекси, садись в машину. Твоя тетя хочет, чтобы ты жила с ней.

«Ну да, пока не передумает».

Мисс Уоттерз крепко обняла свою подопечную, прошептав:

— Ничего не бойся.

Лекси все никак не могла разжать объятия, но все-таки сделала над собой усилие, опустила руки, пока всем не стало неловко, и, спотыкаясь, пошла к разбитой машине. Рванула на себя дверцу, та заскрипела и широко распахнулась.

Внутри салона оказалось два сплошных виниловых сиденья коричневого цвета. Они разошлись по швам, откуда торчала серая набивка. Пахло ментолом и табачным дымом, будто в машине выкурили миллион ментоловых сигарет.

Лекси придвинулась к дверце как можно ближе. Помахала мисс Уоттерз через треснутое окно, а потом долго глядела на сотрудницу социальной службы, пока та не пропала в серой дымке. А Лекси все равно продолжала водить кончиками пальцев по холодному стеклу, словно такое прикосновение могло соединить ее с женщиной, исчезнувшей из виду.

— Сожалею о кончине твоей мамы, — произнесла тетя Ева после долгой и неуютной паузы. — Теперь она в лучшем мире. Это должно тебя утешать.

Лекси никогда не знала, как отвечать на подобные фразы, которые приходилось выслушивать от всех чужих людей, которые брали ее в свой дом. Бедная Лекси, ведь у нее умерла мама-наркоманка. Но никто из них по-настоящему не знал, какая жизнь была у этой самой мамы — мужчины, героин, блевотина, боль. И какой ужасной была кончина. Только Лекси все это знала.

Теперь она разглядывала в окно новое место, где ей предстояло жить. Даже в разгар дня здесь было темно из-за высоких деревьев и густой зелени. Через несколько миль она увидела указатель: «Резервация Порт-Джордж». В этом краю повсюду встречались символы коренных американцев. Двери всех лавок украшали резные косатки. Стандартные домики на неухоженных участках, чаще всего захламленных ржавеющими машинами или старой кухонной техникой. В этот августовский день пустые кострища говорили о недавно прошедшем празднике, а на склоне холма, смотрящем на пролив Саунд, строилось казино.

Судя по указателю, они приехали на «Стоянку передвижных домов вождя Сиэтла». Тетя Ева пересекла парк и остановилась перед большим желто-белым трейлером. Сквозь моросящий дождь, больше похожий на туман, жилище выглядело не очень презентабельно. Дверь, покрашенную ярко-голубой краской, охраняли по обе стороны пластмассовые серые горшки с вытянувшимися увядающими петуньями. На окнах — клетчатые занавески, перехваченные посредине пушистыми желтыми нитками, что делало их похожими на песочные часы.

— Ничего особенного, — смущаясь, сказала тетя Ева. — Я арендую его у племени.

Лекси не знала, что сказать. Видела бы тетя некоторые из тех домов, где ей пришлось пожить, не стала бы извиняться за свой симпатичный маленький трейлер.

— Хороший домик.

— Идем, — сказала тетя, выключая двигатель.

Лекси прошла за ней по гравийной дорожке до двери. Внутри передвижного дома царил образцовый порядок. Тесная Г-образная кухонька, отделанная желтым пятнистым жаростойким пластиком и совмещенная со столовой, где стоял хромированный стол и четыре стула. Гостиная с маленьким диванчиком под клетчатым пледом и двумя раскладными виниловыми синими креслами, развернутыми к телевизору на металлическом кронштейне. На консолях две фотографии — какой-то старой женщины в очках с тяжелой оправой и Элвиса Пресли. Пахло сигаретным дымом и искусственными цветами. На кухне чуть ли не с каждой дверцы свисали фиолетовые освежители воздуха.

— Прости, если остался запах. Я бросила курить на прошлой неделе, когда узнала о тебе, — сказала тетя Ева, поворачиваясь к Лекси. — Застарелый табачный дым и дети плохо сочетаются, верно?

Странное чувство закралось в душу Лекси, мимолетное, пугливое, такое редкое, что она даже не сразу его узнала.

Надежда.

Эта женщина бросила курить ради нее! А еще она взяла к себе Лекси, хотя сразу видно, с деньгами у нее туго. Девочка посмотрела на женщину, и ей захотелось что-то сказать, но ничего не пришло на ум. Как бы не спугнуть удачу неверным словом!

— Я немного не в своей тарелке, Лекси, — наконец сказала тетя Ева. — У нас с Оскаром — это мой покойный муж — никогда не было детей. Мы пытались, но не получилось. Так что я ничего не знаю о том, как растить детей. Если ты будешь…

— Я буду хорошей. Клянусь. — «Только не передумай. Пожалуйста». — Если ты меня оставишь, то не пожалеешь.

— Если я тебя оставлю? — Тетя Ева поджала тонкие губы и нахмурилась. — Твоя мама, видимо, здорово постаралась. Не скажу, что удивлена. Она и моей сестре разбила сердце.

— Ей всегда удавалось приносить людям горе, — тихо промолвила Лекси.

— Мы — семья, — сказала Ева.

— Я толком и не знаю, что это такое.

Тетя Ева улыбнулась, но это была печальная улыбка, ранившая Лекси, поскольку напомнила о пережитом. Жизнь с мамой не прошла бесследно.

— Это значит, что ты остаешься со мной. И отныне называй меня просто «Ева», а то слово «тетя» как-то старит. — Сказала и отвернулась.

Лекси поймала тонкое запястье тети, почувствовав, как бархатистая кожа сморщилась в ее цепких пальцах. Она не хотела, она не должна была так поступать, но теперь уже было поздно.

— Что такое, Лекси?

Девочка с трудом произнесла короткое слово, которое, казалось, застряло комом в горле. Но сказать его было нужно. Обязательно.

— Спасибо, — выдавила она, почувствовав, как защипало в глазах. — Я не доставлю никаких неприятностей. Клянусь.

— Наверняка доставишь, — сказала Ева и улыбнулась. — С подростками всегда так. Все в порядке, Лекси. Все в порядке. Я слишком долго жила одна. Я рада, что ты здесь.

Лекси смогла только кивнуть. Она тоже слишком долго жила одна.

* * *

Джуд Фарадей всю ночь глаз не сомкнула. Наконец, перед самым рассветом, она оставила все попытки заснуть. Отбросив летнее одеяло, осторожно, чтобы не разбудить спящего мужа, она встала с кровати и покинула спальню. Бесшумно открыла стеклянную дверь и вышла из дома.

Задний двор блестел от росы в подступающем свете, пышная зеленая трава спускалась по небольшому склону к пляжу из песка и серой гальки. А дальше начинался пролив: черные волны все накатывали и накатывали, а их гребни рассвет окрасил в оранжевый цвет. На противоположном берегу возвышался горный хребет, изломанный силуэт которого отсвечивал розовым и бледно-лиловым.

Джуд сунула ноги в резиновые сабо, всегда стоявшие у двери, и спустилась в сад.

Этот участок земли был не просто ее гордостью и радостью. Он служил ей убежищем. Здесь, подолгу сидя на корточках, она сажала в жирную черную землю растения, перекапывала, разделяла и подрезала. Внутри участка, огороженного низкой каменной стеной, она создала мирок, где царили красота и порядок. То, что она сажала в эту землю, приживалось; растения легко укоренялись. И какой бы холодной и суровой ни была зима, какие бы ни гремели грозы, в положенный срок ее любимые растения возвращались к жизни.

— Ты сегодня рано.

Джуд обернулась. У двери в спальню, на мощенной камнем площадке, стоял ее муж. В черных боксерских трусах, с длинными седеющими светлыми волосами, все еще спутанными после сна, он выглядел, как какой-нибудь моложавый профессор античности или стареющая рок-звезда. Неудивительно, что она влюбилась в него с первого взгляда больше двадцати четырех лет тому назад.

Она сбросила оранжевые сабо и прошла по каменной тропке из сада к площадке.

— Так и не смогла заснуть, — призналась Джуд.

Он обнял ее.

— Первый учебный день.

Вот именно, это обстоятельство прокралось в ее сон, как вор, и лишило покоя.

— Не могу поверить, что они стали старшеклассниками. Ведь только что они ходили в детский сад.

— Интересно будет посмотреть, что из них получится в ближайшие четыре года.

— Это тебе интересно, — сказала она. — Ты ведь у нас сидишь на трибуне, смотришь игру. А я там, на поле, принимаю удары. Меня просто ужас берет — вдруг что случится.

— Ну что может случиться? Они умные, любознательные, любящие дети. У них все получится.

— Что может случиться? Ты шутишь? Там… там опасно, Майлс. До сих пор нам удавалось ограждать их от бед, но старшие классы — совсем другое дело.

— Тебе придется немного ослабить вожжи, сама знаешь.

Он все время твердил ей одно и то же. Она часто слышала этот совет и от других людей, причем много лет. Ее критиковали за то, что она слишком крепко держит в руках бразды правления, полностью контролирует каждый шаг своих детей, но она не понимала, как может быть иначе. С той минуты, когда она решила стать матерью, для нее началась эпическая битва. Она перенесла три выкидыша, прежде чем у нее родились двойняшки. А до этого из месяца в месяц, с наступлением каждого цикла, она погружалась в серую, мутную депрессию. Затем случилось чудо: она снова зачала. Беременность проходила трудно, над ней все время висела угроза выкидыша, поэтому она оказалась прикованной к кровати почти на полгода. Каждый день, лежа в постели и рисуя в воображении своих малышей, она представляла, что участвует в войне, где победит тот, у кого сильнее воля. И она держалась изо всех сил.

— Пока не буду, — наконец сказала она. — Им всего четырнадцать.

— Джуд, — вздохнул он, — хоть чуть-чуть. Это все, что я прошу. Ты каждый день проверяешь их домашние задания, присматриваешь за ними на всех танцах, организуешь все школьные вечера. Ты готовишь им завтрак и возишь повсюду, куда им надо. Ты убираешь у них в комнатах и стираешь их одежду. А стоит им забыть о своих обязанностях по дому, ты тут же найдешь им оправдание и все сделаешь за них сама. Они не зверьки из Красной книги. Дай им немного свободы.

— Так от чего мне отказаться? Если я перестану проверять домашние задания, Миа перестанет их выполнять. Или мне, быть может, больше не звонить родителям их друзей, чтобы проверить, идут ли они туда, куда сказали? Когда я училась в старших классах, у нас каждую неделю были пивные вечеринки, и две мои подружки залетели. Сейчас такое время, что нужно еще больше за ними следить, поверь мне. За четыре года может случиться все что угодно. Я должна их защитить. Как только они поступят в колледж, я отдохну. Обещаю.

— Правильный колледж, — поддел он ее, но оба знали, что на самом деле никакая это не шутка. Двойняшкам предстояло еще четыре года отучиться в старших классах, а Джуд уже начала подбирать колледж.

Она посмотрела на мужа, всем сердцем желая, чтобы он ее понял. Он считал, что она чересчур много занимается детьми, и Джуд понимала его, но она, став матерью, не понимала, как можно относиться к родительским обязанностям легкомысленно. Она не могла допустить, чтобы ее собственные дети выросли, как она — без любви.

— Ты совершенно на нее не похожа, Джуд, — тихо произнес Майлс, и она почувствовала, что любит его еще больше за эти слова. Она прижалась к нему; они вместе наблюдали, как разгорается день, а потом Майлс сказал: — Пожалуй, пора идти. В десять у меня операция.

Она крепко поцеловала его и прошла вместе с ним в дом. Приняв наскоро душ, она высушила свои светлые волосы, нанесла на лицо совсем немного тонального крема и надела потертые джинсы и кашемировый свитер. Выдвинув ящик комода, достала два небольших свертка — по одному для каждого ребенка. Взяв свертки, она вышла из спальни в широкий коридор, отделанный в голубовато-серых тонах. Лучи утреннего солнца проникали во все окна от пола до потолка, и этот дом, построенный в основном из стекла, камня и экзотических пород деревьев, казалось, светился изнутри. На первом этаже, куда ни посмотри, повсюду можно было увидеть хвастливо выделявшийся неповторимый элемент декора. Джуд четыре года провела в тесном сотрудничестве с архитекторами и дизайнерами ради того, чтобы создать красивый дом, воплотив свои мечты.

Но на втором этаже все было иначе. Здесь, наверху, над парящей лестницей из камня и меди, раскинулось детское королевство. Огромная комната для развлечений, оснащенная телевизором с большим экраном и бильярдным столом, доминировала в восточном крыле дома. Кроме того, там же располагались две просторные спальни, каждая с отдельной ванной.

Джуд стукнула для проформы в дверь комнаты дочери и сразу вошла.

Как она и предполагала, ее четырнадцатилетняя дочь раскинулась поверх одеял на широкой кровати и спала. Повсюду валялась одежда, словно шрапнель после взрыва, наваленная горой и разбросанная по углам. Миа находилась в активном поиске своей индивидуальности, и каждая новая попытка ее обрести требовала радикальной смены гардероба.

Джуд присела на край кровати и погладила мягкие светлые волосы, упавшие на щеку девочки. На секунду время остановилось; Джуд вдруг снова стала молодой мамой, смотрящей на очаровательную дочурку с шелковистыми волосами и беззубой улыбкой, которая следовала за своим братиком как тень. Эти двое малышей вели себя, как щенки, — карабкались друг на друга, безудержно веселясь, болтали, не переставая, на своем тайном языке, хохотали, падали с диванов и со ступенек. С самого начала главным в этой паре выступал Зак. Он первым и заговорил, Миа же до четырех лет вообще молчала. А зачем говорить — это за нее делал брат. И тогда, и теперь.

Миа сонно перевернулась и, открыв глаза, заморгала. Бледное личико с заостренным подбородком, с великолепными чертами, унаследованными от отца, стало полем битвы для прыщей, вывести которые пока не удавалось никакими средствами. На зубах — брекеты, скрепленные разноцветными резинками.

— Hola, Madre.[2]

— Сегодня первый день занятий.

Миа поморщилась.

— Пристрели меня. Я серьезно.

— Старшеклассникам легче. Вот увидишь.

— Это ты так считаешь. Ну почему ты не можешь учить меня дома?

— Помнишь шестой класс? Когда я попыталась помочь тебе с математикой?

— Катастрофа, — мрачно изрекла Миа. — Хотя сейчас дела могли бы пойти лучше. Я бы меньше на тебя сердилась.

Джуд погладила дочку по голове.

— От жизни не спрячешься, Мышка.

— А я и не хочу прятаться от жизни. Всего лишь от школы. Это же настоящий бассейн с акулами, мама. Честно. Того и гляди, откусят ногу.

Джуд невольно улыбнулась.

— Вот видишь? У тебя отличное чувство юмора.

— Так всегда говорят, когда хотят поддержать некрасивую девчонку. Спасибо, Madre. Все равно, что толку? У меня ведь нет друзей.

— Нет, есть.

— Никого нет. Друзья у Зака. Они пытаются быть милыми с его сестренкой-лузером. Это не одно и то же.

Всю жизнь Джуд горы готова была свернуть, чтобы ее дети были счастливы, но эту битву она никак не могла выиграть. Нелегко быть застенчивой сестрой-двойняшкой самого заметного мальчика в школе.

— У меня для тебя подарок.

— Правда? — Миа привстала. — А какой?

— Открывай. — Джуд протянула ей маленькую, обернутую бумагой коробку.

Миа разорвала упаковку. Внутри лежал тонкий дневник в розовой кожаной обложке с блестящим медным замочком.

— В твоем возрасте у меня был такой же, и я записывала туда все, что со мной происходило. Когда записываешь события, то становится легче. Я тоже была застенчивой, знаешь ли.

— Но ты была красавица.

— Ты тоже красавица, Миа. Жаль, ты этого не понимаешь.

— Ну да, как же. Прыщи и брекеты сейчас в самой моде.

— Просто будь открытой с людьми, хорошо, Миа? Это новая школа, она подарит тебе новые возможности, договорились?

— Мама, я учусь с одними и теми же детьми еще с детского сада. Вряд ли новый адрес что-нибудь изменит. Кроме того, я как-то раз пыталась быть открытой… с Хейли, помнишь?

— Это было больше года назад, Миа. Не стоит зацикливаться на плохом. Сегодня первый день в новой школе, новый старт.

— Ладно. — Миа попыталась храбро улыбнуться.

— Хорошо. А теперь вылезай из кровати. Я хочу привезти тебя в школу пораньше, чтобы помочь отыскать твой шкафчик и усадить на первый урок. Геометрию у вас ведет мистер Дейвис. Я хочу, чтобы он знал, как хорошо ты написала государственный тест.

— Нет, ты не поведешь меня в класс. И шкафчик я могу найти самостоятельно.

Умом Джуд понимала, что Миа права, но сердце было не готово отпустить поводья. Пока не готово. Слишком много неприятностей подстерегало дочурку. Миа такая хрупкая, такая ранимая. Что, если над ней станут смеяться?

Долг матери — защищать своих детей, хотят они того или нет. Джуд решительно встала.

— Меня практически не будет видно. Сама убедишься. Никто меня даже не заметит.

Миа застонала.

2

В первый день занятий Лекси проснулась рано и, еле передвигая ноги, прошла по узкому коридорчику в ванную. Один взгляд в зеркало подтвердил худшие опасения: кожа бледная, даже слегка желтоватая, а голубые глаза под припухшими веками налились кровью. Должно быть, она снова проплакала во сне всю ночь.

Она быстро приняла теплый душ, экономя тетины деньги. Сушить волосы феном не было смысла — они хоть и длинные, до пояса, все равно завьются и закрутятся как им вздумается, поэтому Лекси собрала их в хвост и вернулась к себе в комнату.

Там она открыла шкафчик, раздумывая, во что бы одеться. Выбор такой скудный…

Что здесь носят дети? Неужели Пайн-Айленд окажется таким же, как Брентвуд или Хиллс, где подростки одевались как авангардные модели? Или как Восточный Лос-Анджелес, где классы заполняли фанаты рэп-звезд и рокеры?

В дверь постучали, но так тихо, что Лекси едва расслышала. Она проворно застелила постель и только тогда открыла.

За дверью стояла Ева и держала в руках хлопковую толстовку ярко-розового цвета с блестящей бабочкой на груди. Крылышки бабочки переливались фиолетовым, желтым и зеленым.

— Вот, купила вчера у себя на работе. Подумала, что в первый школьный день каждая девочка должна надеть что-то новое.

Такой уродливой вещи Лекси в жизни не видела. Толстовка скорее подошла бы четырехлетней малышке, чем четырнадцатилетней девочке, но Лекси мгновенно ее полюбила. Никто и никогда не покупал ей подарки к началу учебного года.

— Очень красивая, — сказала она, чувствуя, как сжимается горло. Она прожила у тети всего четыре дня и с каждым часом все больше привязывалась к дому. Это ее пугало. Она знала, что опасно привыкать к месту. К человеку.

— Можешь не надевать, если не хочешь. Я просто подумала…

— Мне не терпится ее надеть. Спасибо, Ева.

Тетя радостно улыбнулась, и щеки превратились в гармошку.

— А я ведь говорила Милдред, что тебе понравится.

— Так и есть.

Ева коротко кивнула и попятилась в коридор, прикрыв за собой дверь. Лекси надела розовую толстовку и потертые дешевые джинсы, после чего сложила в старенький рюкзак тетради, бумагу и ручки, которые тетя накануне принесла с работы.

На кухне возле раковины стояла Ева и пила кофе. Она успела переодеться на работу в светло-желтый акриловый свитер, джинсы и синий халат «Уолмарта».

В этой маленькой опрятной кухоньке их взгляды встретились. Карие глаза Евы выражали беспокойство.

— Мисс Уоттерз пришлось постараться, чтобы записать тебя в школу Пайн-Айленд. Это одна из лучших школ штата, но школьный автобус не переезжает мост, поэтому тебе придется ездить на местном. Ничего? Я тебе уже говорила?

Лекси кивнула.

— Все в порядке, Ева. Не переживай. Я давно езжу на автобусах. — Она не стала добавлять, что ей частенько приходилось спать на их грязных сиденьях, когда им с мамой некуда было деться.

— Тогда ладно. — Ева допила кофе, ополоснула чашку и оставила в раковине. — Нельзя, чтобы ты опоздала в первый день. Я тебя отвезу. Поехали.

— Я могу на автобусе…

— Только не в первый день. Мне разрешили сегодня прийти попозже в виде исключения.

Лекси пошла с тетей к машине. Пока они ехали к острову, Лекси осматривалась. Все это она уже видела на картах, но мелкие линии и значки почти ни о чем ей не рассказали. Она лишь узнала, к примеру, что Пайн-Айленд протянулся на двенадцать миль в длину и четыре в ширину, что с острова до Сиэтла ходил паром, а на материковый округ Китсэп вел мост. По ту сторону моста, где располагался Порт-Джордж, земля принадлежала индейцам. Пайн-Айленд, как она теперь убедилась, не относился к индейской территории.

Она сразу поняла по домам, что на острове живут богатые люди. Это были не дома, а настоящие особняки.

Они свернули с магистрали и двинулись вверх по склону к школе, располагавшейся в приземистых кирпичных зданиях, выстроенных вокруг флагштока. Как и в других школах, которые посещала Лекси, помещение здесь было явно тесновато — Пайн-Айленд разрастался быстрее, чем предполагалось, — территорию школы охватило кольцо переносных туалетов. Ева припарковалась возле безлюдной автобусной остановки и посмотрела на Лекси.

— Местные ребята ничем тебя не лучше. Помни об этом.

Лекси накрыло волной признательности к этой измученной заботами женщине, взявшей ее в свой дом.

— Со мной все будет в порядке, — сказала девочка. — Не беспокойся.

Ева кивнула.

— Удачи, — наконец произнесла она.

Лекси не стала говорить, что удача в новой школе бесполезна. Вместо этого она вымученно улыбнулась и вылезла из машины. Пока она махала на прощанье рукой, к машине Евы подкатил автобус, из него высыпали ученики.

Лекси опустила голову и двинулась к школе. Ей достаточно часто приходилось быть новенькой, так что она усвоила науку маскировки. Лучшая тактика — слиться с толпой, раствориться в ней. Этого можно достичь, опустив глаза вниз и быстро передвигаясь. Правило первое: не останавливаться. Правило второе: не поднимать взгляда. К пятнице, если удастся следовать этой тактике, она станет одной из многих старшеклассниц, и тогда можно попытаться завести подругу или двух. Хотя здесь придется нелегко. Что у нее общего с этими подростками?

Дойдя до здания А, она еще раз перепроверила расписание. Ну да, точно. Аудитория 104. Она примкнула к толпе учеников, которая понесла ее вперед. Все ребята, как ей показалось, друг друга знали. В классе они расселись по местам, продолжая возбужденно разговаривать.

Она совершила промах — замерла на секунду, чтобы оглядеться, и все вокруг стихло. Дети уставились на нее, затем начали перешептываться. Кто-то рассмеялся. Лекси остро чувствовала все свои недостатки — густые черные брови, неровные зубы, вьющиеся волосы, дешевые джинсы и розовая толстовка. А в такой школе, как эта, ребята еще в подростковом возрасте надевают брекеты на зубы и в шестнадцать получают новенькую машину.

С заднего ряда какая-то девчонка показала на нее пальцем и захихикала. Подружка, сидевшая рядом, кивнула. Лекси почудилось, будто она услышала: «Симпатичная бабочка», а затем: «Она сама ее, что ли, сделала?»

Тут с места поднялся мальчик, и в классе сразу стало тихо.

Лекси сразу поняла, кто это. В каждой школе найдется такой парень — признанный лидер, симпатичный, спортивный, который добивается своего без всяких усилий, капитан футбольной команды и президент класса. В своей дизайнерской футболке цвета морской волны и мешковатых джинсах он был похож на молодого Леонардо Ди Каприо, такой весь золотой, улыбающийся, уверенный в себе.

Он направился к ней. Зачем? Неужели за ее спиной стоит другая, посимпатичнее? Или он тоже хочет ее унизить, рассмешить своих друзей?

— Привет, — сказал он.

Она почувствовала, что все на нее смотрят, выжидая, и прикусила нижнюю губу, чтобы скрыть неровные зубы.

— Привет.

Он улыбнулся.

— Сьюзен и Лиз — стервы, не обращай на них внимания. А бабочка у тебя клевая.

Она стояла там, как идиотка, ослепленная его улыбкой. «Возьми себя в руки, Лекси. Ты ведь и раньше видела симпатичных парней». Ей бы ответить, улыбнуться, сделать хоть что-то.

— Держи, — сказал он, протягивая руку.

От его прикосновения она почувствовала легкий укол, словно от электрического заряда. Сейчас он ее куда-то поведет, ведь он поэтому взял ее за руку. Но парень просто стоял и смотрел на нее не мигая. Улыбка исчезла с его лица. Ей внезапно стало трудно дышать, весь мир куда-то исчез, осталось только его лицо, только удивительные зеленые глаза.

Он начал что-то говорить, но Лекси из-за громко бьющегося сердца не расслышала ни слова. А потом его потянула к себе и увела красивая девочка в юбке размером с салфетку.

Лекси не сразу пришла в себя, она стояла и смотрела ему вслед, по-прежнему едва переводя дыхание. Потом она вспомнила, где находится и кто она такая: новенькая в розовой толстовке с блестками. Уткнувшись подбородком в грудь, она двинулась вперед, пока не нашла себе место в последних рядах. Только она опустилась на сиденье, как прозвенел звонок.

Учитель бубнил что-то об основании Сиэтла, а Лекси снова и снова проигрывала пережитый эпизод, уверяя себя, что то, как он к ней прикоснулся, абсолютно ничего не значит. Но забыть об этом было невозможно. Что же такого он собирался ей сказать?

Урок закончился, и она осмелилась бросить на него взгляд. Он шел с толпой учеников, смеясь над тем, что рассказывала девушка в мини-юбке. Около Лекси он притормозил и посмотрел на нее, хотя не улыбнулся, не остановился и продолжил свой путь.

Ну конечно, он не остановился. Она медленно направилась к двери. Весь остаток утра она старалась держать голову прямо, двигаясь по шумным коридорам, но к полудню выдохлась, а ведь худшее еще было впереди.

Обеденный час в новой школе — настоящий ад. Никогда не знаешь, что можно, а чего нельзя, и вообще рискуешь нарушить весь установившийся порядок, если осмелишься сесть там, где тебе сидеть не полагается.

У дверей в кафетерий Лекси остановилась. Одна мысль о том, чтобы войти туда, где тебя примутся рассматривать со всех сторон и оценивать, была невыносима. На сегодня с нее хватит. Обычно она так легко не сдавалась, но мистер Популярность лишил ее равновесия, заставив пожелать невозможного, а никто лучше нее не знал, что желание делает человека уязвимым. Зря только потратит время. Она вышла на улицу, где светило солнце. Порывшись в рюкзаке, нашла сэндвич, приготовленный для нее Евой, и зачитанный томик «Джейн Эйр». Кому-то из подростков талисманом служат мягкие игрушки или детские одеяльца. Лекси никогда не расставалась с «Джейн».

Она прошлась по территории школы в поисках места, где бы посидеть и почитать, а заодно съесть сэндвич. Вскоре она увидела симпатичное деревце в центре треугольного газона, но не деревце привлекло ее внимание, а девочка, сидевшая скрестив ноги под его зеленой кроной. Согнувшись над книгой, девочка читала. Ее светлые волосы были заплетены в две нетугие косички. Своим нарядом — розовой юбкой из тюля, черной майкой и черными высокими кедами — она словно бросала вызов, и Лекси прекрасно его поняла: я не такая, как вы, и никто мне не нужен.

Лекси сама так одевалась несколько лет подряд, когда не хотела заводить друзей, боясь, что кто-нибудь спросит, где она живет или кто ее мать.

Сделав глубокий вдох, она направилась к девочке. Подойдя ближе, Лекси остановилась. Ей хотелось начать с правильной фразы, но теперь, когда она подошла совсем близко, она не представляла, чтУ бы такое сказать.

Девочка оторвалась от книги. На вид очень хрупкая, с прыщавой кожей и зелеными глазами, чересчур жирно обведенными фиолетовым карандашом. Брекеты на зубах особенно были заметны из-за цветных резинок.

— Привет, — сказала Лекси.

— Его здесь нет. И он не придет.

— Кто?

Девочка равнодушно дернула плечом и вернулась к книге.

— Не важно, раз ты не знаешь.

— Можно, я присяду рядом?

— Социальное самоубийство, — произнесла девочка, не поднимая глаз.

— Что?

Девочка снова на нее посмотрела.

— Сесть рядом со мной означает совершить социальное самоубийство. Со мной не водятся даже ребята из театрального кружка. Да, вот такие дела.

— Ты хочешь сказать, меня не возьмут в группу поддержки? Большая беда.

Девочка впервые заинтересованно взглянула на Лекси, и ее губы дрогнули в улыбке.

— Обычно девчонок волнуют такие вещи.

— Вот как? — Лекси швырнула рюкзак на траву. — Что читаешь?

— «Грозовой перевал».

Лекси протянула свою книгу.

— «Джейн Эйр». Так можно присесть?

Девочка подвинулась, освобождая место на траве рядом с собой.

— Эту я не читала. Интересная?

Лекси опустилась на траву.

— Моя любимая. Дочитаешь свою — обменяемся.

— Вот здорово. Между прочим, меня зовут Миа.

— Лекси. Так о чем твоя книжка?

Миа принялась рассказывать, спотыкаясь на каждом слове, медленно, но, стоило ей заговорить о Хитклифе, она будто воспарила. Лекси опомниться не успела, как они уже хохотали, словно давние подруги. Когда прозвенел звонок, они поднялись и вместе пошли к зданию школы, продолжая болтать всю дорогу. Лекси больше не опускала голову, не прижимала книги к груди, не старалась избежать чужих взглядов. Она смеялась.

Перед дверью в класс, где предстоял урок испанского, Миа остановилась и быстро проговорила:

— Ты могла бы после школы сегодня заехать ко мне домой. Если хочешь, конечно. — Было видно, что она нервничает. — Хотя я знаю, ты, наверное, не захочешь. Не беспокойся.

Лекси хотела улыбнуться, но вовремя вспомнила о зубах.

— Очень хочу.

— Встретимся у флагштока перед зданием администрации, ладно?

Лекси ушла к себе в класс и заняла место в последнем ряду. До конца дня она не отрывала взгляда от настенных часов, подгоняя время, пока наконец в 2:50 она не оказалась у флагштока и принялась ждать. Вокруг кружили и толкались дети, направляясь к автобусам, ожидавшим их перед школой.

Наверное, Миа не придет. Скорее всего, не придет.

Лекси уже собралась уходить, когда рядом с ней появилась Миа.

— Ты дождалась, — сказала она с облегчением, которое испытала и Лекси. — Пошли.

Миа прокладывала дорогу сквозь толпу учеников, держа курс на блестящий черный кадиллак «Эскалейд», припаркованный на главной дороге. Открыв дверцу, она забралась внутрь.

Лекси последовала за новой подругой в салон, отделанный бежевой кожей.

— Hola, Madre, — сказала Миа. — Это Лекси. Я пригласила ее к нам домой. Ничего?

Женщина за рулем обернулась, и Лекси поразилась ее красоте. Мама Мии была похожа на Мишель Пфайффер — идеальное лицо, бледная кожа, гладкие светлые волосы. В своем явно дорогом свитере розоватого цвета она выглядела как модель с обложки модного каталога.

— Привет, Лекси. Меня зовут Джуд. Приятно познакомиться. Как так получилось, что я тебя не знаю?

— Я только недавно переехала.

— Вот как, тогда понятно. А где ты жила раньше?

— В Калифорнии.

— Не твоя вина, — сказала Джуд с улыбкой. — Твоя мама не будет волноваться, если ты не сразу вернешься домой?

— Нет, — ответила Лекси, с напряжением ожидая следующего вопроса.

— Я могла бы ей позвонить, если хочешь, представи…

— Ма-а-м, — простонала Миа, — ты снова за свое?!

Джуд улыбнулась Лекси.

— Я смущаю свою дочь. В последнее время я имею обыкновение это делать одним своим присутствием. Но я ведь не могу перестать быть мамой. Уверена, твоя мама такая же, верно, Лекси?

Лекси понятия не имела, что ответить, но это было не важно. Джуд расхохоталась и продолжала говорить, не дожидаясь ответов.

— Я могу присутствовать, но меня не должно быть слышно. Отлично. Пристегнитесь, девочки.

Она завела машину, и Миа сразу принялась болтать о новой книге, о которой узнала.

Они отъехали от школы и оказались на главной улице, симпатичной и недлинной. Движение по городу было неспешным из-за пробок, но как только они выехали на шоссе, путь освободился. Одна извилистая двухполосная дорога, обсаженная деревьями, сменяла другую, пока наконец Джуд не произнесла: «Дом, милый дом», свернув на гравийный подъездной путь.

Сначала ничего не было видно, кроме деревьев, таких высоких и раскидистых, что они закрывали солнце, но затем дорога снова вильнула, и они оказались на просторной лужайке, залитой солнечным светом.

Дом будто сошел со страниц романа. Он гордо выделялся среди ландшафта, этакое устремленное ввысь сооружение из дерева и камня с многочисленными окнами. Низкая каменная стена ограждала великолепный сад. А дальше начинался синий пролив. Даже отсюда до Лекси доносился шум волн, накатывавших на берег.

— Ух ты, — сказала Лекси, вылезая из машины.

Она прежде не видела таких домов. Как себя вести? Что говорить? Она точно сделает что-нибудь не то, и Миа поднимет ее на смех.

Джуд обняла одной рукой дочь, и они пошли вперед.

— Готова поспорить, вы, девочки, проголодались. Хотите, налеплю сейчас пирожков? А вы тем временем расскажете мне о первом дне в школе.

Лекси невольно замедлила шаг.

У дверей Миа оглянулась.

— Лекси! Ты что, не хочешь войти? Передумала?

Лекси почувствовала, как ее неуверенность куда-то пропала, или, вернее, присоединилась к неуверенности Мии, после чего от нее не осталось и следа. Невозможно в это поверить, но эти две девочки оказались очень похожи, хотя у одной ничего не было, а у другой было все.

— Еще чего, — рассмеялась Лекси и поспешила к двери.

В прихожей она сняла обувь, слишком поздно заметив дырки на носках, и смущенно последовала за Мией в великолепный дом. Целые стены из стекла, через которые открывался ошеломляющий вид на океан; камин, отделанный камнем, блестящие полы. Она боялась до чего-нибудь дотронуться.

Миа схватила ее за руку и потащила за собой на огромную кухню. Начищенные медные сковородки свисали над плитой на шесть конфорок, в вазах стояли свежие цветы. Девочки уселись за длинную черную гранитную стойку и смотрели, как Джуд готовит пирожки из кукурузной муки с сыром.

— Она просто взяла и подошла ко мне, Madre. А я сказала ей, что если она сядет рядом, то совершит социальное самоубийство, но ей было все равно. Клево, правда?

Джуд улыбнулась и хотела что-то сказать, но Миа продолжила. Лекси едва поспевала следить за непрерывным потоком историй. Можно было подумать, что Миа несколько лет копила в себе все наблюдения и мысли, и вот теперь они прорвались наружу. Лекси знала, каково скрывать все внутри, таиться, отмалчиваться. Они с Мией уже успели о многом переговорить — о школе, мальчиках, занятиях, кино, тату и пирсинге в пупке, и всегда сходились во мнениях. И чем больше они находили общего в оценках, тем больше Лекси тревожилась: что случится, когда Миа узнает о ее прошлом? Захочет ли она дружить с дочерью наркоманки?

Около пяти часов дверь с шумом распахнулась, и в дом ворвалась ватага подростков.

— Обувь! — прокричала Джуд из кухни, не поворачивая головы.

На кухне появилась компания из десяти или девяти школьников, мальчики и девочки. Лекси сразу поняла, как все они уверены в себе. Да и каждый бы это понял — хорошенькие девчонки в джинсах с заниженной талией и коротеньких футболках, открывавших живот, и мальчишки в голубых и желтых спортивных толстовках. Видимо, заглянули сюда после тренировок — футболисты и участницы группы поддержки.

— Мой брат в серой толстовке, — сказала Миа, наклоняясь к ее уху. — Не суди его по этой компашке. У этих девчонок мозгов не больше, чем у ментоловых леденцов.

В серой толстовке был парень с первого урока.

Он отделился от компании с видом лидера, сознающего свою популярность, и, подойдя к Мии, обнял ее за плечи. Сходство между ними было удивительное; Миа — просто его копия в женском варианте. Он начал что-то говорить сестре и тут заметил Лекси. Взгляд его изменился, стал таким пронзительным, что у нее снова затрепетало в груди. Никто прежде не смотрел на нее с таким интересом.

— Ты новенькая, — тихо произнес он, откидывая со лба прядь светлых волос.

— Это моя подруга, — сказала Миа и улыбнулась широко, открыв разноцветье брекетов.

Его улыбка померкла.

— Я Лекси, — сказала она, хотя он не спросил ее имени.

Он отвернулся, казалось, потеряв к ней интерес.

— Зак! — Девчонка в крошечных шортах и топе, с голым животом, подошла к нему, прилепилась сбоку и прошептала что-то на ухо.

Он не рассмеялся, лишь улыбнулся, и то нехотя. После чего отошел от Лекси и Мии, бросив на ходу сестре: «Увидимся позже, канючка». Он обнял девушку в коротких шортиках, повел ее к лестнице, и они слились с толпой подростков, поднимающихся наверх.

Миа нахмурилась, глядя на Лекси.

— Что-нибудь не так? Я ведь правильно сказала, что мы подруги?

Лекси все никак не могла отвести взгляд от того места, где он только что стоял. Он улыбнулся ей, разве нет? Всего лишь на секундочку. Так что она сделала не так?

— Лекси! Я правильно сказала, что мы подруги?

Лекси наконец выдохнула и заставила себя отвернуться от лестницы. Видя, как переживает Миа, она поняла, чтУ здесь имеет значение в первую очередь — и это не был Зак. Неудивительно, что он сбил ее с толку. Он всегда останется непостижимым для девочки, выросшей в сорняках. Главное не он, главное — Миа и это хрупкое начало их дружбы.

— Конечно, — ответила она с улыбкой. Впервые ее не заботили зубы. Она не сомневалась, что Мии все равно. — Можешь так говорить всем.

* * *

В игровой, как обычно, собрались подростки. Некоторые женщины не выносят шума и беспорядка, но только не Джуд. Когда двойняшки начали ходить в шестой класс, Джуд сознательно открыла двери своего дома для всех детей. Она хотела, чтобы они здесь собирались. Она слишком хорошо себя знала, а потому предвидела, что ей никак не захочется поручать своих детей чужим заботам; она сама хотела отвечать за всех этих ребятишек. Именно поэтому она так спланировала второй этаж, и это сработало. Иногда у них в доме бывало до пятнадцати подростков, сметавших угощение, как саранча. Зато она знала, где находятся ее дети, и она знала, что с ними все в порядке.

И вот теперь, раздвинув все скрытые двери внизу, она слышала смех, шум, разговоры на втором этаже; полы наверху стонали, по всему дому разносился топот.

И впервые Миа не скрывалась от всех этих шумных игр у себя в спальне, где смотрела «Русалочку», «Красавицу и Чудовище» или какой-нибудь другой из любимых диснеевских фильмов. Миа отправилась на пляж, рядом с ней села Лекси. Девочки прижались друг к другу и завернулись в толстое шерстяное одеяло, соленый ветер трепал их черные и светлые пряди волос. Так они просидели несколько часов, никак не могли наговориться.

От одного вида дочери, беседующей с подругой, Джуд расцвела в улыбке. Она так давно этого ждала, так на это надеялась, и вот теперь, когда это случилось, она все-таки испытывала легкую тревогу. Миа такая беззащитная, такая ранимая, ее очень легко обидеть. А после того случая с Хейли еще одного предательства девочка не вынесет.

Джуд решила узнать о Лекси больше, надо же выяснить, с кем подружилась ее дочь. Такая практика со стороны родителей всегда давала хорошие результаты. Чем больше она узнавала о жизни своих детей, тем лучше могла выполнять материнский долг. Джуд вышла на патио. Ветер тут же вцепился ей в волосы, залепил ими лицо. Возле двери горкой лежала сброшенная ребятами обувь. Джуд прошлась босиком по плитам мимо плетеной садовой мебели. Там, где заканчивалось травяное покрытие и начинался песок, рос огромный кедр, устремившийся в голубое небо. Приблизившись к девочкам, Джуд услышала, как дочь сказала:

— Я хочу пройти прослушивание на роль в школьной постановке, хотя уверена, что мне ее не дадут. Главные роли всегда достаются Саре и Джоули.

— А знаешь, как я боялась заговорить с тобой сегодня, — призналась Лекси. — Что бы было, если бы я так и не решилась? Что толку бояться? Иди и пробуй.

Миа повернулась к Лекси.

— Пойдешь со мной на отбор? Ребята, что занимаются в кружке, такие… серьезные. Я им не нравлюсь.

Лекси понимающе кивнула:

— Пойду. Не сомневайся.

Джуд остановилась рядом с дочерью.

— Привет, девочки. — Она опустила руку на худенькое плечико Мии.

Миа посмотрела на мать снизу вверх и улыбнулась.

— Я хочу попробоваться на роль в «Однажды на матрасе».[3] Лекси пойдет со мной. Скорее всего, роли я не получу, но…

— Чудесно! — сказала Джуд, довольная таким развитием событий. — Что ж, пожалуй, я отвезу Лекси домой. Отец вернется через час.

— А можно я с вами? — спросила Миа.

— Нет. Тебе в пятницу сдавать реферат. Начни-ка работать над ним прямо сегодня, — ответила Джуд.

— Неужели ты проверяешь мой электронный дневник? Сегодня ведь только первый день занятий. — Миа совсем сникла.

— Тебе нужно держаться на плаву. В старших классах оценки имеют большое значение. — Она посмотрела на Лекси. — Готова?

— Я могу поехать на автобусе, — сказала Лекси. — Вам не нужно меня отвозить.

— На автобусе? — Джуд нахмурилась. За все годы несения родительской службы на этом острове ей еще не попадался ни один ребенок, который бы предложил такое. Чаще всего они отвечали, что позвонят своим мамам, но ни разу никто из них не ездил на автобусе. Она даже не представляла, где здесь ходят автобусы.

Лекси вылезла из-под шерстяного одеяла в красно-белую полоску, а когда выпрямилась во весь рост, то одеяло соскользнуло в песок.

— Нет, правда, миссис Фарадей, вам совсем необязательно везти меня домой.

— Прошу тебя, Лекси, называй меня по имени. Когда ты произносишь «миссис Фарадей», то я сразу вспоминаю о своей матери. Миа, сбегай к Заку, скажи, что я собираюсь ехать. Спроси, кого еще нужно подвезти.

Спустя десять минут Джуд завела «Эскалейд». В салон набилось пятеро подростков, не умолкавших ни на секунду, пристегивая ремни. Лекси заняла кресло рядом с водительским, глядя прямо перед собой. Джуд велела близнецам засесть за уроки и уехала. Маршрут был настолько знаком, что она могла бы следовать по нему с закрытыми глазами: Бич-Драйв — поворот налево, Найт-роуд — поворот направо, еще раз налево и выезд на шоссе. На вершине холма Вьюкрест она свернула на подъездную аллею, ведущую к дому ее лучшей подруги.

— Приехали, Брайсон. Напомни Молли, что на этой неделе у нас совместный обед.

Брайсон что-то пробормотал в ответ и вылез из машины. Следующие двадцать минут она колесила по острову, высаживая одного подростка за другим. Наконец Джуд повернулась к Лекси:

— Ну вот, милая, тебе куда?

— А вон там не автобусная остановка?

Джуд улыбнулась.

— Забудь ты об автобусе. Итак, куда, Лекси?

— Порт-Джордж, — ответила она.

— О! — удивилась Джуд.

Почти все дети из «Пайн Хай» жили на острове, а там, по другую сторону моста, был совсем иной мир. Географически Пайн-Айленд и Порт-Джордж разделяли всего каких-то триста футов, но расстояние можно посчитать и по-другому. Порт-Джордж был тем местом, куда хорошие здоровые мальчики из Пайн-Айленд отправлялись, чтобы купить пива и сигарет в мини-маркете, предъявив фальшивое удостоверение личности, изготовленное из старой игральной карты. В школах там постоянно что-то случалось. Джуд съехала с шоссе и направилась к мосту.

— Поверните здесь, — сказала Лекси, когда до моста оставалась примерно миля. — Нет, правда, я лучше здесь выйду. Пройдусь пешком.

— Не согласна.

Джуд ехала, следуя знакам, на стоянку передвижных домов вождя Сиэтла. А там Лекси подсказала ей маршрут по извилистой дороге, которая привела к крошечному, заросшему травой и сорняками участку земли, где на бетонных блоках стоял облупившийся желтый трейлер. Входная дверь жуткого синего цвета, с трещиной посредине, а занавески на окнах обтрепанные, неровно подшитые. По швам домика расползлась ржавчина, напоминавшая издали больших гусениц. Глубокие рытвины в траве, наполненные грязью, указывали место, где обычно стоит машина.

Джуд остановилась и выключила двигатель. Она никак не ожидала оказаться в таком месте.

— Твоя мама дома? Мне бы не хотелось просто высадить тебя. Думаю, нам следует с ней познакомиться.

Лекси посмотрела на Джуд.

— Мама умерла три года назад. Я живу теперь у тети Евы.

— Ой, милая, — сказала Джуд. Она знала, каково это, потерять родителя — ее отец умер, когда Джуд исполнилось семь. Мир тогда стал темен и страшен, и после она еще несколько лет не могла найти в нем свое место. — Мне жаль это слышать. Представляю, как тебе, наверное, пришлось нелегко.

Лекси пожала плечами.

— И давно ты живешь у тети?

— Четыре дня.

— Четыре дня? Но где же ты была…

— В приемной семье, — вздохнула Лекси. — Мама пристрастилась к героину. Иногда мы жили в нашей машине. Поэтому, думаю, вы не захотите, чтобы я виделась с Мией. Я понимаю. Правда. А вот мою маму никогда не заботило, с кем я вожусь.

Джуд нахмурилась. Она никак не ожидала такого поворота. Все, что она узнала, ее встревожило, но она не хотела быть одной из тех, кто судит человека по его окружению. В эту секунду Лекси выглядела побитой собачонкой. Все в ней говорило о поражении; несомненно, в своей жизни она часто испытывала разочарование.

— Я не такая, как мама, — серьезно сказала Лекси. Синие глаза девочки были печальны.

Джуд ей поверила, и все же оставалась потенциальная опасность. Миа беззащитная, податливая, такую легко повести за собой. Джуд не могла забыть об этом, как бы ни жалела бедную Лекси.

— Я тоже не такая, как моя мама, но…

— Что?

— Миа застенчива. Уверена, ты это уже поняла. Она нелегко заводит друзей, и ее очень волнует, как к ней относятся. Она всегда была такая. В прошлом году ей разбили сердце. Нет, не мальчик. Хуже. С ней подружилась одна девочка… Хейли… Несколько месяцев они были неразлучны. Я еще никогда не видела Мию такой счастливой. Но правда в том, что Хейли имела виды на Зака, и он угодил в ее ловушку. Он не знал, как это огорчит Мию. Как бы там ни было, Хейли бросила Мию ради Зака, а когда Зак потерял к ней интерес, Хейли перестала приходить к нам. Миа так переживала, что замкнулась в себе и не разговаривала почти месяц. Я по-настоящему за нее тревожилась.

— Зачем вы рассказываете мне об этом?

— Наверное, затем, что ты собираешься с ней дружить, а ей нужно знать, что она может на тебя рассчитывать. И мне бы тоже хотелось это знать.

— Я никогда не сделаю ничего, что могло бы ее ранить, — пообещала Лекси.

Джуд подумала об опасностях для ее дочери, которые таила в себе эта дружба, о положительных моментах и все взвесила, как будто решение предстояло принять ей, хотя она знала, что это не так. Девочка в четырнадцать лет сама выбирает себе друзей. Но Джуд могла бы сделать дружбу между Мией и Лекси легкой или трудной. Что лучше для Мии?

Взглянув на Лекси, она нашла ответ. Джуд была матерью, во-первых, во-вторых и во всех прочих. А ее дочь отчаянно нуждалась в подруге.

— В субботу я везу Мию в город сделать маникюр. Посвятим весь день себе. Хочешь к нам присоединиться?

— Нет, не могу, — ответила Лекси. — Я пока не нашла работу. С деньгами туго. Но все равно спасибо.

— Я угощаю, — как бы между прочим бросила Джуд, — и я не приму отказа.

3

2003 год

Последние три года измотали Джуд, заострили ее черты. Она не предполагала, в какой ужас превратится ее жизнь, пока не вручила детям ключи от машины и посмотрела им вслед. С той минуты она начала за них опасаться. Ее пугало все. Дождь. Ветер. Снег. Темнота. Громкая музыка. Другие водители. Слишком много детей в машине.

Она снабдила своих детей мобильными телефонами и установила правила: комендантский час, ответственность, честность.

Стоило им задержаться на минуту, и она уже начинала метаться. Только когда они оказывались в своих постелях, она могла впервые за день легко вздохнуть. Раньше она полагала, что хуже той свободы, что наступила для детей с получением водительских прав, уже не будет. Теперь она так не думала.

Все это служило прелюдией к наступившему выпускному году в школе. Семестр только-только начался, но успел выжать из нее все соки, загнав в лабиринт из контрольных работ и рефератов. А на горизонте маячил колледж, подобно ядерному облаку, отравляя каждый вдох. Годы поездок туда и обратно на спортивные соревнования, тренировки, репетиции и спектакли были пустяком по сравнению с этим.

На стене над своим столом она приколола два огромных календаря: один, помеченный «ЗАК», а второй — «МИА». Последний срок подачи заявлений в различные колледжи был написан красными чернилами, даты всех тестов выделены жирным шрифтом. Джуд несколько лет потратила на чтение университетских брошюр, изучая статистику по приему, оценивая, какое из этих учебных заведений подойдет для ее детей.

Поступить в колледж для Зака не составит труда. Выпускной класс он начал с хорошим средним баллом и отличными показателями по отборочному тесту. Он мог пройти по конкурсу куда угодно.

Другое дело Миа. Оценки у нее были неплохие, но и не превосходные, то же самое относилось и к отборочному тесту. Но все равно она наметила для себя драмшколу престижного университета Южной Калифорнии.

От всех этих переживаний Джуд начала терять сон. Она лежала по ночам в кровати, мысленно перебирая статистические данные и критерии приема, пока ее не начинало подташнивать. Она все время прикидывала, как можно осуществить мечту дочери. Нелегко устроить одного ребенка в сверхпрестижный вуз, а Джуд предстояло устроить двоих. Двойняшки должны поступить в колледж вместе, всякий другой вариант исключался. Миа не могла обойтись без брата.

И вот теперь, словно мало ей всех забот, только что прозвучало вслух то слово, которого она больше всего боялась.

Вечеринка.

Джуд сделала глубокий вдох, чтобы успокоиться.

Она сидела за обеденным столом в окружении всего семейства. Пятница, вечер, ранний октябрь, небо цвета перезрелой сливы.

— Ну? — подал голос Зак со своего места. — Так можем мы пойти или нет? Молли и Тим отпускают Брайсона.

Миа сидела рядом с братом. Она заплела мокрые волосы в две косички, а потом высушила, так что они стали волнистыми. За последние три года она расцвела, превратившись в настоящую красавицу с безупречной кожей и белоснежной улыбкой. Ее дружба с Лекси по-прежнему была крепкой, что придало Мии уверенности. Она не стала храброй или общительной, но она была счастлива, а это означало для Джуд чрезвычайно много.

— Ну а ты, Миа, хочешь пойти на вечеринку?

Миа пожала плечами:

— Зак хочет.

Именно такого ответа ожидала Джуд. Эти двое были парой во всем. Куда шел один, за ним следовал второй; так повелось с самого их рождения, а может быть, и раньше. Один не мог дышать без другого.

— Ты слышал, Майлс? — сказала Джуд. — Дети хотят пойти на вечеринку к Кевину Эйснеру.

— Так в чем проблема? — спросил Майлс, поливая спаржу на гриле голландским соусом.

— Эйснеры сейчас в Париже, если я не ошибаюсь, — сказала Джуд, заметив, как двойняшки разом дернулись. — Островок у нас невелик, — напомнила она.

— Там будет тетя Кевина, — сказал Зак. — Не то чтобы без взрослых.

— Вообще без взрослых, — добавила Миа, кивнув.

Джуд откинулась на спинку стула. Конечно, она предполагала, что эта минута наступит. Она сама когда-то была подростком, а выпускной класс — первый этап взросления. Поэтому она хорошо знала, что происходит, когда старшеклассники устраивают вечеринку.

Последние годы она вела бесконечные беседы с детьми об алкоголе, не раз рассказывала им, как он опасен, и они поклялись, что не будут пить, но она не была глупа. И не принадлежала к тому типу женщин, которые делают вид, что их дети идеальны. Ей в первую очередь хотелось защитить подростков от рисков, связанных с взрослением, даже если она сама придумывала эти риски.

Она могла бы сказать «нет». Но тогда они пошли бы ей наперекор, и не было бы это еще опаснее?

— Я позвоню тете Кевина, — медленно произнесла Джуд. — Удостоверюсь, что за вечеринкой будет приглядывать взрослый.

— О Боже, — заныла Миа, — какое унижение! Мы уже не дети.

— В самом деле, мам, — сказал Зак. — Ты же знаешь, нам можно доверять. Я никогда не сяду за руль пьяным.

— Я бы предпочла, чтобы ты пообещал вообще не пить, — сказала она.

Он посмотрел на Джуд.

— Я могу выпить один стакан пива. Это меня не убьет. Хочешь, чтобы я тебе солгал? Мне казалось, наша семья живет по другим законам.

Ее собственные слова вернулись к ней с убийственной точностью. Такова цена за честность с детьми. Узнаешь то, о чем лучше не знать. Насколько понимала Джуд, у родителей был лишь такой выбор: требовать честности от детей и мириться даже с огорчительной правдой или прятать голову в песок и выслушивать ложь. Честность Зака позволяла ему доверять.

— Я подумаю, — со значительностью сказала она, чтобы прекратить разговор.

Ужин завершился быстро. Убрав со стола, дети поставили тарелки в посудомоечную машину и поднялись к себе наверх.

Джуд знала, что они там готовятся к вечеринке. Они предполагали, что победили, — она прочла это в их глазах.

— Не знаю, — сказала она мужу. Они стояли у панорамного окна, глядя на закат. Пролив стал темно-серого цвета, небо приобрело насыщенный бронзовый оттенок. — Как нам удержать их от алкоголя и прочих бед?

— Приковать цепями к стене, тогда помогло бы. Жаль, что общество косо на это посмотрит.

— Очень смешно. — Джуд взглянула на мужа снизу вверх. — Нам не оградить их от спиртного — сам знаешь. Если не сегодня, значит, когда-нибудь еще они обязательно напьются. Так уж повелось. А нам что делать, чтобы защитить их? Может, устроить вечеринку у нас? Мы могли бы забрать у ребят ключи от машин и удостовериться, что никому ничего не грозит. Мы бы проследили, чтобы никто не напился.

— Ну нет! Так мы рискуем потерять все свое имущество. Не говоря уже о том, что, если кто-то пострадает, мы будем отвечать. Ты же знаешь подростков, они как бактерии. Расползаются мгновенно — и не уследишь. Не могу поверить, что ты это предложила.

Джуд понимала, что муж прав, но от этого ей не стало легче.

— Ты помнишь себя в старших классах? Я-то очень хорошо помню. Вечеринки с пивом каждую неделю. А потом мы садились за руль и разъезжались по домам.

— Ты должна доверять детям, Джуд. Позволь им самим принимать хоть какие-то решения. Миа умная девочка и совсем не любительница вечеринок. А Зак никогда не допустит, чтобы с ней случилось что-то плохое. Сама знаешь.

— Пожалуй. — Джуд кивнула, думая о том же самом в тысячный раз. Похоже, не находилось ни одного подходящего варианта, ни одного приемлемого решения.

До конца вечера Джуд билась над вопросом: как лучше всего поступить в подобной ситуации? Она продолжала искать ответ и в девять часов, когда дети спустились вниз.

— Ну что? — спросил Зак.

Она посмотрела на своих детей. Зак, такой высокий, красивый, спокойный, в джинсах с заниженной талией и полосатой толстовке, и Миа в синих джинсовых капри с прорехами, белой футболке и синем шелковом мужском галстуке, завязанном узлом на плече. Волосы она собрала в хвост. После знакомства с Лекси она словно выбралась из раковины, но по-прежнему оставалась беззащитной и хрупкой. Ее сердце легко разобьется, девочка могла принять неверное решение из-за боязни быть осмеянной.

Они хорошие дети. Честные дети, которые задумывались о своем будущем. И пока еще ни разу не дали Джуд повода не доверять им.

— Madre, — сказал Зак, улыбаясь и протягивая к ней руку. — Да брось ты! Нам можно доверять.

Джуд понимала, что сын ею манипулирует, пользуясь ее любовью, но она была не в силах сопротивляться. Она очень любила обоих и хотела им счастья.

— Даже не знаю…

Миа закатила глаза.

— Прямо как на суде над ведьмами. Так разрешаете нам пойти или нет?

— Мы обещали не пить, — напомнил Зак.

Майлс подошел к жене, обнял ее за талию.

— И мы можем рассчитывать на ваше слово?

Лицо Зака расплылось в широкой улыбке:

— Абсолютно.

— Чтоб дома были в двенадцать, — сказала Джуд.

— Двенадцать? — переспросил Зак. — Какой облом! Можно подумать, мы дошколята. Ну же, ма. Па?

Майлс повторил «двенадцать» одновременно с Джуд, сказавшей «час».

Дети кинулись к ней обниматься.

— Берегите себя, — волнуясь, сказала Джуд. — Если что случится, сразу звоните. Я серьезно. Если выпьете — чего делать не следует, — но все-таки, если выпьете, звоните домой. Мы с папой заберем вас и всех ваших приятелей. Я серьезно. И вопросов никаких не будет и выговоров. Обещаю. Договорились?

— Мы знаем, — сказала Миа. — Ты так говорила сотни раз.

С этим они отправились, помчавшись наперегонки до спортивного белого «мустанга», подаренного в прошлом году родителями.

— Зря ты уступила. Лучше бы настоять на двенадцати, — сказал Майлс, когда дверцы машины с шумом захлопнулись.

— Знаю, — ответила она. Легко ему теперь рассуждать. Когда Майлс говорил «нет», они сдавались. Когда она говорила «нет», они продолжали настаивать, подтачивая ее решимость, словно жуки-короеды, пока ничего не оставалось между ними и тем, чего они хотели.

Майлс хмуро смотрел, пока красные габаритные огни машины Зака не исчезли в темноте.

— Последний год будет трудным.

— Да, — ответила Джуд. Она уже пожалела, что позволила им уехать. Детей подстерегало столько опасностей!

* * *

В теплый осенний вечер, как этот, «Аморе» переживал наплыв посетителей. Лето заканчивалось, и все, как местные, так и туристы, понимали, что надвигается холодный сезон.

Лекси работала неполный день в этом кафе, начиная со второго года обучения в новой школе. Каждая монета, что она зарабатывала, откладывалась на колледж. Они с ее боссом миссис Солтер — шестидесятилетней седовласой вдовой, обожавшей бусы в несколько рядов, — работали за прилавком в идеальной синхронности: одна принимала заказы, вторая накладывала мороженое.

Сегодня, несмотря на занятость, Лекси все время поглядывала на часы. Вечеринка у Эйснеров начиналась в девять, так что Миа с Заком должны были ее забрать.

Зак.

Единственная помеха в ее теперешней новой жизни. За прошедшие три года Лекси обрела место, где стала своей. Тетя Ева полюбила ее всей душой; это было очевидно, хотя женщина не демонстрировала своих чувств. Миа стала для Лекси второй половинкой, родной сестрой. Они были неразлучны. Фарадеи приняли Лекси в свою семью с распростертыми объятиями. Джуд стала для нее матерью, причем настолько, что в День матери Лекси всегда покупала две открытки — одну для Евы, а вторую для Джуд. И всегда писала им обеим слова благодарности.

Только Зак ее сторонился.

Лекси ему не нравилась. Ни убавить, ни прибавить. Он никогда не оставался в комнате с ней наедине, если только не было явной необходимости, почти никогда не разговаривал. А когда все-таки к ней обращался, то смотрел в сторону, словно не желал встретиться с ней взглядом. Лекси не знала, что она такого сделала, чем его обидела, и никакие попытки с ее стороны наладить отношения тут не помогали. Самое печальное, что каждый раз она испытывала боль. Каждый раз, когда он отворачивался или уходил, она терзалась чувством потери.

Но это даже хорошо, уверяла она себя, хорошо, что она ему не нравилась. Он был ей очень симпатичен, но Лекси с самого начала знала: Зак Фарадей — под запретом.

Ровно в девять к кафе подкатил «мустанг». Лекси сорвала с себя фартук и метнулась в раздевалку для служащих за сумочкой. Сняв ее с крючка, она бросила взгляд в зеркало и убедилась, что ее легкий макияж в порядке, после чего направилась к выходу, на ходу помахав миссис Солтер.

— Веди себя хорошо, — весело пожелала ей миссис Солтер, махнув ей в ответ рукой.

— Обязательно, — пообещала Лекси. Она подбежала к «мустангу» и забралась на заднее сиденье. Стерео орало так громко, что никто даже не пытался разговаривать.

Зак дал задний ход, выезжая с парковки, и они покатили из города. Вскоре машина свернула на длинную подъездную дорогу, усыпанную гравием. В конце виднелся изящный желтый дом в викторианском стиле, с острой крышей и широкой белой террасой по периметру. С карнизов свисали фонари, освещавшие корзины цветов.

Выбравшись из машины, Лекси услышала гул голосов вдалеке и музыку, но в поле ее зрения оказалось очень мало ребят. Видимо, все спустились на пляж, где за ними не смогли бы наблюдать соседи и, следовательно, не могли бы пожаловаться на шум в полицию.

Зак обошел автомобиль и остановился рядом с Лекси. Она постаралась держаться непринужденно. И как всегда у нее это не получилось. Она повернулась к Заку и поймала его равнодушный взгляд.

Не успела Лекси придумать, что бы такое прикольное сказать, как рядом с ней оказалась Миа, протянувшая ей руку.

— А Тайлер здесь будет?

— Вероятно, — ответил Зак. — Пошли, — сказал он, отходя от девочек.

Лекси и Миа направились за ним. Во дворе они увидели гостей. Там было не меньше семидесяти подростков, большинство из них сидело вокруг костра. В воздухе стоял сладковатый запах марихуаны.

Миа, схватив Лекси за руку, рывком остановила ее.

— Вон он. Как я выгляжу?

Лекси оглядела толпу, пока не увидела Тайлера Маршалла. Это был долговязый, неуклюжий подросток с прической скейтбордиста, носивший мешковатые штаны так низко на бедрах, что ему все время приходилось их поддергивать. Миа влюбилась в него в конце восьмого класса.

— Ты красавица! Иди поговори с ним, — сказала Лекси.

Щеки Мии ярко запылали.

— Не могу.

— Я пойду с тобой, — предложила Лекси, сжав руку подруги.

— А ты, Зак-атака? — спросила Миа.

Зак дернул плечом, и все трое двинулись вперед. Они прошли мимо пары бочонков с пивом и приблизились к Тайлеру.

— Привет, Миа, — сказал Тайлер, широко улыбаясь, и протянул ребятам полупустую бутылку малиновой водки.

Миа взяла бутылку и сделала глоток, прежде чем Лекси успела отреагировать.

— Теперь, как я понимаю, развозить вас по домам придется мне, — сказал Зак и добавил: — Будь осторожна, Миа.

— Прогуляемся по пляжу? — спросил Тайлер у Мии.

Миа выразительно посмотрела на Лекси и направилась за Тайлером к пляжу.

Лекси остро чувствовала присутствие Зака рядом. Он просто стоял, ничего не говорил, и все же в этом безмолвии между ними возникло напряжение. Не в силах больше сдерживаться, она обернулась и посмотрела на него.

— Почему я тебе не нравлюсь?

— Так вот, значит, как ты думаешь?

Она не знала, что ответить. Происходило непонятное. Зачем только она задала такой глупый вопрос?

— Лекси… — начал он.

Перед ними, как по волшебству, появилась Аманда Мартин с полупустой пинтой пряного рома «Капитан Морган». Это была длинноногая рыжеволосая девушка с полными губами и чуть раскосыми глазами — последняя подружка Зака.

— Вот ты где, — промурлыкала она. — Как долго ты ехал. — Она обняла юношу и прилипла к нему, как пиявка.

Лекси смотрела, как они уходили, обнявшись, — Зак теперь целовал Аманду — и снова почувствовала горькое разочарование. Вздохнув, она побрела на пляж. Там она увидела ребят из театральной студии, с которыми она общалась все эти три года, не пропуская ни одной репетиции Мии. Вот и сейчас они сидели на песке и говорили конечно же о выборе колледжа. В последнее время это стало главной темой. С самого начала выпускного года они только и обсуждали подачу заявлений, крайние сроки, взвешивали свои возможности. Каждый день в библиотеке дежурил представитель какого-нибудь университета, готовый побеседовать с любым заинтересованным старшеклассником. Воскресные посещения студенческих городков вошли в норму. И ученики из Пайн-Айленд отправлялись не только в Сиэтл, чтобы познакомиться с местными учебными заведениями. О нет! Многие родители даже летали со своими отпрысками по всей стране на самолетах.

— Лекс! — прорвался сквозь шум голос Мии.

Лекси повернулась и увидела, что к ним, покачиваясь, идет Миа.

— Прям не знаю, как напилась, — пробормотала Миа, чуть не падая. — Лекси, почему я напилась?

— Наверное, потому что пила. — Лекси поспешно поднялась и бросилась к Мии.

— Я люблю тебя, Лекси, — заплетающимся языком прошептала Миа, обняв Лекси. — Ты и Закатака — мои лучшие друзья.

— Ты тоже моя лучшая подруга.

Миа тяжело опустилась на холодный песок, а когда рядом с ней присела Лекси, припала к ней.

— Тайлер сказал, я хорошенькая, — сообщила Миа. — Как ты думаешь, он это всерьез?

— Если нет, то он дурак.

— Мы танцевали, — доверительно сообщила Миа. — Губ совершенно не чувствую. Они еще на месте?

Лекси засмеялась.

— Пожалуй, лучше отвезти тебя домой. Пойдем, поищем Зака.

Лекси помогла подруге подняться и повела сквозь толпу. Они обнаружили Зака около дома. Аманда не отлипала от него. Во всяком случае, так показалось Лекси.

— Зак! — решилась позвать его Лекси. — Миа не в очень хорошей форме. По-моему, ей нужно домой.

Не успела она это сказать, как Миа согнулась пополам, и ее вырвало в траву.

Зак бросился к сестре.

— Что с тобой? — Он заботливо ее обнял.

Миа покачивалась, вытирая рот.

— Мне как-то неважно.

Зак повернулся к девушке:

— Аманда! Можно, Миа переночует у тебя? Я не могу везти ее домой в таком виде.

— Еще чего! — фыркнула Аманда, состроив кислую мину. — Я не собираюсь уходить с вечеринки. Детское время, полночь. — Она поцеловала Зака долгим поцелуем и ушла, тряхнув волосами и держа курс к бочонку с пивом.

— Миа может переночевать у меня, — предложила Лекси. — Тетя Ева наверняка уже спит.

Зак внимательно посмотрел на Лекси.

— Уверена?

— Конечно.

Зак отвел Мию к «мустангу», усадил на заднее сиденье. Задачка оказалась не из легких — все равно что поставить сваренную макаронину вертикально, — так что к тому времени, как он с ней справился, Миа хохотала во все горло, развалившись на подушках. Чтобы застегнуть ремень безопасности, ей понадобилась целая вечность.

Лекси села на пассажирское место рядом с Заком. Он медленно подал назад и выехал на главную дорогу.

Машина мчалась по шоссе к мосту, Зак отбивал ритм по обтянутому кожей рулю. Музыка из стерео показалась Лекси незнакомой, но, на удивление, привязчивой. Миа фальшиво подпевала с заднего сиденья.

Они подъехали к трейлеру, Лекси вышла из машины, Миа последовала за ней. Вывалившись со смехом наружу, она упала на колени в сырую траву.

— Пройдемся к нашему холму, — предложила Миа, с трудом поднимаясь с земли.

Зак поспешил на помощь сестре.

— Эй, Миа, — ласково сказал он, — может, лучше сразу в кровать?

Миа пьяно улыбнулась:

— Да. Было бы здорово.

Зак взглянул на Лекси.

— Я подожду, пока ты ее не уложишь.

— Совсем необязательно. Я же знаю, что ты хочешь поскорее вернуться к Аманде.

— Ты и понятия не имеешь, чего я хочу, — сухо проговорил Зак.

Лекси ничего не ответила, обидевшись, и взяла Мию под руку.

— Пошли, Миа. — И повела свою лучшую подругу к передвижному домику.

В гостиной Миа сразу же опустилась на пол, захихикала, застонала.

— Я посплю здесь минутку, — пробормотала она.

Лекси на нее шикнула. Она оставила Мию на полу, вышла из трейлера и направилась к Заку. Он не сводил с девушки глаз, следил за каждым движением, и от этого внимания у нее затрепетало внутри.

— С ней все будет в порядке, — сказала Лекси.

— А что это за холм, о котором говорила Миа? — спросил он.

— Мы с Мией там часто гуляем. Ничего особенного.

— Можно взглянуть?

— Ладно, пойдем.

Лекси прислушивалась к каждому его шагу, пока они пробирались сквозь вереск и кусты, ломая ветки. Узкую тропку с первого взгляда и не найдешь, если не знать, где она проходит. Когда Лекси вновь вышла на открытое пространство, они оказались на высоком пригорке среди невозделанной земли, откуда открывался вид на отрезок запруженного шоссе, мерцающее огнями казино и черную полоску пролива.

— Я сюда часто прихожу, — сказала Лекси.

— Классно. — Зак опустился на мягкую землю.

Лекси села рядом. Они сидели так близко, что почти касались друг друга.

Молчание затянулось, стало неуютным.

— Так вы, значит, в следующие выходные поедете знакомиться с колледжами. ЗдУрово, — наконец произнесла Лекси. Ничего другого она не придумала.

Он пожал плечами.

— Вроде бы.

— Что-то не слышу радости в твоем голосе.

— Миа твердит, что не переживет, если мы не поступим вместе в ее университет. Пойми меня правильно, я тоже хочу учиться вместе с ней и хочу стать врачом, как мой отец, но… — Он посмотрел на далекое, сияющее огнями казино и вздохнул.

— Но что?

Он повернулся к Лекси, поймал ее взгляд.

— Что, если я не справлюсь? — произнес он так тихо, что она едва расслышала его слова из-за гула дороги.

Она знала Зака теперь уже больше трех лет, восхищалась им на расстоянии, изучала его как археолог, перебирая каждое слово, нет ли в нем скрытого смысла. И ни разу за все это время он не говорил ей ничего подобного. Ни разу не предстал перед ней уязвимым или растерянным.

Спустившаяся ночь принесла тишину, гул машин постепенно стих. Теперь Лекси слышала только биение собственного сердца и ровное дыхание их обоих. Ей вспомнилось, как часто она ждала возвращения матери, чтобы в очередной раз испытать разочарование, ощутить себя брошенной. Если и существовало чувство, которое было ей хорошо знакомо, то это неуверенность. Но она и представить не могла, что Заку оно тоже ведомо. Она вдруг почувствовала, что как-то связана с ним, настроена на одну волну. На какую-то секунду он перестал быть братом Мии; перед ней был парень, которого она увидела в первый школьный день, тот самый, что заставлял ее сердце биться чаще.

— Не знала, что ты боишься.

— Да, действительно боюсь кое-чего. — Он повернулся к ней лицом и придвинулся ближе. Быть может, ему неудобно сидеть на холодной земле? Она не знала, она лишь понимала, каково это — бояться, а еще от взгляда Зака ей стало трудно дышать. Не в состоянии ни о чем думать, она потянулась к нему для поцелуя.

Еще секунда, и она закрыла бы глаза, но он резко отпрянул.

— Что ты делаешь?

От ужаса она вообще перестала дышать. Она ведь ему даже не нравилась, а что еще хуже — он не для нее. Джуд в свое время ясно дала это понять. Самое главное для нее — Миа, а не безнадежное увлечение парнем, который каждую неделю влюбляется в новую девчонку.

Она пробормотала извинение, вскочила и бросилась бежать через колючий кустарник к передвижному домику, чтобы скрыться в относительной безопасности.

— Лекси, подожди!

Она ворвалась в трейлер и захлопнула за собой дверцу. Миа лежала у ее ног, напевая песенку из «Русалочки».

Лекси перешагнула через лучшую подругу и стала подглядывать в окно сквозь щелку между занавесками.

Зак долго стоял перед трейлером, глядя неподвижным взглядом на закрытую дверь. Наконец он ушел к машине и завел двигатель.

Лекси почистила зубы, переоделась в пижаму, забралась в постель, где уже лежала Миа, и только тогда позволила себе подумать, что она чуть было не натворила.

— Ты идиотка, Лекси Бейл, — тихо произнесла она.

— Ничего подобного, — откликнулась Миа и захрапела.

* * *

На следующее утро Лекси стояла у окна своей комнатки и смотрела на дождь, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота. Ей теперь не верилось, что прошлой ночью она чуть не поцеловала Зака.

Какая идиотка!

Что теперь делать? Рассказать Мии правду, положиться на милость лучшей подруги, извиниться за минуту какого-то наваждения? Но что, если тогда она все разрушит? Зак, скорее всего, никому ничего не расскажет. Или нет? Неужели он так сильно ненавидит Лекси?

— Чувствую себя дерьмово.

Лекси услышала, как под матрасом заскрипел деревянный каркас, когда Миа попыталась сесть. Лекси медленно повернулась, мучаясь приступами стыда.

Миа отбросила с глаз светлую спутанную прядь. Взгляд у нее был несколько затуманенный, не в фокусе. Щеку пересекала красная царапина. Лекси даже не представляла, когда Миа успела пораниться. Наверняка Миа и сама не помнила.

— Боже! — воскликнула она. — Ну я вчера и наклюкалась!

— Это точно. — Лекси села на кровати и устроилась рядом с подругой.

Миа привалилась к ней.

— Спасибо, что позаботилась обо мне. Клянусь, я впервые в жизни столько выпила. — Она стукнулась затылком о стену. — Только бы мама ни о чем не узнала.

Лекси не могла сдержаться; правда жгла ее изнутри. Она должна быть хорошей подругой. Иначе нельзя.

— Кстати, о вчерашней ночи. Я сделала одну глупую ве…

Миа внезапно дернулась.

— Тайлер пригласил меня на танцы по случаю встречи выпускников.

Лекси замолкла на полуслове.

— Что? — Они с Мией обычно проводили такие вечера вместе. В прошлом году ни одну из них не пригласили на танцы. На этот раз она почувствовала легкий укол ревности — ей придется отсиживаться дома, пока Миа будет веселиться.

— Ты можешь пойти с нами, нет, правда! Будет балдежно. Сговоримся с Амандой и Заком.

— О нет! Так вот насчет Зака…

— А что с ним такое? — Миа откинула одеяло и выбралась из постели. Слегка покачиваясь, она обвела взглядом комнату, пытаясь обнаружить свои джинсы.

— Они в сушилке. Были перепачканы рвотой.

— Жесть. — Миа прошлепала из комнаты и двинулась по коридору. Трейлер сотрясался от ее шагов.

Лекси последовала за подругой, подождала в коридоре, пока та надевала джинсы. Она собралась снова заговорить о Заке, но в эту минуту из своей комнаты появилась Ева.

— Привет, Ева, — сказала Миа, вымученно улыбаясь. — Спасибо, что пустили переночевать.

— Ты всегда можешь рассчитывать на наше гостеприимство, — невозмутимо ответила Ева. — Хорошо вчера повеселились?

Миа снова улыбнулась, но как-то кривенько, лицо ее приобрело сероватый оттенок.

— Отлично. Было здорово. — Она обняла одной рукой Лекси. — Не знаю, что бы я делала без лучшей подруги. Она всегда меня выручает.

Снаружи раздался гудок машины.

— Это моя мама, — сказала Миа. — Вчера вечером она прислала эсэмэску. Сегодня нам предстоит визит к бабушке. Мне пора идти.

Лекси проводила Мию до двери. Мысленно она несколько раз проговаривала свой секрет, и, как ей представлялось, вместе с Мией смеялась над ним; а в реальности не сказала ни слова.

У двери Миа крепко ее обняла.

— Спасибо, Лекси, я серьезно. — Она отстранилась, слегка смутившись. — Извини. Не надо мне было так напиваться. Ты ведь пойдешь на танцы со мной и Таем? Мы зажжем по полной.

На улице снова просигналила машина.

— Мама такая пунктуальная, — сказала Миа, открывая дверь.

Перед трейлером стоял белый «мустанг» с работающим двигателем, дым из выхлопной трубы смешивался с туманом.

Из машины появился Зак и уставился на Лекси через крышу «мустанга». Дождь хлестал по его лицу, вынуждая часто моргать.

Миа набросила капюшон и, подбежав к машине, забралась внутрь.

Лекси была готова поклясться, что Зак слегка покачал головой, словно говоря: «Ничего не было, ничего не будет». Потом сел в машину.

Лекси смотрела им вслед, потом вернулась в трейлер, закрыв за собой дверь. Он не хотел, чтобы она рассказывала Мии. Она правильно его поняла?

За кухонным столом сидела Ева, держа в руках кружку.

— Его машина вчера меня разбудила, — сказала тетя. — Я подошла к окну. Не думала, что ты вернешься домой.

Лекси попыталась представить то, что увидела Ева: как она практически внесла Мию по ступенькам, как та упала на пол и пела.

— Мы собирались переночевать у Фарадеев.

— Думаю, я знаю, почему вы не остались там.

Лекси села напротив Евы.

— Прости, — сказала она, не зная, куда деть глаза от стыда. Теперь тетя Ева в ней разочаруется; наверное, даже подумает, что Лекси пошла по стопам матери.

— Хочешь об этом поговорить?

— Я ничего не пила, если ты это хочешь знать. Я ведь видела, как пила мама, поэтому сама… — Она пожала плечами. Никакие слова не могли выразить все ее чувства. — Я ничего не пила.

Ева потянулась через стол и взяла Лекси за руки.

— Я не надзиратель, Алекса. Сейчас, конечно, тебе трудно это представить, но я тоже когда-то была молодая, и я знаю, как устроен мир. Девочка в таком состоянии может попасть в беду, сделать неверный шаг. Я бы очень не хотела, чтобы ты пострадала.

— Знаю.

— Я знаю, что ты знаешь. Еще одно: Миа с братом не такие, как ты. У них обоих есть возможности, которых нет у тебя. Ты меня понимаешь?

Лекси это знала; она все поняла с самого начала, когда впервые вошла в дом Фарадеев. Миа могла себе позволить совершать ошибки, Лекси — нет.

— Я буду осмотрительной.

— Хорошо. — Ева посмотрела на Лекси. — И насчет того мальчика. Я видела, как он бежал за тобой. И с ним тоже будь поосторожнее.

— Я ему не нравлюсь. На этот счет можешь не беспокоиться.

Ева внимательно на нее посмотрела. Лекси даже стало любопытно, что такого тетя в ней увидела.

— Просто будь с ним поосторожнее.

4

Джуд любила свой сад в октябре. Это было время строить планы на будущее. Она забывалась за работой, высаживая луковицы, представляя, как все изменится к следующей весне. Ей так было необходимо именно сейчас обрести хотя бы подобие покоя.

Последние пять дней прошли для нее в сплошном стрессе, хотя она сама не смогла бы объяснить, почему. Она не хотела, чтобы дети отправились на вечеринку, но они все-таки там побывали, и все прошло спокойно. Зак вернулся домой вовремя, она крепко его обняла (заодно принюхалась к дыханию) и отослала спать. Никаких признаков опьянения она не заметила. А Миа переночевала у Лекси и вернулась домой на следующий день улыбаясь. Было очевидно, что ничего плохого не произошло. Так почему же ей казалось, будто что-то не так? Может, Майлс все-таки прав и она видит проблемы там, где их нет.

Джуд присела на корточки и похлопала в ладоши, чтобы сбросить налипшую грязь. С резиновых перчаток посыпались крошечные черные комочки земли, образовав кружевной узор на коленях.

Джуд потянулась за секатором, лежавшим на земле, когда услышала шум подъезжающей машины. Она подняла голову, прикрыв глаза рукой в перчатке, и увидела серебристый новенький «мерседес» матери.

— Черт, — буркнула она, — совсем забыла о времени.

Машина остановилась перед низким каменным ограждением, окружавшим сад.

Джуд стянула грязные перчатки и поднялась во весь рост, пока ее мать выбиралась из машины.

— Здравствуй, мама.

Каролина Эверсон обошла кругом свою шикарную машину и появилась в саду с неприступным видом. Одета она была, как всегда, зимой и летом, в черные шерстяные брюки и блузку, выгодно подчеркивавшую загорелое тренированное тело. Седые волосы, зачесанные назад, открывали ее лицо с острым подбородком, зеленые глаза; строгий, безупречный стиль. В семьдесят она все еще была красива. И успешна, что имело для Каро первостепенное значение. Успех.

— Ты уже дала согласие включить свой сад в экскурсию?

Джуд пожалела, что вообще поделилась своей маленькой мечтой с матерью.

— Он пока не готов. Но, надеюсь, скоро будет.

— Не готов? Он прекрасен.

Джуд услышала в голосе матери иронию и постаралась не обижаться. Каролина не видела никакого смысла в подобных занятиях. Для нее была важна конечная цель, и пока Джуд не предоставит свой сад на обозрение туристов, приезжавших на остров, она в глазах матери будет считаться неудачницей.

— Проходи в дом, мама. Обед готов.

Не дожидаясь ответа, Джуд направилась к двери. На крыльце она сбросила садовые сабо, стряхнула грязь с брюк и вошла в дом.

Солнце заливало дом сквозь двадцатифутовые окна, паркет из экзотических пород древесины в его лучах сиял, как начищенная медь. В большой комнате самым заметным был камин, отделанный гранитом светлых тонов. Но основное внимание приковывал к себе потрясающий вид: через окна высотой от пола до самого потолка можно было увидеть лужайку с изумрудной травой, полоску серо-голубого пролива и далекие горы.

— Бокал вина? — предложила Джуд.

Каролина осторожно поставила сумочку, словно там была бомба, и сказала:

— Разумеется. Шардоне, если есть.

Джуд обрадовалась предлогу выйти из комнаты. Она пересекла обеденную зону, образованную длинным столом из клена и десятью стульями, и оказалась на открытой кухне. И отсюда она видела мать, которая исчезла из виду только на минуту, когда Джуд открыла холодильник, отделанный деревянными панелями.

Когда она вернулась в большую комнату, мать стояла у дивана, глядя на огромное полотно, висевшее над камином. Это была прекрасная работа в стиле абстракционизма — размашистые, вихревые потоки янтарных, красных и черных красок, передававших каким-то непостижимым образом бьющую через край радость. Мать нарисовала ее несколько десятилетий тому назад, а Джуд до сих пор с трудом ассоциировала оптимизм картины с той женщиной, что сейчас стояла перед ней.

— Тебе следует ее заменить. В галерее сейчас выставлено несколько отличных работ, — сказала мать.

— Мне она нравится, — ответила Джуд, и это было так. Картину очень любил ее отец — она помнила, как стояла рядом с ним маленькой девочкой, сунув кулачок в его огромную медвежью лапу, и смотрела, как мама это рисует. «Посмотри, как она это делает, настоящее волшебство», — говорил он, и какое-то время Джуд в это верила, полагая, что в их доме действительно живет волшебство. — Я помню, как ты ее рисовала.

— Целую жизнь тому назад, — сказала мать, отвернувшись от картины. — Почему бы тебе не привести себя в порядок? Я подожду.

Джуд протянула матери бокал с вином и вышла из комнаты. Она приняла душ, переоделась в удобные джинсы и черный пуловер, после чего вернулась в комнату. Ее мать сидела на диване, держа спину прямо, и потягивала вино мелкими глотками.

Джуд устроилась напротив. Их разделял большой кофейный столик со столешницей из камня.

— Как только проголодаешься, сядем за стол. Все готово, — сказала Джуд. — Я сделала салат «Уолдорф».

После чего последовало привычное для них продолжительное молчание. Джуд никак не могла понять, почему они до сих пор продолжают это притворство. Раз в месяц они вместе обедали — то у одной в доме, то у другой, словно это имело какой-то смысл. За обедом, приготовленным по всем правилам здорового питания, с хорошим вином, они делали вид, что им интересно разговаривать друг с другом, чтобы хоть как-то поддерживать отношения.

— Ты видела статью в «Сиэтл Таймс» о галерее? — спросила Каролина дочь.

— Конечно. Ты же мне ее прислала. Ты сказала, какое огромное значение имело для тебя материнство.

— Так и есть.

— А зачем тогда все эти многочисленные няньки?

Мать шумно вздохнула:

— Джудит Энн, не заводи снова эту старую пластинку.

— Прости. Ты права, — сказала Джуд и не только потому, что ей хотелось закончить разговор.

Она действительно чувствовала себя виноватой. В сорок шесть лет ей давно следовало простить свою мать. С другой стороны, Каролина никогда не просила прощения, не считала нужным, хотя выписалась из материнства в один момент, как из дешевого мотеля. Джуд было семь лет, когда внезапно свалившееся на них горе перевернуло все вверх дном; тем не менее после похорон отца никому даже в голову не пришло протянуть девочке руку, и уж точно не ее родной матери, которая вернулась к работе на другой день. Все последующие годы мать работала не переставая. Она бросила живопись и стала одним из самых успешных галеристов Сиэтла. Она пестовала молодых художников, а собственную дочь доверяла заботам нянек, сменявших друг друга. Мать и дочь не поддерживали отношений, но пять лет назад Каролина вдруг позвонила Джуд и пригласила к себе. С тех пор она ввела совместные обеды. Теперь раз в месяц они встречались. Кому были нужны эти встречи, Джуд не могла понять.

— Как дети? — спросила мать.

— Чудесно, — ответила Джуд. — У Зака великолепные оценки, а из Мии, надеюсь, получится талантливая актриса. Папочка бы ею гордился.

Каролина вздохнула. Этот легкий вздох не удивил Джуд. Вспоминать в разговорах отца было запрещено. Джуд всегда была папиной дочкой, но никто из них не хотел признавать этого теперь, спустя столько лет после его смерти, хотя Джуд до сих пор не хватало отца и его медвежьих объятий.

— Уверена, ты права, — сказала мать, натянуто улыбаясь. — Полагаю, Зак может поступать, куда захочет. Надеюсь, он не откажется от своих планов стать врачом. Было бы жаль, если бы он бросил занятия.

— Наверное, это очередное напоминание мне, что я бросила юридическую школу. Я тогда ждала ребенка, а Майлс еще учился на врача. У нас не было иного выхода.

— Но ребенка ты потеряла, — сказала мать так, словно укоряла в этом Джуд.

— Да, — ответила Джуд, вспоминая. Она была молода, влюблена и, если честно, боялась материнства, боялась, что у нее обнаружится какая-то генетическая аномалия, доставшаяся ей от Каролины. Она забеременела случайно — когда они еще не были готовы, — но Джуд с первого месяца поняла, насколько глубоко способна любить, сама мысль о материнстве полностью ее изменила.

— Ты чересчур любишь своих детей, слишком стараешься, чтобы они были счастливы.

Родительский совет от матери. Прекрасно! Джуд едва заметно улыбнулась.

— Невозможно любить собственных детей чересчур. Хотя я и не жду, что ты это поймешь.

Каролина поморщилась.

— Джудит, скажи, пожалуйста, почему ты находишь любое оправдание для той девочки со стоянки трейлеров, а для меня ни одного?

— Лекси — за три года ты наверняка запомнила ее имя — стала частью нашей семьи. И она ни разу меня не разочаровала.

— В отличие от меня.

Джуд промолчала. Какой смысл что-то говорить? Вместо ответа она поднялась и предложила:

— Может быть, сядем за стол?

Каролина тоже встала.

— Было бы прекрасно.

Остаток отведенного времени — ровно два часа, с двенадцати до двух — они посвятили разговорам ни о чем. Когда обед подошел к концу, мать поцеловала Джуд, едва прикоснувшись к ее щеке, и направилась к выходу. В дверях она остановилась.

— До свидания, Джудит. Все было прекрасно. Спасибо.

— До свидания, мама.

Джуд проводила взглядом стройную фигуру матери. Каролина быстро прошла через сад, даже не потрудившись посмотреть по сторонам. Как ни старалась Джуд не реагировать, все равно почувствовала разочарование, неизменно сопровождавшее эти обеды. И почему только она не может перестать ждать от матери любви? «Мерседес» ожил с тихим урчанием и медленно покатил по дороге.

На столике у двери, рядом со стеклянной вазой, заполненной плавающими бутонами роз, лежал радиотелефон. Джуд схватила трубку и набрала номер своей лучшей подруги.

— Алло?

— Молли, слава богу, — сказала Джуд, прислонившись к стене. Ее вдруг покинули силы. — Только что здесь побывала злая ведьма.

— Твоя мать? Сегодня среда?

— Кто же еще?

— Хочешь выпить?

— Я думала, ты не спросишь.

— Через двадцать минут. Со стороны доков.

— Увидимся.

* * *

В пятницу после школы они собрались пойти по магазинам за платьями. Джуд радовалась этому походу, как ребенок. Она понимала, что речь идет всего лишь о танцах, ни о чем таком выдающемся, но это были первые настоящие танцы для ее дочери, и Джуд хотелось все сделать по высшему разряду. Для этой цели она заранее записала на маникюр и педикюр их обеих — и Лекси, конечно — и наметила поход в торговый центр.

Дверь спальни открылась, и, обернувшись, она увидела в дверях Майлса. Он стоял, прислонившись к косяку, в поношенных джинсах «Ливайс» и футболке с «Аэросмит». В тусклый осенний день он выглядел грубоватым симпатягой. Появившаяся за день седая щетина придавала его лицу скульптурную законченность.

— Я вернулся с работы пораньше, а ты уходишь?

Улыбаясь, она подошла к нему, позволила себя обнять.

— Почему так происходит, доктор Фарадей, вы не бреетесь, седеете и тем не менее умудряетесь прекрасно выглядеть, но стоит мне хоть один раз не сделать макияж, как люди принимают меня за древнюю старуху?

— Откуда тебе знать, ведь так они говорят только за твоей спиной.

— Очень смешно.

Майлс ласково дотронулся до ее щеки.

— Ты красива, Джуд, сама знаешь. Потому-то тебе все удается.

Это было верно для них обоих. Майлс с детства рос золотым мальчиком. Симпатичный, умный, улыбчивый, он покорял людей, не прикладывая никаких усилий. В больнице ему дали прозвище «Доктор Голливуд».

— Своди Зака пообедать. Я вернусь домой, как только смогу. Может быть, сегодня вечером посидим на пляже с бокалом вина. Мы давно этого не делали.

Майлс притянул ее к себе для поцелуя, который что-то значил. Потом шлепнул по попе.

— Пожалуй, тебе лучше уйти, пока я не вспомнил, как люблю послеполуденный секс.

— В отличие от утреннего и вечернего секса, который ты ненавидишь? — Она игриво вывернулась из его рук и поднялась на второй этаж.

У спальни Зака она постучала, дождалась ответа «войдите» и открыла дверь. Он сидел в своем новом крутящемся кресле и во что-то играл на приставке. Она дотронулась до его головы, потрепала волосы, все еще влажные после футбольной тренировки. Он приподнялся, выпрямился, словно цветок, потянувшийся к солнцу.

— Мы собираемся в торговый центр купить Мии платье для танцев. Хочешь пойти с нами?

Он рассмеялся.

— Я даже не иду на танцы, забыла? Аманда уезжает в Лос-Анджелес с родителями.

Джуд опустилась на кровать.

— Как жаль, что ты не идешь, все-таки последний год в школе. И Миа говорит, что у тебя все шансы стать королем вечеринки.

Сын закатил глаза.

— Большое дело.

— Пойди с кем-нибудь. Пройдет время, и ты будешь вспоминать…

— Если я когда-то вспомню о такой ерунде, пристрели меня. Я серьезно.

Джуд невольно рассмеялась.

— Ладно. Но, по крайней мере, может, пройдешься с нами по магазинам? Для Мии это было бы важно.

— Я думал, с вами идет Лекси.

— Верно. А при чем тут это?

— Рядом с Мией будет подруга. А я не собираюсь сидеть у примерочной, пока сестра меняет наряды. Ни за что.

— Так и быть, но насчет танцев я не сдаюсь.

— Я потрясен, — ответил Зак с улыбкой. — Ты — и вдруг не сдаешься. Да, и не вздумай покупать мне новые джинсы. Я не шучу, ма. Все равно выберешь не то, что нужно.

— Ладно. — Джуд в последний раз потрепала сына по голове.

Она вышла из комнаты Зака и встретила Мию в коридоре. Вместе они направились в гараж. Через пятнадцать минут они подхватили Лекси и поехали в торговый центр.

В первом же магазине Миа, бродившая среди стоек с растерянным видом, внезапно вытянула одно платье.

— Посмотри на это, — сказала она, держа в руке длинное, до пола, платье нежно-розового цвета с кружевными рукавами и многослойной юбкой. — Что скажешь? — обратилась она к подруге.

Лекси улыбнулась, но как-то рассеянно.

— Потрясающе! Примерь.

— Только если ты тоже что-нибудь примеришь. Ну, пожалуйста. Я не могу одна. Ты же знаешь.

Лекси вздохнула, прошлась по магазину, нашла расшитое бисером платье без бретелек цвета морской волны и последовала за Мией в примерочные кабинки.

Когда они вышли, Джуд поразилась: девочек было не узнать.

— Наряды вам подходят идеально, — сказала она.

Миа разглядывала себя, кружась перед зеркалом.

— Точно наши платья для вечеринки, что скажешь, Лекстер?

— Я же не иду на танцы, — ответила Лекси. — У меня нет пары.

Миа перестала крутиться.

— Тогда и я не пойду.

Лекси пробурчала что-то себе под нос и вернулась в примерочную. Оттуда она появилась в джинсах и футболке.

— Больше никаких платьев, — сказала она. — Все равно они мне не по карману.

— Да брось ты, Лекси, — заныла Миа. — Ты же моя лучшая подруга. Если не пойдешь на танцы, я тоже не пойду.

— Она могла бы пойти с Заком, — предложила Джуд.

Миа завизжала от восторга:

— Отличная идея, ма! У нас получатся две пары.

Лекси охнула.

— Я не собираюсь принуждать твоего брата сопровождать меня на эти дурацкие танцы. — С этими словами она пошла прочь из магазина.

У Мии на глаза навернулись слезы.

— Я разве сказала что-то обидное, ма? Я не хотела.

— Конечно же нет, — ласково произнесла Джуд. — Просто мы все иногда забываем, что у Лекси нет таких возможностей, какие есть у тебя. Нам бы следовало проявить чуть больше такта. Идем! — Они подошли к кассе, и Джуд заплатила за оба платья и попросила продавщицу упаковать наряд Лекси в коробку. — Подожди меня здесь, Мышка, а я посмотрю, где Лекси.

Джуд вышла из маленького бутика в шумный зал, неся в руках пакет с покупками. Кругом вились стайки девчонок, вооруженных, несомненно, родительскими кредитками. Неудивительно, что Лекси сорвалась. Нелегко быть не такой, как твои сверстники, начиная с лучшей подруги, которая получала все, что хотела.

Джуд увидела Лекси сидящей на скамье перед книжным магазином. Девочка сжалась и низко наклонила голову, так что длинные темные волосы закрыли ее лицо.

Джуд подошла к девочке, присела рядом. Лекси чуть подвинулась, освобождая для нее место.

— Простите меня за резкость, — пробормотала она.

— Мне следовало быть тактичнее. Я знаю, платья дорогие.

— Дело не в платьях.

Джуд убрала за ухо прядь волос Лекси, чтобы видеть ее лицо.

— Я не хотела смутить тебя.

— Все в порядке. Зря я так вспылила.

У Джуд сердце сжалось: она знала, какой трудной была жизнь этой девочки, какой трудной она порой и сейчас бывала. Пока островная молодежь, включая ее собственных детей, разъезжала по всей стране, выбирая подходящий университет, Лекси после окончания школы планировала поступать в местный профессиональный колледж. Она работала в кафе за стойкой, откладывала каждый заработанный цент, но мечтала о журавле в небе — полной стипендии в университете Вашингтона, но такие стипендии давали очень редко. Джуд было больно думать, что Лекси пропустит такое важное событие выпускного года, как танцы.

— Я слышала, у Зака неплохие шансы стать королем вечера.

— Его точно выберут.

— А Кей Херт, наверное, будет королевой.

— Или Мария де ла Пенья.

— Но Зак на вечер не пойдет, потому что Аманда уезжает из города.

Лекси повернулась к Джуд. Если бы Джуд не знала девочку, она бы решила, что Лекси чего-то испугалась.

— Впервые слышу.

— Я не хочу, чтобы ты или он пропустили танцы. Зак ни за что не повел бы туда другую девушку, пока он с Амандой, но ты лучшая подруга его сестры. Аманда не станет возражать. А так вы все втроем хорошо повеселитесь, будет потом что вспомнить.

— Мне кажется, что это не очень хорошая идея, — тихо сказала Лекси. — Помните, как было с Хейли?

— Милая моя, ты никогда бы так не поступила с Мией. Сейчас совсем другое дело. — Джуд улыбнулась. Она знала, как осторожна Лекси, как боится злоупотребить ее расположением. — А что, если мы предоставим Заку самому принять окончательное решение?

Лекси молча смотрела на Джуд изучающим взглядом.

— Речь не идет о свидании из жалости, Лекси. Просто друзья сходят на вечеринку. А Заку тем более нужно быть там, раз его прочат в короли, ты так не думаешь?

Лекси вздохнула:

— Да.

Джуд протянула ей пакет из магазина.

— Я купила тебе платье.

— Я не могу его принять, — сказала Лекси. — Оно слишком дорогое.

Джуд прочла во взгляде Лекси благодарность, но было в глазах девочки еще что-то — темный, затуманенный стыд, ранивший Джуд в самое сердце.

— Ты не чужой человек в нашей семье, Лекси. Позволь мне сделать тебе подарок, хорошо? Я знаю, ты хочешь пойти на танцы. Пусть Зак тебя и отведет.

Лекси уставилась в плиточный пол. Темная прядь выскользнула из-за уха и закрыла ее профиль от Джуд.

— Хорошо, Джуд, — наконец сказала она. — Если Зак захочет пойти, я пойду с ним, но…

— Но что?

Лекси покачала головой, ее волосы блеснули на солнце при движении.

— Не удивляйтесь, если он скажет «нет».

5

— А теперь открой глаза, — сказала Джуд, положив руки на плечи Лекси.

Лекси глубоко вдохнула и подчинилась. Перед ней висело большое зеркало, окруженное крошечными лампочками. В первую секунду она увидела незнакомку — девушку с блестящими темными волосами, обрамлявшими лицо, и идеальными дугами бровей. Несколько легких штрихов фиолетового карандаша на веках придали загадочность взгляду, а румяна, наложенные на высокие скулы, освежили лицо. Лекси боялась даже улыбнуться — ей казалось, что это иллюзия.

К ней наклонилась Джуд:

— Ты просто красавица.

Лекси поднялась со стула и, повернувшись к Джуд, крепко ее обняла.

— Спасибо, — пробормотала она.

Позже, когда они на пароме возвращались домой, Лекси и Миа сидели на заднем сиденье «форда», за рулем была Джуд. Лекси украдкой поглядывала на себя в зеркало. Ей хотелось верить, что это преображение как-то изменит ее жизнь, что Зак наконец-то посмотрит на нее и сочтет, что она хорошенькая. Но Лекси все же решила, что надеяться на это ей не стоит.

Сегодняшний вечер вряд ли сложится удачно. Если честно, Лекси не могла представить, почему Зак согласился повести ее на танцы — вероятно, Джуд и Миа надавили на него, к тому же одно оставалось неизменным: Зак никогда не разочаровывал сестру.

Если бы только Лекси не полезла тогда к нему целоваться! Сейчас бы не было никаких проблем, если бы она не потянулась к нему той ночью или если бы рассказала Мии правду. Если бы только… если бы! Этот список можно было продолжать до бесконечности.

Прошла неделя с той вечеринки, с того происшествия на пригорке. Лекси много раз намеревалась признаться Мии во всем, но так и не отважилась. Не смогла. И вот теперь, глядя на свою лучшую подругу, Лекси впервые почувствовала себя лгуньей. И каждый раз при виде Зака она старалась исчезнуть с его глаз. Ее охватывал ужас оттого, что она сама все разрушила, что, когда ее секрет выплывет наружу, она потеряет дружбу Мии и уважение Джуд. Все, что считала таким важным.

— Мне следовало сказать «нет», — бормотала Лекси, когда они с Мией поднимались на второй этаж дома Фарадеев, чтобы переодеться. — Быть беде.

— Я тебя не понимаю, — сказала Миа, прикрывая за ними дверь. — Честно, не понимаю.

Лекси почувствовала себя виноватой.

— Прости. Будет весело. Я жду не дождусь.

Она прошла в забитую вещами гардеробную подруги, где уже висели оба их платья. Девушки переоделись и внимательно рассматривали себя в овальном зеркале у стола. Из-под подола Мии мелькнули черно-белые высокие кеды.

— По-моему, я выгляжу нормально, — сказала Миа, поворачиваясь к Лекси. В зеленых глазах застыла тревога. — Или нет? Что он подумает?

— Ты выглядишь потрясающе. Тайлер…

Их оборвал стук в дверь. Через несколько секунд дверь приоткрылась. Вошла Джуд с камерой.

— Пришел Тайлер.

Миа нервно посмотрела на Лекси.

— Как я выгляжу?

— Обалденно! Ему здорово повезло.

Миа порывисто обняла подругу, крепко к ней прижавшись.

— Слава богу, у меня есть ты. Не знаю, хватило бы мне смелости спуститься вниз без тебя.

Держась за руки, они вышли из спальни и начали спускаться по широкой изогнутой лестнице.

Зак и Тайлер стояли в гостиной, разговаривали. Оба в синих костюмах. Волосы Зака были все еще влажные после футбольного матча — он едва успел домой, чтобы переодеться.

Он поднял взгляд и увидел Лекси. Она заметила, как он нахмурился, и сердце у нее забилось быстрее, голова закружилась.

«Успокойся», — приказала она себе.

Ей хотелось тут же извиниться, превратить все в шутку, говоря о том глупом несостоявшемся поцелуе. Может быть, даже сказать, что она напилась и ничего не помнит. Интересно, сошло бы ей это с рук?

Зак сделал шаг ей навстречу и протянул прозрачную пластиковую коробочку, где лежала белая гвоздика с голубыми вкраплениями на лепестках.

— Спасибо, — пробормотала Лекси.

— Там есть что-то вроде резинки, ты можешь надеть цветок на запястье, — сказал он. — Аманда говорит, гвоздики лучше всего подходят для этого.

— Спасибо, — повторила Лекси, не осмеливаясь поднять глаза. Зак упомянул свою подругу; она поняла намек.

— Пора фотографироваться, — объявила Джуд.

К ней подошел Майлс и сказал:

— Придется снять твои отпечатки пальцев, Тайлер.

— Ну, па! — воскликнула, краснея, Миа.

Лекси смущенно встала рядом с Заком. Он обнял ее одной рукой, но к себе не притянул. Они стояли, как на старых фотографиях, застывшие и серьезные.

Вспышка. Щелчок затвора.

Родители все щелкали и щелкали фотоаппаратом, делая снимки, пока наконец Зак не сказал:

— Все, хватит, друзья. Нам пора.

Все двинулись к выходу, а Лекси отстала от Зака, задержавшись в холле, где оставила у стола бумажный пакет из магазина. В нем она принесла маленький пластиковый контейнер с ростком пурпурной петуньи.

— Это вам, — сказала она Джуд, чувствуя, как начинают гореть щеки. Такой пустяковый подарок — она увидела его на полке с уцененными товарами в местном питомнике. Это было все, что могла себе позволить Лекси. — Я знаю, вам ничего не нужно, но я посмотрела и увидела, что у вас нет петуньи, вот я и подумала… в общем, спасибо за платье.

Джуд улыбнулась:

— Спасибо, Лекси.

— Идем же, Лекси, — поторопила ее Миа, уже стоявшая у двери.

Лекси, а следом и Джуд направились к двери. И Лекси проследовала за Мией к «мустангу».

— Чтобы в час были дома! — прокричала Джуд со ступенек.

А Зак будто и не слышал мать. Он шел к машине, припаркованной на въезде. Открыл перед Лекси дверцу, но не стал ждать, пока она усядется, а направился к месту водителя.

Миа с Тайлером устроились на заднем сиденье, Лекси сидела впереди с Заком. Он завел машину и врубил музыку.

Всю дорогу до школы Миа и Тайлер перешептывались. Зак неотрывно смотрел на дорогу. Похоже, он злился на Лекси за то, что ему пришлось тащиться из-за нее на танцы. Его можно было понять. На площадке перед школой Зак припарковал машину, и все четверо влились в пестрый поток школьников, устремившихся в спортивный зал по коридору, аляповато украшенному в стиле Нового Орлеана транспарантами и искусственной зеленью. Тема Марди-Гра[4] продолжалась и в зале, где распорядительница вручила каждому нитку ярких бус.

Играл оркестр, и на танцплощадке нельзя было протолкнуться.

Сначала они сфотографировались — по парам, затем одни девушки, затем Миа и Зак.

Лекси видела, с каким напряжением держался Зак. Казалось, за ними наблюдала каждая девчонка из выпускного класса. Наверняка Аманда постаралась, попросив подружек дать ей полный отчет, а Зак не хотел ранить чувства своей девушки. Он даже не смотрел на Лекси.

И все-таки Зак вывел Лекси на танцпол. Как только они там оказались, оркестр вдруг заиграл медленный танец. Зак обнял ее.

Лекси, уставившись ему в грудь, старалась двигаться в такт, не наступая партнеру на ноги. Она никогда раньше не танцевала и так нервничала, что едва дышала. Потом все-таки она осмелела, подняла глаза и увидела, что Зак смотрит на нее не мигая, но в его взгляде ничего нельзя было прочесть.

— Я знаю, ты не собирался идти на танцы, Зак, а тем более сопровождать меня. Прости.

— Ничего ты не знаешь!

— Прости, — снова произнесла она, не зная, что еще можно сказать.

Зак взял ее за руку и потянул за собой сквозь толпу. Лекси, спотыкаясь, следовала за ним, пытаясь выглядеть достойно, улыбаясь всем, мимо кого протискивалась, чтобы со стороны не казалось, что Зак насильно тащит ее куда-то.

Он продолжал идти — мимо стола, на котором стояла чаша с пуншем, мимо родителей и учителей, пришедших присматривать за молодежью, через главный вход на футбольное поле. Там было безлюдно и тихо. Только звезды и полная луна освещали поле.

Наконец Зак остановился.

— Почему ты пыталась меня поцеловать?

— Ничего подобного, я просто потеряла равновесие. Так глупо… — Она вздохнула и посмотрела на него, тут же пожалев об этом.

— А что, если бы я поцеловал тебя?

— Не играй со мной, Зак, — сказала Лекси. Дрогнувший голос ее выдал. Она знала, какая у него репутация. Наверняка ему часто приходилось произносить эти слова. Он менял подружек, как она меняла блеск для губ. — Прошу тебя!

— Можно я тебя поцелую, Лекс?

Мысленно она ответила: «Нет», но, когда Зак взглянул на нее сверху вниз, она покачала головой, потеряв голос.

— Если ты хочешь меня остановить, — сказал он, притягивая ее к себе, — то сейчас самое подходящее время.

А потом он поцеловал ее, и она почувствовала, что куда-то падает и летит, превращаясь в кого-то другого, во что-то другое. Когда наконец он отстранился, то был таким же бледным и дрожащим, как она, и Лекси этому обрадовалась, потому что сама она плакала.

Она плакала. Какая идиотка!

— Я сделал что-то не так?

— Нет.

— Тогда почему ты плачешь?

— Не знаю.

— Зак!

Лекси услышала голос Мии и отпрянула от Зака, вытирая глупые слезы.

К ним подбежала Миа.

— Сейчас начнется коронация короля и королевы бала. Вам лучше вернуться.

— А мне наплевать. Я разговариваю с Лекси…

— Пойдем! — настаивала Миа.

Зак взглянул на Лекси, нахмурился и направился в сторону зала.

— Что вы здесь делали? — поинтересовалась Миа.

Лекси тоже двинулась к школе. Она не осмеливалась посмотреть на лучшую подругу.

— Он начал что-то рассказывать мне о сегодняшней игре. — Лекси принужденно рассмеялась. — Но ты же меня знаешь, я ничего не смыслю в футболе. — Сказала и поморщилась. Очередная ложь лучшей подруге. В кого она превращается?

Больше в этот вечер она не оставалась с Заком наедине. Он только проводил ее до дверей трейлера, но в машине сидела Миа и наблюдала за ними.

Лекси не знала, что сказать на прощанье. Она потеряла почву под ногами, чувствуя себя загнанным зверьком, парализованным страхом. Поцелуй перевернул ее мир, но оставил ли он хоть какой-то след в сердце Зака?

Он смотрел на нее, его золотистые волосы в лунном свете казались серебряными.

Ей хотелось выкрикнуть: «Скажи что-нибудь!» — но она смогла лишь улыбнуться дрожащими губами.

— Спасибо, что взял меня в пару из жалости, Зак.

— Не говори так.

— Комендантский час! — прокричала Миа из машины. — Ма рассердится, если мы опоздаем.

Зак наклонился, чмокнул Лекси в щеку. С огромным усилием она сдержалась, чтобы не ответить, не обнять его. Так и осталась стоять, чувствуя его поцелуй на щеке, как выжженное клеймо.

Она стояла у двери, пока машина Зака не скрылась из виду. Потом она вошла в трейлер, закрыла за собой дверь и выключила свет.

* * *

В понедельник Лекси пропустила школу. Разве она могла встретиться с Заком или Мией после того, что случилось?

Вечером — Зак, разумеется, ей не позвонил, да и с какой стати ему звонить? — Ева пригрозила свозить ее к врачу, что было совсем им не по карману.

Поэтому во вторник Лекси пришлось отправиться в школу. На автобусной остановке она стояла под узким козырьком, глядя, как дождь превращает мир в сине-зеленый калейдоскоп.

Она постарается быть спокойной. Непринужденно улыбнется Заку и пройдет мимо, словно тот поцелуй ничего для нее не значил. Она же не полная идиотка и понимает, что это был всего лишь поцелуй парня, который привык целоваться с девчонками. Нельзя, чтобы такой пустяк что-то для нее значил.

В школе она легко избежала встречи с Заком — все-таки они вращались в разных социальных кругах, — но вот компании Мии избежать не удалось, слишком тесно переплелись их жизни. После последнего урока Миа проводила Лекси до работы.

Всю дорогу в город Лекси была вынуждена улыбаться, выслушивая подробнейший отчет Мии о танцах. В очередной раз! Но слово «лгунья» то и дело вспыхивало в ее мозгу, и каждый раз, когда она смотрела на свою лучшую подругу, ей становилось не по себе.

— Мы поцеловались. Я тебе уже рассказывала? — делилась с ней Миа.

— Всего лишь миллион раз. — Лекси остановилась перед кафе, где их окутал сладкий ванильный аромат. Она хотела просто сказать «пока» и войти, но вместо этого задержалась на секунду: — Ну и как?

— Поначалу мне показалось, что язык у него какой-то скользкий и неприятный, но потом я привыкла.

— Ты заплакала?

— Заплакала? — Миа опешила, потом заволновалась: — А нужно было заплакать?

Лекси пожала плечами.

— Откуда мне знать о поцелуях?

Миа нахмурилась:

— Ты какая-то странная. На танцах ничего не случилось?

— Что могло случиться?

— Не знаю. Что-нибудь с Заком, быть может?

Лекси возненавидела себя; ей так хотелось рассказать правду, но мысль потерять дружбу Мии приводила ее в ужас. Да и какой смысл признаваться? Это был всего лишь один поцелуй.

— Нет, конечно нет. Со мной все в порядке. И вообще все в порядке.

— Ладно, — сказала Миа, поверив, и это окончательно добило Лекси. — Увидимся позже.

Лекси вошла в кафе — ярко освещенное, с длинным стеклянным прилавком с мороженым и небольшим залом, где стояло несколько столов и стульев. В теплое время года здесь всегда толпился народ, но сейчас, в середине октября, дела шли неважно.

Хозяйка, миссис Солтер, стояла за кассой. Когда вошла Лекси, у нее над головой звякнул колокольчик.

— Привет, Лекси, — оживленно сказала миссис Солтер. — Ну как ваши танцы?

Лекси улыбнулась:

— Отлично. Вот, держите! Я принесла вам бусы. — Она протянула украшение, полученное на танцах, и миссис Солтер, просияв, набросилась на бусы, как сорока на блестящую безделушку.

— Спасибо, Лекси. Какая ты внимательная! — Миссис Солтер тут же надела их на шею.

Остаток дня и вечер Лекси провела в ожидании посетителей. В девять часов, когда кафе почти опустело, она уже собралась мыть прилавок и готовиться к закрытию. Вынесла из служебного помещения бутылку с моющим средством и тряпку, и в эту минуту в кафе вошел Зак.

Колокольчик на входе весело звякнул, однако Лекси едва его услышала, так громко стучало ее сердце.

Раньше он никогда не приходил сюда один. Вечно на нем висела Аманда, липла, как тот луизианский мох, который показывают в фильмах ужасов. Лекси встала за прилавок, словно пыталась отгородиться от Зака.

— Привет, — сказал он, направившись к ней.

— Привет. Хочешь мороженого?

Он пристально посмотрел на нее.

— Приходи сегодня вечером в парк Ларивьера.

Не успела она ответить, как вновь прозвенел колокольчик и открылась дверь. В кафе ворвалась Аманда, подошла к Заку и обвила его рукой, словно щупальцем.

— Привет, Лекси. Спасибо, что присмотрела за моим парнем. Я говорю о танцах.

Лекси хотела выдавить из себя улыбку, но не смогла.

— Тебе мороженого?

— Ни за что. Слишком калорийно, — ответила Аманда. — Идем, Зак, отсюда. — Она двинулась к двери.

Зак остался на месте. «В десять, — произнес он одними губами. — Приходи».

Сердце Лекси стучало, как молот, когда она смотрела ему вслед.

В десять!

Она будет дурой, если всерьез воспримет его приглашение увидеться на пляже. Он встречается с Амандой, живой липучкой. Они в школе самая заметная пара.

И Миа расстроится, если узнает. Одно дело поцелуй на танцах — это дело обычное, что об этом говорить. Совсем другое — потихоньку побежать к нему на свидание и ничего не сказать Мии. Это уже большая ложь.

Лекси не могла так поступить, не должна так поступать.

Она посмотрела на хозяйку кафе. «Не делай этого, Лекси», — приказала она себе.

— Миссис Солтер, нельзя ли м не уйти на несколько минут раньше. Скажем, в девять пятьдесят?

— Конечно, я сама справлюсь, — сказала миссис Солтер. — Неожиданное свидание?

Лекси рассмеялась, питая в душе надежду, что смех не выдал ее волнения.

— Когда, на вашей памяти, у меня случались неожиданные свидания?

— Мальчишки в твоей школе, должно быть, слепые — вот все, что я могу сказать.

Оставшееся время Лекси отказывалась думать о принятом решении. Она сосредоточилась на работе, стараясь выполнить ее безукоризненно. И только позже, выйдя из кафе, она дала себе волю.

«Напрасно я согласилась», — твердила она, но тем не менее продолжала идти.

На главной улице в этот холодный осенний вечер почти не осталось прохожих. В окнах ресторана горел свет, но посетителей в такой час было мало.

Миновав ярко освещенный продуктовый центр, Лекси продолжила путь — мимо паромного терминала, агентства недвижимости, детского сада. Менее чем за пять минут она выбралась из города. Здесь тьма захватила все небо, и только бледно-голубая луна мерцала над высокими деревьями. В этой стороне было совсем немного домов, а те, что попадались, в основном служили жителям Сиэтла летними резиденциями, и окна в них в это время года были темными.

На входе в пляжный парк Ларивьера Лекси замедлила шаг.

Он не придет.

Но она все равно спустилась по извилистой асфальтовой дорожке на полосу пляжа с крупным серым песком. Лунный свет падал на выброшенные волнами на берег деревянные обломки.

На парковке не было ни одной машины.

Конечно, и не могло быть.

Лекси вышла на пляж. Гора гигантского плавника — целые деревья, вынесенные на берег — напоминала издали зубочистки какого-нибудь великана. По заливу пропыхтел ярко освещенный паром, словно китайский фонарик, пущенный по черной воде. А там, дальше, мигали цветные огни Сиэтла.

— Ты пришла?!

Она обернулась на голос Зака.

— Я не заметила твоей машины, — только и смогла вымолвить Лекси.

— Она на другой стоянке.

Он взял ее за руку и повел туда, где заранее расстелил на песке одеяло.

— Надо думать, ты многих девушек сюда водил, — нервно сказала она, понимая, что ей не следует об этом забывать. То, что было особенным для нее, для него привычное дело.

Он опустился на одеяло и мягко потянул ее за собой. Лекси поспешно вырвала свою руку. Она плохо соображала, когда Зак дотрагивался до нее, а мозги ей могли понадобиться — как-никак она на свидании с братом лучшей подруги.

— Посмотри на меня, Лекси, пожалуйста, — сказал он, и она не смогла сопротивляться. Он убрал прядь ее волос со лба. От его нежного прикосновения ей захотелось заплакать. — Я знаю, нам не следует быть вместе. Но ты ведь хочешь этого?

— Я не должна, — тихо сказала она и закрыла глаза, не в силах на него смотреть.

В темноте она слышала его дыхание, чувствовала на своих губах, но думать могла только об одном — как часто ей приходилось испытывать боль. Лекси вспомнила свою мамочку-наркоманку, твердившую все время о любви к доченьке. Бывало, зажмет Лекси крепко-крепко, так, что девочка не могла дышать, а потом вдруг начинала почему-то сердиться, с криками убегала и вообще забывала о существовании дочери. До переезда к Еве Лекси была счастлива лишь единственный раз, когда ее мамочка угодила в тюрьму. Тогда ее приняла в дом милая семья Рекслеров, сделавшая все, чтобы девочка жила нормально. Но тут из тюрьмы вернулась мать.

Обычно Лекси гнала прочь воспоминания о тех последних днях, когда ее мать была под кайфом, злилась и бушевала. Вот тогда-то Лекси и узнала всю правду о любви, насколько она бывает близка к ненависти и как может опустошить душу.

— Дружба с Мией для меня значит все, — сказала Лекси, глядя в глаза Заку. Она увидела, как на ее признание отреагировал Зак, и наконец все поняла. И его враждебность, и взгляды в сторону — все это была игра. — Ты притворялся, что я тебе не нравлюсь, из-за Мии?

— С самого начала, — вздохнул он. — Я хотел пригласить тебя куда-нибудь, но ты уже стала ее подругой. Поэтому я держался в стороне, во всяком случае, пытался. У меня это плохо получалось. А потом, когда ты чуть меня не поцеловала…

Сердце у Лекси куда-то улетело. Как такое возможно, что она и счастлива, и испугана одновременно?

— Мы не должны больше об этом говорить, нужно все забыть. Я не хочу потерять Мию и твою семью, просто не могу. Мне и так в жизни досталось, знаешь?

— Полагаешь, я об этом не думал?

— Зак, пожалуйста…

— Я больше не в силах бороться, Лекс. Я три года не могу выбросить тебя из головы. Возможно, если бы ты не попыталась меня поцеловать…

— Зря я это сделала.

— Но ведь сделала.

— Я больше не могла сдерживаться, — тихо сказала Лекси. Она больше не хотела ему лгать. Она полюбила его с той секунды, как впервые увидела. Она хотела улыбнуться, но вспомнила о зубах и прикусила губу.

— Я люблю твою улыбку, — сказал он, наклоняясь к ней. Расстояние между ними исчезло, она ощутила мятный запах его дыхания.

Поцелуй был неспешный, нежный. Она почувствовала его язык, и ее сердце воспарило. Когда он обнял ее, она сдалась. Поцелуй все продолжался, становясь более страстным, и ей уже не хотелось, чтобы он прервался. За их спинами бились о берег волны. Их шум превратился в мелодию. Их мелодию.

Откуда-то из глубины пришло желание, томное, болезненное, непреодолимое. Лекси начала дрожать так сильно, что он отстранился, посмотрел на нее.

— Ты в порядке?

Ей хотелось ответить: «Нет, не в порядке», но, увидев его глаза, она поняла, что безвозвратно погибла. Ее потянуло к нему с такой силой, что она сама испугалась. Опасно так сильно желать чего-то в жизни, но опаснее всего желать его любви.

— Все хорошо, — солгала она. — Просто замерзла.

Он привлек ее к себе.

— Придешь сюда завтра вечером?

Они пошли по неверному пути; ей бы следовало сейчас притормозить, сказать, что им нельзя любить друг друга, и на том поставить точку. И сделать это прямо сейчас, пока она еще может. Ей бы следовало сказать ему «нет», сказать, что она не согласна рискнуть дружбой с Мией, но, когда Лекси посмотрела на Зака, у нее не хватило сил отвергнуть его. Он обладал способностью усмирять ее боль в душе.

«Опасность, Лекси, — молча твердила себе она, — скажи „нет“. Подумай о своей лучшей подруге и о том, что так важно для тебя». Но когда он снова ее поцеловал, она прошептала:

— Приду.

6

Джуд сидела в кровати, слушая вместе с Майлсом вечерние новости. Вокруг них громоздилось пуховое одеяло в шелковом чехле, похожее на дрейфующее облако. Последние несколько дней — фактически сразу после танцев — ее материнский радар начал подавать мощный сигнал. С Заком что-то произошло, и она не могла понять, что именно. Ее всегда очень тревожило, если терялась связь с детьми.

— Зак порвал с Амандой, — наконец произнесла она.

— Угу, — отозвался Майлс.

Она посмотрела на мужа. Как такое могло быть, что при любой драме, происходящей в этом доме, он всегда сохранял внешнее спокойствие? Майлс обвинял ее в том, что она не мама, а вертолет: сплошной шум и суета, никогда не выпускает своих детишек из поля зрения, но если это так, тогда он спутник, вращающийся по такой далекой орбите, что ему нужен мощный телескоп, чтобы увидеть, что творится в собственном доме. Видимо, этому его тоже обучали в медицинском колледже. Майлс прекрасно усвоил, как справляться с собственными эмоциями.

— И это все, что ты можешь сказать?

— Вообще-то я мог сказать и еще меньше. Обычное дело.

— Я слышала от Молли — ей говорил Брайсон, — что Зак вел себя очень странно после тренировки. Мне кажется, он не так спокойно переживает разрыв с Амандой, как кажется со стороны. Ты бы с ним поговорил.

— Я взрослый мужчина, он подросток. Разговорами тут не поможешь. — Майлс улыбнулся жене. — Вперед, действуй.

— Ты о чем?

— Тебе же до смерти хочется расспросить его о том, что происходит. Ты ничего не можешь с собой поделать, поэтому — вперед! Выслушай сына и поверь ему, когда он скажет, что Аманда тут ни при чем. Ему семнадцать. Я в его годы…

— Твое буйное прошлое не служит утешением. — Она чмокнула мужа в щеку и перелезла через него, чтобы выбраться из кровати. — Я скоро.

— Поверь, я знаю.

Джуд, улыбаясь, вышла из спальни.

На втором этаже повсюду горел свет. Как обычно, ни один из ее разумных детей не освоил невероятно сложную координацию руки и глаза, необходимую, чтобы щелкнуть выключателем. Она остановилась у дверей Мии, прислушалась. Оказалось, что дочь разговаривает по телефону. Либо с Лекси, либо с Тайлером.

Джуд прошла дальше, к комнате Зака. У закрытых дверей она помедлила, решив, что не станет забрасывать его вопросами или советами. На этот раз она будет просто слушать.

На стук ответа не последовало. Тогда она снова постучала, объявила вслух о том, что входит, и распахнула дверь.

Сын сидел за черным пультом, ощущая себя пилотом самолета-истребителя, кем на экране он и был.

— Привет, — сказала Джуд, входя в комнату. — Чем занимаешься?

— Пытаюсь пройти этот уровень.

Она опустилась рядом с ним на черный потертый ковер. Когда-то эту комнату отделывал профессионал, но потом, спустя годы, весь дизайн поменялся благодаря Заку. Дорогие обои шоколадного цвета спрятались под киноафишами. Книжные полки превратились в археологические витрины его детства: кладбище мультяшных героев, гора пластиковых динозавров, стопки кассет с видеоиграми, зачитанный до дыр «Капитан Подштанник»[5] и пять книг о Гарри Поттере.

Ей хотелось спросить: «Мы можем поговорить?», но, когда обращаешься к мальчишке-подростку (да и к любому мужчине), это все равно что предложить: «Позволь, я прогоню твой сплин».

— Давай угадаю, — сказал Зак. — Ты думаешь, я подсел на наркотики? Или распыляю граффити? Может, тебя волнует, что я девчонка, заключенная в мужское тело?

Джуд невольно улыбнулась.

— Как меня здесь неверно понимают.

— А ты всегда тревожишься из-за всякого дерьма. То есть, прости, из-за ерунды.

— Хочешь поговорить об Аманде? Или о том, что ты чувствуешь? Мне пару раз в жизни разбивали сердце. А Кит Коркоран из выпускного класса чуть меня не доконал.

Зак отложил пульт и посмотрел на мать.

— А как ты поняла, что полюбила папу?

Вопрос ее приятно удивил. Обычно подобную фразу из сына нельзя было вытянуть и клещами. Но, видимо, он растет или действительно переживает из-за Аманды.

Она могла бы многое рассказать, поделиться воспоминаниями. Если бы этот разговор состоялся с Мией, она бы так и сделала. Но сейчас перед ней сидел Зак. Ей не хотелось разрушить эту минуту, пустившись в длинные рассуждения.

— В первый раз как увидела, так и поняла. Знаю, звучит безумно, но это правда. Когда он сказал, что любит меня, я ему поверила, впервые поверила кому-то после смерти своего отца. До того как в моей жизни появились Майлс и вы, мои дети, меня все время тревожило, что я стану такой же, как моя мама. Наверное, твой отец дал мне понять, каково это, любить, а когда он впервые меня поцеловал, я расплакалась. Тогда я не поняла, почему, зато знаю теперь. Это была любовь, и она испугала меня до полусмерти. В ту секунду я поняла, что больше никогда не буду прежней. — Она улыбнулась сыну, который в кои-то веки ловил каждое ее слово. — Однажды ты встретишь ту самую девушку, Зак. Только ты уже будешь взрослый, как и она, и когда ты ее поцелуешь, ты сразу поймешь, что вы с ней пара.

— И она расплачется.

— Если тебе повезет, то расплачется.

* * *

За следующие две недели Лекси научилась хранить секреты. Рядом с Заком ее захлестывала любовь, накрывала волной, такой мощной, что она уже не понимала, где земля, а где небо. Позже, когда она оказывалась с Мией, ее точно так же мучило чувство вины. Миа догадывалась, что с Заком не все ладно, но ей так и не пришло в голову поискать ответ у Лекси.

Самое худшее, что это мешало их доверию. Лекси не раз хотелось в отчаянии выложить всю правду, получить отпущение грехов, но она молчала, так и не открыла сердце лучшей подруге. А все почему?

Из-за любви. Она ни в чем не могла отказать Заку, а он не был готов рассказать сестре о них. Лекси сама толком не понимала, почему; она просто знала, что Зак боялся признаться Мии, а если Зак боялся, то Лекси тем более.

Каждый вечер он забирал Лекси после работы и увозил на «их» пляж. Там они лежали на синем клетчатом одеяле и разговаривали. Лекси рассказала ему о своем детстве, про свою жизнь с матерью, которая все время забывала о ней и бросала где придется. Зак внимательно слушал ее, держа за руку, а потом сказал, что она самая сильная из всех, кого он знает. Он поделился с ней мечтами о медицинском коллед же, рассказал о своих надеждах на успех, о неизвестности и сомнениях, которые иногда лишали его смелости.

Звезды над головой стали их собственной Вселенной. Зак показывал ей созвездия, рассказывал их историю, сказки с богами и чудовищами, любовью и трагедиями. Его голос в холодной тьме превратился для нее в родное пристанище, которого у нее никогда не было; в его объятиях она обрела покой. Она узнала Зака с той стороны, о которой даже не подозревала. Он чувствовал многое так глубоко, что порою сам боялся собственных эмоций, и тревожился, боясь разочаровать родителей. Эта его удивительная неуверенность в себе лишь усиливала ее любовь.

В этот вечер они лежали рядом, глядя на бездонное темное небо. Зак обнял Лекси и, приподнявшись, накрыл ее своим телом. Лекси страстно его поцеловала, вложив в этот поцелуй частичку своего сердца, словно могла каким-то образом соединить их души одной силой своей любви. Рука Зака скользнула под ее рубашку, вверх по голой спине, и она ему это позволила. Лекси забывала обо всем, когда он так до нее дотрагивался.

Зак расстегнул ее лифчик. Мягкие чашечки легко сползли, и он уже ласкал ее грудь.

Она отстранилась, выскользнула из-под него и, тяжело дыша, легла рядом, чувствуя, как ей не хватает его прикосновений.

— Лекс! Я сделал что-то не так?

Она застегнула лифчик и повернулась к нему лицом. В лунном свете он был так красив, что у нее перехватило дыхание. Но ее мать нередко отдавала свое тело, чему Лекси бывала свидетелем, и теперь она не могла поступать так же беспечно. Она села и склонила голову. Вот, значит, что делает любовь с человеком — выкручивает его, опустошает, ничего не оставляя, кроме всепоглощающего желания.

— Что ты со мной делаешь, Зак?

— Ты о чем?

Лекси постаралась успокоиться. Если она чему и научилась у матери, так это тому, что в темноте ничего хорошего не растет.

— Я не хочу быть твоим секретом, Зак. Если ты меня стыдишься…

— Стыжусь? Ты так обо мне думаешь?

— Ты не хочешь рассказать о нас Мии… своей семье.

Он покачал головой.

— Эх, Лекс, я же люблю тебя, разве ты не понимаешь?

— Любишь?

Зак вздохнул, и этот вздох напомнил ей о собственной печали — Лекси была уверена, что никто и никогда ее не полюбит.

— Ты не знаешь, каково это иметь сестру-двойняшку. Я люблю Мию, но хочу, чтобы ты была моей. А мама врывается в мою жизнь, как пловец в бассейн. Она еще скажет свое слово, поверь.

— Я тоже тебя люблю, Зак. Так сильно, что сама не могу в это поверить. Но я не могу быть только твоей. Миа моя лучшая подруга, мы должны ей сказать. И отношение ко мне твоих родителей тоже очень для меня важно, я не хочу их разочаровать.

— Знаю. Но нельзя ранить Мию. Если она решит, что я украл тебя у нее…

— Я и так принадлежу вам обоим, — серьезно сказала Лекси.

Зак снова поцеловал ее и, взяв за руку, поднял на ноги. В тишине, вдруг ставшей враждебной, они сложили одеяло и постояли, обнявшись, под звездами. Бремя их решения показалось невыносимо тяжелым, и Лекси чуть было не решила отступить, сказав, пусть все остается по-старому. А вдруг она навсегда потеряет Зака? Она не обманывалась, такой вариант тоже возможен. Если Заку придется выбирать между Лекси и семьей, то исход известен заранее. Он в любом случае выберет Мию, именно она его вторая половина, ведь связь между двойняшками очень глубока. В прошлом году Зак получил травму на футбольном поле, а Миа это мгновенно поняла — она почувствовала его боль.

— Завтра, — сказал он, — расскажем ей все завтра.

— Что, если…

— Не говори так, она поймет. Должна понять.

* * *

На следующий день Лекси отсиживала на уроках, пытаясь слушать бубнящих учителей, а сама только и думала, как расскажет правду Мии. Она снова и снова представляла себе разговор, шлифуя, как драгоценный камень, каждое слово раскаяния. И все же, когда прозвенел звонок с последнего урока, ей захотелось немедленно убежать.

Что, если Миа ее не простит? Лекси тогда потеряет самого дорогого друга. Зря она с самого начала не рассказала Мии правду. Уж ей, как никому другому, следовало бы знать, как важна правда, ведь сама Лекси выросла на сплошной лжи и помнила ее горький привкус.

После занятий Лекси присоединилась к толпе учеников в коридоре. И справа, и слева хлопали дверцы шкафчиков, ученики смеялись, болтали, толкались. Миа поджидала ее у своего класса, и вместе они направились к флагштоку.

Зак подошел сзади к Лекси и небрежно обнял девушку, словно это ничего не значило, но его прикосновение обожгло ее, как огнем. Она откликалась на малейший его жест — вот он вздохнул, убрал с глаз челку, коснулся ее плеча.

Лекси отстранилась слишком резко. Хотела это сделать небрежно, но перестаралась и натолкнулась на Мию.

— Эй, — рассмеялась Миа, — ты что, учишься ходить?

Лекси повернулась к подруге.

— Мне нужно с тобой поговорить. — Она не осмеливалась посмотреть на Зака, но чувствовала на себе его взгляд, такой же горячий, как прикосновение. — С глазу на глаз.

— Мне тоже, — сказал Зак.

Миа пожала плечами. На лице ее не было тревоги. Да и с чего бы ей тревожиться? Она верила этим двоим больше, чем кому-либо на свете. Миа направилась к газону возле административного здания, недалеко от того места, где они с Лекси познакомились в первый день занятий в школе.

— Так и быть, — сказала Миа. — Выкладывайте.

Лекси словно язык проглотила. Она почувствовала себя настоящей лгуньей. Она точно потеряет подругу, а возможно, и юношу, которого любит.

Зак взял Лекси за руку.

— Мы хотели сказать тебе, что теперь мы вместе.

— А, угу, я вижу. — Миа оглянулась на вереницу автобусов. — Где там Тай?

— Мы вместе, — повторил Зак.

Миа медленно повернулась и посмотрела на них, слегка хмурясь.

— Вместе? Вы что, пара?

Лекси кивнула.

Кровь отхлынула от лица Мии.

— С каких пор?

— После вечеринки у Эйснеров она чуть меня не поцеловала, — признался Зак.

— Значит, уже несколько недель, — сказала Миа. — Лекси обязательно бы мне об этом рассказала, правда, Лекс? Ты ведь все мне рассказываешь.

— Все, кроме этого, — призналась Лекси. — Я не знала, что так случится. Я увидела Зака в первый день занятий в этой школе прежде, чем встретила тебя… и мне показалось… нет, я хотела сказать другое. Мне он всегда нравился, это главное, но я никогда не думала, что понравлюсь ему. Он, то есть Зак, он особенный, а я… это я. И я ничего тебе не рассказала, потому что боялась: вдруг ты подумаешь, что я одна из тех девчонок, которые пользуются тобой, чтобы быть к Заку поближе. Как Хейли. На самом деле все не так.

— Разве? — спросила Миа, губы ее дрожали. — Почему не так?

— Я люблю ее, Мышка, — сказал Зак. — И мы любим тебя.

— Л-любите? Поэтому все это время потихоньку от меня прятались? Я много раз спрашивала Зака, что происходит, а он отвечал: «Ничего». Вы оба отмалчивались, наверное, даже смеялись надо мной, — сказала Миа. Она едва не плакала.

— Нет, — возразил Зак. — Ты же знаешь нас, сестренка.

— Я тоже так думала. А вы оказались оба врунами. — У Мии на глазах выступили слезы. Она повернулась и бросилась к школьному автобусу и села в него за секунду до того, как закрылись двери.

Лекси видела подругу через мутное окно, ее бледное личико, залитое слезами, руку, прижатую к стеклу.

Зак обнял ее за плечи.

— Не расстраивайся, Лекс. Она смирится с этой мыслью. Уверен.

— А что, если нет? — прошептала Лекси. — Что, если она никогда нас не простит?

* * *

Следующие несколько часов Лекси просидела в своей тесной комнатушке, всматриваясь в будущее без дружбы Мии.

Да, она любила Зака. Всем сердцем и душой, но Мию она любила не меньше. Это было другое чувство, более мягкое, нежное, уютное; возможно, оно было даже крепче и надежнее. Она лишь знала, что не может пожертвовать ни одним из них. Это было бы все равно, что выбирать между воздухом и водой. Чтобы выжить, нужно и то и другое.

Не следовало ей таиться от подруги. С самого начала нужно было поступить правильно, и тогда сейчас не происходило бы ничего подобного. Этот урок усваивают в детстве: всегда поступай честно. А она допустила неверный шаг и ранила чувства лучшей подруги.

Лекси знала, что должна сделать. Она прошла из своей комнаты в гостиную, где Ева смотрела телевизор.

— Можно мне съездить к Мии домой? — спросила Лекси.

— В такой час? В будний день?

— Это важно, — сказала Лекси. Она не знала, что будет делать, если тетя не разрешит.

Ева на нее посмотрела.

— Это насчет того юноши?

Лекси кивнула.

— Ты все сделаешь как надо?

Лекси снова смущенно кивнула, запоздало поняв, что Ева с самого начала обо всем догадалась.

— Я должна сказать Мии правду.

— Правда — всегда хорошо. — Ева отложила в сторону пульт. Улыбка на ее озабоченном лице еще больше обозначила морщины. — Ты хорошая девочка, Лекси.

Нет, это не так. В последнее время она не была хорошей девочкой. Лекси с трудом сглотнула, коротко улыбнулась, чуть ли не с отчаянием, и вышла из трейлера.

Автобус домчал ее до Найт-роуд в мгновение ока. Последние сто ярдов до особняка Фарадеев она прошла пешком. В этот темный осенний вечер дом сверкал огнями. Лекси прошла по дорожке и поднялась на крыльцо. Помедлив, нажала кнопку звонка.

После показавшихся ей вечностью минут ожидания дверь открыл Зак, вид у него был убитый.

— Лекс, — сказал он, — она отказывается со мной разговаривать.

— Родители дома?

Он покачал головой.

— Она у себя.

Лекси кивнула и, пройдя мимо Зака, поднялась на второй этаж. У комнаты Мии она не стала стучать, а просто толкнула дверь и вошла. Миа стояла у большого овального зеркала. Даже в тусклом свете Лекси увидела боль на лице Мии.

— Миа, — сказала Лекси, проходя в комнату. Зак остановился у порога.

— Я доверяла вам, — произнесла Миа дрожащим голосом.

Лекси предпочла бы услышать гневные крики, все что угодно, только не эти тихие слова, полные неподдельного страдания.

— Миа, ты моя лучшая подруга, такой у меня никогда не было. Я люблю тебя как сестру, и прости меня, если я сделала тебе больно.

— Не только ты. Вы оба.

— Знаю. Но я хочу, чтобы ты понимала, как много для меня значишь. Как никто другой, поверь. Если захочешь, чтобы я с Заком рассталась, я сделаю это…

— Не говори так, — сказал Зак, подходя к ней и взяв Лекси за руку.

Лекси даже не взглянула на него, продолжая смотреть на Мию.

— Я порву с ним, но любить его не перестану. Просто не смогу. Мне давно следовало тебе все рассказать.

Миа вытерла глаза.

— Вы всегда как-то странно смотрели друг на друга. Я думала, что излишне реагирую… из-за Хейли. — Она тяжело вздохнула. — Я знаю, что я чувствую к Тайлеру. Если у вас все так же…

— Так же, — серьезно сказала Лекси.

— Обещаешь, что не бросишь меня из-за него? — спросила Миа.

Это обещание далось Лекси легко. Она отпустила руку Зака и шагнула к Мии.

— Обещаю. И больше никогда тебе не совру. Даю клятву.

— А если он разобьет твое сердце, — продолжала Миа, — ты все равно останешься моей подругой? Я ведь тогда тебе понадоблюсь.

— Ты всегда мне будешь нужна, — сказала Лекси. — Я бы умерла, если бы больше не смогла сюда приходить. Честно! Что бы ни произошло между нами с Заком, ты и я навсегда останемся лучшими подругами. — Она сделала еще шаг. — Скажи, что больше не сердишься на нас, Миа, пожалуйста!

Миа шмыгнула носом. Лекси ждала, что подруга улыбнется, но, наверное, это было слишком смелое ожидание.

— Я испугалась, что могу потерять тебя, Лекси, — призналась Миа.

— Знаю, — сказала Лекси. — Поверь, Миа, ты всегда можешь доверять мне.

— Нам, — поправил ее Зак.

— Я хочу, чтобы вы, ребята, были счастливы, — наконец произнесла Миа. — Что я была бы за человек, если бы не желала этого? Я ведь люблю вас.

— А мы любим тебя, — сказала Лекси.

Это была правда; она любила Мию все больше и больше. Ее лучшая подруга повела себя как львица во всей этой истории. Миа обиделась — два человека, которым она доверяла, солгали ей; и все же теперь она стояла, глядя на них, пыталась улыбнуться и желала им счастья.

— В выпускном классе мы будем держаться вместе, втроем, — сказал Зак с явным облегчением. — Разве не круто?

— Я бы не стала пока торжествовать, — сказала Миа, глядя на брата. — Нам еще предстоит разговор с мамой.

— Разве ей не все равно? — спросила Лекси, нахмурившись. — Я ведь ей нравлюсь.

Наконец Миа улыбнулась:

— Ты что, шутишь? Нашей мамочке никогда не бывает все равно.

* * *

На следующий вечер, в шесть часов, в школьной библиотеке состоялось собрание родителей выпускников этого года. Пришли почти все.

— Мы знаем, насколько особенным является Пайн-Айленд, — первым заговорил полицейский офицер Рой Эйвери, поднявшись со своего места за главным столом. — Я знаком со многими выпускниками — мой младший сын окончил школу два года назад, — и на моих глазах этот класс перешел из первой, так сказать, лиги в главную команду школы. Я видел, как вы заботитесь о своих детях — автомобильные кресла, шлемы и воздушные подушки. Кое-кто из вас, быть может, думает, что самая большая беда, которая им теперь грозит, — не попасть в колледж, но существует новая угроза, о которой некоторые знают, к сожалению, очень хорошо, а другие вообще ничего не знают.

Я говорю о вечеринках. Вы думаете, что остров охраняет ваших ребятишек от опасностей большого города. Но и у нас здесь тоже есть свои опасности. Они подстерегают ребят в каждом пустом доме, на каждом пустынном участке пляжа. И главная опасность таится в бутылках с пивом и ромом. Каждый год, с началом занятий, старшеклассников одолевает такой зуд, и это при полном отсутствии у них инстинкта самосохранения. Поэтому присматривайте за своими детьми, не позволяйте им обманывать вас. Говорите, какие опасности таятся в веселых вечеринках.

Когда родители начали задавать вопросы, Джуд выискивала среди них знакомые лица.

Со многими из этих женщин она договаривалась возить детей в школу поочередно; вместе из года в год они преданно сидели на трибунах во время футбольных матчей, промерзая до костей, украшали физкультурный зал для танцев — в общем, были мамочками-общественницами. Они объединяли усилия, чтобы растить своих детей в безопасном обществе. И вот теперь перед ними новый враг: выпивка. Джуд не сомневалась, что патруль из мамочек вновь соберется вместе, чтобы не допустить возможных неприятностей.

Когда офицер Эйвери закончил речь и ответил на вопросы, с места поднялась Джуд.

— Благодарю вас, офицер Эйвери, за важное предостережение. Мы благодарны также и Энн Морфорд за ее подробный рассказ о процедуре подачи заявлений в колледжи. Уверена, мы все еще не раз постучимся в вашу дверь с вопросами в конце учебного года. Теперь же как председатель родительской группы я хочу поговорить о празднике, о выпускном вечере. Как все вы знаете, Пайн-Айленд делает все, чтобы исключить езду выпускников за рулем в пьяном виде. С этой целью мы планируем целую ночь развлечений. Она начнется сразу после церемонии, когда дети займут места в автобусе. Домой они вернутся лишь в шесть утра, в этом году праздник пройдет на широкую ногу…

Следующие несколько минут Джуд рассказывала о плане, который разработал родительский комитет. У каждого жителя острова было свое мнение, поэтому некоторое время она отвечала на вопросы, а затем послала по рядам лист с просьбой записываться в волонтеры-наблюдатели на ночной праздник. После этого она вместе со своей лучшей подругой Молли и другими родителями покинула физкультурный зал. Молли, как всегда, шикарно выглядела, хотя не прилагала к этому никаких усилий — джинсы, строгая белая блузка по фигуре и ожерелье из бирюзы в медной оправе. Волосы, коротко остриженные, выкрашенные в этом году в платиновый цвет, подчеркивали ее темные глаза. Молли и Джуд подружились больше десяти лет тому назад. Сын Молли, Брайсон, был одногодком двойняшек, поэтому Молли все время сталкивалась с Джуд то на одном, то на другом мероприятии — классных вечерах, экскурсиях, детских днях рождения. С тех пор они дружили; Джуд думала, что не выдержала бы трудных лет средней школы без Молли и совместных встреч по четвергам с коктейлем «маргарита».

Вместе они вышли на улицу. Джуд только собралась поговорить с подругой, как за спиной услышала:

— Похоже, выпускной пройдет на славу.

Джуд обернулась и увидела Джули Уильямс.

— Привет, Джули.

— Надеюсь, Заку лучше, — сказала Джули, застегивая пальто.

Джуд рылась в сумке, отыскивая ключи от машины.

— Ты это о чем?

— Марш говорит, он потянул лодыжку. Пропустил почти все тренировки на неделе.

Джуд остановилась.

— Зак пропустил футбольные тренировки? Из-за лодыжки?

— О Боже! — пробормотала Молли.

— Всю неделю, — подтвердила Джули.

— Теперь ему уже лучше, — проговорила Джуд как ни в чем не бывало. — Завтра он будет на тренировке.

— Марш обрадуется, — сказала Джули. — Я записалась дежурить на выпускном. Дай знать, если я тебе понадоблюсь.

Джуд рассеянно кивнула. На самом деле она даже не слушала Джули. Зажав в руке ключи, она шла сквозь толпу к машине, не глядя по сторонам. Молли сумела перехватить ее у самой машины.

— Насколько я понимаю, с лодыжкой у Зака все в порядке.

— Совсем заврался маленький поганец, — сказала Джуд. — Каждый день возвращался с тренировки вовремя. Даже с влажными волосами как бы после душа.

— Так чем же он в это время занимался? — удивилась Молли.

— Я бы тоже хотела это знать. — Джуд вымученно улыбнулась. — Завтра, как обычно, пообедаем вместе?

— Конечно. Я хочу услышать подробности.

Джуд кивнула и села в машину. Всю дорогу домой она разговаривала сама с собой, репетируя беседу с Заком.

Уже из дома она позвонила Заку на мобильный, ответа не получила и оставила сообщение. Потом стала метаться. Зря она сказала детям, чтобы поужинали не дома.

В этот поздний час за окном ничего не было видно. Над черной водой нависло темное небо. На противоположном берегу мигали лишь редкие огоньки. В оранжевом свете, падающем через стекло с крыльца, Джуд казалась себе привидением.

Она так и осталась стоять на месте, притоптывая ногой и разглядывая собственное отражение, когда двойняшки вошли в дверь, толкая и стараясь перекричать друг друга.

— Закари, мне нужно с тобой поговорить, — сказала Джуд.

Они оба замерли на месте и одновременно посмотрели на мать.

— Че? — отозвался Зак, демонстрируя мастерство владения родным языком.

Джуд указала рукой на гостиную.

— Немедленно.

Зак вальяжно направился к дивану, как большая кошка.

— Что? — И вот уже глаза прищурены, руки сложены на груди, прядь светлых волос упала на глаза.

Миа плюхнулась на диван рядом с братом.

— Можешь идти, Миа, — сказала Джуд тоном, не терпящим возражений.

— Мама, пожалуйста…

— Ступай, — отрезала Джуд.

С шумным вздохом Миа поднялась и выплыла из комнаты. Джуд сомневалась, что дочь ушла далеко: наверняка сейчас подслушивает под дверью.

Джуд опустилась на стул напротив Зака.

— Итак, Закари, что ты мне скажешь?

— О чем? — спросил он, отводя взгляд. — Мы поужинали в пиццерии. У тебя ведь сегодня было собрание, ты сама велела нам поесть где-нибудь. Еще совсем не поздно.

— Речь не об этом. У тебя есть что мне рассказать, и мы оба это знаем, — резко произнесла Джуд.

— Ты, наверное, о футболе, — настороженно предположил Зак; вид у него был несчастный. — Тебе позвонил тренер.

— На островке такого размера, где все всем известно?! Ты думаешь, я только так обо всем узнаю? Ты серьезно, Зак? И о чем сообщил бы мне тренер Уильямс, если бы позвонил?

— Что я пропускаю тренировки последние пять дней.

— Я слышала, у тебя травма. Странно, но я почему-то этого не заметила.

Его поникшие плечи послужили ответом.

— Ты мне солгал.

— Точнее, я не сказал…

— Только не начинай, Зак. Это тебе не поможет. Почему ты прогулял тренировки?

В комнату вернулась Миа и, усевшись рядом с братом, взяла его за руку.

— Скажи все, — тихо посоветовала она. — Мы собирались рассказать тебе сегодня вечером, мам. Честно.

Джуд скрестила руки на груди и откинулась на спинку стула, выжидая. Отделаться от Мии не удастся. И в первый раз не стоило пробовать.

— Да, сделай одолжение, Зак. Просвети меня.

— Я был с Лекси.

— Что ты хочешь этим сказать? — не поняла Джуд.

— Я люблю ее, — признался он.

«Любовь. Лекси».

Из всех оправданий, которые она себе представляла, этого даже не было в списке. Зак влюбился в подругу сестры!

Джуд посмотрела на Мию, которая не улыбалась, но и сердитой тоже не выглядела.

— Миа?

— Все в порядке, Madre, — сказала она.

Джуд не знала, как реагировать, а перед ней сидели ее дети, похожие друг на друга настолько, что, казалось, они дышат одновременно. Оба выглядели встревоженными и непокорными. Дети ждали, что она скажет. Раньше они никогда ничего от нее не скрывали, а теперь у них появилась тайна, и это причинило Джуд боль.

— Как давно?

— Пару недель, — ответил Зак.

Миа поморщилась, и Джуд поняла, что и дочь переживает не меньше.

Джуд задумалась. Теперь ничего хорошего не жди, что произойдет, если… когда… Зак порвет с Лекси? Что, если Лекси перестанет сюда приходить? Миа будет убита горем.

— Конечно, Зак, я не стану тебе указывать, с кем встречаться, а с кем нет. — Джуд тщательно подбирала слова. — Лекси дорога всем нам. Ты должен помнить, что она была лучшей подругой Мии еще до того, как у вас с ней начались свидания, и останется подругой сестры, после того как они закончатся. И в нашей семье нет секретов, ты это прекрасно знаешь. Договорились?

— Договорились. — Зак радостно улыбнулся, — как обычно, ему все сошло с рук.

— И насчет футбольных тренировок. Отныне и впредь ты не опоздаешь ни на одну тренировку и всю следующую неделю будешь обходиться без машины. Мне не нравится, когда врут.

Улыбка Зака померкла.

— Так нечестно.

— Как и лгать, — сказала Джуд.

В окне гостиной мелькнул свет фар, осветив на секунду Зака и Мию.

Открылась входная дверь, и в дом вошел Майлс, с курткой, переброшенной через плечо, и с книгой под мышкой. Он прошел к камину и, увидев всю троицу, сидящую в молчании, сразу заподозрил неладное.

— Что случилось? — хмуро поинтересовался он.

— Ничего, — ответил Зак. Посмотрев на Мию, он дернул головой. Они бегом бросились наверх и скрылись из виду.

— Что это было? — поинтересовался Майлс, швыряя куртку на диван. Он прошел к остекленному зеркалами бару в углу комнаты и через минуту принес жене бокал белого вина.

— Зак встречается с девушкой, — сказала Джуд, поблагодарив его за вино.

— Уже? — удивился Майлс. — Шустро!

— Это Лекси.

Майлсу понадобилась секунда, чтобы переварить новость.

— Что ж, ладно.

— Нет, не ладно. Он стал пропускать футбольные тренировки.

Майлс присел рядом с ней.

— Уверен, ты провела с ним душеспасительную беседу. Завтра он вернется в свою колею.

— Но почему он вообще с нее сошел? Зак каждый месяц менял подружек, начиная с девятого класса. Насколько я помню, он ни разу ничего не пропустил ради девушки. Значит, Лекси ему особенно дорога. Он действительно сказал, что любит.

— М-м-м.

Джуд принялась нервно покусывать губу.

— Я вижу проблему, Майлс. Лекси практически член семьи. А ревность бывает беспощадной — помнишь, как он с Мией когда-то дрался за-за фигурки Капитана Крюка?

— Фигурка Капитана Крюка. Ты шутишь?

Она посмотрела на мужа.

— Ситуация деликатная. Многое может пойти не так.

Он улыбнулся чуть снисходительно.

— Вот за что я тебя люблю, Джуд.

— Что такое?

— Ты во всем увидишь темную сторону, — шутливо произнес он.

— Но…

— Они только начали встречаться. Быть может, погодим пока с нанесением бомбового удара?

Наконец Джуд улыбнулась. Она знала, что муж прав — она действительно реагировала чересчур бурно. Но этот новый роман не предвещал ничего хорошего, только разбитые сердца. Тем не менее пока она ничего не могла изменить. Джуд подошла к мужу, обняла и посмотрела ему в глаза.

— От тебя никакой помощи.

7

На следующее утро Джуд проснулась, с удивлением обнаружив, что день будет солнечный и прохладный. Пока Майлс принимал душ и собирался на работу, она стояла у окна спальни, потягивала кофе и пыталась придумать, как улучшить бордюры в саду. Линии казались недостаточно прямыми, да и освещение ее не совсем устраивало. Жаль, она не заметила этого в сентябре. Теперь, поздней осенью, в сезон дождей, для работы в саду требовался чуть ли не костюм аквалангиста.

Сзади подошел Майлс, взял ее чашечку с кофе, сделал глоток и вернул.

— Позволь, угадаю: тебе разонравились розы, которые ты высадила на прошлой неделе, и теперь считаешь, что азалии выглядели бы лучше.

Она прижалась к мужу.

— Ты надо мной смеешься.

— Вовсе нет. Чем сегодня думаешь заняться?

— Мне предстоит обед с матерью.

Майлс наклонился и поцеловал жену в щеку.

— Не позволяй ей помыкать тобою.

— Постараюсь. Это событие просто придется пережить. — Улыбнувшись Майлсу, она отправилась в ванную принять душ. После она поцеловала мужа на прощание и принялась за дела. Позвала детей на завтрак, прибрала после завтрака кухню и отправила их в школу с объятиями и поцелуями.

Уже через час она тоже покинула дом. Завезла в химчистку одежду Майлса, забрала кое-какие бумаги у нанятого ею консультанта по колледжам, сделала маникюр, вернула фильмы, взятые напрокат, и заехала в магазин, чтобы заказать на День благодарения парнýю индюшку с фермы свободного выгула.

За всеми этими делами она едва успела к парому, заехав на палубу за несколько секунд до отплытия. Переправа заняла чуть больше получаса. В центре Сиэтла, в двух кварталах от галереи, она нашла парковочное место, куда заехала в 12:06, опоздав на несколько минут.

На тротуаре перед входом она приосанилась, напрягла спину и вздернула подбородок, словно боксер перед поединком с серьезным противником. В серых брюках и кремовом кашемировом свитере она выглядела хорошо, но достаточно ли хорошо для критического материнского взгляда?

Джуд вздохнула. Глупо волноваться из-за того, что скажет ее мать. Бог свидетель, саму Каролину никогда не волновало мнение Джуд. Повесив сумочку через плечо, она направилась в галерею с вывеской над входом «ДЖЕЙСИ».

Внутри это было просторное помещение с кирпичными стенами и большими окнами. Великолепные картины с идеальной подсветкой, как и прежде, заставили Джуд нахмуриться. Зеленые, коричневые и серые тона создавали безрадостное настроение.

— Здравствуй, Джудит, — сказала мать, выходя навстречу. Она была в тонких черных брюках, красной шелковой блузе, украшенной потрясающим ожерельем, подчеркивавшим цвет глаз. — Ты должна была появиться еще несколько минут назад.

— Транспорт.

— Разумеется. — На лице Каролины появилась холодная улыбка. — Я подумала, почему бы нам не пообедать на воздухе. Сегодня неожиданно чудесный день. — Не дожидаясь ответа, она провела дочь по галерее на крышу с оборудованным патио, откуда открывался вид на Аляску. Отсюда бухта Эллиот и Пайн-Айленд сверкали в лучах неяркого осеннего солнца. В больших терракотовых горшках росли фигурно подстриженные вечнозеленые деревья. Накрытый стол сиял серебром и хрусталем. Все, как всегда, доведено до совершенства. «Прелестно», как сказала бы ее мать.

Джуд опустилась на стул, подвинулась к столу.

Каролина налила в два бокала вино и заняла место напротив дочери.

— Ну что ж, — сказала она, снимая серебряную крышку с блюда и раскладывая салат с анчоусами, — расскажи, чем ты сейчас занята?

— Дети учатся последний год в средней школе, так что забот у меня хватает.

— Представляю. Что будешь делать, когда они поступят в колледж?

Вопрос лишил Джуд спокойствия.

— Я видела рекламу мастер-класса по садоводству. Это, возможно, будет интересно, — ответила Джуд, ненавидя себя за этот уклончивый ответ. В последнее время она и сама задавала себе такой же вопрос. Что она будет делать, когда дети уедут?

Мать смотрела на нее.

— Когда-нибудь думала о том, чтобы взять на себя руководство «ДЖЕЙСИ»?

— Что?

— Я о галерее. Возраст берет свое, большинство моих друзей давным-давно отошли от дел. А у тебя хороший глаз на таланты.

— Но в галерее вся твоя жизнь.

— Да, наверное. — Каролина пригубила вино. — Так почему бы ей не стать и твоей жизнью?

Джуд задумалась. Она многие годы наблюдала за тем, как мать создавала свою галерею, отказываясь от всего в жизни, даже от живописи. Ничто не имело значения для Каролины, кроме ее художников и их отобранных ею работ. К тому же Джуд не сомневалась: мать никогда не бросит свое дело, а мысль о том, чтобы работать вместе, внушала Джуд ужас. За последние тридцать лет с хвостиком они ни разу даже не поговорили по душам.

— По-моему, не очень удачная идея.

Каролина отставила бокал.

— Могу я узнать, почему?

— Не представляю, как мы сможем вместе работать. Не представляю, мама, что ты действительно уйдешь на покой. Что ты будешь делать?

Каролина отвела взгляд, устремив его на бухту, где к пристани причаливала яхта.

— Не знаю.

Впервые за многие годы Джуд ощутила свою близость с матерью. Обеим предстояли перемены в жизни — естественное следствие возраста. Разница между ними была в том, что Джуд окружали люди, которых она любила. В этом смысле мать служила поучительным примером.

— Ты никогда не бросишь работу, — сказала Джуд.

— Ты права, наверное. А теперь давай поедим, у меня осталось всего сорок минут. Впредь, Джудит, постарайся не опаздывать на наши встречи.

Следующие сорок четыре минуты прошли в мучительной светской беседе, когда одна собеседница, по сути, едва слушала другую. После каждой реплики следовала длинная пауза, и в наступавшей тишине Джуд вспоминала свое одинокое детство, годы, проведенные в ожидании доброго слова от этой женщины. Когда обед в конце концов завершился, Джуд попрощалась и вышла из галереи.

Оказавшись на улице, она постояла немного, пытаясь привести в порядок свои чувства. Своим вопросом Каролина задела ее за живое, и Джуд рассердилась на себя за то, что вообще отреагировала на него. Она направилась по шумной улице к своей машине, но остановилась у витрины.

Там, за стеклом, было выставлено великолепное золотое кольцо.

Джуд вошла в магазин, присмотрелась к кольцу, в котором разительно сочетались эпатаж и изысканный вкус, стильность и классика. Слегка асимметричная форма с треугольным выступом. Художник, должно быть, обернул горячий металл вокруг болванки, а затем сместил в сторону, оставив на широкой полоске забавный маленький хвостик. Неровные зубцы тоже немного съехали набок.

Джуд подняла взгляд. В ответ элегантно причесанная пожилая дама почти бесшумно пересекла магазин и грациозно ступила за прилавок.

— Что-нибудь заинтересовало?

Джуд показала на кольцо.

— И вправду изумительная вещь! — Продавщица отперла стеклянную витрину и вынула кольцо. — Уникальная работа. — Она протянула его Джуд, и та примерила на указательный палец.

— Отличный получится подарок на выпускной для моей дочки. А какой камень подошел бы сюда?

Продавщица сосредоточенно нахмурилась.

— Знаете, у меня нет детей, но если бы у меня была дочь и я покупала бы ей подобное кольцо, то, думаю, мне бы захотелось растянуть удовольствие. Что, если вам выбрать камень вместе?

Идея Джуд понравилась.

— Сколько стоит?

— Шестьсот пятьдесят долларов, — последовал ответ.

— Ого!

— Быть может, вы взглянете на что-нибудь менее…

— Нет. Я хочу именно это кольцо. И не могли бы вы показать какие-нибудь наручные часы? Для моего сына…

Джуд провела в магазине еще полчаса, ожидая, когда сделают гравировки, расплатилась за покупки и ушла.

Она успела на трехчасовой паром и около четырех уже вернулась на остров и сворачивала на Найт-роуд.

Дома она застала Мию за обеденным столом перед открытым лэптопом, внимательно глядящую на экран.

— Я поставила «В нашем городке»,[6] — с несчастным видом заявила дочь. — Почему мне никто не сказал, что для Южнокалифорнийского университета эта запись, оказывается, не годится.

Джуд подошла к Мии, встала рядом.

— А ты возьми сцену из «Трамвая „Желания“»,[7] где ты стоишь на балконе. Это их сразит.

Миа вынула один диск и поставила другой.

— Как дела в школе?

Миа дернула плечом.

— Миссис Рондл устроила нам викторину. Полный отстой. А еще объявили зимнюю постановку. «Ромео и Джульетта», правда, действие происходит во время вьетнамской войны. Я могу получить главную роль, а это круто. Зак собирается проводить Лекси домой после тренировки, но к ужину он уже будет дома.

Джуд погладила Мию по голове.

— Что ты думаешь насчет того, что Зак и Лекси вместе?

— Не сомневаюсь, что тебе давно не терпится расспросить меня об этом.

Джуд улыбнулась:

— Верно.

Миа подняла на нее взгляд.

— Страшно… и в то же время клево, наверное.

Джуд вспомнила, какой была Миа до знакомства с Лекси, — дочь напоминала перепуганную хрупкую черепашку со спрятанной под панцирь головой. Все друзья у Мии в то время были выдуманные. Лекси это изменила.

— Что бы между ними ни произошло, вы с Лекси должны быть честны друг с другом. Вы должны оставаться подругами.

— После того, как Зак ее бросит. Ты это хочешь сказать.

— Я лишь говорю…

— Я сама об этом думала, поверь. Но… мне кажется, он по-настоящему ею увлечен. Только о ней и говорит.

Джуд постояла еще минуту, пытаясь решить, как бы получше преподнести вторую свою заботу. Наконец она решилась:

— Есть еще одно дело…

— Какое? Ты снова хочешь спросить, не занимаемся ли мы с Тайлером этим самым? Нет, не занимаемся. — Миа расхохоталась.

— Помню, как впервые влюбилась. Кит Коркоран. Выпускной класс средней школы. Все, как у тебя. Пока Кит меня не поцеловал, я даже не подозревала, что влюбиться — все равно что ворваться на полной скорости в теплый океан. — Она пожала плечами. — Никто со мной об этом не говорил. Бабушка довольно замкнутый человек. Единственное, что она мне сказала о любви: любовь сбивает девушку с катушек. Поэтому я училась на своих ошибках и, как все, их совершала. А сейчас мир стал гораздо опаснее. Я не хочу, чтобы ты спала с Тайлером… ты слишком молода… но… — Она подошла к кухонному шкафчику, открыла его, достала небольшую бумажную сумочку и протянула Мии. — Это тебе. На всякий случай.

Миа заглянула в сумку и увидела слово «презервативы» на яркой цветной коробочке. Она охнула и закрыла сумку рукой.

— Ма-а, зачем это мне?! Мы же ничего такого не делаем.

— Я не говорю, что они вам понадобятся. Надеюсь, что нет, но ты меня знаешь. А я вижу: ты думаешь, будто по-настоящему его любишь.

— Мне правда это не нужно, — пробормотала Миа, — но все равно спасибо.

Джуд взглянула на дочь. Дотронувшись до ее подбородка, она заставила Мию посмотреть ей в глаза.

— Секс все меняет, Миа. Он только укрепляет отношения, когда ты готова, когда ты старше, но случается, что он действует как напалм, если ты не готова. А ты, детка, не готова. Сама знаешь.

* * *

К середине ноября практически каждый выпускник пребывал в состоянии нервного возбуждения. В коридорах обсуждали только колледжи. Семьи проводили выходные на дорогах, посещая студенческие городки и беседуя с консультантами в попытке найти идеально подходящий вариант для своего чада.

Заботы Лекси — и соответственно стрессы — отличались меньшей масштабностью. У нее ведь не было солидного банковского счета, чтобы снимать с него деньги, поэтому ее выбор ограничивался государственными колледжами. Как ни печально, но с тех пор, как она влюбилась, оценки у нее ухудшились. Не намного, всего на десятую балла, но в условиях беспощадной конкуренции при поступлении даже такая малость имела значение. В последнее время, бывая у Фарадеев или отправляясь куда-нибудь повеселиться в компании Зака, Мии и Тайлера, она ощущала себя кем-то вроде гостя из другой страны, не способного понять их разговоры. Говорили об университетах — Калифорнийском, Лойолы и Нью-Йорка так, словно это были ботинки, на которые укажешь и купишь.

Лекси не понимала подобной уверенности.

Она уставилась на бумаги, разложенные на столе. Колонки цифр вызывали у нее раздражение. Как бы она ни экономила, все равно денег не хватит. Во всяком случае, на четырехлетнее обучение. Без губернаторской стипендии с полным обеспечением она выбывала из гонки.

В конце коридора открылась дверь.

Лекси подняла глаза и увидела Еву.

— Что-то ты засиделась.

— Учеба в колледже дорогая, — сказала Лекси со вздохом.

— Как жаль…

— Что?

— Как я дожила до такого возраста и не обзавелась деньгами? Хотела бы тебе помочь, но не могу, и это противно.

Лекси поняла, как любит эту женщину, изменившую ее жизнь: благодаря Еве она обрела свой дом.

— Не говори так, Ева. Ты дала мне все самое главное.

Ева посмотрела на нее с тревогой, морщинки вокруг рта стали еще виднее.

— Я сегодня разговаривала с Барбарой.

— Как поживает твоя сестра? Все еще вяжет одеяла для стран третьего мира?

Ева опустилась на стул напротив Лекси.

— Она хочет, чтобы я переехала к ней во Флориду, — после того как ты окончишь школу, разумеется. Я бы даже не стала это обсуждать, но, увы, местный климат совершенно не годится для моих коленей. Мы думали, может быть, ты согласишься со мной поехать. Недалеко от ее дома находится школа парикмахеров. Это хорошее ремесло. Людям всегда нужно стричь волосы.

Лекси попыталась улыбнуться, но не нашла в себе сил. Мысль остаться без Евы ее пугала, но, с другой стороны, Флорида — это такая даль. Как она сможет видеться с Мией и Заком, если переедет во Флориду?

Неужели действительно придется выбирать между дорогими людьми? Или это и называется взросление?

— Наверное, ты думаешь о своем молодом человеке. Что, решили поступать вместе?

— Нет. Будем видеться на каникулах, когда он приедет навестить родителей. Я ведь остаюсь в Сиэтле.

— Выходит, у вас все уже решено?

— Все решено.

— Будь осторожна, Лекси, — тихо произнесла тетя Ева. — Я знаю, что происходит, когда юноши готовятся уехать в колледж. Девушки тогда часто совершают ошибки. Не будь одной из них.

— Не буду.

Ева медленно поднялась из-за стола. Лекси заметила, что теперь, с наступлением холодов, тетя передвигается очень медленно. Она похлопала Лекси по плечу и направилась к крючку, на котором висел ее синий рабочий халат с логотипом «Уолмарта». Тетя надела халат, а потом пальто.

— Пошла на работу, — сказала она. — Столько товаров нужно разложить ко Дню благодарения. — Она обернулась. — Я принесу для нас индюшку. Устроим праздничный обед со всем, что полагается. Хочешь?

— Очень.

Ева открыла дверь и вышла в дождь.

Через минуту раздался стук в дверь. «Наверное, тетя что-то забыла», — подумала Лекси и пошла открывать.

На пороге стоял Зак с букетом красных роз.

— Я думал, она никогда не уйдет.

— Зак! Что ты здесь делаешь?

Он притянул Лекси к себе и поцеловал, а она ухватилась за него, как утопающий хватается за соломинку.

— Я должен был тебя увидеть, — наконец произнес он, с трудом переводя дух, затем подхватил ее на руки и понес в комнату.

Весь домик сотрясался, и где-то по дороге она выронила цветы. Он положил ее на узкую кровать и накрыл ее тело своим, продолжая целовать. Она почувствовала через джинсы, как он возбужден.

Их языки сплелись, и Лекси охватило какое-то не изведанное прежде желание — пугающее, всесильное. Не размышляя ни секунды, она прижала Зака к себе так, чтобы ощутить, как сильно его возбуждение.

Зак вдруг выругался и оторвался от нее. На недоуменный взгляд девушки он попытался ответить улыбкой, но сам оставался чернее тучи. Она увидела в его глазах отражение собственной страсти. Только, в отличие от нее, он не боялся.

— Лучше нам этого не делать, — сказал он срывающимся голосом.

— Знаю, — ответила она, опуская свитер. Глаза щипало, а еще, неизвестно почему, она чувствовала стыд. Она отодвинулась чуть дальше, но он тут же оказался рядом.

— Почему ты меня боишься, Лекси? Я не имею в виду секс. Я имею в виду себя самого. Почему ты так уверена, что я заставлю тебя страдать?

— Потому что я люблю тебя, Зак.

— Но я тоже люблю тебя.

Она вздохнула. Представление Зака о любви было создано его семьей; ее представление было мрачнее. Она знала, каково это быть брошенной тем, кто говорил, что любит тебя.

— Просто обними меня, Зак, — сказала Лекси, прижимаясь к нему.

Захваченная в его объятия, она взглянула вниз. На дешевом сером ковре валялась одна раздавленная роза, от упругого красного бутона остались только смятые лепестки.

* * *

С приходом зимы начался первый раунд подачи заявлений в колледжи. К тому времени, как двадцать третьего декабря закончились занятия в школе, Лекси успела разослать по почте почти все свои заявления, и началось ожидание. Она часто просыпалась среди ночи с бьющимся сердцем от увиденного кошмара, в котором ей снилось, что ее никуда не приняли. Зак и Миа тоже волновались, но гораздо меньше, чем Лекси. Конечно, они хотели поступить в престижный колледж, но, скорее всего, их ожидал положительный ответ. Вопрос для них состоял не в том, учиться ли дальше четыре года, а где именно учиться. А вот у Джуд процесс ожидания отнял все силы. Она слова не могла сказать, не упомянув какой-нибудь колледж.

В этот день Лекси работала в кафе допоздна. Школьные каникулы подстегнули бизнес. Целые семейства приезжали в город закупить все необходимое к Рождеству и сновали от магазина к магазину под деревьями, обвешанными мигающими лампочками.

Лекси выполняла заказ, отвешивая кварту инжирного мороженого, когда зазвонил телефон. Поблагодарив покупательницу, хорошо одетую женщину, Лекси сняла трубку.

— Кафе-мороженое «Аморе». Говорит Алекса. Чем могу помочь?

— Лекси, это Миа.

— Ты не должна мне сюда звонить.

— Оттоманы уехали на выходные.

— Ну и что?

— Ким закатывает вечеринку. Мы заедем за тобой в девять, договорились?

— Лекси, — строго сказала миссис Солтер, — это служебный телефон.

— Договорились, — сказала Лекси.

— Увидимся позже. — Миа повесила трубку.

Лекси вернулась к работе. С той минуты время будто остановилось, но наконец кафе закрыли, и Лекси оказалась на холоде, ожидая друзей. Кругом сияли рождественские огоньки, гирлянды свисали со всех карнизов, обвивали растущие в горшках деревья перед каждым магазинчиком. Яркие флаги развевались на фонарных столбах, хлопая полотнищами, а над Мейн-стрит повисла гигантская звезда из лампочек.

Перед Лекси затормозил красный внедорожник. Пассажирская дверца открылась, и оттуда показалась Миа.

— Эй!

Лекси поспешила забраться на заднее сиденье, где сидел Зак.

— Привет, Лекси, — обернулся к ней с водительского места Тайлер.

— Привет, — ответила Лекси, придвигаясь ближе к Заку.

— Я скучал по тебе, — сказал Зак тихо.

— Я тоже по тебе скучала.

Прошлый вечер они провели вместе, делали уроки с Мией в большой игровой комнате Фарадеев и целовались, когда Миа оставляла их вдвоем, но обоим казалось, будто прошло сто лет.

— Я позвонила твоей тете, — сообщила Миа. — Она разрешила тебе остаться у меня на ночь.

Лекси прислонилась к Заку, положила руку ему на колено. Ей обязательно нужно было до него дотронуться.

Когда они подъехали к дому Оттоманов, там уже стояло больше десяти машин.

Все четверо прошли по гравийной дорожке. Шум веселья казался приглушенным и далеким, пока они не вошли в дом.

Тут музыка гремела вовсю — оглохнуть можно. В кухне не протолкнуться от подростков; в гостиной тоже собрались гости — целовались или просто лежали на полу, а через стеклянные двери вновь прибывшие увидели еще одну компанию вокруг костра.

Тайлер подхватил Мию на руки и закружил. Миа расхохоталась, прижалась к нему, и они принялись целоваться как безумные.

Зак повел Лекси к костру, где ребята из футбольной команды пили пиво.

— Зак… Зак… Зак…

Толпа при их появлении принялась скандировать его имя.

Вперед вышел Брайсон с банкой пива в руке.

— Ну что, по пивку, чувачок?

— Раз за рулем Тайлер, — сказал Зак, — давай. — Он взял банку, проткнул ее ручкой, щелкнул крышкой и выпил за один присест. Вытирая рот, улыбнулся собравшимся вокруг него приятелям.

— Хочешь пива, Лекси? — спросил Брайсон.

— Нет, спасибо.

— Да брось ты, Лекси, — сказал Зак, теребя ее за руку.

Ему она не могла отказать.

— Ладно. Выпью одну банку, но не наперегонки. Я сама стираю свои вещи.

Зак рассмеялся и потребовал еще пива.

Следующие два часа веселье набирало обороты, толпа шумела громче, становясь неряшливее и пьянее. Время от времени в воздухе ощущалось зловоние. Кто-то все время хохотал, а затем неожиданно сменилась музыка.

Зазвучал саундтрек из «Русалочки». По всему дома парни, включая Зака, притворно тоскливо застонали. Лекси рассмеялась.

— Как я люблю, когда вечеринку устраивает девушка.

Неизвестно откуда нарисовалась Миа. Даже в своем дорогом розовом спортивном костюме с белым капюшоном она выглядела неважно — костюм был помят, и сама она нетвердо держалась на ногах.

— Это моя песня, — заявила она, схватила Лекси за руку и потащила на внутренний двор, где уже танцевали другие.

Она повисла на подруге, пытаясь двигаться в такт, а Лекси только сейчас, на таком близком расстоянии, разглядела, насколько нетрезвой и невеселой была Миа.

— Миа! Что случилось?

— Тайлер положил глаз на Алейну Смит.

— Наверное, ты что-то не так поняла, ты ведь прилично набралась.

— Я всего лишь выпила несколько баночек на скорость. И я вовсе так не думаю. — Миа наклонилась вперед и прошептала: — А все потому, что она делает это. Все парни в курсе.

— Если он тебя любит…

— Да, да, — сказала Миа. — Главное, я люблю его. Так чего же я жду?

Не успела Лекси ответить, как появился Тайлер и увел Мию. Лекси заметила, как жалко выглядела Миа и как она обрадовалась его возвращению. Она прямо расцвела от радости. Лекси загрустила, понимая, как опасно любить так безоглядно. А еще она понимала, что именно так она сама относится к Заку.

— Ну что, моя сестренка тебя бросила? — поинтересовался Зак, подходя сзади и обнимая ее. — Я бы никогда так с тобой не поступил.

Лекси повернулась, поцеловала его, ощутив на губах вкус пива и еще чего-то — какой-то острый металлический привкус. И взгляд у Зака был какой-то размытый, словно он не мог его сфокусировать.

Зак снова ее поцеловал, а затем повел сквозь толпу на пляж. Они еще не опустились на песок, а он уже набросился на нее с поцелуями. Рука скользнула под ее рубашку, расстегнула лифчик. Лекси понимала, что должна остановить его, но это было так приятно, а когда он дотронулся до ее груди, ей показалось, что она воспарила и летает, летает… Из горла у нее вырвался какой-то нутряной, неведомый ей возглас. А за их спинами, теперь уже далеко, то одна мелодия сменяла другую, то музыка вдруг умолкала, то начиналась снова, но Лекси ничего не слышала, кроме собственного тяжелого дыхания и его шепота — он все время повторял ее имя, говорил, как любит ее.

Лекси понадобилось невероятное усилие, чтобы оттолкнуть его.

— Не надо, Зак…

Он откатился в сторону и затих. Потерю его прикосновений она ощутила как боль и сразу пожалела о своем поступке.

— Прости, Зак. Просто…

— Вот вы где, — сказала Миа, подойдя к ним, спотыкаясь.

Лекси разглядела в лунном свете, какие у нее остекленевшие, пустые глаза, словно Миа долго плакала. Куртка на ней была застегнута криво, и шла Миа, как-то странно сгибаясь. Она плюхнулась на песок рядом с Лекси.

Лекси тем временем попыталась незаметно застегнуть лифчик.

Зак сел, подтянув колени, и уставился на черный пролив. После долгого молчания он тихо произнес:

— Миа, я не хочу оставлять Лекси.

— А мы и не собираемся уезжать, — сказала Миа, приваливаясь к подруге, и посмотрела на часы. — У нас еще полно времени.

— Я имею в виду август, — сказал Зак и посмотрел на сестру, ожидая поддержки, но Миа молчала. Она оказалась в опасной ситуации между этими двумя людьми, которых любила. — Разве нельзя нам учиться вместе в одном университете?

— Вряд ли я сумею туда поступить, — сказала Лекси. — Очень дорого. Скорее всего, мне придется пойти в местный колледж.

— Мы тоже могли бы учиться в Сиэтле, — сказал Зак. — Это сэкономило бы родителям кучу денег.

Миа посмотрела на брата.

— Значит, ты не собираешься поступать в Южнокалифорнийский университет вместе со мной?

— Я не хочу покидать Лекси, — тихо ответил он.

Миа отвела взгляд, устремив его на воду. Она лишь тихо вздохнула, но в этом вздохе Лекси услышала глубокое разочарование.

Они трое знали, что в колледже Миа не обойдется без брата.

Тут к их компании подошел Тайлер и рухнул на песок.

— Привет, Миа, — пьяно сказал он и потянулся к ней. — Я уже соскучился.

— Черт! — огорчился Зак. — Он же пьян!

Тайлер расхохотался.

— Ну да! А чего? Теперь за руль не сяду, это точно.

Лекси поднялась и посмотрела вокруг. Кругом на песке были распростерты подростки. Те несколько человек, кто еще держался на ногах, бродили покачиваясь.

— Что же нам делать? — воскликнула Лекси, начиная паниковать. — Нельзя, чтобы твоя мама узнала, как мы напились…

— Черт, — повторил Зак, запуская пятерню в волосы.

— Madre говорила, мы можем позвонить в любое время. — Миа попыталась поднять Тайлера на ноги. — Она обещала, что не будет ни вопросов, ни последствий.

Зак посмотрел на Лекси.

— У нас нет выбора, — сказала она. Дело принимало скверный оборот.

Зак снова выругался и набрал номер.

— Привет, ма, — сказал он, стараясь говорить трезвым голосом, что ему не слишком удалось. — Да, я знаю. Прости. Но хорошо бы, чтобы ты нас забрала… Тайлер… знаю… спасибо. — Он отключил трубку и посмотрел на них. — Кажется, рассердилась.

— Час ночи, — сказала Лекси. Если бы только она не выпила то пиво, то могла бы сейчас отвезти их домой и избавить от всех неприятностей.

Они вернулись к дому, где у костра по-прежнему сидели ребята. А вокруг, на траве, обжимались парочки, кто-то уже шумно храпел.

На подъездной аллее они ждали Джуд возле внедорожника Тайлера. Казалось, прошла целая вечность, прежде чем на склоне стали видны горящие фары.

Черная большая машина остановилась рядом, и из нее вышла Джуд. Она была в плотном кашемировом пальто до пола, накинутом на пижаму. Без косметики она выглядела бледной и усталой. И сердитой. Сощурившись, она оглядела детей. Лекси не сомневалась, что Джуд все заметила. И остекленевшие глаза Мии, и ее неправильно застегнутую куртку, и неустойчивость Зака, и мутный взгляд Тайлера.

Лекси не смела поднять глаза на Джуд, так ей было стыдно.

— Садитесь в машину, — со вздохом велела Джуд. — Пристегните ремни.

Поездка домой проходила в полном молчании. Когда все вошли в прихожую, Джуд сказала:

— Уложите Тайлера в игровой. Пусть поспит на диване. А я иду к себе. — С этими словами она повернулась и пошла по коридору. У дверей своей спальни она остановилась, оглянулась. — Хорошо, что позвонили, — устало добавила она и закрыла за собою дверь.

Миа тут же захихикала. Зак шикнул на нее, и они все начали подниматься на второй этаж. Тайлер несколько раз падал, выкрикивая ругательства. К тому времени, как они доставили его до дивана, он уже спал.

У дверей комнаты Мии Зак долго целовал Лекси, пока у нее не закружилась голова, и только потом отпустил.

Девушки забрались на большую кровать. Сквозь окно просачивался лунный свет.

— Твоя мама, похоже, очень рассердилась, — сказала Лекси.

— Не волнуйся об этом. Мы правильно поступили. Разве было бы лучше, если бы кто-то из нас сел за руль?!

Лекси откинулась на мягкие подушки и уставилась в темный скошенный потолок.

— Насчет того, что говорил Зак… про учебу… — Она не знала, как выразиться. Слишком хрупкая мечта.

— Дело в том… — вздохнула Миа, — что я хочу учиться в Южнокалифорнийском университете. Мечтаю об этом, ну ты знаешь. Но я боюсь уезжать без Зака. Будь я посильнее, я бы решилась, но я такая, как есть. Я без него не могу обойтись.

— Знаю.

Миа передвинулась к Лекси и посмотрела на подругу.

— У меня есть один секрет. Насчет нас с Тайлером. — Она помолчала. — Мы все-таки сделали это.

Лекси повернулась к ней лицом:

— Что? В самом деле?

Миа лежала так близко, что Лекси уловила запах пива и цветочный аромат ее шампуня. Зеленые глаза Мии сияли.

— Он сказал, что любит меня. Теперь я знаю, что это правда.

— Подробности! — потребовала Лекси, пытаясь говорить шепотом. Выслушивая подругу, она не могла не думать о Заке, о том, как сильно его любит; теперь она уже жалела, что оттолкнула его.

— Наверное, ты осталась последней официальной девственницей в нашем классе, — наконец сказала Миа.

Лекси закрыла глаза, почувствовав растерянность, словно она опоздала на корабль, на котором уплыли все остальные. Что, если Зак только говорил, что понимает ее сдержанность? Что, если однажды он просто уйдет от нее с другой девушкой?

А Миа уже посапывала рядом.

Лекси раздумывала, не пробраться ли ей потихоньку в комнату Зака. Раньше она никогда так не поступала, держа слово, данное Джуд и Мии, что было не так уж и трудно. Но сегодня ночью она остро ощущала его отсутствие. Они так мало бывали вместе. А ведь уже конец декабря! Что бы там они ни говорили, о чем бы ни мечтали вслух, учиться они будут порознь. Начиная с сентября, им придется видеться только на каникулах. И то еще неизвестно, получится ли…

Она закрыла глаза и представила Зака, вспоминая, как они сидели на пляже…

— Лекси. ЛЕКСИ!

Вздрогнув, она проснулась.

Зак не отрываясь смотрел на нее через упавшую на глаза челку.

— Идем со мной.

Она взяла его за руку. Все оказалось очень просто. Он прижал палец к губам, произнес «ш-ш-ш», и они на цыпочках пробрались по коридору в его комнату.

Она могла бы остановить его, отпрянуть, как делала раньше столько раз, но неожиданно все отговорки показались ей самой глупыми. Она желала того же, чего и он. Ей была невыносима мысль потерять его. Ей хотелось стать для него всем, пока она еще может, чтобы он продолжал ее любить.

Она подошла следом за ним к большой кровати со снежно-белыми простынями и пуховыми подушками. Лунный свет, просачиваясь в окно, отбрасывал круг на белом хлопке.

— Вот, — сказал Зак, протягивая Лекси маленькую коробочку в розовой обертке.

— Еще два дня до Рождества. У меня с собой нет для тебя подарка.

— Нам, быть может, больше не удастся остаться наедине в ближайшее время, — сказал он с грустью.

Она раскрыла коробочку слегка трясущимися руками. Внутри, на голубом бархате, лежало тоненькое серебряное колечко с крошечным сапфировым осколком.

— Это кольцо-обещание, — торжественно объявил Зак. — Продавщица в магазине сказала, что именно такое дарят девушке, которую любят. Оно означает, что я хочу когда-нибудь на тебе жениться.

Лекси рассматривала кольцо, а на глаза наворачивались слезы. Значит, он все-таки ее любит! Так же сильно, как она его. Когда она подняла на Зака взгляд, в ее глазах отразилась вся любовь, накопленная с детства. И она отдала ее ему, отдала всю себя.

— У тебя есть презервативы?

— Ты уверена, что хочешь этого? — спросил он. — Потому что, если нет…

— Уверена, — прошептала она, снимая с него рубашку. — Люби меня, Зак. Именно этого я хочу.

8

У Джуд сохранилось мало детских воспоминаний, связанных с Рождеством. Вот что ей запомнилось: тихие утренние часы в большом доме на Магнолия-Блафф, искусственное дерево, украшенное профессионалами, одинокий чулок в дизайнерском исполнении, висящий над камином. Завтрак, доставленный из ресторана. Разумеется, подарки тоже открывали — молча и быстро. Каролина сидела на подлокотнике дорогого кресла, нервно постукивая ногой по деревяшке, а Джуд, скрестив ноги, занимала место на полу. Следовал обмен несколькими сухими «спасибо», на том тяжкое испытание завершалось. После того как открывали последний подарок, мать чуть ли не бегом устремлялась к двери.

Только однажды, когда еще был жив отец, Джуд написала письмо Санте, но подобным причудам с его смертью пришел конец.

В собственном доме Джуд устраивала Рождество по-другому. Материнство поглотило ее всю, превратив в фанатку праздника. Она украшала каждый сантиметр дома, так что в конце концов он становился похож на сказочную, прекрасную фотографию с обложки праздничного каталога. Но больше всего Джуд ждала рождественского утра, когда собиралась вся ее семья, с еще заспанными лицами, и открывала подарки. В эти ранние часы, когда ее улыбающиеся, окончательно не проснувшиеся детки усаживались вокруг нее, она видела результаты своих усилий. Двойняшки будут вспоминать эти времена с любовью, надеялась Джуд.

Сейчас, однако, коробки, обертки и бантики уже убраны, и они сидят за столом, лакомясь традиционными праздничными блюдами — яичницей со шпинатом, свежими фруктами и домашними булочками с корицей.

Вчера вечером, под громкие, ликующие крики, на северо-западе выпал наконец снег, и вид перед домом превратился в великолепную картину в белых и голубых тонах.

Джуд всегда любила снежные дни, а если они наступали во время праздников, то радость была двойной. Сегодня после позднего завтрака все семейство собиралось покататься на коньках на пруду. Как раз подходящее время, решила Джуд, поговорить серьезно с детьми о том, что произошло вчера ночью на вечеринке. Ей понадобилось нечеловеческое усилие, чтобы не разбушеваться, но она все-таки справилась. Тем не менее необходимо поговорить, повторить основные правила для выпускников.

Она так глубоко задумалась о том, как повести этот разговор и что сказать детям, что пропустила слова Зака.

Джуд повернулась к сыну, который сосредоточенно намазывал маслом булочку.

— Что ты сказал?

Зак улыбнулся. За большим столом, предназначенным для официальных обедов, сын, все еще растрепанный после сна, выглядел совсем мальчишкой лет на тринадцать.

— Кольцо-обещание.

В комнате повисло молчание. Даже Майлс нахмурился, не донеся вилку до рта.

— Что-что?

Джуд, сидевшая напротив Зака, выпрямилась.

— Прости, ты сказал «кольцо»?

— Оно очень симпатичное, — сказала Миа, отломив от булочки кусочек глазури, который тут же сунула в рот. — Ма! У тебя что, удар?

Джуд заставила себя оставаться спокойной. Ее сын, которому нет еще и восемнадцати, подарил своей подруге кольцо на Рождество?!

— А что именно ты обещаешь Лекси? — Она почувствовала, как Майлс сжал ее запястье.

— Кольцо означает, что я обещаю жениться на ней в будущем.

— Глядите-ка! У нас закончились фрукты, — неожиданно произнес Майлс. — Пойдем, Джуд, принесем еще. — И прежде чем она успела запротестовать — а она застыла, как замороженная, — он увел ее из столовой на большую кухню.

— Какого ч…

— Ш-ш-ш, — сказал муж, подводя ее к холодильнику. — Они тебя услышат.

— Ну и что! — воскликнула Джуд. — Я хочу, чтобы он меня услышал.

— Нельзя ругать его за это.

— Ты думаешь, ничего страшного, если наш сын дарит кольцо-обещание девочке, с которой встречается всего три месяца?

— Конечно, я так не думаю. Но все уже сделано, Джуд. Свершившийся факт.

Она оттолкнула его руку.

— Хороши родители, Майлс! Сидят и ничего не делают. А что, если мы обнаружим, что он употребляет героин?

— Речь не о героине, Джуд, — упрямо проговорил Майлс.

— Да, речь о любви. Во всяком случае, он так думает.

— Это любовь, Джуд. Сама знаешь, стоит только на него посмотреть.

— О, ради всего святого!

— Я не собираюсь с тобой спорить. Если хочешь броситься на острый меч — вперед, но только не ожидай, что я начну зашивать твою рану, когда польется кровь.

— Но…

— Не делай из мухи слона. Он побывал в ювелирной лавке, подыскал подарок подружке, и его захватила романтика. Вот и все. Такое случается с мужчинами тоже, хотя мы к ней менее склонны, чем женщины. — Он привлек жену к себе. — Как ни печально, но наш сын идиот. Зря нас не поставили в известность об этом, когда он родился. Тогда мы не возлагали бы на него стольких надежд.

— Не смей меня смешить. Я в ярости.

— Сегодня Рождество, — сказал Майлс. — Последнее Рождество с детьми перед их отъездом из дома.

— Удар ниже пояса.

Она позволила мужу обнять себя.

— Так давай не портить его, ладно?

— Идиот-мальчишка обещает девушке жениться…

— В будущем…

— … а я, видите ли, порчу Рождество.

— Зак и Лекси не будут учиться вместе, Джуд. Перестань волноваться. Все это пустяки. Уверяю тебя.

— Превосходно! — наконец произнесла она. — Я оставлю свое мнение при себе.

— Ну да, — сказал Майлс, снисходительно улыбаясь, — тебе ведь всегда это хорошо удается.

Джуд вздохнула.

— Я попытаюсь. Но вот что я тебе скажу, Майлс. Им нужно учиться в разных колледжах.

Джуд вернулась в большую комнату на непослушных ногах и подошла к своему месту в торце стола. Майлс выдвинул для нее стул и пожал ей плечо, когда она усаживалась.

Атмосфера изменилась. Все как-то внезапно притихли. Миа и Зак поглядывали на мать с настороженностью провинившихся.

Она выдавила из себя улыбку и поинтересовалась:

— А вам нравится, когда на Рождество идет снег?

Кто-то ответил — если разобраться, она даже не поняла, кто именно. Возможно, Каролина отпустила замечание о погоде.

У Джуд слегка тряслись руки, и если бы она была из тех женщин, кому приходится следить за своим давлением, то сейчас как раз настал момент, чтобы поволноваться. Она внезапно поняла, почему так много ее друзей предупреждало о стрессах выпускного года. На дворе всего лишь декабрь, а жизнь у них уже разладилась, словно вода, всегда державшая их на плаву, начала резко убывать. А в мелководье таилась опасность, невидимые рифы. Вроде влюбленности, вечеринок и детей, которые врут.

— Розовый свитер нужно вернуть, — в какой-то момент произнесла Миа. — Он мне велик. Хочу что-нибудь поискать для вечеринки у Тимми в субботу. Пойдешь со мной в магазин, ма?

Джуд подняла на нее взгляд.

— Вечеринка у Тимми?

— В субботу, не забыла? — сказала Миа.

— Вы оба не пойдете ни на какую вечеринку, — сказала Джуд, пораженная тем, что они могли даже подумать об этом.

Зак бросил на нее непонимающий взгляд.

— Ты говорила, что можно.

— Это было до того, как вы позвонили, пьяные, во втором часу ночи, чтобы я приехала вас забрать.

— Ты же сама говорила, что в таких случаях надо тебе звонить, — возмутился Зак. — Так и знал, из-за этого у нас будут неприятности.

— Ты отпустила их на вечеринку? — поинтересовалась Каролина, вздернув тщательно выщипанные брови. — С алкоголем?

Джуд набрала в легкие воздуха и медленно выдохнула, чтобы успокоиться. Меньше всего она сейчас нуждалась в родительском совете от женщины, считавшей материнство чуть ли не проклятием.

— Вы правильно сделали, что позвонили. Я рада, что позвонили. Но ко всему прочему вы напились, а этого делать нельзя. Мы говорили об этом не раз.

— Мы усвоили урок, — сказал Зак. — Больше пить не будем. Но…

— Никаких «но». Идет последняя неделя зимних каникул, и я хочу провести ее по-семейному. Завтра поедем к Молли и Тиму, а в понедельник вечером в галерее вашей бабушки пройдет особое шоу. Тай и Лекси могут приходить сюда сколько угодно, но в субботу — никакой вечеринки.

Зак хотел выйти из-за стола. Майлс удержал сына, положив руку ему на плечо.

— Я так и знал, — буркнул Зак, плюхаясь обратно на стул.

Джуд попыталась улыбнуться, но не смогла. Возможно, Господь придумал выпускной год для того, чтобы матерям вроде нее было легче отпускать своих детей из дома. Если так продолжится и дальше, то расставание пройдет легче, чем она предполагала.

* * *

В январе, в последний день зимних каникул, пошел холодный мелкий дождь, который быстро превратился в кружевные белые снежинки, так что столбы и телефонные провода обледенели. Вскоре дороги оказались под густым снежным покровом, а у подножия крутых холмов появились красные конусы безопасности. Дети собирались стайками и отправлялись кататься на санках с огороженных холмов, а их матери стояли группами, болтали и фотографировали.

Лекси и Зак уютно устроились на ее кровати в трейлере. На столике ярко горела ароматизированная свеча, рассеивая легкий запах сырости, который ощущался в передвижном домике при закрытых окнах.

— Скоро вернется тетя.

— Уточни, как скоро.

Она засмеялась и шлепнула его по руке, потом отодвинулась и слезла с кровати.

— Ты обещал своей маме закончить сегодня писанину для колледжа, а она в последнее время очень недовольна, не стоит сердить ее еще больше. Так что двигай.

Лекси оделась и направилась к двери, намереваясь пойти на кухню, где на столике лежала аккуратная пачка бланков для поступления.

Но в последнюю минуту дала слабину и обернулась.

Он лежал в ее постели, голый, набросив на бедра старенькое голубое одеяло, из-под которого торчали ноги. Его улыбка сделала свое дело — она вернулась. Как только она подошла ближе, Зак протянул руку и, положив теплую ладонь ей на шею, пригнул, чтобы поцеловать. Но прежде чем его губы коснулись ее губ, он успел произнести:

— Я так сильно тебя люблю!

Ей понадобилась вся сила воли, чтобы не залезть снова в постель.

— Ты сексуальный маньяк.

— Чтобы это распознать, нужен кто-то.

Что-то ее зацепило — то ли его улыбка, то ли зеленые глаза, в которых она прочла любовь, но она поняла, что не может отпустить его в колледж. Просто взять и отпустить от себя — разве такое возможно?

— Собирайся. Я не хочу разонравиться твоей маме, которой пообещала, что ты сегодня закончишь заполнять все бумаги для университета. Ты же знаешь, она обязательно проверит.

— Ну что такого, если я чуть-чуть опоздаю со сроками? — спросил он.

— Не опоздаешь. Поднимай задницу. У тебя еще куча дел.

— У нас последний день каникул, а приходится заниматься такой фигней, — заворчал Зак, отбрасывая одеяло. Он видел реакцию Лекси на его наготу, и хищно улыбнулся, но не успел ничего сказать, как она выскочила из комнаты и уселась за кухонный стол.

Зак опустился на скамью рядом с ней и облокотился о стол.

— Лекс!

Она посмотрела на него.

— Что?

— Я хочу поехать туда, куда ты поедешь. Серьезно.

Зак наклонился, поцеловал ее, а она подумала, каково это будет — отпустить его, попрощаться. Хорошо ему твердить, что он не хочет расставаться, но вряд ли он решится поехать с ней. Чтобы остаться с Лекси, ему придется ослушаться родителей и разочаровать Мию, которая была для него больше чем сестра. Этого никогда не случится, так что нечего и мечтать.

— Поторопись, — наконец сказала она. — Не хочу снова сердить твою маму. Покончим с бумагами и поедем. Миа говорит, сейчас все катаются на санках с Тернер-Хилл.

* * *

В феврале Заку и Мии исполнилось восемнадцать. Магическое число убедило их, что теперь они взрослые; они вдруг начали подвергать сомнению любое правило и ограничение. «Комендантский час» стал не нужен. Они постоянно сопротивлялись контролю, требуя больше свободы.

С наступлением теплой погоды школьные вечеринки происходили стихийно то там, то тут. Только и нужно было, что позвонить и заручиться одним поддельным удостоверением личности. Фраза «предки уехали» стала девизом класса, своеобразным клановым кличем. Молодежь собиралась в пустых домах, на берегу или в лесу, принося с собой пиво и марихуану. Некоторые родители предпочитали, чтобы вечеринки проходили у них дома, сурово отбирали у гостей ключи от машин, но если не находился ни один нормальный понимающий родитель, что ж, веселье все равно не отменялось.

Весь этот сценарий довел Джуд до окончательного изнеможения. Она уже чувствовала себя скорее тюремщиком, чем матерью, а постоянная борьба с двойняшками по поводу безопасности, компромиссов и правильного выбора лишала последних сил. Джуд больше не верила, когда они обещали, что не будут пить. Поначалу она запрещала отлучаться из дома, но это лишь вынуждало их удирать потихоньку, что приводило к более суровым мерам и, соответственно, более откровенному неповиновению. Каждый день она словно карабкалась в гору, а каждый вечер, что дети проводили дома, торжествовала победу.

Мало того, приходилось еще волноваться и по поводу поступления. Жизнь превратилась в котел, куда угодили все они, родители и дети, и вода в этом котле быстро закипала. Повсюду звучал только один вопрос: «Получили ответ?» Его задавали друг другу матери, встречаясь в супермаркетах, в очереди на почте, на борту парома.

Сегодня, в этот великолепный мартовский день, когда Джуд следовало бы проводить время в саду, она стояла у окна, уставившись на дорогу. Почти половина четвертого. Дети только что вернулись из школы. Опустошили кухню, как саранча, и сразу к себе наверх.

— Ты протопчешь колею в полу, — сказал Майлс из гостиной, где читал газету. У него сегодня отменили одну операцию, поэтому он вернулся домой рано.

Мелькнула белая полоска. Значит, почта пришла.

Джуд схватила пальто, сунула ноги в садовые сабо на крыльце и направилась по гравийной дорожке. На вершине холма она открыла почтовый ящик и увидела то, что так долго ждала.

Пухлый конверт с эмблемой Южнокалифорнийского университета в верхнем левом углу.

Разумеется, толщина конверта еще ничего не значила, но каждому понятно: чтобы приветствовать студента, требуется много страниц, и только одна, чтобы ему отказать.

И тут ее как молнией ударило. Всего один конверт.

Она вздохнула и вынула из ящика остальную почту.

А вот и он. На дне ящика.

Второй толстый конверт с тем же логотипом.

Джуд поспешила в дом. Еще стоя в передней, громко позвала детей.

— Кто пришел? — спросил Майлс, снимая очки для чтения.

— Почта пришла, — ответила Джуд, начиная нервничать. Ей пришлось повторить это дважды — фактически прокричать, — только тогда дети торопливо спустились вниз.

Джуд протянула Заку конверт с его именем.

Миа схватила второй конверт и отошла в сторону, разрывая его на ходу. Не пройдя и десяти шагов, она резко обернулась.

— Меня приняли! — Улыбка осветила ее лицо и тут же померкла, когда она взглянула на брата. — Зак? — с волнением произнесла она.

«Пожалуйста, — мысленно просила Джуд, — пусть примут обоих».

Зак вскрыл конверт и прочел письмо.

— Меня приняли.

От визга Джуд чуть не полопались стекла. Она бросилась к детям, чтобы обнять обоих.

— Как я горжусь вами, ребята! — Она ждала, что Зак тоже обнимет ее по-семейному, но он был так ошарашен, что не шелохнулся. Тогда она отступила, сияя. — Вы оба в университете Южной Калифорнии, ваша мечта сбылась!

— Нужно позвонить Лекси и Таю, — сказала Миа, а потом схватила Зака за руку и потянула к лестнице.

— И начнется всеобщее ликование. Идем, медведица-мама, — сказал Майлс, подходя к жене. — Я налью нам шампанского.

Джуд уставилась на пустые стулья.

— Почему мы одни празднуем?

— Вовсе нет. Сейчас они наверху обзванивают своих друзей, чтобы сообщить хорошую новость.

— Обидно, — сказала она, обнимая мужа и поднимая голову, чтобы посмотреть ему в лицо.

— Согласен. Такова роль родителей. И тем не менее мы можем отпраздновать. — Он слегка коснулся ее губ. — Быть может, как раз сейчас можно начать расслабляться.

* * *

Закончился последний урок, и Лекси отправилась в кабинет консультанта — маленькую, узкую комнатушку, загроможденную по всем стенам книжными полками, на которых были выложены многочисленные проспекты разных колледжей.

Она опустилась на синий пластиковый стул и принялась ждать.

Ровно в три тридцать секретарь оторвалась от работы.

— Лекси, теперь миссис Морфорд может тебя принять.

Лекси кивнула и, повесив тяжелый рюкзак на плечо, прошла по узкому коридору, обклеенному рекламами колледжей, в конце которого находился кабинет. В окно она разглядела спортивный зал, где двое тощих подростков гоняли мяч.

Лекси заняла место напротив большого письменного стола — главного предмета обстановки, — за которым восседала миссис Морфорд.

— Здравствуй, Лекси.

— Здравствуйте, миз[8] Морфорд. — Лекси полезла в рюкзак и вынула два толстых конверта, внутри которых лежали уведомления о приеме в университет Вашингтона и в университет Западного Вашингтона. Она протянула бумаги консультанту. Та прочла письма и отложила в сторону.

— Поздравляю, Лекси. Итак, чем я могу тебе помочь?

— Оба колледжа готовы выделить мне стипендию. Две тысячи долларов. Но… взгляните на расходы. Стоимость обучения в университете Вашингтона пять тысяч триста, жилье и питание — шесть тысяч двести, а на учебники уйдет еще одна тысяча.

Итого больше двенадцати тысяч долларов. Как мне получить дополнительную помощь?

— Мы говорили об этом, когда в прошлом семестре у тебя снизились оценки, Лекси. Конкуренция в эти два университета чрезвычайно высока. Однако ты можешь претендовать на несколько местных стипендий, еще остается кредит. Сейчас предлагают хорошие учебные программы.

— Мне придется взять кредит на десять тысяч в год. И даже если я его получу, то все равно придется мне работать в течение всего обучения. А когда я закончу учебу, то буду в долгах.

— Многие учатся в колледжах, взяв кредит, Лекси. Таким образом, ты делаешь ставку на собственное будущее.

Лекси вздохнула.

— Наверное, местный колледж не так плох. А в университет Вашингтона я смогу поступить через два года.

Миссис Марфорд кивнула.

— Отличный способ скопить денег. Два года промелькнут быстро. Не успеешь оглянуться, как будешь вновь со своими друзьями.

«Но только не с теми, кто для меня важен».

Лекси поблагодарила консультанта и отправилась на автобусную остановку. Всю дорогу домой она считала и пересчитывала, пытаясь волшебным образом составить план, который бы сработал.

Но никакая сила не могла бы заставить его сработать. Если не занять кучу денег, ей не попасть на четырехлетнее обучение.

Когда она добралась домой, ее окончательно охватило отчаяние. Никогда прежде она не чувствовала себя таким аутсайдером на Пайн-Айленде, как сейчас. Она бы все отдала за те возможности, которые большинство местных подростков принимали как должное.

Дома она сразу прошла в свою комнату и плюхнулась на кровать.

Зазвонил телефон.

— Алло? — ответила она.

— Лекси! Нас с Заком приняли в Южнокалифорнийский университет! Обоих! А Тайлер поступил в Калифорнийский университет в Лос-Анджелесе. Правда, круто? Ты можешь поужинать с нами сегодня вечером? Мы хотим отметить!

— Отлично. — Лекси ударилась головой о спинку кровати. Пойти бы сейчас и утопиться. Слезы жгли глаза. Она себя не жалела, но почему жизнь хоть раз не сделает так, как хочется ей? — Конечно, я с вами отпраздную.

Миа завела очередную абитуриентскую историю, но Лекси уже не могла этого выдержать. Пробормотав какое-то извинение, она повесила трубку.

Через несколько минут в дверь постучали, Лекси вздрогнула от неожиданности.

— В-входите, — сказала она, приподнимаясь на кровати.

В маленькую, тесную комнатку вошла Ева. На всех стенах висели фотографии: вот Зак играет в футбол, а вот Миа катается на водных лыжах, вот вся троица на школьном вечере.

— Эти стены тонкие, как бумага. Я услышала, что ты плачешь.

Лекси вытерла глаза.

— Прости.

Ева присела на краешек кровати.

— Не хочешь рассказать мне, что случилось?

Лекси знала, что выглядит ужасно. Глаза опухли и покраснели от слез.

— Зак и Миа поступили в университет Южной Калифорнии.

— А ты разве не хотела, чтобы они поступили?

— Не хотела. — Сказав это вслух, она почувствовала себя несчастной и маленькой. — Боюсь, что когда он уедет…

— Знаешь, я познакомилась со своим Оскаром, когда мне было шестнадцать, а ему двадцать восемь. О-о-о, какой поднялся скандал, я тебе скажу. Шестнадцатилетняя девушка, видите ли, сама не знает, чего хочет, а мужчина в таком возрасте вообще не должен обращать на нее внимания. — Она вздохнула и улыбнулась, вспоминая. — Отец пристрелил бы Оскара, если бы тот только показался в нашем доме. Вот мы и ждали. Оскар служил в армии, уехал надолго. Мы переписывались. И вот наконец мне исполнилось восемнадцать, и я вышла за него замуж. Во время вьетнамской войны мы снова разлучились.

— Как же ты все это выдержала?

— Дело тут не в том, чтобы учиться вместе, или жить в одном городе, или даже находиться в одной комнате, Лекси. Главное, быть вместе. Любовь — это тот выбор, который ты делаешь. А я знаю, что ты молода, хотя это ничего не значит. Ты веришь в собственные чувства? Вот что имеет значение.

— Хочу верить.

— А разве это не одно и то же? Подумай об этом. — Ева похлопала ее по руке и поднялась. — Ладно. Если я сейчас не уйду, то опоздаю на ночную смену. Какие планы на вечер?

— Фарадеи хотят отпраздновать поступление. Пригласили меня на ужин.

— Не самый тактичный поступок. Как ты, пойдешь?

— Придется пойти, — ответила Лекси, а когда тетя дошла до дверей, добавила: — Спасибо, Ева.

Ева махнула рукой с узловатыми пальцами, мол «пустяки», и вышла из комнаты.

Оставшись снова в одиночестве, Лекси взглянула на снимки и вырезки, прилепленные к стене. В последний раз устало вздохнув, она поднялась и заправила постель.

Сорок пять минут спустя — минута в минуту — она уже сидела в гостиной и ждала. На ней было лучшее платье, она тщательно уложила волосы и сделала макияж, так что и следов не осталось от пережитого срыва.

К трейлеру подъехала машина. Фары осветили гостиную и сразу потухли.

Лекси хотела подняться, но почему-то не шелохнулась.

От стука в дверь содрогнулся весь вагончик.

Наконец она заставила себя подняться, сделать несколько шагов, открыть дверь. За порогом стояли Зак и Миа.

— Ты можешь в это поверить? — воскликнула Миа, бросившись обнимать подругу, которая изо всех сил старалась ответить с таким же энтузиазмом.

Лекси бросила взгляд через плечо Мии на Зака, у которого был убитый вид.

— Поздравляю, — сказала она безжизненно.

Он кивнул.

Миа взяла Лекси за руку и увела подругу к поджидающей их машине, где вся троица забралась на заднее сиденье, как обычно, с Лекси посередине.

— Привет, Лекси, — сказал Майлс, глядя на нее в зеркало заднего вида. — Мы рады, что ты смогла к нам присоединиться.

— Я бы ни за что не пропустила такой праздник, — сказала она, с трудом улыбаясь.

— Это будет общий праздник, — заявила Миа. — Лекси дают стипендию сразу в двух университетах. Прямо сон наяву, да, подруга?

— Сон наяву, — глухо ответила Лекси.

После того как они забрали Тайлера, разговор пошел оживленнее. Всю дорогу до ресторана Миа и Джуд обсуждали университеты Калифорнии и Лос-Анджелеса и пытались представить, каково это — бродить по пляжам Южной Калифорнии. Каждое предложение начиналось с «Как будет здорово…».

Зак держал Лекси за руку, сжимая ее чуть крепче, чем обычно.

Наконец, когда они подъехали к ресторану, Лекси осмелилась взглянуть ему в лицо.

«Я не хочу уезжать», — одними губами произнес он. Но уехать придется, и они оба это знали.

* * *

Май пришел на северо-западное побережье Тихого океана, как любимый родственник, принеся с собой солнечные дни. В прошлом остались вечно затянутое серыми облаками небо и нескончаемые дожди. Казалось, за одну ночь туманный ландшафт вернул себе краски. По всему острову на окнах отдернули шторы, хотя давно этого не делали, из гаражей выкатили мангалы, оттерли дочиста садовую мебель. Это всегда был славный месяц, яркая вспышка перед бледным цветением июня, а в этом году май выдался на удивление смелым. Сочетание солнца, похожего на яичный желток, и необыкновенного тепла заставило молодежь наводнить парки и велосипедные дорожки.

В субботу, пятнадцатого, Лекси проснулась рано. Ночь прошла беспокойно, ей снились плохие сны про самолеты, выруливавшие на взлетные полосы и взмывавшие в облачное небо. Она вышла из комнаты и зашлепала по коридору.

Ева ждала ее на кухне в своем старом белом халатике и остроконечном колпачке из фольги. На столе рядом с ней на желтых бумажных тарелках лежали два глазированных пончика; из одного торчала голубая свеча спиралью.

— С днем рождения, — сказала Ева и подула в бумажную скрученную дудочку.

Лекси чуть не расплакалась — за всей этой суетой с поступлением она совсем забыла о своем восемнадцатилетии. Зато Ева не забыла.

— В этом году у меня для тебя два подарка. — Ева показала кивком на два свертка на столе.

Лекси невольно вспомнила свои дни рождений до Евы — длинные и невеселые, проводимые в ожидании мамы, которая так и не появлялась. Лекси поцеловала морщинистую бархатную щеку тетушки и уселась за стол.

— Открывай, — велела Ева, занимая место напротив.

Лекси начала с энтузиазмом разворачивать бумагу. Внутри оказался ярко-голубой хлопковый свитерок с крошечными серебряными пуговичками. Она принялась восхищенно его рассматривать.

— Очень красиво.

— Если не подойдет по размеру, мы можем обменять его в магазине.

Лекси ни за что бы не вернула свитер, пусть даже он оказался бы на два размера меньше. Он всегда будет лежать в верхнем ящике ее комода вместе с розовой толстовкой, из которой она выросла.

— Он превосходен, Ева. Спасибо.

Ева кивнула.

— Открывай второй.

Второй подарок был размером с тонкую записную книжку. Лекси осторожно открыла коробочку.

Сверху лежала цветная брошюра, рекламирующая многоквартирный комплекс на Помпано-Бич во Флориде. «Веселье на солнце» обещала она большими жирными буквами. Под брошюрой оказался каталог местного колледжа.

— Это дом, где живет Барбара, — пояснила Ева, наклоняясь вперед. — Я должна думать о твоем будущем, вот я и решила, что за дела, почему бы тебе не поехать со мной во Флориду? У Барбары две спальни, нам и раньше с ней случалось делить одну комнату. Ты могла бы занять вторую, а днем ходила бы на занятия. Так, по крайней мере, тебе не придется платить за жилье.

Лекси посмотрела через стол на женщину, столько для нее сделавшую, и у нее сжалось горло.

— План отличный.

— Мне давно следовало догадаться, что ты не захочешь учиться на парикмахера. Ты первая в нашей семье, кто пойдет в колледж. Колледж! — с благоговением повторила Ева. — Мы так тобой гордимся. А еще ты должна познакомиться со своей второй тетей. Ее детям и внукам не терпится тебя увидеть. — Она похлопала Лекси по руке. — Я знаю, ты думаешь о своем молодом человеке, но ведь он уезжает куда-то вместе с сестрой. Поэтому мне хотелось, чтобы ты знала, у тебя есть еще и я. Ты больше не одна, Лекси. Если только сама не выберешь одиночество. Ну а теперь давай разделаемся с этими пончиками. Мне скоро на работу. Загадай желание и задуй свечу.

Желание.

Лекси уставилась на маленькое пламя, танцующее над голубой свечой.

У нее было единственное желание, которому никогда не сбыться, но она все равно его загадала.

— Удачи тебе, Лекси. Надеюсь, твое желание сбудется.

После этого они съели пончики, чокнулись за ее день рождения молоком, и каждый пошел по своим делам — у Евы начиналась субботняя смена в «Уолмарте», Лекси отправилась в кафе-мороженое. До конца дня Лекси даже ни разу не присела. В солнечный выходной — такой, как этот, — от посетителей не было отбоя.

Так и работала, не снижая темпа, до закрытия, когда Зак и Миа приехали забрать ее.

Лекси постаралась не портить им настроения, смеялась и шутила за обеденным столом, но когда Джуд вынесла торт со свечами, ее показная веселость дала трещину, и она с трудом заставила себя не расплакаться и не убежать.

На следующий год ей предстояло отпраздновать свой день рождения одной. Миа и Зак будут в солнечной Южной Калифорнии осуществлять свою мечту о колледже. Она хотела, чтобы они были счастливы, действительно хотела. Но при этом все время поглядывала на будущее, которое возникало на горизонте, словно грозовое облако. Разумеется, они обсуждали, что не потеряют связи, что жизни их переплелись, все останется по-прежнему, при этом они говорили серьезно, не кривя душой, но ведь одних писем мало. Когда она рассказала им о предложении Евы уехать во Флориду, оба застонали и начали упрашивать ее не уезжать так далеко. Они хотели видеть ее хотя бы во время каникул.

Легко им просить! Ведь и ей хотелось того же.

— Как же все будет? — спросила Миа в тот вечер, когда вся троица лежала на одеялах на пляже. Впервые один из них осмелился задать этот вопрос вслух.

Они держались за руки, глядя на звезды.

— Я так давно мечтала об этом, — призналась Миа, — но теперь, когда до мечты осталось совсем немного, мне страшно.

Лекси услышала, как рядом с ней вздохнул Зак. Она его любила, а потому знала, что означает этот вздох: он разрывался меж двух огней. Он любил Лекси — она знала это, верила в это всей душой, — но Миа была ему не просто сестра. Она была его двойняшкой, со всеми вытекающими из этого последствиями. Они могли читать мысли друг друга. А Лекси как раз больше всего и нравилось в Заке его умение заботиться о тех, кого он любил. Он не мог причинить боль другому человеку, тем более Мии.

Вот поэтому он и собирался учиться в университете Южной Калифорнии. И не важно, как сильно он любил Лекси, сестру и родителей он любил еще больше и не мог их разочаровать. Его волновало, что Миа слишком застенчива, ей не справиться одной с самостоятельной жизнью в университете.

— И все равно мы останемся друзьями, — сказала Лекси, всей душой желая, чтобы это было именно так.

Миа рядом с ней тихо охнула и расплакалась.

— Не плачь, — сказал Зак.

На Лекси вдруг накатила печаль, и она сама не заметила, как тоже начала плакать.

— Мы… мы такие дураки, — сказала она, вытирая глаза и даже улыбаясь, однако плакать все равно не перестала. Она любила обоих, но вскоре им предстояла разлука.

— Я буду скучать по тебе, Лекси, — сказала Миа. Она перекатилась на бок, обняла Лекси и снова перекатилась на спину.

А над головами раскинулось ночное небо, такое же непостижимое, как их будущее; и под этим небом Лекси осознала, какие они маленькие.

Зак высвободил руку из пальцев Лекси и со словами: «Сейчас вернусь», поднялся и побежал в дом.

— Ты будешь звонить мне часто-часто, да? — спросила Лекси.

Миа пожала ей руку.

— Мы будем, как Дженнифер Энистон и Кортни Кокс. Лучшие подруги навсегда.

— Сэм и Фродо.[9] Гарри и Гермиона.[10]

— Лекси и Миа, — сказала Миа. — Только подумай: когда-нибудь мы состаримся и будем смеяться над тем, как боялись разъезжаться по своим колледжам.

— Ну да, мы и тогда будем подругами.

— Точно.

Лекси умолкла. Она давно поняла, что есть вещи для нее недостижимые, а потому не стоит даже их желать. Быть может, и эта дружба одна из них? Или ее можно сравнить с первой школьной любовью, которая со временем и расстоянием превращается в приятное и дорогое воспоминание?

Вернулся Зак, слегка задохнувшись, и остановился над ними, силуэт на фоне освещенных луной волн.

— Поднимайтесь.

— Для чего? — удивилась Миа.

Лекси не спрашивала «для чего», она просто поднялась и взяла его за руку. Ей нравилось, как ее руку сжимали его сильные теплые пальцы.

Он показал девочкам термос.

— У меня идея. Пошевеливайся, Миа, и перестань задавать вопросы.

— Кто-то здесь думает, что он может мной командовать, — сказала Миа, поднимаясь и отряхивая песок.

Зак повел их к большому кедру, растущему на границе пляжа.

В лунном свете Зак выглядел бледным, почти призрачным, но его зеленые глаза сверкали, как слезы.

Он открыл термос.

— Мы положим сюда что-то и закопаем. — Он внимательно посмотрел на Лекси. — Это будет… наш секретный договор, ну, как клятва.

— Ровно столько, сколько эта капсула пролежит здесь, мы будем лучшими друзьями, — сказала, посерьезнев, Миа. — И никаким колледжам этого не изменить. Так будет всегда.

— Мы не будем такие, как все, — сказала Лекси, надеясь, что ее замечание не прозвучало как вопрос, но все равно в этот торжественный момент она с трудом верила в происходящее. Слишком уж легко все доставалось этим ее друзьям. — Мы никогда не попрощаемся.

Миа кивнула.

— До тех пор, пока капсула находится в земле.

Зак протянул им открытый термос. Серебристую внутренность осветила луна, и она замерцала.

— Положите что-нибудь сюда для верности.

В другое время, в другом месте происходящее могло показаться смешным, или мелодраматичным, или просто глупым, но только не здесь, не сейчас, в этой тьме, где на них, казалось, катило будущее, словно огромный тягач.

— Я люблю тебя, Лекс, — сказал Зак. — Колледж этого не изменит. Мы все равно будем любить друг друга. Всегда.

Лекси пытливо на него посмотрела. Ей показалось, будто они дышат как одно целое.

Миа бросила внутрь термоса свои золотые сережки.

Зак снял с себя медаль Святого Кристофера, с которой никогда не расставался, и тоже бросил в термос.

У Лекси при себе был лишь плетеный браслетик, подарок Мии в знак дружбы, с которым она не расставалась с десятого класса. Свой, сплетенный для нее Лекси, Миа давно потеряла, а Лекси не снимала ни разу подарок подруги. Теперь она медленно его развязала и бросила в термос. Ее талисман не издал ни звука, когда упал на дно, и это ее встревожило, словно она единственная из их троицы не оставила никакого слышимого следа.

Зак закрутил покрепче крышку.

— Думаю, нам вообще не надо его выкапывать, — сказала Миа. Налетел порыв ветра с залива и растрепал ей волосы. — Если выкопать… это все равно, что попрощаться, а мы ведь не хотим прощаться. Пока термос лежит здесь, мы будем любить друг друга.

Лекси тоже захотелось сказать что-нибудь важное. Минута казалась такой волшебной, полной значимости, она навсегда ее запомнит.

— Никаких прощаний, — сказала она.

Взгляд, которым они обменялись, сказал все: и печальную правду о скором расставании, и то, что они любят друг друга, и сладкую надежду, что в будущем многое уцелеет, и эти три подростка, стоящие под лунным светом, сдержат обещание о вечной дружбе.

Они опустились на колени, гораздо выше линии прилива, и у основания старого дерева вырыли в песке глубокую яму, докопав до холодной серой глины, и опустили туда термос.

Лекси хотелось продолжить, хотелось поговорить о будущем, но они проделали процедуру молча. Когда термос зарыли, песок казался нетронутым. Время для слов прошло.

9

В начале июня сад был чудесен. Впервые за целый год Джуд наконец-то могла расслабиться, наслаждаясь результатами своего труда. Она видела, что ее тщательное планирование и разумная обрезка оправдались. Клумбы цвели пышным цветом — и розы размером с блюдце, и растрепанные желтые пионы, и остроконечные пурпурные дельфиниумы. Темно-зеленый английский самшит, с которым она столько провозилась, обещал стать достопримечательностью сада. А над всеми растениями буйно цвела золотистым цветом хурма виргинская; совсем как на картине Моне, будто слегка не в фокусе на фоне живого голубого неба.

Джуд видела, что сад разрастается, растения не мешают друг другу. Скоро, может быть даже в следующем году, она будет готова открыть свою гордость и радость на обозрение любителям садов.

Она сняла грязные перчатки и выпрямилась. Пьянящий аромат роз удержал ее на месте чуть дольше, чем она хотела. Все вокруг дышало покоем. Каждая травинка, каждый цветок, каждый куст был высажен по ее плану. Если ей не нравилось то, как какое-то растение разрасталось или цвело, она выдирала его с корнем и заменяла другим. Она была королевой этого царства, полностью ею подчиненного и потому ни разу ее не разочаровавшего.

Но не только сад способствовал ее благодушию. До тех пор пока двойняшек не приняли в университет, она даже не подозревала, сколько напряжения и сил требовал от нее выпускной год. Она бесконечно переживала из-за детей и за детей. То она боялась, что кто-то из них не успеет отослать в срок нужный бланк или совершит неисправимую ошибку, то ее тревожило, что они не сумеют учиться вместе. Теперь же к ней вернулся сон, и, как это ни удивительно, она радовалась их предстоящему отъезду из дома. Да, она по-прежнему волновалась за детей, по-прежнему расстраивалась, что ее гнездо опустеет, но весна осветила не только мрачное небо; весна осветила ей путь. Она теперь могла заглянуть и в собственное будущее, когда она станет капитаном и выберет для себя маршрут. Захочет — вернется в школу ландшафтной архитектуры; захочет — откроет лавочку и начнет торговать садовыми принадлежностями. А может быть, просто проведет все лето в шезлонге за чтением классиков, до которых раньше не дошли руки. Да что там, появись у нее такое желание, она может все лето потратить на комиксы.

От этой мысли ей стало легко и немного страшно.

Джуд взглянула на часы. Скоро три, а это означало, что дети вернутся из школы с минуты на минуту. Судя по прошлому месяцу, они будут не одни, а с целым роем старшеклассников, и все до одного снова поведут себя так, будто находятся слегка под кайфом. Вот что сделало с детьми псевдовзросление и предстоящее окончание школы. Они все на взводе, все переполнены эмоциями. Мальчики слишком громко смеются; девочки готовы удариться в слезы от малейшего пустяка.

Неудивительно, что чувства накалены в эти первые золотые дни лета. Говоря словами баллады Сэма Кука, грядут перемены, и все это знали, чувствовали приближавшееся горячее дыхание будущего. Большинство детей острова учились вместе еще с начальной школы и за это время крепко сдружились. И теперь они разрывались между желанием остаться здесь, где жизнь спокойна, где все знакомо, и стремлением улететь далеко-далеко, чтобы проверить крылья, которые лишь недавно выросли. Каждый день, каждый час приближал окончание школы. И они хотели надолго запомнить это стремительно уходящее время. Для них самым важным было как можно чаще собираться вместе. И это пугало их родителей. Вечеринки следовали одна за другой.

Для борьбы с этой напастью Джуд взяла пример с обычного садового паука: она создала привлекательную паутину. Уговорила Майлса вытащить на пляж водный мотоцикл и катер для прогулок на водных лыжах, все в рабочем состоянии. Готовила бесчисленные подносы с едой для прожорливых мальчишек и выставляла миски сушеной вишни в шоколаде для девочек. Не чинила препятствий друзьям своих детей, которые целые дни и ночи проводили в ее доме, под ее внимательным взглядом. Почти всегда это срабатывало. К тому же она научилась доверять своим детям. Да, конечно, они, случалось, позволяли себе пару банок пива на вечеринках, но слово держали: кто-то из них обязательно оставался трезвым, чтобы потом сесть за руль, и они всегда возвращались домой в назначенный час.

Джуд убрала садовые принадлежности, разложила все по местам и замерла на секунду в теплице. Ее внимание привлекла петунья, подарок Лекси в тот вечер, когда состоялись танцы; цветок вытянулся и выглядел жалким. Джуд взяла себе на заметку пересадить его, а затем вернулась в дом. Приняла душ и переоделась в черные брюки и плотно облегающую белую футболку. На кухонную стойку выложила фильмы, взятые напрокат: «А вот и Полли», «Звездный Десант-2» и «Возвращение короля».

И только она собралась пойти в гараж за кока-колой, как с шумом хлопнула входная дверь.

По деревянному полу большой комнаты громко прогромыхали чьи-то шаги, потом шаги раздались на лестнице.

Джуд поспешно вышла из кухни.

Входная дверь была распахнута.

Джуд закрыла дверь и поднялась на второй этаж. Дверь комнаты Зака открыта, а Мии — закрыта.

Она остановилась у спальни дочери и услышала плач. Всхлипывания.

— Миа! — позвала она. Ответа не последовало, и Джуд открыла дверь.

Ее дочь лежала на кровати лицом вниз и рыдала в мягкого розового щенка — свою любимую в детстве игрушку.

Джуд подошла к кровати.

— Привет, Мышка, — тихо произнесла она, прибегнув к прозвищу, потерянному где-то по дороге взросления вместе с детскими зубами и лакированными туфельками.

Миа лишь взвыла и зарыдала громче.

Джуд гладила дочь по шелковистым светлым волосам, приговаривая:

— Все хорошо, детка, все хорошо.

Наконец, когда прошла, казалось, целая вечность, Миа перевернулась и посмотрела на Джуд припухшими красными глазами. Лицо ее было мокрым от слез, губы дрожали.

— Он… м-меня… б-бросил… — сказала она, всхлипывая.

Джуд села на кровать и прилегла рядом с Мией, которая тут же свернулась калачиком у нее под боком.

Ее умная, красивая, почти взрослая дочь снова превратилась в маленького ребенка, который плакал, сворачивался калачиком и держал под мышкой собачку Дейзи, словно талисман. Хотя, возможно, это и был талисман. Сувениры прошлого обладают нешуточной магией.

Миа подняла голову, по ее лицу текли слезы.

— В классе, — добавила она, словно это каким-то образом усугубляло вину злодея.

Джуд помнила эту боль. Каждая женщина через это прошла — потерю первой любви. Именно тогда узнаешь, что любовь вовсе не вечна.

— Я знаю, как тебе больно, — сказала Джуд. — Кит порвал со мной за неделю до школьного вечера. Ровно за неделю. Он повел на танцы Карен Абнер, а я сидела дома и смотрела одна «Субботним вечером в прямом эфире». Я так много плакала, что до сих пор удивляюсь, как это наш дом тогда не смыло потоком. — Она прекрасно помнила тот вечер. Мать вернулась домой поздно, взглянула на Джуд и сказала: «Ради бога, Джудит Энн, какой ты еще ребенок», после чего пошла по своим делам. Джуд взглянула в заплаканное личико дочери. — Разбитое сердце болит. — Она помолчала. — Но рана затягивается.

Миа громко засопела.

— На меня больше никто не взглянет. Я такая дуреха.

— Ой, Миа, да ты еще себя не знаешь, и поверь мне, в тебя еще не раз будут влюбляться другие мальчики. Если парень не понимает, какая ты особенная, он тебя недостоин.

— Просто очень больно.

— Но это пройдет. Тебя не всегда будет тошнить при виде его с другой девушкой. А в один прекрасный день ты встретишь юношу, который заставит твое сердце биться быстрее, и твоя боль насовсем уйдет. Рана на сердце затянется, останется лишь крошечный шрамик, и когда-нибудь ты станешь рассказывать своей дочери о том, как обидел тебя когда-то Тайлер Маршалл.

— Не хочу его больше видеть. Как мне пойти на выпускной, если он там будет?

— Если прятаться от жизни, ничего хорошего из этого не выйдет, Миа. Раньше ты пряталась от бед. Теперь ты стала сильнее.

Девочка тяжело вздохнула.

— Знаю. Лекси говорит, что меня не должно заботить, кто что подумает.

— Она права.

— Да, — сказала Миа, но как-то неубедительно.

Джуд обняла дочь, вспомнив за одну секунду всю их жизнь.

— Я люблю тебя, Мышка.

— Я тоже люблю тебя, Madre. Можно пригласить Лекси? Она мне нужна сегодня.

— Ну конечно. Для чего же еще нужны лучшие подруги?…

* * *

Прошло десять дней, и вот уже они закончили среднюю школу.

Лекси стояла в толпе выпускников, глядя на море складных стульев, выставленных в спортивном зале.

Под баскетбольным кольцом стоял директор Йейтс и, размахивая руками, рассказывал, как пройдет церемония, но его слушала всего горстка ребят. Остальные смеялись, болтали, толкались.

— Вы покинете зал в алфавитном порядке, пройдете вдоль открытых трибун и свернете на футбольное поле — если будет солнечно. Если нет, останемся здесь, в зале, — говорил директор. — Итак, давайте прорепетируем. Джейсон Аднар, ты начинаешь шествие…

Лекси прошла по указанной траектории, выяснила, где ее место. Репетиция заняла весь шестой урок, а когда закончилась, их отпустили по домам. Весь класс высыпал из зала, как в каком-нибудь мюзикле, когда ребят распускают на летние каникулы.

Она и Зак нашли друг друга, даже не очень стараясь, словно по эхолоту. Просто один знал, где сейчас находится другой, а разлуку они не могли вынести. Все казалось в эти дни таким важным, таким значимым. Окончание школы. Летние каникулы. Колледж. Иногда Лекси могла уцепиться только за текущую минуту, любовь к Заку и дружбу с Мией. Все остальное менялось.

Зак взял ее за руку, и они пошли через школьный двор. На парковке для учеников он открыл перед ней дверь «мустанга».

— Где Миа? — спросила Лекси.

— Ее заберет мама. Они сегодня после школы хотят почистить перышки.

— Мии это пойдет на пользу. — Лекси села в машину.

Зак скользнул на сиденье водителя и посмотрел на нее.

— Мне нужно тебе кое-что сказать.

— Что?

— Не здесь.

Лекси напряглась. Потянулась к нему и уцепилась за его руку, словно утопающий, впрочем, так оно и было с самого начала. Всю дорогу из города в парк Ларивьер она не проронила ни слова.

В парке он остановился на их обычном месте и выключил мотор. Она ждала, что он откроет дверцу, но Зак остался на месте и повернулся к ней. Зеленые глаза его блестели от слез.

— Что? — прошептала она.

— Я люблю тебя, Лекси.

Он собирался с ней порвать! Этого следовало ожидать, как и быть готовой к разрыву. Ей хотелось сказать: «Знаю, что любишь», но она не сумела, у нее словно битое стекло было на языке.

— Я хочу поехать в Сиэтл вместе с тобой. Снимем квартиру.

— Погоди. Что такое? Ты хочешь учиться вместе со мной в местном колледже?

— Не хочу с тобой расставаться, Лекс.

Она испытала такое облегчение, что невольно вздрогнула.

Он поцеловал ее мокрую щеку, вытер свои глаза, стыдясь слез, которые были для нее дороже всех бриллиантов.

Держась за руки, они вышли из машины, дошли до своего места возле прибитых к берегу коряг и опустились на песок. Волны с шумом накатывали на берег, и этот звук, казалось Лекси, был как напоминание о первой любви. Взглянув на Зака, она чуть снова не расплакалась.

Он начал мечтать вслух. Говорил об их жизни, квартире, которую они найдут, и работе, которую получат. Он говорил всерьез, от первого до последнего слова, и она любила его за это еще больше, хотя понимала, что одного желания тут недостаточно.

— Миа, — только и сказала она. Ей не хотелось напоминать ему о сестре, но разве она могла бы считаться хорошей подругой в таком случае? Она любила Мию не меньше, чем Зака.

— Что я делаю? — вздохнул Зак и посмотрел мимо нее на волны. Потом снова повторил чуть тише: — Что я делаю?

— Думаю, нам даже не следует говорить об этом, Зак. Какой смысл?

— Но все могло бы получиться. Разве нет? Мы могли бы снять квартиру в Сиэтле. Все трое. И проучиться годик или два в центральном местном колледже Сиэтла, чтобы затем перевестись в университет. Я все равно попаду в хорошую медицинскую школу. Ведь не только университет Южной Калифорнии дает хорошее образование.

Она вдруг почувствовала себя ребенком, который держит в руках воздушный шарик, а тот легко поднял ее в воздух. У Зака в мечтах получалось все здорово; несколько драгоценных мгновений она сама верила, что это возможно. Но потом он сказал: «Я собираюсь рассказать о своих планах родителям», и она выпустила из рук ниточку и упала обратно на землю.

— Пока не надо, — попросила она, крепче прижимаясь к Заку. Вместо слов она принялась его целовать и целовала, пока в ее глазах не высохли слезы. Ее руки и губы сказали ему о том, как сильно она его любит.

Позже они лежали, обнявшись, и слушали шум прибоя, глядя, как лазурное небо начинает темнеть.

В конце концов день постепенно начал клониться к сиреневому вечеру, им пришлось покинуть свой мирок под стеклянным колпаком, где вид всегда один и тот же и куда никто не может проникнуть.

Лекси держала его за руку всю дорогу домой, боясь выпустить. Когда они свернули на Найт-роуд, напряжение возросло, превратившись в головную боль, которая никак не проходила.

Она любила Зака, но он ничего не знал про разочарование. Ему всегда все легко давалось. Ничего другого он не ожидал.

Она прочла это по его лицу, на котором застыла решимость, что очень не вязалось с его красивыми чертами; он был словно мальчишка, сунувший ноги в отцовские туфли и делающий вид, что они подходят по размеру.

— Ты готова сделать это? — спросил он, обходя машину.

— Нет.

Он уверенно улыбнулся:

— Все будет нормально. Вот увидишь. Пошли.

Она позволила ему повести себя за руку в дом.

Майлс и Джуд лежали на диване, каждый читал свою книгу. Миа растянулась на боковой секции, смотрела телевизор. В розовой толстовке с капюшоном, мешковатых спортивных штанах и зеленых шлепанцах она напоминала маленькую девочку, играющую в модницу. Но стоило заглянуть в ее красные глаза, и сразу становилось ясно, как ей больно, какая она беззащитная.

Миа поднялась с дивана.

— Привет, ребята, — сказала она, улыбаясь чересчур весело.

У Лекси заныло сердце; она видела, что Миа старается быть сильной. Подойдя к подруге, она крепко ее обняла.

— Ты в порядке?

— Да, — сказала Миа. — Или скоро буду. Перестаньте обо мне тревожиться.

— Ма! Па! — сказал Зак, выходя вперед. — Мне нужно с вами поговорить.

Джуд резко подняла голову, и Лекси вдруг вспомнила передачу о природе, в которой какой-нибудь зверек наступает на ветку, а хищник внезапно вскидывается. Именно так встревоженно Джуд сейчас смотрела.

— Хочешь с нами поговорить? Что-нибудь случилось? — Она быстро поднялась, подошла к сыну.

Зак глубоко вздохнул.

— Я не поеду учиться в Калифорнию. Я хочу, чтобы мы все трое отправились в Сиэтл, в центральный местный колледж. Что скажешь, Миа? Мы могли бы снять квартиру.

Джуд окаменела.

— Что? — Майлс вскочил. — Мы оплатили твой депозит за учебу. Сумма не подлежит возврату. Черт возьми, Зак…

— А я не просил вас платить, — резко ответил Зак.

— Но ты и не просил нас не платить, — возразил Майлс. Он стоял рядом с женой, побледневшей как полотно. — Вот что я тебе скажу: я не собираюсь платить ни за какую чертову квартиру. Если хочешь упустить свой шанс, валяй, но расплачивайся сам. Посмотришь тогда, как весело будет учиться в коллед же, когда придется работать полный день и оплачивать собственные счета.

— Это несправедливо! — возмутился Зак. — Нельзя же…

— Хватит, — прошипела Джуд. Вид у нее был потрясенный. — Я просто не понимаю. Объясни нам, Зак.

— Зак, — сказала Миа, хмурясь, — значит, ты не поедешь со мной учиться?

— Я не могу ее оставить, — сказал он убитым голосом.

— А меня ты можешь оставить? Можешь? — Миа расплакалась.

— Нет. Я хочу, чтобы ты поехала с нами. Я же сказал, — ответил Зак. — Перестань, Миа…

— Какой у меня выбор? — рыдала Миа, глядя то на Зака, то на Лекси. — А ведь ты моя подруга. — И она помчалась к себе наверх.

Зак выбежал из комнаты за сестрой.

Лекси почувствовала на себе взгляд Джуд, которая явно осуждала ее, обвиняя во всем, что произошло. Лекси была готова сквозь землю провалиться.

Эта семья так много для нее сделала, так много ей дала, и вот теперь она виновата в их неприятностях. Ей понадобилась вся ее смелость, чтобы взглянуть в лицо Джуд.

— Не сердитесь на меня, — прошептала она, сжимая руки. — Прошу вас.

— Ты сама не понимаешь, что наделала, — сказала Джуд. Голос ее дрожал, в лице ни кровинки.

— Я ничего не сделала. И моей вины тут нет.

— Разве?

— Я не просила его об этом. Он сам так решил.

— Подумай о Мии, а не о себе и Заке. Ты же знаешь, какая она способная и какая застенчивая. Что, если вы на самом деле поселились бы вместе? Сколько времени прошло бы, прежде чем вы с Заком начали ее игнорировать?

— Этого бы ни за что не случилось.

— Ты так думаешь? А мне кажется, это уже произошло. — Джуд помолчала, и лицо ее немного смягчилось. — Прости! Не хочу тебя втягивать во все это. Но если они не поедут в Калифорнию, то пожалеют об этом и рано или поздно начнут винить тебя.

Лекси неприятно было слышать правду, заключавшуюся в этих словах.

— Поговори с ними, — сказала Джуд, так крепко сжимая руку Лекси, что у нее побелели костяшки.

Лекси хотела отказаться, сославшись на то, что сама не знает, как поступить, но она знала. Некоторые шаги очевидны. Она уже совершила одну ошибку, рискнула своей дружбой с Мией, чуть не лишившись расположения всей семьи. А потом, как сейчас, например, ее ослепили любовь и желание. Но больше такой ошибки она не повторит.

Лекси развернулась, пересекла комнату, внезапно показавшуюся ей огромной, и стала подниматься наверх по лестнице. Оба были в комнате Мии — стояли друг напротив друга, как статуи, и молчали.

— Привет, — сказала Лекси.

Они повернулись одновременно с абсолютно одинаковым выражением лица.

— Как бы мне хотелось быть сильной, — сказала Миа.

— Ты сильнее, чем думаешь, — сказала Лекси, входя в комнату. Зак протянул к ней руку, но она увернулась. — Но сейчас речь не о том.

Миа начала плакать.

— Я так мечтала об университете Южной Калифорнии!

— Ты можешь поехать туда и без меня, — сказал Зак, и Лекси чуть его не расцеловала за такие слова, но она услышала, как дрогнул его голос, увидела раскаяние во взгляде.

— Я бы, кажется, убила за возможность учиться в Южнокалифорнийском университете, — тихо сказала Лекси. — Я бы все отдала. — Она смотрела то на одну, то на другого и поражалась их схожести. — Вам, ребята, нельзя отказываться от всего только потому, что у меня другие возможности. Я вам не позволю.

Она видела, какую боль причинила Заку, но в то же время он испытал облегчение. Лекси прерывисто вздохнула. Да, он любил ее. Но и сестру любил тоже, а еще он хотел, чтобы им гордились родители. И будущее себе обеспечить также необходимо. Все это он мог сделать в Южнокалифорнийском университете. Лекси вымученно улыбнулась.

— Хватит об этом. Вы вдвоем отправитесь в Южную Калифорнию. Я останусь зажигать в местном колледже. Будем видеться во время каникул.

— У нас будет целый месяц на Рождество, — сказала Миа. В иное время она бы улыбнулась, но сейчас вид у нее был убитый, не меньше чем у Лекси.

Наверное, это и есть взросление, когда отсекаешь от себя мечты, чтобы оставаться практичным.

— Нам будет тебя не хватать, — сказала Миа. Зак стоял рядом и смотрел уныло, даже с отчаянием, но тоже чувствовал облегчение. Его просто загнали в угол.

— Разлука ничего не изменит, — сказала Лекси, но все трое понимали, что это не так.

Решение принято. И ничего уже нельзя изменить.

10

Следующие несколько дней Джуд чувствовала себя не совсем уверенно, хотя все вроде бы складывалось удачно: Лекси каким-то образом удалось убедить Зака не ломать планы. Следовало бы считать, что дело завершилось самым удовлетворительным образом, так оно и было, но, как случается со всеми компромиссами, каждый при этом что-то потерял. Дом словно дал трещину, в нем поселилась горькая обида. Джуд не могла припомнить, когда Зак так на нее сердился. Зак, ее сговорчивый, ласковый мальчик, превратился в мрачного, злобного юношу, который сидел, развалившись, на стуле и что-то бурчал в ответ. Он открыто выражал таким образом недовольство сестрой и матерью — и, может быть, даже Лекси, кто знает? — и хотел, чтобы все об этом знали.

Джуд пыталась не докучать ему. Все эти дни она ходила вокруг него на цыпочках, проявляла преувеличенную заботу, но ей это давалось нелегко. Она физически не могла быть в неладах с детьми. Прошлой ночью она почти не спала, все думала об этом. Лежала в кровати, смотрела не мигая в потолок и вела воображаемые разговоры, каждый из которых заканчивался смехом, и ее сын становился прежним — преданным братом, любящим сыном, хорошим учеником. Иногда он даже говорил: «Я понимаю, что мы очень молоды, мам, не волнуйся так, все нормально, спасибо…»

Сейчас Джуд стояла возле окна спальни и смотрела на задний двор, где сгущалась тьма.

Сегодня должна была состояться последняя большая школьная вечеринка года — барбекю выпускников. По правде говоря, ей не хотелось отпускать туда детей. Предстояло столько всего решить, столько всего обсудить, но она понимала, что сегодня вечером любые разговоры бесполезны. А если она не отпустит их на вечеринку, то они вообще перестанут с ней разговаривать. Зато есть завтра. Завтра они переживут всю эту драму и вернутся в свою колею. Это их последний год вместе, и, будь она проклята, если они проведут его как чужие.

— Ма, — сказала Миа, постучав в дверь спальни и широко ее открыв. — Можно с тобой поговорить?

В последнее время это предложение становилось опасным. Джуд обернулась, заставила себя улыбнуться.

— Конечно, милая.

Миа выглядела прекрасно при ярком послеполуденном освещении. Для вечеринки она выбрала обтрепанные джинсы с тщательно продуманными прорезями, облегающую белую футболку и винтажный мужской жилет, болтавшийся на худеньких плечиках. Волосы она убрала с лица, завязав их в хвост и заколов несколько прядей красными металлическими заколками, чтобы не падали на глаза.

— Ты грустная.

— Я в порядке.

Миа подошла к Джуд, обняла ее за талию, прижалась к матери. Вот так, стоя рядом, поддерживая друг друга, они смотрели в окно.

— Он любит ее, ма.

— Что это зна…

Миа повернула к ней лицо.

— Он любит ее.

Джуд притихла. В первый раз эти слова нашли в ней отклик. Любовь. Все это время она преуменьшала значение любви, кромсала паруса из-за их возраста. Она говорила себе, что они слишком молоды, чтобы разобраться в собственных чувствах. Но она была настоящая, их любовь; быть может, она продлится недолго, но она настоящая.

— Я разлучаю их, заставляя брата ехать на учебу со мной, а знаешь, что самое плохое? Я прицепилась к ним, как репейник.

Джуд дотронулась до щеки дочери, уловила боль в ее взгляде. Какая у нее чувствительная девочка!

— Ничего подобного. Просто они всегда готовы прийти тебе на помощь.

— Я тоже хочу им помочь. В том-то все и дело.

— Не вижу препятствий.

— Я не поеду в Южнокалифорнийский университет, ма. Мы все трое сможем учиться в местном колледже, а жить на съемной квартире.

— Миа…

— Если вы с отцом не оплатите нам жилье, мы найдем работу. Так будет правильно, Madre. Ты всегда говорила, что самое главное — это любовь и семья. Ты ведь действительно так думаешь?

— Миа, мы уже внесли депозиты, взяли на себя обязательства. Все не так просто. Нельзя же…

Она замолкла, услышав шаги в коридоре. В комнату вошел Зак.

— Вот ты где, Миа. Пора двигаться.

— Мы разговариваем с мамой, — сказала Миа.

Зак округлил глаза.

— Просто скажи, что сделаешь, как она хочет. Это всегда верняк в семейке Фарадеев.

— Это несправедливо, Зак, — сказала Джуд. Она почувствовала неуверенность, как будто все вокруг нее расклеивалось, развинчивалось, распадалось, а она не знала, за что хвататься.

— Несправедливо? — повторил Зак. — Теперь для нас главное справедливость? Ты часто говорила, что хочешь видеть нас счастливыми, но это верно только в том случае, когда мы полностью тебе подчиняемся. — Он посмотрел на сестру. — Пошли. Нам еще заезжать за Лекси, а я не хочу опаздывать на вечеринку. — С этими словами он повернулся и вышел из комнаты.

— Пора идти, Madre. — Миа в последний раз печально улыбнулась и последовала за братом.

— Погоди! — прокричала Джуд вслед дочери, поспешив за нею до дверей. Перед домом уже стоял «мустанг», урча мотором. — Поговорим завтра, — сказала Джуд дочери. — Решение насчет университета пока не окончательное.

— Нет, окончательное. — Миа широко улыбнулась. — Прощаешь?

— Нет, не прощаю, — сказала Джуд. — И никакие сладкие речи на этот раз не помогут. Вопрос остается открытым. Вы должны думать о своем будущем.

— Прости, ма, но мы и думаем. Люблю тебя. — Миа чмокнула Джуд в щеку и побежала к машине.

— Чтобы к часу были дома. — Джуд пошла за дочерью. Нелепый приказ, на самом деле она хотела сказать совсем другое, только в голову ничего не пришло. Завтра они серьезно поговорят втроем. — В две минуты второго я звоню в полицию или сама приезжаю за вами.

У машины Миа крепко обняла мать.

— Мы будем дома, — пообещала она.

— И никакой выпивки, — сказала Джуд. Она наклонилась к сыну, сидевшему за рулем, и сказала в окошко: — Зак, ты назначаешься водителем. Что бы ни случилось. Мы договорились.

— Знаю, — буркнул он.

Пришлось ей добавить:

— Если что-нибудь случится…

— Да, да, — отмахнулся Зак, — мы позвоним домой, чтобы нас привезли. Поживее, Миа. Лекси ждет.

— Будьте дома в час, — повторила Джуд, отступая и глядя вслед отъезжавшей машине. — Я серьезно, — сказала она, но рядом уже не было никого, кто мог бы услышать ее слова.

* * *

На высокой скорости, под оглушительную музыку Зак свернул на Найт-роуд. Лекси стукалась о дверцу машины при каждом крутом вираже.

— Помедленнее!.. — вопила Миа с заднего сиденья, но Зак лишь сделал музыку громче.

«Й-а-а, — вопил из последних сил Ашер, — так увлекся, что забыл…»

Когда они доехали до места, на поляне уже стояло больше десятка машин.

Зак вынул ключ из зажигания и бросил в углубление между сиденьями.

— Мне нужно выпить, — сказал он, выходя из машины.

Лекси последовала за ним.

— Но тебя ведь назначили водителем.

— Да помню я. А еще я знаю свою норму. Ты мне не мамочка. — Он оторвался от нее и направился к ребятам.

Лекси не знала, что делать.

Рядом оказалась Миа.

— Он сердит.

— На меня?

Миа пожала плечами.

— На тебя, на меня, на родителей, на самого себя, на всех сразу. Он не знает, чего хочет, и это его добивает. Он всегда был такой. Когда все идет гладко, Зак нормальный. Но если он сбит с толку или ему больно, от его крутости не остается и следа. Иногда он кричит, а иногда — замыкается в себе. На этот раз он кричит. Он особенно сердит на маму и на меня.

— Ни один нормальный человек не откажется от Южнокалифорнийского университета ради убогого жилья и местного колледжа. Он поймет это, — сказала Лекси.

Миа взяла ее за руку, и они пошли по дорожке к лесу, где на опушке стояла небольшая бревенчатая хижина, подлинное жилище первых поселенцев.

На пляже развели большой костер. Рядом возвышались два бочонка с пивом. Рядом кто-то уже жарил сосиски.

Миа и Лекси отошли к краю площадки, продолжая разговаривать. Вокруг них ребята смеялись, танцевали, пили. В заливе устроили соревнование на водных лыжах. На крыльцо хижины выставили стерео, из которого орала музыка. В воздухе пахло сосной, дымком от костра и марихуаной.

Пока девочки стояли там, мимо них прошел Тайлер. На нем повисла Алейна Смит. Тайлер обнимал ее за талию.

Миа судорожно вздохнула, подошла к бочонку, налила себе пива и осушила стакан одним глотком.

— Как ты? — спросила Лекси.

— Просто останься со мной, — дрожащим голосом попросила Миа. — Не оставляй меня одну, а то я сделаю какую-нибудь глупость.

— Я никогда не оставлю тебя, — пообещала Лекси. Она тоже налила себе пива и, хотя терпеть его не могла, выпила. Пиво сняло напряжение, как и у Мии, и уже через минуту они снова улыбались и шутили.

После второго стакана Миа сказала:

— Надо найти Зака. У меня для вас двоих сюрприз, хочу кое-что вам сообщить. Встретимся на пляже. — И она направилась в толпу, прежде чем Лекси успела ее остановить, и это было здорово, потому что Лекси вовсе не хотелось ее останавливать. Она хоть и любила подругу, но сейчас ей больше был нужен Зак. Как-никак последняя вечеринка перед выпуском, они все трое должны быть вместе.

Лекси пошла на пляж и, опустившись на песок, принялась ждать.

— Вот ты где, — через несколько минут сказал Зак, опускаясь рядом с ней. — А я повсюду тебя ищу.

— Где Миа? Она пошла тебя искать.

Зак дернул плечом и протянул Лекси бутылку рома.

— Держи.

— Эй, ты не должен пить, — напомнила Лекси.

— Последний глоток, обещаю. Держи.

Лекси терпеть не могла ром, разве что совсем немного в коктейлях, но ей не хотелось расстраивать Зака, поэтому она сделала глоток.

— Ей наплевать на то, чего хочу я, — проговорил он и снова поднес бутылку ко рту.

Лекси не поняла, о ком он говорит, — о матери или о сестре, впрочем, это не имело теперь значения.

— Ты не прав.

Он сделал еще один большой глоток и передал ей бутылку.

— А может, мне тоже наплевать на то, чего хочет она.

Лекси вздохнула:

— Это не так.

Он посмотрел на нее горящими глазами.

— Я так сильно тебя люблю!

Девушка в точности знала, что он чувствует — сама испытывала те же эмоции. Она боялась, что он уедет; он боялся, что она останется.

— Я знаю, — только и сумела вымолвить Лекси. Она верила ему, верила в его любовь, и это было самое главное.

Теперь им нужно быть сильными ради друг друга, и она будет сильной, она сможет.

— Я никогда не перестану любить тебя, Зак.

— Идем, — напряженным голосом сказал он, взял ее за руку и повел в глубь леса.

Там они целовались и занимались любовью, но не так, как раньше, а с каким-то безнадежным исступлением. Их тела словно передавали все то, что они не могли высказать словами. Когда все закончилось, и они лежали, обессиленные, глядя на усыпанное звездами небо, Лекси потянулась за бутылкой рома и, припав к горлышку, выпила столько, что будущее уже не казалось определенным, поскольку приятное головокружение размыло все контуры.

Наконец они поднялись и на нетвердых ногах вернулись на вечеринку, где веселье было в самом разгаре. Собралось более сотни ребят, они громко переговаривались, смеялись, пели, танцевали. Ребята перебрасывались футбольным мячом; вокруг бочонков с пивом собралась целая группа; толпа окружила огромный костер. На хижине висел плакат: «Выпуск 2004 года — до свидания и удачи».

Миа взвизгнула, увидев их, и, покачиваясь, пошла навстречу.

— Куда вы запропастились? — спросила она, протягивая Лекси полупустую бутылку рома. — Это наш вечер. Всех троих. Согласны?

Они стояли, чуть пьяные, глядя друг на друга, этакий островок в море выпускников. Миа взяла за руку Зака, а потом Лекси, замкнув тем самым круг. Они снова стали прежними.

— Давайте веселиться, — сказал Зак, улыбнувшись сестре.

Лекси видела, что эти двое любят друг друга, и, как ей ни было больно сознавать, что скоро они уедут, она радовалась, что вражде конец.

Они влились в общую компанию и стали частью шумного веселья, смеялись, пили, танцевали до тех пор, пока на темном небе не взошла луна и потянуло холодком. В два часа ночи веселье пошло на убыль. На песке, на траве, на ступеньках хижины — повсюду сидели, лежали, обнимались девушки и парни.

Миа начала что-то говорить и умолкла.

— Так что я хотела сказать?

Зак пьяно рассмеялся.

— Ты сказала, что у тебя для нас сюрприз. Весь вечер об этом твердишь. Что за сюрприз?

— Ха, все верно, — сказала Миа и повалилась на бок. Ударилась головой о камень и застонала: — Черт. Как больно…

Лекси помогла подруге сесть.

— У нее кровь, Зак.

И все трое расхохотались.

Лекси пыталась стереть рукавом кровь со лба Мии, но у нее ничего не получалось, и она все время попадала Мии в глаз, от чего та лишь еще громче смеялась.

Потом Миа вдруг поднялась с земли и закачалась.

— О Боже…

Прижав руку ко рту, она сделала несколько нетвердых шагов в сторону, упала на колени, и ее вырвало. От натужных звуков и запаха Лекси чуть тоже не вывернуло наизнанку, но она все же подошла к Мии, придержала ей голову.

— Я так напилась, — наконец произнесла Миа, вытирая рот рукавом.

К ним приближался Зак, но такой шаткой походкой, что споткнулся о камень и упал.

— Она в порядке?

— Пора ехать, — сказала Миа. — Ма убьет нас, если мы опоздаем. Который час?

— Десять минут третьего, — ответила Лекси, косясь на свои часы. Она надеялась, что правильно назвала время, несмотря на то, что цифры плясали и расплывались.

— О черт! — Зак с трудом поднялся на ноги. — Нужно двигать.

Кое-как они поднялись по берегу и пересекли лужайку, обходя лежащих в отключке школьных друзей. Миа наступила на чью-то руку и засмеялась, взвизгнув.

— Ой! Прошу прощения.

Они медленно добрели до машины, и тут Лекси ударило как молнией — Зак ведь пьян! Она повернулась к нему.

Он стоял с закрытыми глазами, раскачиваясь, будто пальма на ветру.

Потом она посмотрела на Мию, которую снова рвало. По ее скуле текла кровь.

— Тебе нельзя за руль, — сказала Лекси Заку.

Миа подошла к машине и, перегнувшись пополам, как тряпичная кукла, прижалась щекой к капоту.

— Позвоню маме, — сказала она, порылась в кармане, достала телефон и тут же выронила.

Лекси подняла телефон.

— Не смей, — сказал Зак. — В прошлый раз она практически посадила нас под замок.

— Он прав, — сказала Миа. — Давайте просто поедем.

Лекси попыталась сосредоточиться, но не смогла. В голове вертелась только одна мысль: нужно позвонить Джуд, но что тогда Джуд подумает о Лекси? Что, если обо всем узнает Ева? Лекси ведь обещала вести себя хорошо, но не сдержала слова.

Мию била крупная дрожь.

— Замерзаю. Зак-атака. Где моя куртка? Башка болит. И чего она так болит?

— Нужно остаться здесь и проспаться, — предложила Лекси.

— Ма нас убьет, — сказал Зак, делая шаг вперед и врезаясь в машину. Он с трудом открыл дверцу водителя и буквально упал на сиденье. Ключи лежали в углублении; он долго искал их, бранясь, а потом рассмеялся:

— Попались.

— Выходи, Зак, — велела Лекси. — Ты слишком пьян, чтобы вести машину. — Она обошла автомобиль, стараясь не споткнуться, не упасть. — Миа, помоги мне, — сказала Лекси. — Убеди Зака, что он слишком пьян, чтобы вести машину.

— Тут всего лишь миля… А ма в прошлый раз, когда мы позвонили, вышла из себя, — сказала Миа.

— Я справлюсь, — сказал Зак с пьяной улыбкой.

— Ну поехали, — застонала Миа, вытирая кровь со лба. Она открыла дверцу машины и рухнула на заднее сиденье. — Ой-ой-ой, — заскулила она, рассмеялась и свернулась калачиком.

Зак сунул ключ в зажигание и завел мотор, который взревел в ночной тишине.

— Поехали, Лекс. Плевое дело. Поехали.

— Ну, я не знаю, — сказала Лекси, покачав головой. От этого она потеряла равновесие и стукнулась о дверцу. — Погодите, нужно подумать. Это плохая идея…

11

Би-и. Би-и. Би-и.

Джуд подскочила, с трудом открывая глаза.

Она лежала на диване в гостиной, рядом с ней на подушке подавал сигналы мобильный телефон. По телевизору шел без звука рекламный ролик.

Джуд едва разглядела время на маленьком циферблате наручных часов: 3:37. Потом она раскрыла телефон. Эсэмэска от Мии.

«Прости, опаздываем. Уже в дороге. Любим тебя». Текст пришел в 2:11.

О, они еще пожалеют! Мало того что приехали поздно, так еще не отметились у Джуд и забыли выключить свет перед домом. Это будет их последняя вечеринка на какое-то время. Джуд встала, выключила телевизор и внешнее освещение, заперла входную дверь. Поднимаясь наверх, она пыталась решить, разбудить детей сейчас или оставить разбор на завтра.

Открыла дверь в спальню Мии, зажгла свет. Кровать пуста.

Джуд почувствовала укол страха, словно капля кислоты обожгла ее кожу. Она бросилась в комнату Зака.

Тоже пусто.

«Сделай глубокий вдох, Джуд». Ну, опоздали они немного, только и всего. Уже собрались уезжать с вечеринки, а их что-то задержало.

Она набрала номер Мии. В трубке долго раздавались гудки, а затем мобильный переключился на голосовую почту.

То же самое с телефоном Зака.

Она сбежала вниз, в свою комнату. Майлс спал на кровати с открытой книгой на груди и включенным телевизором.

— Уже поздно, Майлс, а детей нет дома.

— Позвони им, — пробормотал он.

— Уже звонила. Не отвечают.

Майлс сел и хмуро взглянул на часы.

— Почти четыре.

— Они никогда еще не возвращались так поздно, — сказала она.

Майлс запустил в волосы пятерню.

— Не нужно паниковать. Скорее всего, они потеряли счет времени.

— Мы могли бы туда съездить, — предложила Джуд.

Майлс кивнул.

— Я думаю…

Раздался звонок в дверь.

— Слава богу! — Джуд почувствовала облегчение, на смену которому сразу пришел гнев. — Ну, они у меня еще насидятся дома, — проговорила она, выходя из комнаты.

Она вышла в длинный темный коридор. За окном черная тьма, вот появился красный свет… желтый. Огни пробивались сквозь темноту, мигая, ослепляя.

Полицейские огни.

Джуд споткнулась, чуть не упала. Рядом оказался Майлс, поддержал ее.

Она почувствовала, что движется вперед, но на самом деле она никуда не шла, превратившись в обломок тонущего корабля, подхваченный потоком.

За дверью стояли двое полицейских. Она знала этих людей, их жен и детей, но что они делают у ее дома посреди ночи, освещенные красными и желтыми огнями?

К ней приблизился офицер Эйвери, в руке он держал свою фуражку.

Она видела все по кусочкам, не в фокусе, словно смотрела в ненастроенный бинокль; цветные вспышки, зловещая ночь, дождь, похожий на кусочки пепла, падающие с неба.

«Мне очень жаль. Произошла авария».

Слова. Звуки. Губы что-то произносили, кто-то тяжело дышал. Шумел дождь.

«Миа… Зак… Алекса Бейл…»

Она не могла переварить услышанное, не могла понять смысл. «Мои малыши… вы говорите о моих детях».

— Их перевезли авиатранспортом в Харборвью, всех троих.

— Они в порядке? — услышала она голос мужа; его вопрос почему-то так ее изумил, что она чуть не отпрянула. Откуда у него в такую минуту взялся голос? Неужели он может говорить, задавать вопросы?

Полицейский ответил? Что он сказал? Джуд ничего не слышала из-за дождя или из-за собственного оглушившего ее сердцебиения. Она что, плачет? Из-за этого она ничего не видит?

Майлс посмотрел на нее, и по его глазам она поняла, какие они оба беззащитные, какие хрупкие. Все случилось за одну секунду; за то время, что они дошли от спальни до входной двери, они стали слабыми. Теперь ей казалось, что стоит ему до нее дотронуться, как она рассыплется.

— Одевайся, — сказал муж, беря ее за руку. — Нужно ехать.

* * *

В больницу они добирались целую вечность. Паромы в этот час не ходили, поэтому пришлось ехать по мосту округа Китсап, а уже оттуда сворачивать в Сиэтл.

В машине они не разговаривали. С молчанием еще можно было как-то справиться; со словами — нет. Она сосредоточенно вдыхала и выдыхала, стараясь не плакать.

Только сейчас Джуд пожалела, что не была религиозной. Вся та духовность, которую она в себе взращивала, теперь не помогала; а вера ей была нужна как противоядие нараставшему страху. Когда они припарковали машину, Джуд повернулась к мужу. Он смотрел напряженно, горестно.

Ей захотелось утешить его, как она часто делала, когда он возвращался с работы, еще не пережив потерю оперируемого больного. Ей хотелось сказать, чтобы он не думал о худшем, но она была слишком слаба, чтобы хотя бы предложить ему руку.

Внутри ярко освещенной больницы Джуд распрямила плечи и ринулась вперед, пытаясь справиться со страхом, контролируя себя. Но ее вопросы оставались без ответа, на призывы о помощи никто не обращал внимания.

— Перестань, — наконец сказал Майлс, отводя ее в сторону в переполненном людьми коридоре. — Просто позволь им делать свою работу. Нам остается лишь ждать.

Она не желала бездействовать, однако ничего другого ей на этот раз не оставалось. Вот она и стояла, ощущая полную беспомощность, стараясь не плакать. И ждала.

Наконец, в седьмом часу утра, они добились ответа. Им казалось, что они провели в больнице несколько лет, хотя на самом деле прошло меньше часа.

— Миа в операционной, — сказал какой-то человек, остановившись перед ней. Это был огромный чернокожий мужчина с татуировкой на бицепсах и добрейшими темно-карими глазами. Оранжевый костюм хирурга на нем скорее напоминал тюремную одежду, чем больничную униформу. — У нее довольно серьезные внутренние повреждения. Это все, что я знаю, — добавил он, когда Майлс принялся его расспрашивать.

— Но ведь она поправится, — проговорила Джуд. В голове у нее все перемешалось, все звуки казались приглушенными. Только почему она слышит биение собственного сердца во всем этом шуме?

— К вам выйдет хирург, когда все закончится, но придется подождать. Они только что приступили, — пояснила медсестра.

— А Зак? — спросил Майлс.

— Я отведу вас к нему, — сказала медсестра. — У него несколько химических ожогов на лице и глазах, поэтому он забинтован. Поверьте, доктор Фарадей, это все, что мне известно. У него также сломаны два ребра. Другой девушкой, Алексой, сейчас занимается врач, но там, кажется, меньше повреждений. Сломана рука, рассечен лоб.

— Ожоги? — переспросила Джуд. — Насколько это серьезно? Его уже осмотрел специалист? Здесь есть доктор из страховой компании… как его зовут, Майлс?

Муж взял ее за руку.

— Потом, Джуд, — твердо сказал он, и она снова ощутила свою полную беспомощность.

Они прошли вместе с медсестрой в отдельную палату, где ее сын, которого она только на прошлой неделе сочла уже взрослым, лежал на кровати с металлическим ограждением в окружении приборов. Правая сторона его лица распухла и была синей. Повязка на голове делала ее похожей на гриб. Треугольный кусок марли закрывал правую щеку и скулу.

Майлс сжал руку жены, и она без сил припала к нему.

— Мы здесь, — сказал Майлс.

— Я держу тебя за руку, Зак, — сказала Джуд, сдерживаясь, чтобы не разрыдаться при виде обожженного, в синяках лица с завязанными глазами. Другая рука была перебинтована выше кисти. — Совсем как раньше, помнишь? Я часто держала тебя за руку, когда водила в детский садик. А когда ты подрос, стал крутым и позволял подержать тебя за руку только в машине и то несколько секунд. Я оборачивалась и тянулась к заднему сиденью, помнишь? А ты хватался за мою руку и тут же отпускал, вот так…

— Мам!

В первую секунду она подумала, что ей это показалось.

— Слава богу, — прошептала она, крепко сжимая его пальцы.

Зак попытался сесть.

— Где я?

— Лежи спокойно, сынок. Ты в больнице, — сказал Майлс.

— Я… не вижу… Что произошло?

— Автомобильная авария, — ответил Майлс.

— Я ослеп?

«Конечно нет», — хотелось закричать Джуд. Это не могло случиться с ее сыном, который раньше так боялся темноты.

— У тебя всего лишь повязка на глазах.

— Мы пока не знаем, насколько серьезны твои повреждения, — как можно спокойнее проговорил Майлс. — Отдыхай, Зак. Самое главное — ты жив.

— Как Миа? — тихо спросил Зак, приподнимаясь. Он повертел головой, ничего не видя за слоями марли. — А Лекс?

— Миа сейчас в операционной. Мы ждем новостей, — ответила Джуд. — Уверена, с ней все будет хорошо. Это превосходная больница.

— А Лекси? — снова спросил Зак.

— Медсестра сказала, что она не так серьезно пострадала. Вскоре мы узнаем больше, — ответил Майлс.

— Отдыхай, детка, — сказала Джуд, стараясь его успокоить одной интонацией, как часто делала, когда он был маленький. — Мы будем рядом.

Она сидела у кровати сына, как случалось много-много раз за его жизнь. Через несколько минут Майлс вышел, чтобы узнать, как дела у Мии. Ожидание было мучительным, но Джуд сказала себе, что должна его вынести. Да и какой у нее оставался выбор? К тому же она верила в глубине души, что Миа поправится. Она должна была в это верить.

За ее спиной вновь открылась дверь.

— Пока новостей нет, — сказал Майлс.

Джуд смотрела на Зака, пытаясь придумать, что бы такое сказать сыну. Слова вдруг стали тяжелыми и неуклюжими, к тому же ей мешал страх, который никак не удавалось укротить, поэтому она погрузилась в прошлое, в те дни, когда два малыша играли, словно щенки, у нее на коленях, и оттуда, из прошлого, извлекла любимую историю сына. Она не вспомнила каждое слово, а ровно столько, чтобы начать. «В тот вечер, когда Макс надел свой костюм волка, чтобы проказничать, его мать назвала его „чудовищем“ и отправила спать без ужина…»

Вспоминая слова — что-то насчет скрежета ужасных зубов — она пыталась отделить себя от тех воспоминаний, что они вызывали. Но разве такое возможно? История разбудила воспоминания о мальчике, который плакал, когда она выключала свет в его спальне, мальчике, который боялся чудовищ в кладовке и под кроватью. Только присутствие сестренки могло его успокоить. Джуд, вопреки всем добрым советам из книг по воспитанию, позволяла своим двойняшкам забираться в родительскую кровать.

И вот теперь глаза у него завязаны, он в полной темноте.

— Ма!

Она вытерла слезы.

— Что, маленький?

— Ты видела Лекси?

— Пока нет.

— Сходи к ней. Скажи… скажи ей, что со мной все в порядке, ладно?

Она пожала ему руку и отпустила.

— Конечно. — Она поднялась на дрожащих ногах и повернулась к Майлсу. — Ты подержишь его за руку, пока меня не будет?

— Конечно.

Джуд якобы не заметила, что они больше не могут смотреть друг другу в глаза.

— Тогда хорошо.

Она задержалась еще на секунду, не в силах покинуть сына, затем вышла из палаты в ярко освещенный коридор. Остановившись на мгновение, чтобы сориентироваться, она направилась к посту медсестры, там царила суета.

— Я могу узнать, как состояние Алексы Бейл? — спросила она.

— Вы родственница?

— Нет.

— Она лежит в палате 613, западное крыло. Это все, что я могу вам сказать.

Джуд кивнула и отошла.

У палаты, в которой была Лекси, она на миг замерла, а потом открыла дверь.

На кровати, что стояла у окна, никого не было. На соседней кровати лежала Лекси. Спинка кровати в головах была приподнята, Лекси спала. Ее красивое личико было в синяках, над левым глазом повязка, скорее всего, закрывавшая рану, левая рука в гипсе. Рядом с ней на стуле сидела Ева. Женщина выглядела старше, чем помнила ее Джуд, и даже меньше ростом. Ее плотно сжатые руки лежали на коленях.

В течение нескольких лет Джуд много слышала о том, как эта женщина взяла к себе Лекси, даже не видя девочки, предложила ей дом. Ева жила очень скромно, у нее был только арендованный трейлер и подержанная машина, но она с радостью приняла Лекси.

— Здравствуйте, Ева, — сказала Джуд, — можно войти?

Ева подняла глаза, полные слез.

— Конечно.

— Как она? — спросила Джуд.

— Откуда мне знать? Заставить врача говорить с тобой — все равно что вытащить выигрышный лотерейный билет.

— Я попрошу Майлса разузнать все о ней. Хотя это и вправду непросто. Мы тоже ждем вестей о Мии. — Джуд посмотрела на Еву, и хотя между ними не было ничего общего, они разделили эту минуту, полную боли и тревоги.

— Не понимаю, — тихо произнесла Ева. — Она мне сказала, что переночует в вашем доме. С Мией.

— Да. Была такая договоренность.

— Но они не приехали домой в половине четвертого?

Внезапно Джуд осенило, что во всем виноваты ее дети, что они вели машину, и она им это позволила.

— Они не вернулись к назначенному часу.

— Вот как.

Джуд подошла к кровати, посмотрела на девушку, которую любил ее сын. Каким все это казалось теперь неважным, та борьба, которую они вели из-за этой любви, споры из-за колледжа. Отныне Джуд будет все делать по-другому. «Честное слово, Господи. Я стану лучше, только сделай так, чтобы с Мией, Заком и Лекси было все в порядке».

— Она почти член нашей семьи.

— Я знаю, как она всех вас любит.

— Мы тоже ее любим. Что ж, мне пора возвращаться, — сказала она наконец, отступая к двери. — Надеюсь что-нибудь узнать про Мию.

— Я молюсь за всех них, — сказала Ева.

Джуд кивнула, пожалев, что не знает ни одной молитвы.

12

— Джуд, милая, есть новость.

Джуд, вздрогнув, очнулась. Она задремала на стуле рядом с кроватью Зака. Каким-то образом ей удалось забыться сном, и теперь она, моргая, протирала глаза. Солнечный свет струился в окно. Джуд поняла, что сын спит, по его ровному дыханию.

Майлс помог ей подняться и повел в коридор, где их ждал мужчина в голубом костюме хирурга.

Она повисла на руке Майлса.

— Я доктор Адамс, — представился хирург, стягивая с головы шапочку. У него была копна седых волос и морщинистое лицо, как у бассет-хаунда. — Примите мои соболезнования…

У Джуд подкосились колени. Она вцепилась в сильную руку Майлса, но его вдруг затрясло.

— Слишком серьезные повреждения… без ремня безопасности… выбросило из машины… — Хирург продолжал говорить, но Джуд уже его не слышала.

В ее поле зрения попал капеллан, одетый в черное, ворон, прилетевший поклевать кости.

Она услышала чей-то крик, заглушивший все остальные звуки. Она оттолкнула капеллана.

Кричала она сама. Да, это она кричала «нет» и плакала.

Когда люди вокруг попытались ее успокоить — может быть, Майлс, может быть, капеллан, она не знала, кто к ней протягивал руки, — она вырвалась и, спотыкаясь, бросилась в сторону, выкрикивая имя дочери.

Она слышала, как Майлс за ее спиной засыпал хирурга вопросами, получал ответы, что-то там насчет церебрального кровоснабжения и пентобарбитала. Он сказал «мозговая смерть», и у Джуд началась рвота, она упала на колени.

Потом Майлс оказался рядом, обращаясь к ней с той нежностью, которую обычно приберегал для своих тяжелых пациентов. Он обнял ее одной рукой, поднял с пола, поддержал, но она все время норовила упасть.

Вокруг собрались люди, которые смотрели на нее. «Возьмите, доктор, свои слова обратно», — думала она, озираясь среди незнакомцев.

«Прошу тебя, Господи. Умоляю».

Это была унизительная для нее сцена.

Майлс отвел ее в пустую палату, где она рухнула на стул, согнувшись пополам. Все неправда! Этого не может быть!

— Я была с ней справедлива, — сказала она Майлсу, глядя на него сквозь обжигающие слезы.

Он стоял перед ней на коленях и ничего не говорил. Ей казалось, что внутри у нее пустота. Потом раздался стук в дверь.

Сколько они там пробыли? Минуту? Час?

В палату вошел капеллан, но не один, с какой-то женщиной в синем костюме, державшей в руке папку с зажимом.

— Вы хотели бы увидеть дочь? — спросил капеллан.

Джуд посмотрела в его глаза и увидела слезы; этот незнакомец переживал ее горе, и до ее сознания наконец дошла жестокая правда.

— Да, — сказал Майлс, и тогда она в первый раз подумала о муже, о его боли. Взглянув на него, она увидела, что он тоже плачет.

Какие они все ранимые! Кто об этом подозревал? Во всяком случае, не она. До этой минуты, когда она потянулась к руке мужа, она считала себя сильной женщиной. Даже властной. И удачливой.

Они вместе пошли сначала по одному коридору, затем по другому, пока не достигли последней двери по правой стороне. Вдалеке от остальных больных. Естественно.

Майлсу хватило сил открыть дверь, хотя, откуда они у него взялись, Джуд не представляла.

Комната была ярко освещена, что удивило Джуд; почти все предметы в ней были из нержавеющей стали. А еще здесь было шумно из-за работающих приборов, которые мерно гудели. На компьютерном мониторе по черному полю бежали кривые линии.

— Слава богу, — прошептала Джуд. Она ошиблась. Когда прозвучало «примите мои соболезнования», она не так поняла. Миа жива. Ее доченька здесь, такая же красивая, как всегда, ровно дышит. — С ней все в порядке.

Женщина с папкой шагнула вперед:

— Вообще-то нет. Мне очень жаль. Это называется «мозговая смерть», и я могу…

— Не надо, — сказал Майлс так резко, что женщина побледнела. — Я знаю, зачем вы здесь и сколько у нас времени. Я поговорил с доктором Адамсом. Мы согласимся. Просто оставьте нас одних.

Женщина кивнула.

— Согласимся с чем? — Джуд посмотрела на Майлса. — Выглядит она прекрасно. Небольшие синяки, но… посмотри, как она дышит. И цвет лица хороший.

Глаза Майлса налились слезами.

— Это аппаратура, — сказал он ласково. — Ее тело поддерживается в живом состоянии, но ее мозг… нашей Мии… больше нет.

— Она выглядит…

— Поверь мне, Джуд. Ты же знаешь, я бы за нее сражался, если бы… наша девочка была здесь, с нами.

Она не знала, как ему поверить. Все внутри ее кричало, что это несправедливо, неправильно, что это ошибка. Она начала отстраняться, качая головой, но Майлс не отпускал ее от себя. Он прижал ее к своей груди так крепко, что она не могла шевельнуться.

— Ее больше нет, — прошептал он ей на ухо.

Она громко кричала, вырывалась, повторяла «нет, нет, нет», а он все равно прижимал ее к себе. Она плакала, пока тело ее не обмякло, опустошенное, только тогда он ее отпустил.

Она подошла, как на деревянных ногах, к дочери.

Миа лежала, окруженная приборами, проводами и капельницами. Она выглядела вполне здоровой. Казалось, в любую секунду она может очнуться и сказать: «Hola, Madre».

— Привет, Мышка, — сказала Джуд, ненавидя себя за то, что ее голос дрогнул на привычном прозвище. — Ей нужна собачка Дейзи. Почему мы ее не принесли?

Майлс подошел к жене.

— Привет, малышка, — сказал он и сломался.

Джуд хотелось его успокоить, но она не смогла.

— Когда я с ней говорила в последний раз, то сказала, что не прощаю. О Боже, Майлс…

— Не нужно, — просто сказал он.

Если бы рядом не было Майлса, державшего ее за локоть, она бы рухнула рядом со своей девочкой, которая, казалось, мирно спала. Джуд помнила, как представляла, какая она будет еще до того, как увидела дочку, как часто разговаривала со своими еще не рожденными двойняшками, которые плавали в ее раздутом животе, словно пара крошечных рыбок, вместе, всегда вместе…

Теперь Зак будет один. Единственный ребенок.

Как же ему об этом сказать?

* * *

Мир, словно окутанный пузырчатой оберткой, остался где-то далеко. Джуд сосредоточилась только на одном, на своей дочери. В течение следующего часа Майлс обзванивал друзей и родственников. Джуд слышала слова, которые раньше не имели для нее никакого смысла. Органы. Сердце. Роговица. Кожа. Спасение чьих-то жизней. Она кивала, подписывала бумаги, ни на кого не смотрела и ничего не говорила. Люди толкали ее, отпихивали, проводя тесты над Мией. Несколько раз Джуд огрызалась, требуя от них осторожного обращения с дочерью. Это все, что она могла теперь сделать. Она напоминала им, что Миа боится щекотки, поет фальшиво, хотя все время мычит какие-то мелодии, и не любит холода.

Казалось, ее никто не слушал. Все выглядели очень печальными и говорили тихими голосами, чуть ли не шепотом. В какой-то момент к ней приблизился капеллан и, уведя от кровати, попытался ее утешить заученными словами. Она оттолкнула его локтем и кинулась обратно к Мии.

— Я здесь, Мышка, — сказала она. — Ты не одна.

Она стояла там, пока ей позволяли, совершенно неподвижно, шепча слова любви, рассказывая истории и стараясь запомнить до мельчайших подробностей все о Мии.

В конце концов к ней подошел Майлс. Когда это произошло, она понятия не имела.

— Джуд, — сказал он, а она даже не подозревала, что он несколько раз звал ее, даже, может быть, переходил на крик.

Она оторвала взгляд от Мии и повернулась к мужу.

За Мией стояла бригада людей в хирургических костюмах. Она увидела среди них человека, державшего в руках красно-белый переносной холодильник.

— Сейчас они должны ее забрать, Джуд, — сказал Майлс, отрывая ее пальцы от поручня кровати.

Она уставилась на него сквозь слезы.

— Я не готова.

Он промолчал. Да и что говорить? Разве можно быть к подобному готовым?

— Ты пойдешь с ней? — спросила она, прижимая ладонь к его сердцу, чувствуя, как оно бьется.

— Я буду в зоне наблюдения. — Голос его дрогнул. — Она не останется одна.

— Я хочу подождать перед операционной, — сказала Джуд, хотя на самом деле ей хотелось убежать.

— Ладно.

Она снова повернулась, наклонилась и поцеловала пухлые розовые губки дочери.

— Я люблю тебя, Мышка.

Она натянула одеяло до подбородка Мии. Это был инстинктивный жест, материнская забота. Наконец она отпрянула, дрожа, и позволила Майлсу увести ее от кровати. Через минуту Мии действительно не станет…

Они увозили ее дочь из палаты, когда Джуд вспомнила, что они кое о чем забыли. Как они могли такое забыть?

— Постойте! — крикнула она.

Майлс посмотрел на нее.

— Что?

— Зак, — едва сумела выговорить она.

* * *

Лекси слышала, как Миа разговаривала, смеялась… говорила что-то о своем мирке…

Она спросила: «Что?» — у подруги и протянула к ней руку, а рядом никого не оказалось. Лекси медленно проснулась, заморгала. Что-то здесь не так. Где она?

Она попыталась сесть и почувствовала острую боль в груди. Болело так сильно, что она вскрикнула.

— Алекса! — Ева поднялась со стула, на котором сидела у окна, читая.

— Где я? — спросила Лекси, хмуря лоб.

Ева подошла ближе.

— Ты в больнице.

Эти три слова остановили время. Лекси сразу все вспомнила: белый капот автомобиля, мчащийся вперед; ствол дерева, освещенный ярким светом фар; крики Мии, дым, звук бьющегося стекла…

— Мы врезались, — прошептала она, поворачиваясь, чтобы посмотреть на тетю. Одного взгляда в грустные глаза Евы хватило, чтобы понять — все плохо. Лекси отшвырнула одеяло и попыталась подняться с кровати.

Ева схватила ее за здоровую руку и удержала на месте.

— Не шевелись, Лекси. У тебя сломано ребро и серьезный перелом руки. Лежи спокойно.

— Мне нужно увидеть Зака и Мию…

— Ее нет, Лекси.

Лекси облегченно вздохнула.

— Слава богу, значит, с ней все в порядке? А что с Заком?

— Миа умерла, Лекси. Мне очень жаль.

«Умерла». «Ее нет».

Лекси не восприняла этих слов. Как такое могло быть? Она чувствовала Мию рядом, чувствовала, как та прислонялась к ней, шепча: «Не оставляй меня одну, а то я сделаю какую-нибудь глупость». Это ведь было минуту назад, секунду. «Можно, я присяду рядом?»

— Нет, — прошептала Лекси. — Этого не может быть.

Ева покачала головой, а правда, словно спящая змея, которую разбудили палкой, набросилась и ужалила.

Машина. Столкновение. Смерть.

Нет. Нет. Нет!!!

— Этого не может быть, — снова прошептала Лекси. Миа была ее частью, так разве могла одна из них умереть, а другая выжить? — Я бы почувствовала. Это неправда.

— Мне очень жаль.

Лекси упала на подушки и посмотрела на дверь, ожидая увидеть Мию, которая сейчас войдет в каком-нибудь немыслимом наряде, с наспех заплетенными косичками и, улыбнувшись своей замечательной улыбкой, скажет: «Hola amiga, чем займемся?» Лекси снова села в кровати.

— Зак?

— Не знаю, — сказала Ева. — Он получил ожоги. Это все, что мне известно.

Ожоги?

— О боже, — сказала Лекси. — Я не помню пожара. Ожоги.

— Расскажи, как это случилось, — попросила Ева, держа Лекси за руку.

Лекси легла, чувствуя, будто ее душу выскоблили из тела тупым лезвием. Если бы можно было одним усилием воли перейти в небытие, она бы так и сделала. «Прошу тебя, Господи, пусть с ним все будет в порядке». Иначе разве она сможет жить?

И как ей теперь жить без Мии?

* * *

Джуд стояла рядом с каталкой, держа руку Мии. Она сознавала, что вокруг нее суетятся люди: кто-то приходит, кто-то уходит, медики обсуждают «урожай», словно Джуд глухая. Одному мальчику, всего на год младше ее дочери, срочно требовалось сильное любящее сердце Мии, а другой мальчишка мечтал играть в бейсбол, матери четырех малышей, умиравшей от почечной недостаточности, нужно было выжить, чтобы растить своих детей. Все истории душераздирающие и могли бы служить утешением Джуд, она всегда остро воспринимала такие вещи. Но только не сейчас.

Пусть Майлс находит утешение в этих жертвах. Только не она. Они ее не огорчали, не оскорбляли. Ей было все равно.

Внутри ничего не осталось, кроме боли; она не выпускала ее наружу, плотно сжав губы. И да поможет ей Бог, если она начнет кричать.

За ее спиной открылась дверь, и она сразу поняла, кто это. Майлс привел Зака попрощаться с сестрой-двойняшкой. Дверь тихо закрылась.

Теперь их было в палате четверо, вся семья. Врачи и специалисты остались снаружи, ожидая.

— С Мией что-то не так, — сказал Зак. — Я ее не чувствую.

Майлс от этих слов побледнел.

— Миа… не выжила, Зак, — наконец выговорил он.

Джуд понимала, что нужно подойти к сыну, быть рядом с ним, но она никак не могла отпустить руку Мии, двинуться с места. Если бы она ее отпустила, то рассталась бы с Мией навсегда, а мысль о подобной потере была невыносима, поэтому она гнала ее прочь.

— Она… умерла? — спросил Зак.

— Врачи сделали все, что могли. Повреждения оказались слишком серьезные.

Зак начал срывать с глаз повязки.

— Мне нужно ее увидеть…

Майлс крепко обнял сына.

— Не делай этого, — сказал он, и оба заплакали. — Она здесь. Мы знали, что ты захочешь попрощаться. — Он подвел своего обожженного, перебинтованного сына к каталке, где лежала его сестра, стянутая бинтами, укрытая белой простыней, подключенная к аппаратуре на колесиках.

Зак ощупью нашел руку сестры. Как всегда, их руки подошли друг другу, словно детали пазла. Он наклонился вперед, коснувшись забинтованной головой тела сестры, и прошептал ее детское прозвище «Мышка», сказав еще что-то, чего Джуд не поняла; наверное, это было слово из далекого прошлого, до сих пор позабытое, слово из их языка, на котором говорили только эти двойняшки. В детстве болтал только один Зак, и за себя, и за сестру, и вот теперь все повторялось.

В дверь постучали.

Майлс, взяв сына за плечи, оторвал его от каталки.

— Ее сейчас увезут, сынок.

— Не оставляйте ее в темноте, — прохрипел Зак. — Это не я боялся темноты. Это она боялась. — Голос его дрогнул. — Просто не хотела признаваться.

При этом напоминании о том, кем они были — двойняшками, — Джуд лишилась последних крох смелости.

Не оставляйте ее в темноте!

Джуд крепко сжала руку Мии, удерживая дочь столько, сколько ей позволили.

Майлс и Зак обступили ее с двух сторон, поддержали. Вся семья, сколько их осталось.

Снова раздался стук в дверь.

— Джуд, — сказал Майлс, повернув к ней мокрое от слез лицо. — Пора. Ее больше нет.

Джуд знала, что должна делать, знала, чего они все ждут. Она бы скорее вырвала свое сердце, но выбора у нее не было. Она выпустила руку дочери и отступила.

13

Джуд сидела на корточках в коридоре возле двери в операционную. В какой-то момент она споткнулась, упала на холодный линолеум, да так и осталась лежать, прижав щеку к стене. Она слышала, как вокруг ходят люди, мечутся от одного больного к другому. Иногда кто-то останавливался, заговаривал с ней. Она смотрела в их лица — хмурые, сочувствующие, рассеянные — и пыталась понять, что ей говорят, но не могла. Просто не могла. Она дрожала от холода, перед глазами стоял туман, и слышала она лишь биение собственного сердца, которое словно не хотело биться.

Нет, не прощаю. Поговорим завтра.

В голове бесконечно крутились только эти слова.

— Джудит!

Она с трудом повернулась, увидела мать, высокую и прямую, с безукоризненно уложенной седой головой, в безупречном костюме. Ей сказали, что мать уже несколько часов находится в больнице. Каролина несколько раз пыталась заговорить с Джуд, но разве могли помочь какие-то слова чужого человека?

— Позволь тебе помочь, Джуд, — сказала мать. — Нельзя же сидеть в коридоре. Я принесу тебе кофе. Еда поможет.

— Еда не поможет!

— Совсем необязательно кричать, Джудит. — Мать оглянулась, посмотрев, не стал ли кто свидетелем подобного взрыва. — Идем со мной. — Она протянула руку к дочери.

Джуд сжалась и плотнее забилась в угол.

— Я в порядке, мама. Просто оставь меня в покое, ладно? Найди Майлса. Или навести Зака. Я в порядке.

— Совершенно очевидно, что ты не в порядке. Думаю, тебе следует все-таки поесть. Ты провела здесь семь часов.

Джуд уже тошнило от людей, говоривших ей одно и то же. Можно подумать, еда в желудке могла заполнить пустоту в сердце.

— Ступай, мама. Спасибо, что пришла, но мне нужно побыть одной. Ты все равно не поймешь.

— Не пойму? — переспросила Каролина и добавила: — Что ж, отлично! — Она опустилась на колени рядом с дочерью.

— Что ты делаешь?

Каролина преодолела последний дюйм и села на холодный линолеум.

— Сижу рядом со своей дочерью.

Джуд почувствовала укол вины — несомненно, это был один из жестов со стороны Каролины, способ заставить Джуд подчиниться ее воле. В любое другое время прием сработал бы, Джуд покорно вздохнула бы и поднялась с пола, исполняя просьбу матери. Но сейчас ей было все равно. Она не собиралась покидать этого места, пока за ней не придет Майлс.

— Не стоит тебе здесь сидеть, мама. Пол холодный.

Мать посмотрела на нее, и в ее взгляде читалась невыносимая печаль.

— Мне и раньше случалось мерзнуть, Джудит Энн. Я остаюсь.

Джудит пожала плечами. Все это было для нее слишком. Она сейчас вообще не могла ни о чем думать, тем более о матери.

— Как хочешь, — устало сказала она, но едва вырвались эти слова, как она тут же пожалела о сказанном. Как может пара слов вернуть тебе ребенка из прошлого? Она вспомнила до мельчайших деталей Мию в тринадцать лет: брекеты на зубах, прыщи, неуверенность и на любой вопрос один ответ: «Как хочешь…»

Джуд закрыла глаза, вспоминая…

* * *

— Джуд!

Она растерянно подняла голову, услышав собственное имя. Сколько она здесь просидела? Огляделась по сторонам… Мать дремала рядом.

Перед операционной стоял Майлс.

— Все закончено, — сказал он, протягивая к ней руки.

Джуд начала подниматься, но повалилась назад. Он мгновенно оказался рядом, подхватил ее. Когда Джуд уже стояла самостоятельно, он помог подняться Каролине.

— Благодарю, — изрекла Каролина, приглаживая прическу, хотя ни одна прядка не выбилась. — Я пойду в приемную, — сказала она и посмотрела на Джуд; ей явно хотелось что-то еще добавить, но она повернулась и молча ушла.

Джуд припала к руке мужа и позволила отвести себя в операционную, где на столе лежала Миа, укрытая белой простыней. На ее голове была бледно-голубая шапочка, которую Джуд сняла, чтобы волосы дочери лежали свободно. Она погладила Мию по макушке, как часто делала.

Миа выглядела красавицей, только щеки стали белыми, как мел, а губы бесцветными.

Джуд держала Мию за руку, а Майлс держал руку Джуд. Все трое так и оставались, слов не было, только рыдания, пока в конце концов не вошла медсестра.

— Доктор Фарадей? Миссис Фарадей? Простите, что тревожу вас, но пора увозить вашу дочь.

Джуд только сильнее сжала холодную руку Мии.

— Я еще не готова.

Майлс повернулся к жене, заправил ей за ухо прядку волос.

— Теперь нам нужно быть рядом с Заком.

— Если мы уйдем, ее не станет.

— Ее уже нет, Джуд.

Джуд ощутила боль, которую попыталась оттолкнуть от себя. Она не могла себе позволить чувствовать что-либо, даже боль. Наклонившись, она поцеловала щеку Мии, отметив, какая она холодная, и прошептав: «Я люблю тебя, Мышка». Потом она отошла и смотрела, как Майлс прощался с дочерью. Она не знала, что он говорил, она ощутила лишь биение пульса в висках. Сначала у нее кружилась голова, но когда она прошла по людному коридору, вошла в лифт и спустилась на шестой этаж, она уже ничего не чувствовала.

* * *

— Миссис Фарадей?

— Джуд?

Откуда-то из тумана раздался голос Майлса, позвавший ее по имени. По нетерпеливому тону стало ясно, что муж пытался привлечь ее внимание уже несколько раз.

— Это доктор Лайман, — сказал Майлс.

Они стояли в другом коридоре, перед палатой Зака. Джуд даже не помнила, как сюда добралась.

— Сочувствую вашей потере, — произнес доктор Лайман.

Она кивнула и ничего не сказала.

Доктор Лайман повел их в палату к сыну. Зак сидел в кровати, скрестив руки.

— Кто здесь? — спросил он.

— Это мы, Зак, — ответила Джуд, стараясь держаться ради сына.

Доктор Лайман прокашлялся и подошел к Заку.

— Как мы себя чувствуем?

Зак дернул плечом, словно это не имело значения.

— Дьявольски болит лицо.

— Это ожог, — пояснил доктор Лайман.

— Ожог? — тихо переспросил Зак. — На лице? Откуда?

— Редкий случай, — сказал доктор Лайман. — Большинство людей даже не подозревают, что такое возможно, но в подушках безопасности содержится вещество, подобное реактивному топливу. Обычно все срабатывает прекрасно, но иногда, как в твоем случае, Закари, что-то идет не так, вызывая химические ожоги. А у тебя также затронуты и глаза.

— Как я выгляжу?

— Ожоги не сильные, — сказал врач. — Один на скуле, за ним мы будем внимательно наблюдать, но шрамов не останется или почти не останется. Мы не предполагаем делать пересадку кожи. Можно сейчас снять повязки?

Зак кивнул.

Доктор Лайман подошел к раковине, вымыл руки и осторожно размотал бинты. Волосы Зака сбрили с одной стороны и оставили длинными с другой, что придавало ему нелепый вид.

По мере того как разматывалась повязка, перед Джуд открывался весь ожог, сочащаяся рана, в волдырях, от линии волос вниз по щеке и скуле.

Доктор Лайман медленно снял бинты с глаз Зака и металлические чашечки в виде медовых сот. Он наклонил голову Зака, закапал ему глаза.

— Ну вот, — наконец произнес он, — можно открывать.

Ресницы у Зака слиплись и торчали, как маленькие пики. Он провел языком по губам, а потом прикусил нижнюю.

— Ты справишься, Зак, — сказал Майлс, наклоняясь к сыну.

Ресницы Зака затрепетали, как крылышки у птен ца, впервые пробующего летать, а затем медленно, медленно он открыл глаза.

— Что видишь? — спросил доктор Лайман.

Зак не торопился отвечать, повернул голову.

— Все как-то расплывчато, туманно, но я вижу. Ма. Па. Кто-то еще с седыми волосами.

Майлс облегченно выдохнул:

— Слава богу.

— Этот туман пройдет, — сказал доктор Лайман. — Зрение должно вернуться совсем скоро. Ты везучий молодой человек.

— Да. Везучий.

* * *

Джуд слышала, как плачет Зак, и от этого ее боль только усилилась, во-первых, потому, что это вообще происходило, а во-вторых, она не знала, как облегчить его страдания. Она вообще ничего не могла сделать, чтобы помочь ему, себе или Мии.

— Все в порядке, Зак, — сказал Майлс, когда врач ушел.

— Это моя вина, па, — сказал Зак. — Как же мне теперь жить?

— Миа не стала бы тебя винить, — сказал Майлс, и, хотя он говорил вполне разумные вещи, голос выдал глубину его боли. Джуд поняла, как нелегко приходится мужу: он горевал по поводу одного ребенка, пытаясь утешить второго. Она сама переживала ту же борьбу.

— Жаль, что я не ослеп, — сказал Зак твердо, как взрослый мужчина. — Не хочу возвращаться домой и видеть комнату Мии. Или ее фотографии.

В этот момент в палату вошел офицер Эйвери. В руке он держал измятый бумажный мешок, теребя грубыми пальцами скрученную верхушку.

— Доктор Фарадей, Джуд, — сказал он, откашливаясь. — Простите, что беспокою вас в такое трудное время. — Он снова прокашлялся. — Но мне нужно задать Заку несколько вопросов.

— Разумеется, — сказал Майлс, подходя к кровати. — Зак, сможешь ответить на вопросы?

— Пожалуй, — сказал Зак.

Офицер прочистил горло и неловко шагнул к Джуд, протягивая ей бумажный мешок.

— Вот, держите, — сказал он. — Мне очень жаль.

Ей показалось, будто она находится под водой и тянется к тому, что кажется близким, но на самом деле далеко. Она даже слегка удивилась, ощутив под пальцами шершавую коричневую бумагу. Открыв мешок, она увидела что-то розовое — сумочку Мии — и тут же закрыла его, вцепившись дрожащими руками.

Полицейский отошел назад на почтительное расстояние и раскрыл небольшой блокнот.

— Тебя зовут Закари Фарадей?

— Сами знаете. Вы к нам приходили на полицейский час в четвертом классе.

Офицер Эйвери коротко кивнул.

— Прошлой ночью на Найт-роуд разбился твой белый «мустанг»?

— Да, это была моя машина.

— И ты был на вечеринке в доме у Кастнеров в ночь с субботы на воскресенье вместе с сестрой и Алексой Бейл?

— И примерно с сотней других ребят.

— И ты пил алкоголь, — продолжал офицер, сверившись с какой-то бумажкой. — У меня здесь заключение экспертов, в котором говорится, что уровень алкоголя в твоей крови составлял двадцать восемь сотых. Это почти в четыре раза выше допустимого уровня.

— Да, — спокойно ответил Зак.

«Я не сяду за руль, выпив, Madre, ты ведь знаешь, что мне можно доверять?» Сколько раз Джуд слышала от него это обещание?

Она закрыла глаза, словно темнота спасала от всего этого.

Офицер перевернул страницу.

— Ты помнишь, как уходил с вечеринки?

— Да. Было около двух. Миа уже сердилась, что мы опаздываем.

— Поэтому вы все решили сесть в машину и уехать, — сказал офицер. Каждое слово прозвучало как молот. Джуд на себе ощущала каждый удар.

— Лекси хотела позвонить домой, — тихо продолжил Зак. — Я сказал, чтобы не глупила. Однажды мы так и сделали, и ма очень разозлилась. Мне не хотелось, чтобы ма не пустила нас на следующую вечеринку.

— О Зак, — сказал Майлс, качая головой.

Джуд показалось, что ее снова вывернет.

Она совсем забыла о том другом разе, когда они поверили ее словам и обратились к ней за помощью. А она что сделала? Заставила их заплатить за это, заперев в доме на все выходные.

О Боже!

— Все было хорошо, пока вы не доехали до Найтроуд, — продолжал офицер Эйвери.

— По дороге нам никто не встретился. Миа… Миа сидела сзади и подпевала Келли Кларксон по радио. Я велел ей заткнуться, и она ударила меня по затылку, а потом… — Зак глубоко вздохнул. — Мы не так уж быстро ехали, но было темно, и тут неожиданно показался поворот, понимаете? Тот самый крутой поворот за почтовым ящиком Смитсонов. Выскочил неизвестно откуда. Я услышал крик Мии и заорал на Лекси, чтобы она тормозила, попытался схватить руль… и тогда…

Джуд вскинула голову:

— Ты велел Лекси тормозить?

— Она вела машину, — ответил Зак. — Она не хотела. За руль должен был сесть я. Это меня назначили водителем. Значит, и вина моя.

— Уровень алкоголя в крови мисс Бейл составил девять сотых. При допустимом значении в восемь сотых. К тому же она несовершеннолетняя, поэтому вообще не имела права пить, — сказал офицер.

Машину вела Лекси, не Зак.

Зак не убивал свою сестру.

Это Лекси ее убила.

* * *

— Мне нужно увидеть Зака.

— Ох, Лекси, — сказала тетя печально. — Сейчас…

— Мне нужно его увидеть, тетя Ева.

Тетя хотела запретить, но Лекси не стала слушать. Не понимая, что делает, она расплакалась, оттолкнула тетю и захромала по коридору.

Она увидела его через открытую дверь палаты.

Он был один.

— Зак, — сказала она с порога, шагнув к нему.

— Ее больше нет, — сказал он, едва шевеля губами.

Лекси вновь ощутила удар от этих слов.

— Я знаю… — пробормотала она.

— Раньше я ее чувствовал, знаешь ли. Она вечно напевала что-то у меня в голове. Сейчас же… сейчас… — Он поднял голову, посмотрел на нее, и глаза его наполнились слезами. — Все тихо.

Лекси, хромая, подошла к кровати и обняла его, насколько это возможно при сломанной руке и ребрах. Каждый вдох причинял боль, но она ее заслужила.

— Мне очень жаль, Зак.

Он отвернулся, словно не мог видеть ее лица.

— Уходи, Лекси.

— Мне очень жаль, Зак, — повторила она, почувствовав всю ничтожность этих слов. Толку от них, словно от сорванного цветка, который уже не расцветет. Как наивно было предлагать ему свое сочувствие.

Джуд вошла в палату с сумочкой Мии в руке и банкой кока-колы.

— Примите мое сочувствие, — заикаясь проговорила Лекси, пытаясь остановить поток бесполезных слез. Напрасно.

Тут рядом с ней оказалась тетя, которая взяла ее за руку.

— Идем, Алекса. Сейчас неподходящее время.

— Сочувствие? — переспросила Джуд, как будто только сейчас до нее дошло. — Ты убила мою дочь. — Голос ее дрогнул. — Что твое сочувствие должно для меня означать?

Лекси почувствовала, как напряглась тетя Ева.

— И это говорит женщина, которая знала, что ее дети собираются пить, и тем не менее дала им ключи от машины. Простите, но Лекси не единственная, кто здесь виноват.

Джуд отпрянула, как от пощечины.

— Мне очень жаль, — снова сказала Лекси, позволяя тете увести себя. А когда она все-таки осмелилась оглянуться, то увидела, что Джуд стоит рядом с Заком, вцепившись в сумочку дочери.

Держа Лекси за руку, тетя повела ее прочь по коридору.

— О нет, — вдруг сказала Ева, внезапно останавливаясь.

Лекси так бурно рыдала, что вообще не воспринимала происходящее. Рука Евы больно сжала ее запястье.

— Что случилось? — прошептала Лекси.

Она оглянулась. Дверь в палату Зака теперь была закрыта.

— Взгляни туда, — сказала Ева.

Лекси вытерла глаза и посмотрела в конец коридора.

Перед дверью в ее палату стоял полицейский офицер.

Ева не выпускала руку Лекси, пока они шли по коридору. При их приближении офицер расправил плечи и достал из нагрудного кармашка маленький блокнот.

— Ты Алекса Бейл?

— Да, — ответила Лекси.

— У меня к тебе несколько вопросов. Насчет аварии, — сказал он, снимая с ручки колпачок.

Ева посмотрела на него снизу вверх.

— Пусть я работаю в «Уолмарте», сэр, но я каждую неделю смотрю «Закон и порядок». Алекса получит адвоката. Он расскажет ей, на какие вопросы отвечать, а на какие нет.

* * *

Джуд так трясло, что она с трудом смогла закрыть дверь.

— Ма!

Услышав встревоженный голос сына, она машинально подошла к кровати.

Именно здесь ее место, здесь она должна находиться. Поэтому она и стояла там, держа в руке сумочку Мии и делая вид, что не распадается по частям. Но каждый раз, когда она смотрела на розовую кожаную сумочку в руке, она думала о мягкой игрушке, собачке Дейзи, которую Миа когда-то любила, о пижамках, которые носила в детстве, и какого цвета были вчера у доченьки щеки…

— Это моя вина, не Лекси, — с несчастным видом сказал Зак.

— Ну уж нет… — Голос Джуд надломился, как старая ветка, хрустнувшая в тишине. Она отстраненно подумала, сумеет ли когда-нибудь посмотреть на Зака и при этом не расплакаться. Все так переплелось — ее воспоминания о Мии неразрывно были связаны с Заком. Ее малыши. Ее двойняшки. Но теперь из них остался только один, и когда она на него смотрела, то видела только пустое место рядом, где полагалось находиться Мии.

Ей хотелось найти правильные слова, но она больше не знала, какие из них правильные, к тому же сил не осталось. Ей понадобилось все оставшееся мужество, чтобы просто стоять рядом с ним и делать вид, что он не совершил ничего ужасного, что когда-нибудь все снова будет хорошо.

— Почему? — спросил он, глядя на нее зелеными глазами, полными слез.

Глазами Мии.

— Что почему?

— Меня назначили водителем, а я выпил. Моя вина. Как мне такое пережить?

У Джуд не нашлось для него ответа.

— Скажи! — закричал он. — Ты ведь всегда говоришь мне, что делать.

— Только ты не всегда слушаешь, верно? — Слова вырвались, прежде чем она успела их остановить. Ей бы взять их обратно, хотя бы захотеть это сделать, но сейчас она была слишком сломлена, чтобы думать о таких пустяках.

— Верно, — с несчастным видом признал он и, взяв ее руку, крепко сжал. Его прикосновение на секунду обожгло.

— Она бы простила тебя, Зак, — сказала Джуд, сама веря в то, что говорит.

Джуд тупо уставилась в окно. «Нет, не прощаю». Последние слова, которые она сказала дочери.

— Ну почему я не сказал ей, что решил поехать в Южнокалифорнийский университет?

Джуд подумала, не рассказать ли ему, что последним решением Мии было учиться в местном колледже Сиэтла вместе с Лекси и Заком, но какой теперь в этом смысл? Ему бы стало лишь больнее от того, что Миа так его любила.

— Ма! Наверное, я все-таки туда поеду. Ради нас двоих.

Джуд видела, с каким отчаянием Зак ждет от нее одобрения, и это разбило ей сердце. Можно подумать, выбор колледжа каким-то образом исправит случившееся и вернет им Мию. Это ее вина, что он чувствует себя обязанным так поступить. Это она придавала колледжу, будь он проклят, первостепенное значение, а Зак нуждался в ее любви не меньше, чем нуждался в Мии. Она знала, что нужно поговорить с сыном об этом, сказать ему, что это плохая идея, но у нее пропал голос. Джуд могла думать только о том, какой женщиной была прежде. Матерью, для которой Южнокалифорнийский колледж оказался самым важным в жизни.

«Нет, не прощаю».

Она поморщилась, вспомнив те последние ужасные слова.

— Сейчас это не имеет значения, Зак. Просто поспи.

Она знала, что следует сказать больше, помочь ему справиться с горем, но что могли сделать слова? Она отвернулась от печальных глаз сына и уставилась в окно. За окнами был яркий солнечный день.

14

Джуд казалось, что они провели в больнице несколько дней, а на самом деле меньше тринадцати часов. Пока она дежурила в палате Зака, новость об аварии разлетелась по всему острову. Вечером начались телефонные звонки. Джуд ответила на первые, стремясь хоть чем-то заняться, чтобы не думать все время о потере, но почти сразу поняла, что совершила ужасную ошибку. Слушая бормотание в трубке и обещания поддержки, она улавливала в голосах людей облегчение и радость: слава богу, это случилось не с их ребенком! А слова «я так вам сочувствую» она уже слышать не могла, они буквально доводили ее до бешенства, чего раньше с ней никогда не случалось. Гнев оказался ядовитым.

В конце концов она выключила трубку, засунула ее подальше в сумку и попросила Майлса отвечать на звонки. Она беспрестанно пила кофе, который ее держал на взводе, словно беговую лошадь на старте. Мать двойняшек, у которой остался только один ребенок.

Она шла по ярко освещенным коридорам, ничего не видя перед собой. Она больше не могла сидеть у Зака, разговаривать с Майлсом или пойти посмотреть на Мию. Ее существование теперь определялось тем, что было ей недоступно. Вот она и двигалась все время, то всхлипывая, то затихая, сжимая в руке пачку бумажных носовых платков, превращавшихся в мокрые серые комки.

— Джуд! — Она услышала свое имя, словно издалека, и растерянно подняла голову. Где она находится?

Перед ней стояла Молли, прижимая к животу сумку с вещами для ночевки. Без косметики, в спортивных штанах и белом кардигане, с волосами, торчащими как пики в разные стороны, она выглядела такой же потерянной, как Джуд.

Молли неловко к ней шагнула, выронив сумку, которая упала с глухим стуком. Молли пинком отправила сумку в сторону и заключила Джуд в объятия. Когда Молли начала плакать, Джуд показалось, будто она улетает, растворяется, и только объятие подруги удерживает ее в этом коридоре.

— Я так тебе…

— Не договаривай, — сказала Джуд, высвобождаясь из рук Молли. — Прошу тебя. — Глаза оставались сухими, в них словно насыпали песок, но зрение было размытым. Теперь она видела, где оказалась, — возле входа в приемную.

Молли попыталась улыбнуться, но не смогла.

— Я привезла тебе кое-что из одежды. Зубную щетку. Все, что пришло на ум.

Джуд кивнула. Меньше всего на свете ей хотелось стоять здесь, делая вид, что все в порядке, но и уйти она тоже не могла.

В приемной она увидела женщин, сидящих рядом. Они наблюдали за Джуд с расстояния. Это были женщины с острова, те самые, вместе с которыми она работала в различных комитетах, играла в теннис, обедала. Женщины, с которыми она делила и материнские заботы, и дружбу. Соседки, подруги, знакомые. Они узнали об аварии и пришли помочь, чем смогут. В трудные времена эти женщины сплачивались, чтобы помочь друг другу. Джуд знала все это, потому что была одной из них. Если бы погиб чей-то ребенок, Джуд отложила бы все дела в сторону и была бы рядом.

Им нужно было поддержать ее, Джуд это понимала, но ей было все равно.

Как ей внушить им, что той Джуд Фарадей, которую они знали, больше нет? Она уже не была той женщиной, которая отзывается на любую беду.

Она не была надежным другом, каким всегда себя считала. Она больше не была смелой. Случись сейчас война, она не повела бы всех в атаку, не бросилась бы накрыть своим телом гранату.

Она окаменела, так будет вернее.

Другого слова не подобрать. Остатки сил — скользкие и маленькие, словно рыбка в руке, которую не удержать — ушли на то, чтобы управлять эмоциями. Она не понимала, как ей принять сочувствие, как не отстраняться от людей. Пришлось притворяться, что она справляется.

— Они здесь ради тебя, Джуд, — сказала Молли. — Чем мы можем помочь?

Помочь. Эти женщины помогали друг другу, совершая невозможное.

Джуд сделала глубокий вдох и попыталась выпрямиться. Попытка не удалась, и она снова согнулась. Тем не менее она вцепилась в руку Молли и пошла вперед, шаг за шагом.

Женщины в приемной поднялись, как по команде.

Джуд позволила им окружить себя, обнять. Она не хотела видеть их слез, но женщины плакали, удерживая тем самым ее от рыданий.

Джуд оставалась среди них столько, сколько могла, ощущая отчаянное, ледяное одиночество. При первой же возможности она убежала на дрожащих ногах обратно в тихую палату Зака.

Следующие двадцать часов она почти не выходила в коридор, зная, что люди там, ждут, расхаживают, перешептываются — Молли с мужем, Тимом, еще несколько соседей и ее мать, но Джуд это не трогало.

Они с Заком сидели вместе, тупо глядя в телевизор на стене и ничего не говоря друг другу. Пропахшую антисептиком палату заполняло только отсутствие Мии, и только об этой потере им хотелось говорить, но не было сил найти слова, поэтому они сидели молча. Единственный раз они переключили канал, когда начались новости. СМИ подхватили историю аварии, но ни Джуд, ни Зак не могли вынести дикторского текста. Майлс, к счастью, прервал поток звонков спокойным «без комментариев».

Наконец, во вторник утром, выписали Зака.

По дороге домой Майлс не переставая говорил. Он старался «идти дальше», влиться в поток новой жизни, но ни Джуд, ни Зак его не поддержали. Все попытки Майлса натыкались на пустое место на заднем сиденье, и в конце концов он сдался, включив радио.

«…на Пайн-Айленд в аварии погиб подросток…»

Джуд выключила радио, в машину вернулась тишина. Она обмякла в кожаном кресле, с включенной на максимум печкой, чтобы наконец-то согреться, и тупо смотрела в окно, как паром входит в порт. Она настолько погрязла в горе, что почти не разглядела знакомый островной пейзаж, но потом вдруг узнала, где находится.

Майлс свернул на Найт-роуд.

Она охнула.

— Майлс!

— Черт, — буркнул он. — Привычка.

Деревья по обе стороны дороги были похожи на великанов, закрывших упрямое июньское солнце. На обочинах дороги залегла глубокая тень. На одном из высоких деревьев гордо восседал орел, что-то высматривая внизу.

Они свернули на крутом повороте и оказались на месте аварии. На сером асфальте остались следы заноса. Дерево треснуло, полствола лежало на боку. У основания возник целый мемориал.

— О боже, — произнес на заднем сиденье Зак.

Джуд хотела отвернуться, но не смогла. Овраг между дорогой и сломанным деревом был завален букетами, мягкими игрушками, школьными флажками и фотографиями Мии. Рядом с дорогой был припаркован вагончик со спутниковой тарелкой на крыше: местное телевидение. Джуд заранее знала, что передадут вечером в новостях: кадры с подростками, детьми, которых она знала еще щербатыми, с детского сада, они понесут на место аварии сувениры, собранные за их короткую жизнь, держа в руках зажженные свечи в стеклянных сосудах, и у них будет испуганный вид.

А что случится потом со всеми этими мягкими игрушками, которые здесь лежат? Наступит осень, дождь лишит их красок, а это место станет еще одним напоминанием потери.

«Меньше мили», — подумала она, когда Майлс свернул на гравийную дорогу к дому.

Миа погибла совсем рядом с домом. Ребята могли бы дойти пешком…

У дверей появилось еще одно место поклонения. Друзья и соседи украсили вход цветами. Когда Джуд вышла из машины, в нос ей ударил сладкий пьянящий аромат, но некоторые цветы уже увядали, их лепестки свертывались и темнели.

— Избавься от них, — сказала она мужу.

Он посмотрел на нее.

— Они красивы, Джуд. Они означают…

— Я знаю, что они означают, — резко сказала Джуд. — Люди любили нашу дочь — девочку, которая больше никогда не вернется домой. — У нее перехватило горло. Она не могла смотреть на эти цветы.

Она бы сделала то же самое для любого соседского ребенка и также плакала бы, покупая букеты и раскладывая их перед домом. И ее бы терзало невероятное чувство потери и острое сладостное облегчение от сознания, что с ее детьми все в порядке. — Они все равно скоро завянут, — наконец проговорила она.

Майлс сгреб ее в объятия.

Зак подошел к родителям, прижался к Джуд. Ей хотелось обнять сына, но она чувствовала себя парализованной. Все силы уходили на то, чтобы просто дышать этим приторным цветочным запахом.

— Она любила белые розы, — сказал Зак.

От этих слов Джуд накрыло новой волной горя. Как так вышло, что она не знала этого про собственную дочь? Столько часов провела в саду, а так и не посадила ни единой белой розочки. Она посмотрела на цветы, высаженные у входных дверей. Георгины, циннии, розы всевозможных цветов, кроме белого.

В приступе гнева она сгребла все цветы и понесла в лес за гараж, где швырнула их прямо в заросли.

Она уже хотела повернуться, когда ее взгляд привлекло какое-то белое пятнышко.

На самом верху цветочной горы лежал нераскрытый бутон розы цвета свежих сливок.

Джуд пробиралась сквозь кустарник, крапива хлестала ее по лицу и рукам, обжигая кожу, но она не обращала внимания. Она подняла одинокий бутон, крепко зажала в дрожащей руке, почувствовав укол шипов.

— Джуд!

Она услышала голос Майлса, который звучал все ближе. Сжимая одинокий стебель, она оглянулась.

В приглушенном солнечном свете он выглядел изнуренным и хрупким. Она увидела ввалившиеся щеки и его тонкие пальцы, протянутые к ней. Он взял ее за руку и помог идти. Она посмотрела в серые глаза мужа, которые когда-то были для нее единственным настоящим прибежищем, но увидела в них только пустоту.

Они прошли в дом, ярко освещенный огнями и жарко натопленный.

Первое, что заметила Джуд, зеленый свитер, висевший на антикварной вешалке у двери. Сколько раз она просила Мию забрать свитер к себе в комнату?

«Обязательно, Madre. Честное слово. Завтра…»

Она отпустила руку мужа и хотела потянуться за свитером, когда услышала голос матери:

— Джудит!

В дверях стояла Каролина в элегантной серой блузке по фигуре и черных брюках. Она протянула руки к Джуд, обняла ее. Джуд надеялась найти в материнском объятии утешение, но оно оказалось таким же холодным и бездушным, как все между ними.

Джуд отпрянула как можно быстрее и сложила руки на груди. Внезапно ее пронзил холод, хотя в доме было тепло.

— Я убрала еду, — сказала мать. — Твои друзья проявили отзывчивость. В жизни не видела столько запеканок сразу. Я все спрятала в морозильник, в фольге, надписав название и дату. Кроме того, сделала все распоряжения о похоронах.

Джуд резко вскинула голову.

— Как ты посмела?

Мать встревоженно посмотрела на нее.

— Я пыталась помочь.

— У нас не будет никаких похорон, — заявила Джуд.

— Не будет похорон? — переспросил Майлс.

— Помнишь похороны твоих родителей? А я помню отцовские похороны. Ни за что не захочу подобного для Мии. Мы не религиозны. Я не собираюсь…

— Не нужно быть религиозным, чтобы устроить похороны, Джудит, — сказала ее мать. — Бог свидетель…

— Не смей упоминать при мне Бога. Он позволил ей умереть.

Каролина побледнела, отпрянула, и тогда весь гнев Джуд испарился, оставив ее без сил. Она едва могла стоять.

— Мне нужно поспать, — сказала она. Сжимая в руке сумочку Мии и одинокую белую розу, она повернулась ко всем спиной и, спотыкаясь, направилась в спальню, где рухнула на кровать.

Из сумочки Мии выпали вещички и разлетелись по дорогим простыням.

Розовый модный кошелек — подарок на последнее Рождество. Блеск для губ, кривой и растрепанный тампон, смятая двадцатидолларовая купюра, полупустая пачка жвачки, использованный билет в кино. Внутри кошелька осталась фотография Зака, Мии и Лекси, сделанная на школьном вечере.

«Прощаешь?»

Если бы только она обняла Мию в тот раз, сказала, как ее любит. Или запретила бы идти на вечеринку. Или хотя бы научила своих детей, что алкоголь опасен даже на самых веселых и безобидных вечеринках. Или настояла, что сама их отвезет. Или вообще не покупала детям машину, или…

Список сожалений оказался бесконечным, он давил своим грузом. Джуд закрыла глаза.

Дверь спальни открылась и закрылась.

К кровати подошел Майлс — она поняла, что это он, но не повернулась к мужу, не открыла глаз. Он лег рядом, притянул ее к себе. Она почувствовала, что он гладит ее по волосам, и вздрогнула от его прикосновения, снова ощутив ледяной холод.

— Твоя мать ушла, сказав на прощание, что понимает, когда она нежеланный гость, что, конечно, никак не соответствует истине.

— А Зак?

— Ты впервые им интересуешься.

— Не учи меня горевать, Майлс. Я и без того делаю все, что могу.

— Знаю.

— Я так и не посадила белых роз, — тихо произнесла она. — Ну почему я не спросила Мию, какие цветы ей нравятся? Почему не узнала?

Майлс продолжал гладить ее по голове.

— Так нельзя, — сказал он. — Пересматривать прошлое, перепахивать жизнь заново в поисках ошибок. Это нас убьет.

Она кивнула, почувствовав, что снова подступили слезы.

Боже, как она устала плакать, хотя еще даже не начала. Она прожила без дочери неполных три дня. Остаток жизни теперь казался пустыней Гоби.

— Мы должны устроить похороны, — тихо сказал Майлс.

— Потому что так полагается?

— Потому что это нужно Заку и мне.

Джуд зарылась лицом в подушку, не давая пролиться слезам.

— Ладно, — сказала она, заново переживая горе. — Теперь я хочу поспать. — Она закрыла глаза.

Майлс вышел из комнаты и прикрыл за собою дверь.

* * *

«Сиэтл Таймс»

ПЬЯНОЕ ВОЖДЕНИЕ ПРИВЕЛО К ГИБЕЛИ

Восемнадцатилетняя девушка из Пайн-Айленд погибла вчера поздно ночью в дорожной аварии на Найт-роуд.

Как сообщают власти, Миа Фарадей, выпускница средней школы Пайн-Айленда, была выброшена из машины, когда «форд мустанг» врезался в дерево.

Водитель, восемнадцатилетняя Алекса Бейл из Порт-Джорджа, как утверждает источник, находилась в то время в состоянии алкогольного опьянения. Еще один пассажир, Закари Фарадей, брат погибшей, получил травмы.

Офицер полиции Пайн-Айленда Рой Эйвери «устал сообщать родителям местных подростков плохие известия». Он подчеркнул, что до этой последней роковой аварии произошла еще одна, в другой части округа, в результате которой погибла шестнадцатилетняя девушка из Вудсайда.

«Обе аварии случились на темных извилистых двухполосных дорогах, и оба водителя были пьяны», — сказал офицер Эйвери.

«Мы должны пресечь вечеринки подростков. Последствия подобного веселья трагичны. Каждый год с выпускниками происходят несчастные случаи на дорогах. В этом году со смертельным исходом».

Местное отделение общества «Матери против пьяных водителей» проявило к инциденту большой интерес. Президент Норма Элис Давидсон публично потребовала выдвинуть обвинение против молодого водителя. «Только более жесткие наказания заставят подростков обратить должное внимание на опасность», — сказала она.

Прокурор отказался прокомментировать, будет ли мисс Бейл предъявлено обвинение по статье «Убийство при вождении под воздействием алкоголя». Мемориальная служба по Мии Фарадей состоится в среду в церкви Благодати на Пайн-Айленде в 16:00.

* * *

По всему острову появились напоминания о смерти Мии: на школьной доске объявлений — «МЫ СКУЧАЕМ ПО ТЕБЕ, МИА»; на стене кинотеатра — «В ПАМЯТЬ О МИИ». Подобные плакаты можно было увидеть и в витринах магазинов, и в окнах автомобилей.

Но это было не самое худшее. Идя по Мейн-стрит, Лекси оказалась во власти воспоминаний. Вот здесь, в «Танцующей кисти», они с Мией раскрашивали керамические тарелки, в кондитерской лавочке покупали леденцы, а в книжном магазине — книги.

Книги.

Именно они помогли сблизиться двум одиноким девочкам, которые до встречи познавали мир издалека, через слова.

Можно, я присяду рядом?

Социальное самоубийство.

Ева протянула Лекси клочок туалетной бумаги.

— Ты плачешь.

— Разве? — Она утерла глаза, с удивлением обнаружив, что слезы текли в три ручья.

Ева робко дотронулась до ее руки.

— Мы пришли.

Юридическая контора располагалась недалеко от Мейн-стрит, в обсаженном деревьями четырехугольном дворе, где в остальных зданиях размещались магазин пряжи, антикварная лавка и картинная галерея.

Маленький, приземистый домик из кирпича с большими окнами и ярко-синей дверью, на которой висела табличка: «Скот Джейкобз, адвокат».

Лекси последовала за Евой в контору. В главной комнате стоял большой дубовый стол и три пластиковых стула, на стене висела черно-белая фотография в рамке — коряги на прибрежном песке. За столом сидела усталого вида пожилая женщина в очках в черной роговой оправе.

— Ты, должно быть, Алекса, — сказала секретарша. — А я Би.

— Здравствуйте, мисс Би. Это моя тетя Ева.

— Вы можете обе зайти в кабинет.

— Ты готова? — прошептала Ева на ухо Лекси.

Лекси покачала головой.

— Я тоже.

Они пошли по узкому коридору, миновали конференц-зал.

В дальнем кабинете за большим стеклянным столом сидел моложавый мужчина. Когда они вошли, он поднялся. В мятом синем костюме и застиранной розовой рубашке он, похоже, был как раз тем адвокатом, которого они могли себе позволить, хотя, разумеется, на самом деле их бюджет вряд ли выдержал бы любого защитника. У него были длинные волосы не по моде, слегка растрепанные, и, видимо, он давно не брился, но карие глаза смотрели по-доброму, сочувственно.

— Здравствуйте, — сказала Лекси, шагнув вперед, чтобы пожать его пухлую, слегка влажную руку.

Лекси опустилась на один из стульев, стоявших перед столом. Ева, поставив сумочку на пол, заняла соседний.

— Спасибо, что согласились принять нас, — сказала тетя.

Мистер Джейкобз сложил ладони домиком и внимательно посмотрел на Лекси.

— Вы оказались в плохой ситуации, мисс Бейл. Ваша авария подняла здесь целую бурю. Региональная организация «Матери против пьяных водителей» настроена воинственно. Они хотят сделать из вас пример.

— Что это значит? — не поняла Лекси.

— Они думают, что если вы угодите в тюрьму, это послужит подросткам уроком. И многие хотят, чтобы их дети усвоили этот урок.

— В тюрьму? В тюрьму? — Лекси показалось, будто пол под ней проваливается.

— Но ведь она всего лишь ребенок, — сказала Ева.

— Ей уже восемнадцать. Это делает ее взрослой, а во время аварии она была пьяна, как официально установлено. Разумеется, в ее возрасте допустимым пределом является ноль целых, ноль десятых.

— И что, девочек посылают в тюрьму за подобные аварии? — спросила Ева.

— Если присутствовал алкоголь в крови, то могут. Также могут присудить условный срок и общественные работы. В этом деле много потенциальных решений, много возможностей. Вот для этого я здесь: направить и защитить Лекси.

— Так что я должна делать? — тихо спросила Лекси. Сама идея потрясла ее до глубины души. Происшедшее казалось несчастным случаем. Однако это было преступление. Только теперь она поняла, сколько всего ей придется вынести, и перспектива ее ужаснула.

— Будем бороться.

— Бороться? Но ведь я села за руль пьяной.

— Это была не ваша машина, к тому же в вашей крови нашли меньше алкоголя, чем у тех двоих, — сказал Скот. — Тут не нужен особый специалист, чтобы восстановить всю картину. Вы решили, что безопаснее всего машину вести вам. Присяжные тоже, бывает, пьют. Они поймут, что такое может случиться с любым. Мне придется нанять детектива, но вы определенно заявите в суде, что невиновны. В прошлом году я защищал человека, убившего в подобной ситуации двоих, но с моей помощью его оправдали. Битва не проиграна, пока не проиграна.

Оправдали. Невиновна. Как же она сможет посмотреть в лицо Заку в суде и заявить, что невиновна? Как она сможет посмотреть в лицо любому на острове и произнести эти слова?

— Но ведь Миа мертва. Я не могу делать вид, что я не виновата.

— Тюрьма — это не выход, Лекси. Поверьте мне. — Он сложил несколько документов, запихнул их в конверт. — Вот план: выступить перед школьниками и поделиться своей историей. Я все устрою. Это произведет хорошее впечатление, если вы возьмете на себя ответственность за свои действия. Докажите обществу и СМИ, что вы способны повлиять на подростков, оставаясь на свободе. — Он печально улыбнулся. — Я знаю историю вашей жизни, Лекси. Люди не останутся равнодушными к тому, через что вам пришлось пройти.

— Вы о чем?

Он открыл папку и заглянул в нее.

— Ваша мать, Лорена Бейл, в первый раз попала под арест в восемьдесят шестом, когда вам было три месяца от роду. Вы сменили семь приемных семейств за первые четырнадцать лет жизни. Каждый раз, когда ваша мать выходила из реабилитационного центра или тюрьмы, она возвращалась за вами. Суды все время предоставляли ей шанс. — Он поднял взгляд. — У вас была тяжелая жизнь, Лекси. И вы находились с матерью, когда она умерла от передозировки.

Лекси с трудом сглотнула. К этому воспоминанию она старалась никогда не возвращаться.

— Да.

— Присяжные проникнутся к вам сочувствием. Поверьте, я о вас позабочусь. Договорились?

— Сколько вы стоите? — поинтересовалась тетя Ева.

— Я работаю один, Ева. И я не могу себе позволить заниматься этим делом на общественных началах. Не стану вам лгать. Расходы будут большие. Но я постараюсь беречь ваши деньги, где только возможно.

От этих слов Лекси стало нехорошо. Тетя и так работала по пятьдесят часов в неделю, чтобы оплачивать обычные счета. Как же она заплатит еще и адвокату?

— У меня есть накопления, — сказала Ева. — Страховка мужа.

— Нет, — сказала Лекси. — Эти деньги тебе на старость.

— Не спорь со мной, Алекса, — возразила Ева. — Это мои деньги, и я потрачу их как захочу.

Адвокат протянул через стол пару визиток.

— Если с вами свяжется полиция, или кто-нибудь из офиса прокурора, или еще какой-нибудь юрист, ни на какие вопросы не отвечайте, а просто дайте мой номер. Ничего не говорите. Повторяю это снова! Я сообщу им, что являюсь вашим представителем, и выясню, какие к вам вопросы. Если нам повезет, они не выдвинут против вас обвинения. Если нет… — Он пожал плечами.

Ева поднялась со стула, собираясь уходить.

— Благодарю вас, мистер Джейкобз.

— Обращайтесь ко мне по имени. Прошу вас. И не волнуйтесь, Лекси. Мы защитим вас от тюрьмы.

* * *

— Ты уверена, что должна пойти? — спросила Ева.

Лекси стояла у окна, глядя на улицу.

— Разве я могу не пойти на похороны моей лучшей подруги?

— Тебе придется нелегко.

— Я убила ее, — тихо произнесла Лекси. — Мне и не должно быть легко. — Она подумала, что теперь все для нее будет трудно, причем навсегда. Но это сделать нужно. Она обязана прийти туда, сгорая от стыда, и позволить своим друзьям увидеть результат пьяного вождения. А еще она должна взглянуть на Зака и его родителей в последний раз и сказать им, что и ей больно и горько.

Она ушла в ванную, присела на край ванны. Закрыла глаза и почувствовала рядом Мию. «Хочешь поехать ко мне домой после школы? Увидимся у флагштока… Она просто подошла ко мне, Madre, и спросила, нельзя ли присесть рядом… Подвинься, Зак-атака, ты притесняешь мою лучшую подругу…»

Лекси плакала, пока не выплакала всех слез. Потом набрала в легкие побольше воздуха и, медленно выдохнув, поднялась.

Чувствуя себя опустошенной и слабой, она переоделась в простые черные брюки, черные туфли без каблуков и голубой свитер из ангоры с короткими рукавами, подарок Мии.

В гостиной она увидела Еву, всю в черном, с встревоженным взглядом. Ева поглощала кофе, как делала всегда, если нервничала; это была одна из тех привычек, о которых Лекси теперь знала. Если Ева не могла закурить, а очень хотелось, она пила черный кофе, пока желание не пропадало.

— По-моему, плохая мысль. Что, если там будут репортеры?

— Рано или поздно все равно придется с ними столкнуться.

Ева с тревогой на нее взглянула, хотела что-то сказать, но потом передумала. Плотно сжав губы, чтобы не прорвались невысказанные слова, она вышла из трейлера и направилась к старенькому «форду».

Весь путь до острова они ехали молча.

Проезжая мимо школы, Лекси заметила доску объявлений. Теперь там висело: «Мемориальная служба по Мии Фарадей. Церковь Благодати. 16:00 сегодня».

На парковке перед церковью было много машин.

Ева заехала на свободное место и выключила двигатель.

Лекси вышла из машины. Сломанная рука болела, внутри все сжалось.

— Ты справишься, — сказала Ева, взяв Лекси за здоровую руку.

Внутри церкви собралось много подростков, родителей и учителей. У алтаря висела афиша. На ней Миа в костюме из «Однажды на матрасе». В расшитом бисером голубом лифе, со сценическим гримом, подчеркнувшим зеленые глаза, она выглядела сияющей и красивой молодой девушкой с блестящим будущим.

Лекси споткнулась, Ева продолжала идти.

Двигаясь по проходу, Лекси слышала, как перешептывались люди.

— …Лекси Бейл… надо же…

— …если она была лучшей подругой…

— …бедняжка…

— …какая наглость…

— Привет, Лекси, хочешь присесть сюда? Лекси!

Она оглянулась и увидела бывшую подружку Зака Аманду Мартин, сидевшую на скамье справа.

Аманда подвинулась, заставив своих родителей потесниться, освобождая место для Лекси.

Лекси села рядом с Амандой. Она взглянула в печальные глаза девушки, и они внезапно обе расплакались. В школе они не дружили, но теперь это не имело значения; вся шелуха отпала.

— Ты абсолютно ни в чем не виновата, — сказала Аманда. — И мне все равно, что говорят люди.

Лекси удивилась, насколько важными оказались для нее эти слова.

— Спасибо.

Аманда больше не успела ничего сказать — началась служба.

Священник произнес имя Мии, и все выпускницы, что сидели в церкви, ударились в слезы, и даже немалая часть ребят. Священник описал счастливую восемнадцатилетнюю девушку, которая была почти Мией, но не совсем. Он не сказал, что она похрапывала, когда спала на спине, или шевелила губами, когда читала, или любила держать свою подругу за руку, когда они бродили по торговому центру.

Слова священника она еще могла вынести. Но слайды, менявшиеся один за другим, совершенно ее уничтожили. Миа в розовой балетной пачке подняла руки над головой… Миа показывает в объектив фигурку Капитана Крюка и улыбается… держит за руку Зака, стоя в холодной воде океана, и гримасничает. На последнем слайде Миа была одна, в футболке сумасшедшей расцветки, укороченных джинсах, она улыбалась в камеру, показывая всему миру большие пальцы.

Лекси закрыла глаза, тихо всхлипывая. Заиграла музыка, но это была не та музыка. Мии ни за что не понравились бы заунывные торжественные аккорды. И почему-то от этого сознания становилось особенно больно. Тот, кто подбирал мелодию, не подумал о Мии. Здесь бы подошла какая-нибудь песня из диснеевского мультфильма, которая заставила бы Мию вскочить и начать подпевать, используя щетку для волос в качестве микрофона…

«Спой со мной, Лекстер. Мы могли бы создать ансамбль…» И Зак, смеясь, говорит: «Хватит, Миа, а то собаки уже завыли…»

Лекси хотела зажать ладонями уши, но слова шли изнутри, воспоминания неумолимо возникали одно за другим.

— Пора идти, — ласково сказала Аманда.

Лекси открыла глаза.

— Спасибо, что позволила посидеть рядом.

— Придешь на выпускной?

Лекси пожала плечами. Неужели прошло всего шесть дней с тех пор, как они с Мией и Заком репетировали в спортивном зале церемонию выпуска?

— Не знаю.

Люди двигались по проходу к двойным дверям. Лекси чувствовала на себе их пронзительные взгляды. Мимо проплывали хмурые лица. Родители смотрели осуждающе, ребята — печально, с сочувствием.

Под конец она увидела семью. Фарадеи сидели в первом ряду, тихие, застывшие, во всем черном. Проходя мимо, люди выражали им свои соболезнования.

Лекси подошла к ним, не в силах себя сдержать. Она двигалась против потока; скорбящие сердито смотрели на нее, расступаясь в стороны.

В первом ряду Фарадеи поднялись, как один, и отвернулись.

Ни Джуд, ни Зак ее не признали. Они просто смотрели не мигая невидящим взглядом, и по их лицам струились слезы.

Лекси сто раз репетировала, что им скажет, но теперь, перед лицом огромной потери и своей вины, она даже рта не могла раскрыть. Все трое отвернулись от нее и направились к боковому выходу.

К Лекси подошла Ева, и она повисла на тете, отдавая все силы, которые ей понадобились, чтобы сюда прийти.

— А вот его никто не осуждает, — с горечью заметила Ева. — Это несправедливо.

— Не он сидел за рулем.

— А ведь должен был, — сказала Ева. — Какой толк пообещать и не выполнить? Он тоже виноват.

Лекси помнила, как Зак посмотрел на нее в больнице; зеленые глаза, которые она так любила, потемнели не только от горя, но и еще от чего-то, еще более страшного. Она прочла в его взгляде и признание вины, такое же мучительное, как ее собственное.

— Он винит себя.

— Этого недостаточно, — твердо заявила Ева. — Пошли.

Она взяла Лекси за руку и вывела из церкви. Лекси слышала, как люди перешептываются, обвиняя ее. Будь она меньше виновна, она бы согласилась с Евой, быть может, даже рассердилась на Зака, но никто так не обвинял ее, как она себя. И добавить тут нечего. Зак не сумел выполнить обещание. Она же сама приняла роковое решение. Чувство вины и раскаяния переполняли ее душу, так что места для гнева не осталось. Зак напился до потери пульса, проступок Лекси же был гораздо серьезнее.

— Жаль, мне не сказали, что идти на службу — плохая идея, — пробормотала Лекси, когда они выезжали с парковки.

— А если бы сказали, — добавила Ева, — разве ты бы послушалась?

Лекси вытерла глаза.

— Конечно.

* * *

Джуд забилась в темную глубину лимузина. За окном начался дождь; капли барабанили по крыше, напоминая сердцебиение ребенка.

Она так глубоко погрузилась в свое горе, что когда открылась дверца машины, впустив серо-желтый свет, он обжег ее разъеденные слезами глаза, и она принялась растерянно озираться.

— Приехали, — сказал водитель, стоя у дверцы. Он предстал перед ней темным пятном на дожде, косой тенью под зонтиком. За его спиной Молли и Тим стояли в обнимку со своими взрослыми детьми.

— Идем, Закари, — велела ее мать, выпроваживая мальчика из машины.

Майлс проскользнул мимо Джуд и, выбравшись наружу, протянул ей руку.

— Джуд!

— Иди, — сказала она, радуясь тому, что он не видит ее глаза за темными стеклами очков.

— Я догоню вас, — сказал Майлс Каролине, которая наверняка в ответ кивнула и зашагала прочь бодрым шагом, удостоверившись, что Зак стоит прямо и не плачет.

Это единственное, что запомнила Джуд о похоронах отца: отсутствие слез. Никто не плакал. Ее мать не позволила. Она обращалась с горем как с какой-то опухолью — несколько срезов, несколько швов, и ты опять как новенький.

— Нельзя не пойти, — сказал Майлс, присаживаясь на корточки рядом с машиной. Дождь бил ему в лицо, выпрямлял волосы.

— Я попробую.

— Джуд! — Он вздохнул.

Раньше в их доме часто звучал смех. Теперь в нем только вздыхали.

— Неужели ты думаешь, я не хочу быть сильной, чтобы выдержать это? — спросила она. — Мне самой стыдно, я хочу туда пойти. Я просто… не могу. Я не готова к тому, что ее опустят в землю. И я абсолютно не готова стоять рядом с тобой, пока ты будешь выпускать в небо розовые шарики. — Тут ее голос дрогнул. — Словно она где-то там наверху ждет, чтобы поймать их.

— Джуд, — устало повторил он, и она поняла.

Он хотел, чтобы она поверила, будто Миа находится в лучшем из миров, но Джуд не могла этого сделать.

Она понимала, чего ей это стоит — неспособность быть сильной, но ничего не могла изменить. От нее осталась одна пустота. Как бы она ни старалась (а если честно, одно только старание уже лишало ее последних сил), она все равно отсутствовала в доме, даже не была больше матерью.

Зак понимал, что она уже не та мама, как раньше, и обращался с ней так, словно она сделана из сахарной ваты. Он подходил к ней настороженно, тщательно следя, чтобы не обронить ненароком ни одного слова о Мии. Но иногда, желая ему спокойной ночи, она замечала тоску в его глазах, неприкрытую боль, которая пронзала ее насквозь. В такие минуты она протягивала к нему руки, но ей не удавалось обмануть сына. Он знал, что это не ее прикосновение, что матери вообще нет рядом, и когда она уходила, то видела, что ему становилось гораздо хуже, чем до ее попытки успокоить его.

— Ты разбиваешь Заку сердце, — сказал Майлс. — Сама знаешь. Ты нужна ему сегодня.

Джуд с трудом сглотнула.

— Знаю. И ничего не могу поделать. Я не в состоянии там выстоять. Ты видел, как они смотрели на нас во время службы? А я только и могла думать о том, как я их всех ненавижу с их здоровыми детьми. Я смотрю на людей и испытываю к ним ненависть. Я смотрю на Зака, но вижу только пустоту рядом с ним. Он половина целого, и мы все знаем это… Я теперь часто невольно обвиняю его. Если бы только он не напился… — Она прерывисто вздохнула. — Или если бы я не отпустила его в тот вечер…

— Так нельзя…

— Прошло меньше недели, — резко оборвала она мужа. — И если ты мне скажешь, что время лечит, то, клянусь Богом, я убью тебя, когда ты уснешь.

Майлс долго смотрел на нее, а потом притянул к себе и обнял.

— Я люблю тебя, Джуд, — прошептал он ей на ухо, а она, хоть и крепилась, начала плакать.

Она тоже его любила. И Зака любила. Эта любовь затаилась где-то внутри. Она просто не могла до нее добраться.

— Я попрощаюсь с ней за тебя.

Она услышала, как щелкнула дверца, и вновь осталась одна. Слава богу! Она долго сидела, глядя в темноту, прислушиваясь, как дождь бьет по крыше, и стараясь ни о чем не думать, но присутствие дочери ощущалось во всем, в каждом вдохе, каждом взмахе ресниц. Наконец она украдкой полезла в свою маленькую черную сумочку и вытащила оттуда мобильный телефон Мии. Быстро оглядевшись, она нажала кнопку и выслушала запись, сделанную Мией, для пропущенных звонков:

«Привет! Вы дозвонились до Мии. Я сейчас занята и не могу с вами поговорить, но если оставите сообщение, я обязательно с вами свяжусь».

Джуд слушала ее снова и снова, иногда отвечая дочери, иногда просто плача. Она так увлеклась этим общением с Мией, что вскрикнула, когда открылась дверца. Она поспешно отключила телефон и убрала в сумочку, пока Зак забирался в лимузин. Глаза у него были красные и опухшие.

Джуд подвинулась к нему, взяла сына за руку. Ей не понравилось, как он взглянул на нее — словно удивившись, что она до него дотронулась, — и она захотела утешить его, но не нашла слов.

Долгая дорога домой прошла в молчании.

Ее мать сидела, сцепив руки на коленях, красивые глаза блестели от слез, так и не пролившихся. Джуд удивилась, что мать проявляет хоть какие-то эмоции. Еще неделю назад вид материнских слез мог бы ее поразить и заставить протянуть к ней руки. Но сейчас это ей было безразлично. Собственная боль пересилила все другие чувства. Это была горькая, унизительная правда, но тем не менее правда.

Когда машина остановилась у дома, Джуд вышла из нее и направилась к двери одна. Ей сейчас хотелось только спать. Должно быть, она произнесла это вслух, поскольку услышала, как мать сказала:

— Отличная идея. Сон поможет.

Джуд словно очнулась от этих слов.

— Поможет, говоришь? Неужели, мама?

Мать похлопала ее по руке. Правильный жест — вроде бы коснулась, а вроде бы и нет.

— Господь посылает нам только те испытания, которые мы способны выдержать. Ты гораздо сильнее, чем сама думаешь, Джудит.

Ее ослепил гнев. Это была одна из ее новых эмоций. Раньше она никогда не испытывала гнева, зато теперь он присутствовал в ней постоянно, став такой же неотъемлемой ее частью, как овал лица или цвет кожи. Она затрачивала огромные усилия, чтобы не проявлять его постоянно. Вот и теперь отвернулась от матери, прежде чем у нее вырвалось замечание, о котором она потом пожалеет, и направилась в дом.

На пороге она остановилась.

— Где свитер Мии?

— Что? — спросил Зак, подходя ближе.

— Зеленый свитер Мии. Он висел вот тут. — Гнев Джуд превращался в панику.

— Он в стирке, — ответила мать. — Я собиралась постирать его вместе с…

Джуд бросилась в прачечную и зарылась в кучу грязной одежды, откуда извлекла свитер Мии. Поднеся его к лицу, она прижалась к мягкой шерсти, вдохнула запах Мии. От слез свитер намок, но она не обращала внимания. Не глядя на удивленных родственников, она прошла к себе, громко хлопнула дверью и повалилась на кровать.

Наконец, спустя, наверное, несколько часов, она услышала, как дверь открылась.

— Эй! — сказала Молли с порога. Она выглядела печальной и неуверенной в своем шикарном черном платье, перетянутом поясом, пока стояла там, заламывая руки. Серебристо-белые волосы, перехваченные тонкой лентой, были в беспорядке; надо лбом проступила полоска темных корней. — Можно войти?

— Мой запрет что-нибудь значит?

— Нет.

Джуд переползла к изголовью кровати, обитому шелком, и села, прислонившись к нему спиной.

Молли забралась на большую кровать, обняла Джуд и прижала к себе, как маленького ребенка. Джуд не хотела больше плакать, но разрыдалась.

— А ведь я когда-то считала себя сильной, — прошептала она.

— Ты сильная, — сказала Молли, убирая мокрую прядку волос за ухо подруги.

— Нет, — сказала Джуд, отстраняясь. — Я понятия не имею, кто я теперь такая. — Она не кривила душой. Все происшедшее выявило истинную ее душу: слабую, хрупкую. Совсем не такой женщиной она себя представляла.

А может быть, все не так. Может быть, она узнала теперь то, о чем не подозревала раньше: никакая она не добрая, заботливая, сострадательная и спокойная. Она злая, слабая и даже мстительная. А самое главное, она плохая мать.

В последнее время ее все злило. Солнечный свет. Здоровые дети. Родители, недовольные своими детьми. Лекси.

Джуд внезапно расхотелось, чтобы к ней прикасались. Она высвободилась из рук Молли и снова привалилась к изголовью.

— Она не пристегнула ремень, — неуверенно произнесла Джуд; прошло всего несколько дней, а Джуд успела узнать, что люди не хотят слышать про Мию. А разве могла она перестать говорить о дочери? Но стоило только упомянуть ее имя, как все устремлялись к двери.

— Расскажи, — попросила Молли, беря ее за руку и усаживаясь рядом.

— Спасибо, — сказала Джуд. — Никто не хочет про нее слушать.

— Я выслушаю все, что ты хочешь рассказать.

Джуд повернулась к подруге.

— Она всегда пристегивала ремень в машине.

Джуд прерывисто вздохнула и потянулась к ночному столику за бумажными платками. Это была ошибка, как она сразу поняла.

Внутри ящика, рядом с очками для чтения, лежала синяя бархатная коробочка с кольцом. Понимая, что не следует брать ее в руки, Джуд тем не менее поступила иначе.

— Что это? — спросила Молли.

— Подарок Мии по случаю окончания школы.

Молли секунду помолчала.

— Очень красивое.

— Я собиралась вместе с ней подобрать камень. Устроить день для девочек. А после, может быть, сделать маникюр, педикюр. — От этих слов решимость Джуд дала трещину, и она разрыдалась.

— Ох, Джуд, — сказала Молли, снова ее обнимая.

Поддержка подруги должна была бы ей помочь, но Джуд ничего не чувствовала. Не сейчас, когда она смотрела на это красивое оригинальное кольцо с зияющими пустотой золотыми лапками…

15

В этот солнечный субботний день школьная парковка была забита машинами.

Лекси сидела на пассажирском месте в тетином «форде» и смотрела сквозь лобовое стекло на толпу, собравшуюся вокруг флагштока.

— Твое место там, Алекса, — сказала тетя. — Ты работала для этого дня не меньше всех прочих.

— Я боюсь, — тихо призналась девушка.

— Знаю, — сказала тетя. — Поэтому я здесь.

Лекси набрала в легкие воздуха и собралась открыть дверцу. Старая дверца со скрипом распахнулась, подпрыгнув в конце описанной дуги.

Лекси с Евой прошли сквозь гудящую толпу родственников и друзей, которые собрались здесь по случаю выпуска 2004 года. Лекси шла с опущенной головой, стараясь на смотреть на репортеров у флагштока. Проходя мимо них, она услышала, как один сказал:

— Двести семьдесят два старшеклассника, Фил. А должно было быть двести семьдесят три.

На краю футбольного поля Лекси остановилась.

— Поторопись, — сказала Ева. — Мы опаздываем.

Лекси кивнула, но когда посмотрела на ряды складных стульев, выставленных на зеленом футбольном поле, ее затошнило.

— Я горжусь тобой, Алекса, — сказала тетя. — Ты хорошая девочка. И не смей думать иначе.

Ева широко улыбнулась, а затем исчезла в толпе гордых родителей, устремившихся на открытые трибуны.

Лекси увидела там Фарадеев. Джуд и Майлс сидели во втором ряду рядом с Молли, Тимом и бабушкой Каролиной. Даже с такого расстояния Лекси разглядела, какой бледной и худой была Джуд. Черные очки лишь подчеркнули ее бледность и заостренность скул. Она не накрасила губы, в руках у нее была розовая сумочка Мии.

И тогда Лекси поняла, что не может через это пройти. Она не в состоянии на глазах у этой толпы войти в спортивный зал, где все ее друзья, одетые в шапочки и мантии, ждут своей очереди, чтобы триумфально занять места на поле. Она не в состоянии увидеть Зака, только не в этот день, когда отсутствие Мии ощущается особенно остро.

Она сорвала шапочку, расстегнула молнию на мантии, запихнула все в большую лоскутную сумку. Она уже собралась уходить, когда класс 2004 года высыпал на поле потоком синих и золотых мантий.

Она перешла в один из пустых проходов между трибунами, а ее одноклассники тем временем занимали на поле предписанные места.

Зак шел один. В солнцезащитных очках (скорее всего для того, чтобы защитить обожженные глаза от яркого света), с бритой головой и следами ожога на скуле он мало был похож на прежнего Зака. Как и у Джуд, лицо у него было изможденным, и он не улыбался.

Когда последние выпускники заняли свои места, публика разразилась аплодисментами.

На сцену поднялся директор Йейтс. Говорил он красноречиво о Пайн-Айленд, о том, каково это вырасти на небольшом куске земли, окруженном водой, как это обстоятельство укрепляло в людях, живущих на острове, чувство общности. В конце речи он сказал:

— Этого класса коснулась внезапная ужасная трагедия, а эти ученики, которые только еще находились на пути взросления, за последнюю неделю сразу повзрослели. Мы надеемся, что, двигаясь вперед и оказываясь перед лицом выбора, важного или не очень, они запомнят на всю жизнь то, что узнали в 2004 году. — Он оглядел собравшихся с печальной мудрой улыбкой. — А теперь Аманда Мартин споет нам песню в память об особенной девушке, которой сегодня с нами нет.

Лекси попыталась взять себя в руки, но, когда началась музыка, она почувствовала в груди невыносимую боль. А потом зазвенел чистый и сладкий голосок Аманды: «Я покажу тебе мир… сияющий, мерцающий, великолепный…»

Песня словно вернула Мию к жизни, все вспомнили, как она кружилась в танце, фальшиво напевая, как любила фильмы Диснея. «Я Ариэль, — частенько повторяла она. — А ты — Белль. Никаких Белоснежек или Золушек, только не для нас. Мы новое поколение диснеевских девушек, мы добиваемся того, чего хотим…»

Когда Аманда закончила песню, не одна Лекси всхлипывала. Многие старшеклассники плакали.

Раздались оглушительные аплодисменты, потом они стихли, и началась церемония вручения дипломов. Одно за другим звучали имена одноклассников, и, одетые в синие мантии, девушки и юноши поднимались на сцену, чтобы получить диплом и помахать своим друзьям и родным.

— Алекса Бейл.

Все замерли. Люди начали оглядываться по сторонам.

А на сцене директор закашлялся и продолжил:

— Эндрю Кларк…

Сердце Лекси громко застучало. Она почему-то была уверена, что сейчас кто-нибудь укажет на нее пальцем и завопит: «Вот она! Вот та девушка, которая убила Мию!»

— Закари Фарадей.

Зак прошел по проходу на негнущихся ногах, поднялся на сцену. Взяв диплом из рук директора, он повернулся к трибунам. Медленно поднял фотографию Мии в рамке и наклонился к микрофону:

— Сегодня она собиралась пройтись колесом…

«Представляешь, Лекстер, я сделаю на сцене колесо… То-то все удивятся».

Лекси сползла по согретой солнцем стенке, закрыв глаза. Церемония продолжалась, выкликались имена, вручались дипломы, но она почти ничего не замечала. Она слушала лишь свои воспоминания, то, что ей говорила Миа в течение нескольких лет…

— Лекс!

Она вздрогнула, открыла глаза и увидела стоявшего перед ней Зака. За его спиной, там, на поле, остались шум, цвет, движение, но здесь все было тихо. Они были одни в этом пространстве под трибунами.

— К-как ты меня нашел?

— Я знал, что ты будешь здесь.

Она так надеялась, что настанет этот момент, мечтала о нем, придумывала, как заставить Зака понять, что она глубоко сожалеет, но теперь она увидела, что он и так все знает, все понимает.

— Я люблю тебя, — тихо произнесла она. Это было единственное, что не изменилось.

— Я тоже тебя люблю, но…

— Но что?

Он покачал головой, дернул плечом. Она прекрасно поняла этот жест, который означал, что теперь ничто не имеет значения и меньше всего — их любовь. Такого печального взгляда, как у него, она до сих пор ни у кого не видела.

— Ты, наверное, никогда меня не простишь? — спросила она.

— Это себя я не могу простить, — ответил он дрогнувшим голосом и отвернулся. — Мне нужно идти.

— Погоди. — Она полезла в сумку, порылась и вытянула потрепанный, зачитанный томик «Джейн Эйр». Глупый подарок для юноши, но это была единственная вещь, которой она дорожила. — Я хочу, чтобы это осталось у тебя, — сказала она.

— Твоя любимая книга. Я не могу ее взять…

— Прошу тебя. Там счастливый финал.

Он протянул руку, и целую секунду они вдвоем держали книгу.

— Мне пора.

— Знаю. Счастливо тебе, Зак, — прошептала она, глядя ему вслед.

Оторвавшись от стены, она прошла на улицу под трибунами. Она больше не втягивала голову в плечи, не отводила взгляд. Ее не трогало, что люди смотрели на нее во все глаза.

На парковке она села в старенький автомобиль Евы и стала ждать.

— Все-таки не смогла, да? — спросила Ева, когда позже села за руль.

Лекси дернула плечом.

— Кому это нужно? Обычная тупая церемония.

— Тебе нужно.

— Это было раньше, — ответила Лекси, осознав, что теперь вся ее жизнь разделилась на две части: до того, как она убила свою лучшую подругу, и после.

* * *

Вручение дипломов оказалось для Джуд непомерной ношей. Весь день ее преследовали призраки, лица пропавших людей, незнакомые девушки…

К тому времени, когда церемония наконец завершилась, ей хотелось только одного: свалиться где-нибудь бесформенной массой. Она пыталась убедить Зака пойти с друзьями на выпускной вечер. «Ты запомнишь это на всю жизнь», — устало повторяла она, хотя оба знали, что это ложь. Умом она понимала, что должна заставить его пойти, сделать вид, что его жизнь продолжается и идет вперед, но ничего подобного она не ощущала.

Домой ехали молча. Она сидела, привалившись к окну, промерзнув до костей, хотя обогреватель сиденья был включен на максимум. За ее спиной сидел Зак и барабанил пальцами по подлокотнику, а когда они приехали домой, он пулей выскочил из машины и убежал к себе наверх. Наверняка хотел забыться за какой-нибудь видеоигрой.

— Там была Лекси, — сказал Майлс позже, когда они с Джуд остались одни на кухне.

Ее захлестнула ярость. Лекси, побывавшая в той машине, осталась цела и здорова, если не считать загипсованной руки.

— Надо же, какая смелая. Надеюсь, Зак ее не видел.

— Видел, — сказал Майлс, глядя на жену. — Не нужно так, Джуд. Будет только хуже.

— Хуже? Ты шутишь? Разве бывает хуже?

— Не заставляй Зака выбирать между тобой и Лекси. Он любит тебя, сама знаешь. Он всегда делал все, чтобы ты им гордилась. Не используй теперь это против него. Им с Лекси предстоит многое решить.

Джуд тяжело вздохнула и ушла в спальню, прикрыв за собой дверь.

Следующие сорок восемь часов она не покидала постели, то спала, то плакала, проснувшись. Часами лежала, не открывая глаз, думая: «Приди ко мне, Миа», разговаривая с дочерью, но ничего не происходило. Ни дуновения ветерка по лицу, похожего на дыхание, ни мигания лампы на тумбочке. Ничего. Впрочем, она и сама не верила, что Миа может ее услышать.

Когда все-таки она выбралась ползком из кровати, то выглядела как бездомная старуха, нашедшая на улице дизайнерское платье и не снимавшая его несколько недель. Она знала, что Майлс ее не понимал. Прошлой ночью он посмотрел на нее с состраданием, когда она не сумела надеть ночную сорочку. Он не понимал, что она превратилась в хрупкую тростинку. Ей казалось, если она поднимет руку, та сломается.

Джуд переоделась в старый спортивный костюм. Не утруждаясь тем, чтобы принять душ или почистить зубы, она вышла из спальни, привлеченная ароматом кофе.

Майлс сидел на кухне за стойкой и пил кофе. При ее появлении он приосанился, улыбнулся с облегчением, что должно было согреть ее разбитое сердце, но не согрело.

Работал телевизор. Джуд не успела еще произнести ни слова, как услышала комментарии диктора новостей: «… убила свою подругу, сев пьяной за руль, всего за неделю до окончания школы».

Джуд не следовало смотреть на экран, но она посмотрела. От вида искореженного «мустанга» с разбитым ветровым стеклом ей чуть не стало плохо. Прежде она не видела этой фотографии, а потом на экране возникло лицо Лекси с широкой улыбкой.

«Президент местного отделения „Матери против пьяных водителей“ Норма…»

Майлс нажал на пульт, и экран почернел.

Она снова вспыхнула от гнева, в котором потонули все прочие чувства. Майлс о чем-то говорил, но она ничего не слышала, кроме оглушительного рева в своей голове. Налив себе в чашку кофе, Джуд вышла из кухни.

Как ей пережить все это? Как не рухнуть, когда однажды она столкнется на улице с Лекси?

Лекси, которая продолжает жить…

Джуд стояла в гостиной, охваченная дрожью, и думала, что ей делать. Может быть, лучше вернуться в постель?

Она закрыла глаза, пытаясь стереть из памяти то фото машины, которое только что показали по телевизору.

Поначалу ей показалось, что стучит ее сердце, и она подумала, какой странный стук, а потом поняла, что кто-то стучится в дверь. Встрепенувшись, она пошла открывать, ожидая увидеть кого-то из подруг с запеканкой и очередным: «Мне так жаль», но на пороге стоял незнакомец, высокий элегантный седовласый человек в синем костюме в тонкую полоску.

— Здравствуйте, миссис Фарадей. Не знаю, помните ли вы меня. Я Деннис Аслан. Мне поручено выступить обвинителем в вашем деле. Моя племянница, Хелен, закончила школу вместе с Закари.

Джуд облегченно выдохнула, хотя до этой секунды не подозревала, что задержала дыхание.

— Да, Деннис. Конечно, я помню вас. Вы помогали при строительстве новой спортивной площадки в Ротари-парк.

— Да, верно. Простите, что заехал без звонка, но ваш телефон, видимо, отключен.

— Репортеры, — пояснила Джуд, отступая. — Без конца звонят и просят «прокомментировать нашу трагедию». Входите. — Она привела его в гостиную, которую сквозь гигантские окна освещало солнце. В этот ясный день вид на залив был особенно красив.

Деннис едва успел присесть, как в комнату вошел Майлс, одетый в шорты для бега.

— Майлс, — сказала Джуд, — это Деннис Аслан. Он выступит обвинителем в нашем деле.

Майлс посмотрел на гостя.

— Я даже не подозревал, что мы ведем дело.

Деннис поднялся с места.

— Об этом я и хотел с вами поговорить. Я испытываю большое давление от организации «Матери против пьяных водителей» и местной общественности, требующих обвинить Алексу Бейл в убийстве при вождении под воздействием алкоголя. Судебное разбирательство может вылиться в продолжительное и тяжелое испытание, потому мне хотелось бы знать, какова ваша позиция.

— Что будет с Лекси? — поинтересовался Майлс.

— Если ее осудят, она может получить больше пятнадцати лет тюремного заключения, хотя, скорее всего, такой исход — крайняя мера. Ее также могут признать невиновной или заключить с ней соглашение о принятии вины по менее тяжкому обвинению. Какой бы путь вы ни выбрали, тем не менее семье жертвы приходится тяжело.

Джуд поморщилась при слове «жертва».

— Думаю, никому не станет легче, если Лекси попадет в тюрьму, — сказал Майлс. — Нам нужно простить ее, а не наказывать. Быть может, другие подростки чему-то научатся на ее примере? Она могла бы…

— Простить? — Джуд не поверила своим ушам.

— А вы чего хотите, миссис Фарадей? — спросил Деннис.

Джуд знала, как бы она ответила раньше, до того, как все случилось: Майлс прав. Только прощение могло бы умерить ее боль.

Но она больше не была той женщиной.

— Справедливости, — наконец произнесла она, увидев, что Майлс разочарован. — Какая мать не захотела бы этого?

* * *

За девять дней, что прошли после выпускной церемонии, Лекси превратилась в потерянную душу. В понедельник утром она, как всегда, пришла на работу в кафе-мороженое и услышала, что уволена. Хозяйка говорила по-доброму, но увольнение есть увольнение. «Постарайся понять, — уговаривала ее миссис Солтер, — сейчас в городе все на тебя злятся. Если останешься здесь работать — это плохо скажется на бизнесе».

После этого Лекси не выходила из дома, читала одну книгу за другой. Вот и сейчас она читала, когда в дверь постучали.

— Лекси!

— Да?

— Пришел твой адвокат.

Лекси отложила книгу и вышла в гостиную.

— Против тебя выдвинуто обвинение, — сообщил Скот Джейкобз, прежде чем Лекси успела присесть. — Убийство при вождении под воздействием алкоголя и повреждение транспортного средства. Слушание назначено на среду. Мы заявим о твоей невиновности и узнаем дату заседания суда.

— Невиновность? — переспросила Лекси, стараясь вникнуть в услышанное. Она даже не могла понять, что почувствовала в этот момент.

— Дело не в том, что ты была за рулем, что погибла Миа. Вопрос в юридической ответственности. Случилась авария, а ты не совершала преступления. Поэтому наш план…

Лекси не слушала все то, что последовало за «ответственностью». Внезапно она превратилась в собственную мать, пытавшуюся скрыться, убежать от того, что натворила.

— Нет, — сказала она резко.

Скот посмотрел на нее.

— Что «нет», Лекси?

— Я собираюсь признать себя виновной, — сказала она.

— Ты не сделаешь ничего подобного, — вступила в разговор Ева.

Лекси прониклась к тете еще большей любовью за эти слова.

— Брось, Ева. Неужели мне должно сойти с рук убийство лучшей подруги? Я это сделала, и мы не можем себе позволить…

— Ты не признаешь себя виновной, — повторила Ева. — У меня есть деньги в пенсионном фонде.

— Ты позволяешь взять верх эмоциям, — сказал Скот. — Я вижу, что ты хороший человек и хочешь поступить как надо, но признание вины — это не выход. Убийство при вождении в нетрезвом состоянии — тяжкое преступление, и наказывается оно вплоть до пожизненного заключения. Поверь мне, тюрьма — не то место, где тебе нужно оказаться, Лекси. А при нынешних настроениях общественности нам придется сражаться за твою свободу.

Неужели она сможет заявить в суде о своей невиновности, когда все знают, что она виновна?

— И ты, тетя, и я понимаем, как по совести нужно поступить. Неужели ты не хочешь, чтобы я поступила правильно?

— Ты слишком молода, чтобы рассуждать об этом, Лекси. Ты совершила ужасный поступок. Признаю. Но будет ли выходом тюрьма? Нет. Ты была там, навещала свою мать. — Ева подошла ближе и обхватила лицо Лекси сухими ладонями. — Я знаю, ты волнуешься обо мне, но не переживай. Мы можем себе позволить расходы, на какие придется пойти.

— Даже если бы ты признала себя виновной и мы согласились принять вину по менее тяжкому обвинению, — сказал Скот, — судья вовсе не обязан учитывать эту сделку. Он может приговорить к любому сроку по своему решению, оставаясь в рамках закона. В присутствии средств массовой информации он, возможно, захочет сделать из тебя пример, и тогда, Лекси, ты проведешь свою жизнь за решеткой.

— А я и есть пример, — тихо сказала Лекси. — Я самое плохое, что только бывает на свете, и пусть ребята это знают. Как можно предстать перед судом и заявить о своей невиновности?

— Неужели та ночь принесла тебе мало горя? — спросила Ева.

— Разговор окончен. Вы платите мне за мой совет, а он следующий: ты заявишь о своей невиновности.

Лекси вздохнула. Они говорили о законе и ее будущем. Все это на самом деле было лишено смысла, но они изо всех сил старались ее спасти. Она не хотела их разочаровывать. Особенно Еву.

— Ладно.

* * *

В зале суда Джуд заняла кресло между мужем и сыном. Зак сидел абсолютно прямо, о чем она часто просила его в прошлом. Теперь же не приходилось напоминать, чтобы он подтягивал штаны, носил ремень и убирал в своей комнате. Она знала, почему: он очень старался ничем ее не огорчать. Жил в страхе сказать что-то не то, сделать что-то не так, довести ее до слез. Особенно здесь, на виду у всех знакомых.

Места в зале заседания заполнились быстро. Как только стало известно об аресте Лекси и предъявлении обвинения, весь город старался попасть на это слушание. Люди выстраивались в очередь еще до рассвета, надеясь получить место. У каждого нашлось собственное мнение: некоторые считали Лекси жертвой; другие объявили ее опасной для общества. Третьи же обвиняли Джуд и Майлса — они, мол, плохие родители, недостаточно следили за своими детьми; это делали те родители, которые клялись, что их собственные дети никогда не пьют. Несколько молокососов считали, что все зло в проклятом возрасте — двадцать один год, а вот если бы пить разрешили с восемнадцати лет, то ничего бы подобного не произошло.

Местные репортеры и два представителя национальной прессы слонялись по коридору перед залом.

Джуд не смотрела по сторонам, ей не хотелось видеть ни друзей, которыми она обзавелась за эти годы, ни женщин, с которыми она болтала во время школьных вечеринок или встречая в магазинах. Многие из них не раз ей звонили, и она даже брала трубку, но разговоры редко затягивались. Джуд просто не знала, о чем говорить. К тому же ее не волновало, что представительницы общества «Матери против пьяных водителей», собравшие пресс-конференцию как раз этим утром, потребовали тюремного заключения для Лекси.

Лекси.

Одного имени было достаточно, чтобы Джуд взвилась от гнева или отчаяния. Она очень старалась не думать о девушке, которая все это сотворила, которая убила ее дочь. Девушке, которую когда-то любил ее сын. Девушке, которую когда-то любила она сама.

— Простите, что опоздала, — сказала Каролина, занимая свободное место рядом с Заком.

Судья стукнул молотком, призывая к порядку.

На галерке притихли.

— Мисс Бейл, — сказал судья, — вы знаете, в чем вас обвиняют?

За столом ответчика поднялись Лекси и ее адвокат. Она выглядела невероятно хрупкой и маленькой. Волосы неухоженные, неукротимые в своей кудрявости. Дешевые черные брюки, чуть коротковатые.

— Да, ваша честь, — ответила Лекси.

— И что вы скажете на обвинение в убийстве при вождении под воздействием алкоголя?

Лекси выдержала паузу.

— Виновна, ваша честь.

В зале на секунду наступила мертвая тишина, а затем поднялся шум. Оба юриста вскочили с мест и принялись одновременно что-то доказывать, стараясь перекричать друг друга.

— В мой кабинет, — приказал судья. — Немедленно. Вы тоже, мисс Бейл.

Лекси последовала за своим адвокатом, слыша, как за спиной яростно перешептывается публика.

Зак повернулся к Джуд:

— Не понимаю. Что она делает?

Джуд сидела, застыв, и старалась дышать бесшумно, но у нее плохо получалось, а еще она пыталась ничего не чувствовать и никак не реагировать на происходящее. Это была какая-то уловка, хитрость, чтобы завоевать сочувствие. Она бы не смогла ответить Заку, даже если бы знала, что сказать. Наконец юристы вернулись в зал. Люди притихли.

Судья занял свое место и обратился к Лекси:

— А по части обвинения в повреждении транспортного средства?

— Виновна, ваша честь, — сказала Лекси.

Судья кивнул.

— Мисс Бейл, мой долг напомнить вам, что у вас есть право на суд присяжных в данном случае. Вы сознаете, что, признавая себя виновной, вы лишаетесь этого права?

— Сознаю, ваша честь.

— И вы понимаете, что признание вины означает следующее: вас осудят за это преступление без судебного разбирательства и, возможно, подвергнут незамедлительному заключению под стражу?

— Понимаю, ваша честь, — повторила она, на этот раз увереннее.

— Хотя дело необычное, учитывая его ужасные последствия, суд готов вынести окончательное решение. Мисс Бейл, у вас есть заявление для суда?

Лекси коротко кивнула и поднялась.

— Да, ваша честь.

— Можете пройти к трибуне, — распорядился судья.

Лекси заняла указанное место и осмотрела публику. Взгляд ее устремился на Зака.

— Я выпила, села за руль и убила свою подругу. Мой адвокат утверждает, что вина или невиновность — вопрос юридический, но он неправ. Разве я могу чем-то искупить содеянное? Это главный вопрос. Не могу. Не могу. Я могу лишь ответить за это и сказать, как глубоко, глубоко сожалею. Я люблю… Зака и его родителей. Я люблю Мию. Я всегда буду их любить, и я молюсь, чтобы однажды они услышали эти слова и не испытали боли. Благодарю вас. — Она вернулась к столу ответчика и опустилась на стул.

Судья взглянул на разложенные перед ним бумаги.

— У меня здесь ходатайство «Матерей против пьяных водителей» с просьбой о вынесении такого приговора, который наглядно показал бы нашей молодежи все трагические последствия происшедшей по вине мисс Бейл аварии и неотвратимость справедливого наказания. Этот трагический случай должен стать назиданием для всех подростков, чтобы они знали, что их ждет в подобных обстоятельствах. А теперь хочу обратиться к семье погибшей. — Судья поднял взгляд и мягко улыбнулся. — Знаю, это неожиданно, но не хотел бы кто-нибудь из вас выступить с заявлением?

Майлс посмотрел на Джуд. Обвинитель предупреждал, что им разрешат высказаться в конце судебного заседания, поэтому они продумали заранее, что скажут, но предполагалось, что заседание состоится не раньше чем через несколько недель.

Джуд неуверенно пожала плечами.

Майлс поднялся и постоял секунду. На его скуле едва заметно дернулся желвак, что и выдало глубину его переживаний. Глядя на него сейчас, никто бы не заподозрил, что с недавних пор он стал плакать во сне.

Он поправил бледно-розовый галстук и прошел к трибуне, глядя на своих друзей и соседей.

— Уверен, все здесь знают, что для моей семьи это было невероятно трудное время. Нет слов, чтобы выразить горе от нашей потери. И все же я удивлен заявлением Лекси Бейл. Полагаю, ее адвокат советовал ей не делать этого. Я знаю Лекси. Последние несколько лет она была нам как родная. Знаю, если бы только было можно, она бы поступила иначе, и я не настолько наивен, чтобы считать ее виновной, а моих собственных детей безупречными. Мне бы следовало категорически запретить им пить, вместо того чтобы вспоминать мои годы ученичества в старших классах. Мне бы следовало быть с ними пожестче и убедительнее преподать им урок насчет алкоголя. Здесь разыгралась большая трагедия, в которой виноваты многие. Вина падает не на одну Лекси.

Он посмотрел на Лекси.

— Я прощаю тебя, Лекси, если это хоть чего-то стоит, и я восхищен твоим решением признать вину. Не уверен, что посоветовал бы собственным детям поступить так же. Благодарю вас, ваша честь, за возможность высказаться, — наконец произнес Майлс, глядя на судью. — Прошу вас только отнестись к Лекси как к девочке, совершившей ужасную ошибку и поплатившейся за нее, а не как к хладнокровному убийце. Тюрьма — не решение проблемы. Это будет еще одна трагедия, которых и так случилось предостаточно. — Он сошел с трибуны и вернулся к себе на место.

Джуд не принимала решения выступить. Она чувствовала себя марионеткой, которую дергают за ниточки. Она шла резко, неловко. Она даже не знала, о чем будет говорить, пока не оказалась на трибуне, глядя на людей, знакомых ей всю жизнь. На ее глазах росли вместе с ее собственными их дети, она ходила на их дни рождения. У некоторых были младшие дети, которым еще предстояло узнать, что такое вечеринки с выпивкой.

— Зачем только я позволила своим детям пойти на ту вечеринку?… — тихо произнесла она, чувствуя, как внутри у нее что-то сломалось. — Зачем только они напились, почему Миа не пристегнула ремень? Если бы только они мне позвонили, я бы приехала и забрала их. — Джуд умолкла, а потом, собравшись с силами, продолжила: — Я больше никогда не обниму свою дочь. Не сделаю ей прическу в день свадьбы, не возьму на руки ее первенца. — Она достала из кармана кольцо, которое купила Мии в честь окончания школы. Золото ярко сверкнуло под люминесцентными лампами, пустые лапки напоминали скрюченные пальцы. — Это кольцо я собиралась подарить дочери на выпускном в честь окончания школы. Думала, что розовая жемчужина будет красиво в нем смотреться, но хотела, чтобы она сама выбрала камень. — Тут голос ее затих, а силы улетучились. Она посмотрела на Лекси, которая сидела и плакала. Эти слезы должны были что-то означать для Джуд, она это понимала, но они ее не тронули. Сожалением Мию не вернуть. — Я не могу простить Лекси Бейл. Хотела бы, но не могу. Быть может, правосудие мне поможет. По крайней мере, это послужит уроком какому-нибудь подростку, который, выпив, решит сесть за руль после вечеринки и поехать домой. — Она направилась к своему месту, стараясь не замечать явного разочарования Майлса.

— Миссис Ландж, вы хотите что-либо сказать? — обратился судья к Еве.

Тетушка Лекси медленно пошла к трибуне. Она не поднимала головы и смотрела под ноги.

— Я необразованная женщина, ваша честь, но я понимаю, что правосудие и месть две разные вещи. Лекси хорошая девочка, но она совершила неправильный поступок. Я горжусь ею, потому что она мужественно встала здесь и признала свою вину. И я умоляю вас быть милосердным при вынесении приговора. Она может совершить много хорошего в этой жизни. Я боюсь того, что сделает с ней тюрьма. — Ева перевела дыхание, стараясь справиться с волнением, и вернулась на место.

Судья оглядел зал.

— Кто-нибудь еще?

Джуд почувствовала, как сын заерзал, а затем медленно поднялся с места.

По залу пробежал шумок. Джуд поняла почему. Зак очень изменился: ожоги, бритая голова, обесцвеченная кожа вокруг глаз, а самое главное для тех, кто хорошо знал сына, — его печаль. Прежнего мальчишки, который так часто улыбался, больше не было. Его место занял бледный, изменившийся двойник.

— Закари? — произнес судья.

— Виновата не только она, — сказал он, не выходя к трибуне. — В ту ночь я должен был вести машину. Я дал маме слово, я пообещал не пить. Но все равно выпил, да, я выпил. Если бы она не села за руль, то вести машину пришлось бы мне. Это я должен пойти в тюрьму вместо нее.

Он опустился на место.

— Прошу вас встать, мисс Бейл, — сказал судья. — Пьяные подростки за рулем стали для этой страны настоящей бедой. Токсикологическая экспертиза подтвердила, что вы находились в состоянии алкогольного опьянения, когда решили сесть за руль машины. В результате погибла девушка — трагедия для семьи и всего общества. — Он посмотрел на Зака. — Моральная ответственность за катастрофу лежит не только на вас, но юридически ответственность за преступление несете вы. Совершенно очевидно, что никакой срок тюремного заключения не восполнит потерю Мии, не принесет утешения семье Фарадеев. Но я уверен, что для других подростков это послужит примером и они поймут, как рискуют, когда, выпив, садятся за руль. Я приговариваю вас к шестидесяти пяти месяцам заключения в исправительном учреждении.

И стукнул молотком.

* * *

Лекси услышала, как вскрикнула тетя.

К ней подошли охранники, один из них завернул ей руки за спину и защелкнул на запястьях наручники. Она почувствовала объятие тети, но сама не смогла обнять ее в ответ, а от того, что произошло за последние недели, ей стало особенно горько.

Впервые она по-настоящему, всерьез испугалась. До сих пор она думала только о своей вине и искуплении, но как же ее тело? Каково это — провести больше пяти лет за решеткой?

— Лекси, — заливаясь слезами, спрашивала Ева, — зачем?

— Ты взяла меня к себе, — сказала Лекси. Даже сейчас, во время этих событий, для нее это было очень важно. Но слова ей давались с трудом. — Я не могла позволить, чтобы ты попусту растратила на меня свои сбережения.

— Попусту?

— Я никогда не забуду, что ты для меня сделала.

Ева бурно разрыдалась.

— Будь сильной, — сказала она. — Постараюсь навещать тебя как можно чаще. Я тебе напишу.

— Время вышло, — сказал охранник, и Лекси почувствовала, как он потянул ее за собой. Ее вывели из зала, после чего они прошли длинный коридор и поднялись на два пролета и попали в тесную комнатушку с цементными стенами, без окон, с одной металлической скамьей и металлическим унитазом без сиденья. Пахло мочой, пУтом и засохшей рвотой.

Лекси не захотела присесть, так и осталась стоять в ожидании.

Ждать пришлось недолго. Вскоре охранники вернулись. Они вывели ее из здания суда и направились к ожидавшей их полицейской машине.

— Везем тебя прямо в тюрьму, — сказал Лекси один из них.

Тюрьма. Исправительный центр для женщин штата Вашингтон.

Лекси молча кивнула.

Охранник надел ей кандалы на щиколотки, пристегнул наручники к цепи, обмотанной вокруг талии.

— Пошли.

Она заковыляла за ним, низко опустив голову. В полицейской машине ее пристегнули к заднему сиденью. Цепь на талии больно впивалась в спину, поэтому пришлось сидеть, наклоняясь вперед, чуть ли не упираясь носом в решетку, отделявшую офицеров на переднем сиденье. Завернув за угол, машина остановилась на светофоре.

По переходу Фарадеи пересекали улицу; их словно вырезали из бумаги, такие они были тонкие, хрупкие, согбенные. Зак с поникшими плечами, опустив голову, шел за родителями. Лекси видела его бритую голову и обожженную скулу, его трудно было узнать.

Но вот на светофоре зажегся зеленый свет, и машина тронулась.

* * *

Тюрьма оказалась монолитом из серого бетона за оградой из тонкой проволоки. А вокруг — зеленые деревья, синее небо. На таком красивом фоне здание выглядело еще более темным и грозным.

Приближаясь к той жизни, о которой она никогда не задумывалась, Лекси вдруг пронзительно остро пожалела, что не воспользовалась советом адвоката и не заявила о своей невиновности.

В тюрьме ее сначала поместили в огромную клетку. Стальные решетки, стены из плексигласа и женщины в хаки, сбившиеся в стайки, — вот что увидела Лекси.

Она закрыла глаза, попыталась отрешиться от действительности.

Наконец за ней пришел охранник, отпер клетку и повел куда-то. Она стояла, окаменев, пока он снимал отпечатки пальцев. Потом ее поставили перед фотоаппаратом, сделали снимок. После чего кто-то крикнул: «Следующий!» — и она снова двинулась вперед, шаркая, углубляясь в звенящее, пульсирующее чрево тюрьмы.

Охранник завел ее в какое-то помещение.

— Она ваша.

Вперед шагнули две женщины.

— Раздевайся, — велела одна, опуская пухлую ладонь на рацию, прикрепленную к поясу.

— П-прямо здесь?

— Мы можем помочь…

— Я сама. — Руки Лекси тряслись, пока она расстегивала ремень.

Надзирательница отобрала у Лекси ремень — потенциально опасный предмет — и свернула его.

С трудом сглотнув, Лекси расстегнула брюки, перешагнула через них. Потом сбросила черные туфли без каблуков и белую рубашку. Ей понадобилась вся ее храбрость, чтобы завести руки за спину и расстегнуть лифчик.

Когда она полностью разделась, более грузная надзирательница выступила вперед.

— Открой рот.

Лекси исполняла одно унизительное указание за другим. Она открывала рот, высовывала язык, приподнимала груди, кашляла, растопыривала пальцы. Потом ее заставили повернуться и согнуться пополам.

— Разведи в стороны ягодицы.

Она послушно исполнила и это.

— Ладно, заключенная Бейл, — сказала надзирательница.

Лекси медленно выпрямилась и снова повернулась к ней лицом. Она не могла смотреть женщине в глаза, поэтому уставилась на грязный пол.

Надзирательница вручила ей стопку одежды: потертые белые теннисные туфли, штаны и рубаху цвета хаки, поношенный белый лифчик и две пары застиранных трусов.

Лекси поспешно оделась. Лифчик не подходил по размеру, трусы натирали кожу, носков вообще не было, но, разумеется, она ничего не сказала.

— Выбирай осторожно, с кем водиться, Бейл, — произнесла надзирательница голосом, никак не вязавшимся с ее грубой внешностью.

Лекси понятия не имела, что следует ответить.

— Пошли, — сказала женщина, указывая на дверь.

Лекси последовала за ней из приемного отделения обратно в тюрьму, где стоял оглушительный шум, свист, топот. Не поднимая глаз, она шагала, чувствуя, как подпрыгивает под ногами пол оттого, что сотни женщин в камерном блоке одновременно топают.

Наконец они дошли до ее камеры, тесного пространства, ограниченного с трех сторон бетонными стенами, а с четвертой — крепкой металлической дверью с маленьким окошечком, предназначенным, вероятно, для того, чтобы надзирательницы могли смотреть, что происходит внутри. В камере была двухъярусная кровать с тонкими матрасами, унитаз, раковина и маленький столик. На нижней койке сидела тощая девица с татуировкой в виде креста на шее. При появлении Лекси она оторвалась от журнала.

Дверь с лязгом захлопнулась, но Лекси по-прежнему слышала топот и свист, разносившийся по всему блоку. Она скрестила руки на груди и стояла, дрожа.

— Я на нижней, — сказала девица, оскалив коричневые неровные зубы.

— Ладно.

— Меня зовут Кассандра.

Лекси только сейчас заметила, какая у нее молодая сокамерница. Морщинки на лице и темные круги под глазами старили девушку, но Кассандре, вероятно, было чуть за двадцать.

— А я Лекси.

— Мы здесь на карантине. Просидим вместе недолго. Ты ведь знаешь?

Лекси ничего не знала. Она постояла так еще с ми нуту, затем забралась на шаткую койку, пахнущую потом других женщин, легла на грубое серое одеяло и, уставившись в грязный серый потолок, невольно вспомнила мать, тот единственный ужасный визит в тюрьму, когда она пошла ее навестить.

«Вот и я здесь, мама. Совсем как ты».

16

До аварии Джуд могла бы сказать, что способна вынести все, что угодно, но теперь горе полностью завладело ею. Умом она понимала, что нужно с ним как-то справиться, и тем не менее не представляла, что для этого сделать. Она была как пловец в открытом море, который видит, что к нему приближается огромная волна. Ее мозг отдавал команду: «Плыви», но непослушное тело зависло на месте, словно разбитое параличом.

Для окружающих суд явился окончанием истории. Правосудие свершилось, пора возвращаться к будням. Со всех сторон Джуд ощущала теперь давление, все требовали от нее излечения.

А она вместо этого как будто погрузилась в серую вязкую массу. Только так можно описать ее жизнь. У нее началась депрессия, какой она прежде не знала и даже не подозревала, что такая существует. Ее перестало что-либо интересовать, она ничего не хотела, ничего не ждала и ничего не делала.

За последние шесть недель все знакомые, один за другим, потихоньку от нее отдалились. Она понимала, что разочаровала своих друзей и родственников, но ей все было безразлично. Все ее чувства или безвозвратно ушли, или оказались похороненными в плотном тумане, практически растворились в нем. Временами, правда, у Джуд случалось просветление — она могла отправиться в магазин или на почту, но при этом всегда рисковала очнуться неизвестно где: перед прилавком с глянцевыми фиолетовыми баклажанами, с письмом в руке, совершенно не помня, как она сюда добралась и что ей здесь понадобилось. Дважды она отправлялась в магазин в пижаме, а один раз надела туфли от разных пар. Простая задача превращалась для нее в неприступный Эверест. О том, чтобы приготовить обед, вообще не шла речь.

Она плакала по любому поводу и без, звала во сне дочь.

Майлс вернулся к работе, словно это совершенно обычное дело — жить с оледеневшим сердцем. Джуд знала, как сильно он до сих пор переживает, и у нее болела за него душа, но и он уже начинал терять с ней терпение. Зак сидел безвылазно в своей комнате. Все лето провел за новой игровой консолью, в наушниках, убивая виртуальных врагов.

Они старались изо всех сил, Зак и Майлс, и не понимали, почему Джуд не может притвориться, почему не может пойти с подругами пообедать в кафе или заняться садом. Хоть чем-то заняться. Она видела, как Майлс смотрит на нее по вечерам, за ужином, который он же и приносил домой в пластиковых контейнерах. При этом он всегда интересовался: «Как ты сегодня, милая?» На самом деле он подразумевал другое: «Когда ты наконец переборешь это и вернешься к нам, к жизни?»

Он думал, что все закончилось. Для него воспоминание о дочери уже превратилось в дорогое семейное наследие, которое хранится на полке, под стеклянным колпаком, и снимается раз или два в год, на дни рождения или Рождество. И обращаться с ним нужно очень осторожно, иначе можно разбить.

Для нее все было по-другому. Все ей напоминало о потере — пустой стул за обеденным столом, журналы для подростков, адресованные Мии Фарадей, одежда в корзине для белья. А чаще всего она видела Мию в Заке, и это было невыносимо. В хорошие дни она могла даже улыбнуться сыну, но этих хороших дней было так мало; а в черные дни, когда она не могла встать с кровати, она лежала и думала, какой дрянной матерью стала.

К середине августа она вообще перестала что-либо делать. Приходилось напоминать себе, что нужно принять душ, вымыть голову. Постель она покидала лишь для того, чтобы встретить мужа с работы, и каждый раз в глазах Майлса видела печаль, когда он смотрел на нее такую.

Она понимала, что с ней происходит. Майлс все время просил ее «встречаться с людьми». Он не догадывался, как глубоко в ней засела эта новая тьма, которую она боялась отпустить. Ей не хотелось избавляться от своей болезни. Ей хотелось лишь одного: чтобы ее оставили в покое. В редкий день, когда она задумывалась о том, что пора сделать над собой усилие, она убеждала себя, что нужна Заку, нужна мужу, что она всегда была сильной, но все эти слова были как фотографии из чужой жизни, случайно попавшие в ящик ее стола. Они оставляли Джуд равнодушной.

И вот теперь она и Майлс устроились на заднем дворике, делая вид, что они по-прежнему та пара, которой были раньше.

Майлс сидел в шезлонге рядом с ней, вытянув ноги. На коленях у него лежала развернутая газета, но Джуд видела, что на самом деле Майлс ее не читает. Они все сейчас старались избегать новостей: где-то на страницах газет обязательно попадалась статья о вождении в пьяном виде. Джуд почувствовала, что муж смотрит на нее, но не подняла глаз.

Вместо этого она принялась считать минуты до момента, когда под каким-нибудь предлогом сможет вернуться в постель. В руке она сжимала незаконченное кольцо Мии, как делала часто в последнее время — просто держала кольцо.

— Тебе бы следовало убрать его, — сказал Майлс. В голосе его прозвучало раздражение, к которому она успела привыкнуть.

— И жить дальше, — сказала Джуд. — Да. Знаю.

— Так не может продолжаться, — сказал он, повышая тон.

Она удивилась.

— Побереги связки для своих подчиненных.

— Ты позволяешь этому тянуть себя на дно. И нас тоже.

— Этому?! — Джуд повернулась к мужу. — Так ты говоришь о смерти нашей дочери? Ну и что, я излишне реагирую? Какое разочарование для тебя!

Майлс стиснул зубы.

— Хватит! Я не позволю тебе сделать из меня плохого парня, который, видите ли, недостаточно любил дочь, только на том основании, что я по-прежнему люблю своего сына и жену. Тебе нужна помощь. Ты должна попробовать.

— Что попробовать? Забыть ее?

— Отпустить ее. Ты вредишь своему здоровью тем, что цепляешься за нее. Ты нужна Заку. Ты нужна мне.

— Вот оно. Самое главное. Тебе не хватает жены, поэтому мне лучше подчиниться требованию.

— Проклятье, Джуд, ты сама знаешь, что я совсем не то имел в виду! Я опасаюсь, что мы потеряем друг друга.

Где-то глубоко внутри она почувствовала острую боль от сознания, что это правда. У нее появилось редкое желание объяснить, постараться сделать так, чтобы он понял.

— Вчера ночью я отправилась в супермаркет. В полночь. Надеялась, что там никого не будет, и оказалась права. Я бродила по рядам, просто смотрела на товары. Когда наконец подошла к кассе, то у меня в тележке оказалось четыре помидора и десять коробок печенья «Лаки Чармс». Кассирша сказала: «О, должно быть, у вас много детей!» Я уставилась на нее, а сама подумала: «Сколько же у меня детей?» Что мне отвечать людям? Один ребенок, двое? Теперь один? Я убежала, не заплатив и ничего не взяв. Ты прав, мне нужна помощь. Как насчет того, чтобы помочь мне немного и просто оставить меня в покое?

— Не думаю, что стоит оставить тебя в покое. Я чертовски боюсь, что однажды ты наберешь камней в карманы и зайдешь в воду, как в том глупом фильме, который мы смотрели.

— Может, так и сделаю.

— Вот видишь? Видишь? — Майлс вскочил с шезлонга. — Хорошо, Джуд! Тебе нужна моя помощь? Я тебе помогу. Начнем вместе. — Он ушел в дом.

Она облегченно вздохнула и откинулась на спинку кресла. Примерно так в последнее время проходили все их разговоры. Майлс взрывался, уходил или пытался затушить пожар объятием. Все эти приемы на нее не действовали.

Она перевела взгляд на кольцо Мии, любуясь, как солнечный свет играет на золотых лапках.

И тут ее осенило.

Она поняла, что собирался сделать Майлс, чтобы «помочь» ей. Он часто об этом говорил. «Нельзя дольше откладывать», — звучало раз за разом. Как будто горе — это поезд, которому полагается придерживаться расписания.

Вскрикнув, она метнулась в дом и взбежала по лестнице.

Дверь в комнату Мии была открыта.

Джуд споткнулась и замерла, окаменев. После той ужасной ночи она ни разу не дотронулась до дверной ручки. Просто не могла. Дверь все время оставалась закрытой, можно подумать: если она не видела розовой комнаты, то это уменьшало как-то ее боль.

Но теперь в комнате находился Майлс — наверное, он начал складывать вещи Мии в коробки.

«Чтобы отдать другим детям, Джуд. Беднякам. Миа сама бы так поступила».

Она взвизгнула и бросилась в открытую дверь, готовая закричать, броситься на него, вцепиться ногтями.

Майлс сидел на ковре, склонив голову и держа в руках мягкого розового щенка, который когда-то был для их дочери вторым лучшим другом в мире после брата.

— Собачка Дейзи, — хрипло произнес Майлс.

С поразительной ясностью Джуд вспомнила, как сильно любила этого мужчину и как сильно в нем нуждалась. Она попыталась придумать, что бы такое сказать ему сейчас, но, прежде чем обрела голос, за ее спиной появился Зак.

— Что тут проис… — Он увидел отца, который плакал над собачкой Дейзи, и попятился.

— Зак, — позвал Майлс, вытирая слезы, но тот уже ушел — внизу хлопнула входная дверь. — Мы его теряем, — тихо произнес Майлс и медленно, словно рука не слушалась его, положил на пол мягкую игрушку.

Джуд вновь услышала в его голосе осуждение, вину, которую он целиком переложил на нее, и сникла под этой тяжестью.

— Мы все потеряны, Майлс, — сказала она. — Ты единственный, кто этого не понимает.

И, не дожидаясь ответа, спустилась вниз, чтобы снова укрыться в своей кровати.

* * *

Только теперь Лекси поняла, почему адвокат настойчиво советовал ей не признавать себя виновной. Тюрьма оказалась тем местом, где женщины дрались даже из-за самодельной сигареты. Каждую секунду приходилось быть начеку. Один неверный взгляд — и можешь попрощаться с жизнью.

Она жила в постоянном страхе, а когда все-таки он ее покидал, вместо него приходило раздражение. Ее временная сокамерница оказалась наркоманкой, подсевшей на метамфетамин, которая ни перед чем бы не остановилась ради наркотика, а по ночам стонала во сне. Первые четыре недели Лекси избегала огромных, злых бабищ, торговавших наркотой. Ни с кем не разговаривала.

Сегодня, однако, она испытывала радостное предчувствие.

Это был день свиданий. Лекси сознавала, что жестоко вынуждать тетю ехать в такую даль, ей хотелось набраться мужества и сказать, чтобы Ева не приезжала, но она не смогла. Здесь ей было страшно одиноко. Визиты Евы — единственное хорошее, что осталось у нее в жизни, и этого единственного часа она ждала с нетерпением целую неделю.

Все утро Лекси считала минуты, слушая, как Кассандру выворачивает в стальной унитаз без крышки. Когда пришла надзирательница, чтобы увести заключенную в комнату для свиданий, Лекси чуть ли не подпрыгнула. Следуя правилам внутреннего распорядка, она прошла через несколько дверей, вытерпела обыск, а потом оказалась в большой комнате с окнами, куда приходили родственники и друзья.

Там она увидела пустой стол и села за него, нервно постукивая ногой об пол. По периметру выстроилась охрана, наблюдавшая за всеми, но если на это не обращать внимания, то комната почти напоминала школьный кафетерий.

Наконец в дверях появилась Ева. Она стала как будто меньше ростом и постарела, седые волосы обрамляли морщинистое лицо. Как всегда, она выглядела здесь неуверенно.

— Сюда, тетя Ева! — сказала Лекси, поднимая руку, как будто снова оказалась в школе.

Ева зашаркала к столу и, резко остановившись, буквально рухнула на стул.

— Да поможет мне Бог, — сказала она, прижимая руку к груди. — Можно подумать, я преступница.

— Ты о чем?

— Да так, пустяки. Просто сегодня добиралась сюда как-то особенно трудно. Ты как? — Она потянулась через стол и похлопала Лекси по руке, широко улыбаясь. — Как прошла неделя?

Лекси не собиралась хватать тетю за руки, но ничего не смогла с собой поделать. Как все-таки хорошо коснуться родного человека. Она сама удивилась этой тоске. Она так изголодалась по разговорам, пониманию, что сразу начала рассказывать о книге, прочитанной на этой неделе, потом заговорила о своей работе в прачечной. А Ева рассказала ей о летней распродаже в «Уолмарте» и погоде в Порт-Джордже.

И только когда у Лекси закончились все новости, она внимательно посмотрела на тетю и впервые увидела изменения. Прошло всего каких-то два месяца заключения, но эти посещения не прошли для Евы бесследно. Морщины углубились, губы стали тоньше. Она все время откашливалась, словно ей было больно говорить.

Как только Лекси осознала все это, то уже не могла успокоиться. Она поняла, что эгоистично поступила по отношению к этой женщине, от которой получала только хорошее.

— Ты уже начала заниматься по программе колледжа? — поинтересовалась Ева, убирая прядь с глаз.

— Нет.

— Ты ведь можешь получить диплом прямо здесь. Как планировала.

— Думаю, бывшим заключенным трудно попасть на юридический факультет. — Лекси сникла, сидя на стуле, чувствуя себя побежденной под натиском одиночества. Все это она уже проходила раньше, находясь на попечении чужих людей. Тогда она все ждала и ждала, когда же придет мама, но каждый раз испытывала разочарование. Единственный способ выжить — перестать надеяться. Перестать ждать.

Ева стала для Лекси тем, кем не стал никто другой. «Мы семья», — сказала в тот первый день Ева, теперь уже в далеком прошлом, когда они только познакомились, и это стало правдой.

Теперь очередь Лекси. Если она не освободит Еву сейчас, то тетя останется здесь, связанная с этим ужасным местом необходимостью приходить на свидания в разрешенные дни.

— Тебе надо уехать во Флориду, — вдруг сказала Лекси, словно очнувшись от своих мыслей.

Ева замолчала на полуслове. А Лекси и не заметила, что тетя что-то рассказывала ей.

— Что это значит? Я не могу тебя бросить.

Лекси потянулась через стол, взяла тетю за руки.

— Я пробуду здесь больше пяти лет. И я знаю, что ты очень хочешь переехать к Барбаре — этот дождливый климат совершенно не годится для твоих суставов. Ты заслуживаешь счастья, Ева. В самом деле.

— Не говори так, Лекси.

У Лекси пересохло в горле. Она знала, что должна сделать, чтобы Еве ничего другого не оставалось, как уехать.

— Я больше не выйду к тебе на свидание, Ева. В следующий раз не приезжай ко мне, все равно бесполезно.

— Но, Алекса…

В этом тихо произнесенном имени прозвучало все — и сожаление, и разочарование, и горечь потери, — и ей было больно слышать его, но еще больнее сознавать, что она отталкивает единственного человека на свете, который ее любил. Но это она делала ради Евы.

Наверное, так и нужно поступать, когда любишь?

— Когда отсюда выйду, то приеду к тебе во Флориду, — сказала Лекси.

— Я не позволю тебе так поступить, — сказала Ева, и на глаза ее навернулись слезы.

— Нет, это я не позволю тебе так поступить, — сказала Лекси. — Уступи мне на этот раз, Ева. Прошу тебя. Позволь позаботиться о тебе. Это все, что я могу сделать.

Ева долго молчала, потом наконец вытерла глаза и сказала:

— Я буду писать тебе каждую неделю.

Лекси кивнула.

— И пришлю фотографии.

Они продолжали разговаривать, стараясь высказать как можно больше, чтобы было потом о чем вспомнить. Но время вышло, и Ева собралась уходить. За этот час она как будто еще больше постарела. И Лекси поняла, что правильно поступила.

— До свидания, Алекса, — сказала Ева.

Лекси в ответ кивнула.

— Спасибо за… — и не смогла договорить.

Ева притянула ее к себе и крепко обняла.

— Я люблю тебя, Алекса, — сказала она.

Лекси дрожала.

— Я тоже тебя люблю, Ева.

Ева смотрела на нее блестящими от слез глазами.

— И запомни одно: я знала твою маму. Ты совершенно на нее не похожа, слышишь? И не позволяй этому месту изменить себя.

С этими словами она ушла.

Лекси долго смотрела вслед тете, пока та не скрылась из виду, а потом покинула комнату свиданий и вернулась к себе в камеру. Но она не пробыла там и сорока минут, как появилась надзирательница и остановилась на пороге.

— Бейл, собирай вещи.

Лекси сгребла в кучу свои скудные пожитки — туалетные принадлежности, письма, фотографии — и бросила все в мятую обувную коробку, затем последовала за надзирательницей в главный блок тюрьмы.

Вокруг топали заключенные, выкрикивая ее имя. В здании из стали и бетона шум становился невыносимым. Лекси не поднимала глаз, шла, прижимая к груди свои вещички.

Внезапно женщина остановилась.

Дверь камеры прямо перед ними громко загудела, щелкнула и открылась.

Сопровождающая отошла в сторону.

— Заходи, Бейл. Будешь тут сидеть до конца срока.

Лекси обошла огромную тюремщицу и заглянула в камеру, которой предстояло стать ее пристанищем на шестьдесят три месяца.

Бетонные стены были обклеены фотографиями, рисунками и журнальной рекламой. На нижней койке сидела грузная женщина, опустив широкие плечи и упершись в колени крупными руками с татуировкой. Смуглая, с длинными черными волосами с проседью, заплетенными в косы, с лицом, усеянным родинками, и с татуировкой на шее.

Дверь с лязгом закрылась.

— Я Лекси, — сказала она и, прокашлявшись для уверенности, добавила: — Бейл.

— Тамика, — представилась женщина удивительно красивым голосом. — Эрнандес.

— А!

— Мои детишки твоего возраста, — сказала Тамика, поднимая грузное тело с узкой кровати. Ни одна пружина при этом не пискнула — значит, кругом один бетон и сталь. Сделав шаг, она показала на потрепанную, затертую фотографию, прилепленную скотчем к стене. — Роузи. Я была ею беременна, когда угодила сюда. Хотя не знала об этом. — Тамика присела рядом с унитазом и скрутила сигарету. Закурив, она выдохнула дым в вентиляцию на стене. — А у тебя есть фотографии?

Лекси опустилась рядом с Тамикой на холодный пол, положила коробку с вещами и выбрала из пачки несколько снимков.

— Это моя тетя Ева. А это Зак. — Она уставилась на фотографию, где он был заснят в выпускном классе. Она все время дотрагивалась до нее. Ей казалось, что она уже начала его забывать, и это приводило ее в ужас. — А это Миа. Девушка, которую я… убила.

Тамика взяла снимок Мии, внимательно разглядела.

— Симпатичная девчонка. Из богатеньких?

Лекси нахмурилась.

— С чего ты взяла?

— Ты ведь здесь.

Лекси не знала, что ответить. Утверждение ее новой сокамерницы было недалеко от истины, просто сама Лекси отказывалась этот факт признавать.

— Я убила своего муженька, — сказала Тамика, ткнув в фотографию на стене.

— Самооборона? — предположила Лекси, успев наслушаться в этих стенах много подобных историй. Иногда ей даже казалось, что она единственная преступница в тюрьме.

— Не-а. Убила гада, пока он спал.

— О…

— Я здесь сижу так долго, что почти не помню, чего натворила. — Тамика загасила сигарету и спрятала окурок в матрас. — Что ж, можно и поговорить, пожалуй. Узнаем друг друга получше. — Она посмотрела на Лекси, и в ее темных глазах было столько печали, что Лекси стало не по себе. — У нас есть время, и у тебя, и у меня. Подруга мне сгодится.

— А когда ты выходишь?

— Я? — Тамика усмехнулась. — Никогда.

* * *

В среду, в самом конце августа, Зак вышел из своей комнаты растрепанный и несколько растерянный. Короткие волосы, давно не мытые, торчали во все стороны, на футболке спереди расплылось большое пятно.

Джуд и Майлс сидели в большой комнате, тупо уставясь в телевизор, хотя оба ничего не видели. За последний час они не сказали друг другу ни слова. Когда вошел Зак, сердце у Джуд заныло. Не будь она такой обессиленной, она бы подошла к сыну, поинтересовалась, как он, но она не спала уже несколько недель и любое движение было ей не по силам. За лето она потеряла пятнадцать фунтов и теперь выглядела крайне изможденной.

— Я поеду в Южнокалифорнийский университет, — объявил сын без предисловий.

Майлс медленно поднялся с дивана.

— Мы уже говорили об этом, Зак. По-моему, не очень хорошая идея. Слишком мало прошло времени.

— Она бы этого хотела, — сказал Зак, и в ту же секунду в воздухе повисло почти ощутимое напряжение, им стало трудно дышать.

Майлс тяжело опустился на диван.

— Ты уверен?

— Уверен? — машинально повторил Зак. — Не знаю, но я так сделаю.

Джуд внимательно посмотрела на сына, отметив про себя розоватые пятна новой кожи на обожженной скуле. Голубые вены на щеках были похожи на трещины антикварного фарфора. Высокий широкоплечий ребенок совершенно сник от горя. Так разве можно просить его остаться здесь, в этом бездушном, мертвом доме?

— Ладно, — произнесла она наконец.

* * *

Следующие несколько дней Джуд понадобились нечеловеческие усилия, чтобы делать вид, будто она прежняя. Разумеется, она не была той женщиной, но ей захотелось, хотя бы один только раз, подумать о сыне, а не о дочери. В прежние времена — всего несколько месяцев тому назад, то есть целую вечность — она устроила бы для своих детей роскошную вечеринку по случаю их отъезда в колледж. Теперь же ей понадобились все силы, чтобы пригласить нескольких друзей попрощаться с Заком. Если честно, ей не хотелось делать даже этого, но Майлс настоял.

В назначенный день она приняла душ, вымыла и высушила волосы. Посмотрела на себя в зеркало и удивилась, какое худое, изможденное лицо смотрело на нее оттуда. Бессонные ночи оставили темные круги под глазами, даже в эту последнюю неделю августа, после долгого жаркого лета, она была белой как мел.

Достав косметику, Джуд принялась за дело и к трем часам, когда позвонили в дверь, выглядела почти прежней.

— Пришли гости, — сказал Майлс, подходя к ней сзади. Обняв ее за талию, он поцеловал ее в шею. — Ты готова?

— Конечно, — сказала она, улыбаясь через силу. На самом деле ее охватывала легкая паника. От мысли, что сейчас придут люди и придется делать вид, будто все хорошо, будто она все пережила и теперь движется дальше, она начала задыхаться.

Майлс взял ее за руку и повел по коридору к дверям.

На крыльце стояли Молли и Тим; оба улыбались чуть фальшиво. Они пришли с детьми, прятавшимися за их спинами, принесли угощение. Большой морозильник и так был забит до отказа завернутой в фольгу едой, которую люди несли сразу после аварии. Джуд не могла смотреть на еду, ей кусок не лез в горло. От одного вида фольги ее начинало тошнить.

— Привет, ребята, — сказал Майлс, отступая в сторону, чтобы пропустить гостей. — Приятно вас видеть.

Вместо приветствия Джуд сложила руки на груди и оглядела свой сад.

Все заросло уродливыми колючими сорняками. Ее некогда любимые растения словно карабкались друг через друга, спеша покинуть отведенные им места.

— Джуд!

Она заморгала и увидела, что рядом стоит Молли. Наверное, она что-то говорила?

— Прости, — сказала Джуд. — Задумалась. Так что ты сказала?

Майлс и Молли встревоженно переглянулись.

— Пойдем, милая, — сказала Молли, обнимая подругу одной рукой.

Джуд позволила увести себя в дом, где над камином уже висел плакат: «Удачи тебе, Зак». Майлс решил было поставить музыку, но, как только зазвучала первая композиция — пела Шерил Кроу, — отказался от этой идеи и поспешно включил телевизор. Передавали футбольный матч.

Один за другим в дом просочились друзья Зака, заняв почти все пространство. Многих мальчиков и девочек Джуд знала давно — еще до школы. Она кормила их, развозила по мероприятиям, доставляла домой и даже иногда давала им советы. И вот теперь, как и Зак, они готовились покинуть безопасный остров и отправиться в колледж.

Все, кроме одной.

Майлс подошел к Джуд, тронул ее за руку.

— Он спустится?

Джуд посмотрела на мужа и прочла в его глазах ту же мысль, что мучила ее: прежний Зак никогда бы не опоздал на собственную вечеринку.

— Сказал, что спустится. Я схожу за ним, — предложила Джуд.

Она кивнула и ушла, слишком поздно вспомнив, что не извинилась перед Молли. Ей теперь трудно было следить за подобными мелочами.

У закрытой двери в комнату Зака она полезла в карман, неизменно полный таблеток аспирина, и разгрызла одну. Ужасный вкус немного ее взбодрил.

Потом она постучала в дверь.

Ответа не последовало, поэтому она постучала вновь, теперь громче, и объявила:

— Я вхожу.

Он сидел, раскинувшись в кресле, с наушниками, и управлял истребителем. На экране очень реалистичный танк скатился с холма и выстрелил из пушки.

Джуд прикоснулась к его голове, слегка взъерошила волосы.

Он припал щекой к ее ладони, а она попыталась вспомнить, когда в последний раз дотрагивалась до сына. Очень давно. С осознанием этого вновь нахлынуло чувство потери, вины, горе.

— Чем занимаешься?

— Пытаюсь перейти на новый уровень.

— Собрались твои друзья, чтобы попрощаться, — наконец выговорила она.

— Да, — сказал он, вздыхая.

— Идем, — сказала она.

Они молча спустились вниз.

В гостиной при их появлении на секунду повисла тишина, неловкая, тревожная. Разве тут до веселья? Потом друзья Зака обступили его, робко улыбаясь, негромко заговорили.

Джуд отошла в сторону. Она честно старалась побыть с гостями, остаться, пережить те минуты, которые так много значили для сына, но было слишком больно. Этого и следовало ожидать. Ей бы раньше догадаться, что она не сможет отмечать отъезд Зака в колледж, в университет Южной Калифорнии, игнорируя тот факт, что он уезжает один.

Она оставалась среди гостей ровно столько, сколько смогла, улыбалась, даже разрезала торт и попросила Майлса произнести тост, но еще задолго до того, как день перешел в вечер, она потихоньку улизнула по коридору и спряталась в своей норке.

Разве могла она, отправляя сына в университет, попрощаться с ним и не сломаться при этом от боли?

Южнокалифорнийский университет был мечтой Мии — все это знали. Стены в спальне дочери были увешаны в последний год красно-золотыми университетскими атрибутами. Но самое мучительное для Джуд — в чем она никогда и никому не призналась бы — то, что она не могла дождаться, когда Зак уедет. Каждый взгляд на сына был для нее как нож в сердце. Без него она могла бы ни в чем не участвовать, ничего не делать. И быть никем.

Добравшись на ослабевших ногах до дивана, она опустилась на него и внезапно почувствовала, что не может дышать.

— Убежать можно, но спрятаться не удастся, — произнес чей-то голос, и тут же зажегся свет.

В дверях стояла Молли, держа в руке тарелку с лимонными полосками. Она лишь взглянула на Джуд и сразу бросилась к дивану, присела рядом.

— Дыши, милая. Вдох и выдох. Вдох и выдох.

— Спасибо, — пролепетала Джуд, когда паника отступила.

— Не хочу тебя расстраивать, но тебя ищет твоя мать.

— Достаточно весомая причина, чтобы спрятаться.

— Не знаю, что еще тебе сказать, Джуд. Но я здесь. Ты ведь это знаешь, правда?

— Знаю.

Молли смотрела на нее с тревогой.

— Можешь позвонить мне в любое время, я знаю, как нелегко тебе придется, когда Зака не будет.

«Не будет». Ее словно пронзили ножом. Зак всего лишь уезжал, а вот Мии действительно не будет.

Она выдавила из себя улыбку. Единственный способ прекратить подобный разговор — сделать вид, что с ней все в порядке.

— Да. Хорошо. Пожалуй, пойду повидаюсь с матерью, пока она не затеяла ремонт. — И Джуд потянулась за лимонной полоской, которую не собиралась есть, но вежливость того требовала. Это был как бы естественный жест.

* * *

На следующий день она, Майлс и Зак отправились в аэропорт.

Событие предполагало радость. Каждый из них пытался изображать веселье. Всю дорогу до аэропорта Майлс болтал о какой-то ерунде и сыпал глупыми анекдотами.

В самолете они делали вид, что не замечают пустого кресла возле Майлса. Раньше они всегда сидели по двое. Теперь заполнили ряд втроем.

В колледже они бродили под горячим калифорнийским солнцем, восхищаясь красотой и элегантностью студенческого городка.

Все выходные горе, словно полоска резины, растягивалось и, сжимаясь, больно стегало, удивляя их своей силой в самое неподходящее время. Стоило увидеть девушку в черном жилете… или девушку в розовом свитере, делающую колесо на траве, или услышать, как сосед Зака по комнате интересуется, есть ли у него братья и сестры…

Но они все выдержали. Воскресным вечером в последний раз поужинали всей семьей в ресторане на Беверли-Хиллз, а затем проводили Зака до его комнаты в общежитии. Только тогда Джуд обратила внимание, как сосед Зака украсил комнату на своей половине — плакатами, семейными фотографиями, застелил кровать лоскутным одеялом, сшитым его мамой. И она с опозданием подумала, что и ей следовало бы походить по магазинам для Зака, наполнить его комнату всем необходимым для учебы. Прежняя Джуд привезла бы сюда сына и многочисленные коробки с его вещами и сувенирами.

— Нам будет тебя не хватать, — сказала Джуд, стараясь не расплакаться.

— Звони матери, — сурово сказал Майлс. — Не пропадай.

Зак кивнул и обнял отца. Когда он отстранился и посмотрел на Джуд, она прочла в его глазах тревогу и сочувствие.

— Все будет хорошо, мам, обо мне не беспокойся.

Джуд обняла его и прижала к себе крепко-крепко. Охвативший ее стыд и чувство вины были почти непереносимы. Ей хотелось сказать сыну, как сильно она его любит, но слова, которые когда-то давались так легко, теперь никак не шли с языка.

Они долго так простояли, а потом медленно разжали объятия.

— До свидания, — тихо произнес Зак.

Все завершилось одним словом. До свидания. Как только произнесешь его вслух, оно становится реальностью.

— Пока, Зак, — сказала Джуд.

Они с Майлсом вышли из комнаты в шумный коридор. Дверь за ними закрылась с тихим щелчком.

17

Той осенью время то летело, как на крыльях, то ползло. С отъездом Зака в доме стало тихо, как в склепе. Майлс еще дольше задерживался на работе. Джуд понимала — он боялся возвращаться к ней домой. Ему было ненавистно то, как глубоко она увязла в серой мути.

Но вот наступил ноябрь, День благодарения, и Зак приехал домой. Она пообещала Майлсу и себе постараться ради сына, она сама хотела этого. По крайней мере, умом хотела, и решила хоть в эти дни вести себя как настоящая мать.

Поэтому Джуд и поднялась сюда, на чердак гаража, и стояла перед красными и зелеными коробками с рождественскими украшениями.

О чем она только думала? Разве можно повесить три чулка на камине? Или надеть украшение из твердых леденцов, соединенных белыми нитками, которое Миа сделала еще в детском саду? Как?

Она повернулась и направилась к двери. Когда она вернулась в дом, руки у нее тряслись и ее бил озноб.

Зря она пообещала Майлсу заняться домом, но печаль в глазах сына больно ранила ее, и Джуд почувствовала себя виноватой. Она-то думала, что, если украсит дом как на Рождество, это взбодрит его, а то он всю неделю ходит такой подавленный. Зак объявил, что с учебой все хорошо, у него прекрасные оценки, и даже поклялся, что по-прежнему связывает свое будущее с медициной, но он был так тих, что временами Джуд забывала о его присутствии. Зак ни разу не ответил на звонок мобильного, и через какое-то время его телефон перестал звонить.

Джуд перешла в гостиную. Сквозь высокие окна светило солнце, скользя по деревянным полам. Зак и Майлс сидели рядышком на большом мягком диване, и оба держали в руках пульты, а на плоском экране огромного телевизора сражались два японских воина.

— Нашла украшения? — поинтересовался Майлс, не отрывая взгляда от экрана.

— Нет.

Майлс вздохнул, в последнее время он часто вздыхал. Да и она тоже, если на то пошло.

Их отношения, казалось, превратились в воздух, пустоту. Джуд хотела вернуть мужу спокойную жизнь, сделать его счастливым, но не могла найти ни нужных слов, ни сил.

Раздался звонок в дверь, и Джуд почувствовала облегчение. Она не выносила гостей, но они все же лучше, чем заезженная пластинка о том, какой она была раньше.

— Мы ждем кого-нибудь?

— Вряд ли. Гости к нам больше не приходят, — удрученно ответил Майлс.

— Может, это Дру или Грег, — предположила Джуд, настраиваясь увидеть одного из друзей Зака.

Она пошла открывать.

На крыльце стоял незнакомый человек, в руке у него был плотный конверт.

Нет! Она раньше видела этого человека, только не могла вспомнить где.

— Да?

— Я Скот Джейкобз. Адвокат Алексы… Лекси… Бейл.

— Входите, мистер Джейкобз, — сказал Майлс, возникнув за спиной Джуд.

Она почувствовала, как ее отодвигают в сторону. Услышала, как закрылась дверь. С легким головокружением она последовала за мужчинами в гостиную.

— Я пришел поговорить с Закари, — объявил юрист. Услышав свое имя, Зак отложил пульт и поднялся. — Я получил эти бумаги от Лекси. Она попросила меня доставить их вам лично, предположив, что в праздничные дни вы будете дома. — Он не смотрел на Джуд, только на Зака. И протянул ему конверт. — Она беременна, — тихо сообщил он.

* * *

Сколько она там простояла, глядя на них? Кровь двигалась по венам, стучала в висках. В голове звучал пронзительный крик.

Нет! Это она издавала этот звук. Неужели она и вправду могла так кричать? Гнев, который Джуд подавляла месяцами, вырвался наружу. Зак что-то говорил, произносил какие-то слова, но Джуд ничего не слышала.

— Убирайтесь из нашего дома, — внезапно сказала она. Прокричала.

— Мне жаль… — произнес Скот.

— Жаль? Жаль? Ваша клиентка убивает мою дочь, но ей этого мало, да? Она еще с нами не разделалась. Теперь ей понадобилось разрушить и жизнь моего сына. Да откуда нам знать, что Зак отец? На каком она месяце?

— Мам! — резко оборвал ее сын.

Майлс выглядел потрясенным, бледным, но в его глазах не было того гнева, который испытывала Джуд. И от этого ей стало совсем скверно. В последнее время никто не разделяет ее чувств, она всегда неправа.

— Она беременна пять с половиной месяцев, — ответил Скот.

— Какое совпадение! Что в конверте? Что она хочет от Зака?

— Это документы на усыновление, миссис Фарадей, и могу вам сказать, что Лекси нелегко далось такое решение. Если вашему сыну не нужен ребенок, она готова пройти через процедуру усыновления одна. Ей подыщут хорошую семью. Она не хочет отдавать ребенка попечителям.

— Если Заку не нужен ребенок? — не веря своим ушам, повторила Джуд. — Да ему всего восемнадцать! Он даже не способен решить, пора ли отнести вещи в прачечную.

— Она же ненавидела систему попечительства, — тихо произнес Зак.

Скот кивнул.

— И она не хочет такой участи своему ребенку.

Джуд ничего не понимала; вроде бы она угодила в какое-то подводное течение, затягивавшее ее в омут, но на поверхности она не увидела даже ряби.

— Где ручка? — нервно спросила Джуд.

— Джудит! — строго произнес Майлс, как делал, когда считал, что она ведет себя как стерва, строптивица или кто там еще. Ее это не заботило, ей до смерти надоело его благоразумие. Боль в сердце вытеснила все, стала невыносимой. Ей понадобилось все самообладание, чтобы не завыть в голос. — Речь идет о нашем внуке. Нельзя быть такой высокомерной.

— Это я высокомерна? — Джуд уставилась на мужа, ненавидя его в эту минуту. — Ты думаешь, у меня не разрывается душа? Ты думаешь, я не мечтала о своем первом внуке? Но только не так, Майлс. Ребенок от девушки, убившей нашу Мию? Нет, я не потерплю…

— Замолчи! — громко сказал Зак.

Джуд даже забыла, что он тоже здесь.

— Прости, Зак. Я знаю, это ужасно, трагично, но тебе необходимо послушать меня.

— А когда я поступал иначе? Всегда тебя слушал, — сказал он.

Она уловила в его голосе злость и отпрянула.

— Что ты говоришь, Зак?

— Это мой ребенок, — твердо произнес Зак. — Мой и Лекси. Я не могу просто взять и отвернуться от него. Неужели ты этого хочешь?

Джуд показалось, будто под ней разверзлась земля и она падает в пропасть. За одну секунду она представила печальную картину его будущего: ни диплома, ни приличной работы, ни хорошей девушки рядом, ни новой жизни. Ее последняя отчаянная надежда, что однажды он выберется и сумеет стать счастливым, испарилась.

— Я стану отцом, — сказал Зак. — Я уйду из колледжа и вернусь домой.

У Джуд перехватило дыхание. Неужели это происходит в реальности?!

— Зак, — взмолилась она, — подумай о своем будущем…

— Все решено, ма, — сказал он. — Вы мне поможете?

— Конечно, поможем, — ответил Майлс. — Продолжай учиться, мы найдем выход.

Тут закашлял Скот, и все трое посмотрели на него.

— Лекси подумала, что Зак именно так отреагирует, а может быть, она всего лишь надеялась. Как бы там ни было, она попросила меня составить черновик документов на опекунство. От вас она просит всего две вещи. Она не хочет, чтобы ребенок узнал, что его мать в тюрьме. Это должно навсегда остаться для него тайной. Более того, она предложила, чтобы вы сказали ему, что она… умерла. — Адвокат помолчал, глядя на Зака. — И она хочет передать ребенка лично вам, Зак. Только вам. Так что вам придется приехать в больницу сразу после родов.

Джуд резко повернулась и пошла прочь. У себя в спальне она приняла три — нет, четыре — таблетки снотворного и забралась в постель. Она лежала, дрожа, и молилась, чтобы они подействовали скорее, но пока сон не пришел, она пыталась представить себе этого ребенка, ее внука; и перед ее мысленным взором возникла крошечная копия Мии, с волосиками пшеничного цвета и зелеными глазками.

Разве сможет она смотреть на такого малыша и чувствовать что-то, кроме собственной потери?

* * *

Лекси была в тюремной столовой, когда начались первые схватки. Она вцепилась в руку Тамики, с силой сжала.

— О боже, — пробормотала она, когда боль отступила. — И так будет все время?

— Будет еще хуже. — Тамика повела ее через переполненную столовую к одной из надзирательниц, стоявших у двери. — У этой девочки начались роды.

Женщина кивнула, передала новость по рации кому-то еще, а затем велела возвращаться в камеру.

— За тобой придут, Бейл.

Лекси дала себя увести. В камере она свернулась калачиком на нижней койке Тамики и терпела усиливающиеся схватки. Тамика гладила ее по голове и рассказывала забавные истории из своей жизни. Лекси пыталась слушать и вежливо реагировать, но боль становилась сильнее, а промежутки между схватками сокращались.

— Я… больше… не могу… Как женщины это терпят?

— Лекси Бейл!

Она услышала свое имя сквозь туман боли, а когда боль отпустила, взглянула, кто ее окликнул.

Оказалось, пришла Мириам Юнго, тюремный врач.

— Я слышала, одному ребенку не терпится появиться на свет и начать играть.

— Наркоз, — попросила Лекси, — дайте наркоз.

Доктор Юнго улыбнулась.

— А может быть, я все-таки для начала тебя осмотрю?

— Ну да, — сказала Лекси, — валяйте.

На все, что происходило потом, Лекси почти не реагировала. Наверное, это было даже к лучшему. Сначала подвергли осмотру ее таз, за чем могла наблюдать любая заключенная, проходящая мимо камеры, потом ее раздели и обыскали в приемной (чтобы удостовериться, что она не пытается вынести что-то из тюрьмы в своей утробе — ха!), после чего на нее вновь нацепили кандалы и наручники.

Она не расслабилась, пока не оказалась на каталке в машине «скорой помощи», пристегнутая к металлическим поручням.

— Можно, со мной поедет Тамика? Пожалуйста! Она нужна мне в больнице, — бормотала Лекси между схватками.

Никто ей не отвечал, а когда начался новый приступ боли, она позабыла обо всем остальном. К тому времени, когда ее привезли в больницу, схватки настолько участились, что ей казалось, будто она попала на ринг, где проводятся бои без правил. Ее отвезли в отдельную палату, поставили охрану внутри и снаружи. Ей хотелось перевернуться на бок, пройтись или просто сесть, но ничего этого она не могла сделать. Мешали наручники, пристегнутые к кровати с одной стороны — кисть и щиколотка. А еще ей отказались дать наркоз — мол, слишком поздно. Почему поздно, она так и не поняла, чтоб им всем провалиться.

Снова ударила боль, еще сильнее, чем прежде. Лекси закричала в голос, живот напрягся, и она решила, что сейчас умрет.

Когда схватки пошли на убыль, она приподнялась и обратилась к надзирательнице:

— Пожалуйста, позовите сестру или врача. Что-то идет не так. Я точно знаю. Уж очень сильно болит. Прошу вас. — Она пыхтела, стараясь не расплакаться.

— В мои обязанности это…

— Пожалуйста, — молила Лекси. — Пожалуйста.

Надзирательница посмотрела на Лекси, прищурившись. Непонятно, что она там увидела: то ли убийцу, прикованную цепями к кровати, то ли совсем юную девочку, дававшую жизнь ребенку, которого, скорее всего, никогда не увидит.

— Сейчас проверю, — сказала она и вышла.

Лекси откинулась на подушки. Она хотела быть сильной, но никогда прежде не чувствовала себя такой одинокой. Ей нужна была рядом тетя Ева, или Тамика, или Зак, или Миа.

Начался очередной приступ. Лекси напряглась, стараясь вырваться из оков, и холодный металл врезался ей в руку и ногу. Потом все прошло.

Обмякнув на подушках, она выдохнула. Тело чуть ли не выкрутили, словно тряпку.

Она потрогала живот и почувствовала под рукой ребенка, который извивался, будто пытался найти свой путь из этой боли.

— Все хорошо, малышка. С нами будет все хорошо.

Она крепко зажмурилась, пытаясь представить ребенка внутри себя. Много месяцев, лежа на своей одинокой тюремной кровати, она мечтала о нем, и в этих мечтах всегда была девочка.

Когда боль вернулась, Лекси закричала, уверенная на этот раз, что живот у нее лопнет, как в той сцене из фильма «Чужой». Она продолжала кричать, когда в палату вошли врач и медсестра.

— Прикована к кровати? Где мы находимся, в средневековой Франции? Отстегните ее немедленно.

— Простите, доктор, но я не могу этого сделать, — сказала надзирательница. Вид у нее был виноватый.

— Привет, Лекси. Я доктор Фарст, — сказал он, подходя к кровати.

— П-привет, — сказала она. — Кажется, я умираю. Дети всегда разрывают живот пополам?

Врач улыбнулся:

— Это тебе кажется. Сейчас я тебя осмотрю.

— Ладно.

Он завернул на ней рубаху и встал между ног роженицы.

— Вы уже видите ее? А-а-а… — Лекси снова выгнулась дугой от боли.

— Ладно, Алекса, похоже, кто-то готов родиться. Когда я велю тебе тужиться, постарайся изо всех сил.

Лекси так устала, что едва могла пошевелить пальцем.

— А как это, тужиться?

— Как бывает, если у тебя запор, а ты хочешь освободиться.

— Ага.

— Итак, Алекса, тужься.

Алекса напряглась и, тужась, закричала. Она потеряла счет, сколько раз врач велел ей начинать и переставать тужиться. Боль была невыносимая, и ей очень не хватало кого-то рядом, кто мог бы ее успокоить, похвалить. Как это часто происходило в фильмах.

А потом раздался крик ребенка.

— Девочка, — объявил врач с улыбкой.

До сих пор Лекси не подозревала, что умеет летать, но именно это она внезапно почувствовала; боль ушла — и сразу забылась, а ее саму тем временем в воздух поднимали ангелы. Она увидела, что врач передает ребенка — ее ребенка — медсестре, и невольно потянулась к младенцу. Подняла одну руку, а вторая осталась на месте, только цепь лязгнула.

— Снимите наручники, — приказал врач, стянув с головы синюю шапочку. — Сейчас же.

— Но…

Доктор Фарст повернулся к надзирательнице:

— В этой палате я командую. Снимите наручник. Оставьте цепь на ноге, если необходимо. Так вы оградите общество от этого подростка. — Он подошел к кровати. — Ты молода, — сказал он.

Это означало, что у нее еще много времени впереди, что однажды она окажется в подобной палате, давая жизнь ребенку, которого отнесет к себе домой и будет любить. Что однажды она будет нянчить собственное дитя.

Она могла бы сказать врачу, что он ошибается, что она больше не молода и что мечты — эфемерная вещь, словно воздушные шарики, выпущенные из руки, которые сразу улетают в небо и исчезают. Но он был так добр к ней, к тому же она устала и сама не хотела в эту минуту смотреть правде в глаза.

Подошла медсестра, передала Лекси крошечный розовый сверток.

Ее дочурка.

— Я оставлю вас вдвоем на минуту. Мне известно… Там тебя ждут.

Наступила неловкая пауза — правда все-таки просочилась в эту комнату… А потом медсестра и врач ушли.

Лекси рассматривала дочку со страхом и благоговением, зачарованная крошечным розовым личиком, губками бантиком и мутными голубыми глазками. Казалось, дочурке известны все секреты, которые ее маме еще предстоит узнать. Лекси нагнулась и дотронулась до кулачка размером с виноградину.

— Мне столько всего нужно тебе рассказать, малышка, но ты ничего не запомнишь. Ты и меня не запомнишь. Зато я буду помнить тебя всегда.

Лекси крепко прижала к себе дочку, передавая всю любовь, что таилась внутри, в надежде, что в малышке хоть что-то от нее останется.

— Как маленький гусенок, — прошептала она в крошечное розовое ушко, — запоминает маму с первого взгляда и никогда не забывает.

В дверь постучали. Надзирательница выглянула, поговорила с кем-то в коридоре и только потом распахнула дверь. Вошел Скот Джейкобз. Как всегда небрежно одетый, в дешевом шерстяном костюме и старомодном галстуке, но взгляд его был полон сочувствия и тревоги, и Лекси сразу запаниковала, инстинктивно прижав к себе ребенка.

— Привет, Лекси, — сказал он. Увидев красные отметины на запястье, нахмурился: — Тебя приковали цепью? Подон…

— Все в порядке, — сказала она. — Глядите.

Скот наклонился к ребенку.

— Она красавица, Лекси, — сказал он и как-то сник. — Пора, — тихо добавил адвокат.

— Он здесь? — спросила она, и ее сердце на секунду замерло.

— Ждет за дверью.

— Помогите мне сесть, пожалуйста.

Он усадил ее в подушках, потом отошел.

— Ты уверена, что хочешь сделать это?

— А разве у меня есть выбор?

— Совсем необязательно предоставлять полную опеку. Когда ты выйдешь на свободу…

— Посмотрите на нее, — сказала Лекси, глядя на свою девочку. — Они ее полюбят. Окружат любовью и защитой. У нее будет все, что я не могу ей дать. Поверьте мне, Скот, такая мать, как я, ей не нужна.

— Я не согласен, но это твой выбор, — ответил Скот. — Я скажу ему, пусть заходит.

Лекси села прямее, а через секунду он появился на пороге.

Она знала, что будет больно, но не думала, что настолько. Оказалось, это гораздо тяжелее, чем роды, через которые она только что прошла. Он подрос с их последней встречи и стал шире в плечах. Светлые волосы падали на глаза, и она вспомнила, как смеялась, убирая челку у него со лба, а он наклонялся и целовал ее.

Она очень его любила. Чувства, словно кровь, разливались по всему ее телу. Она не знала, правы ли те, кто говорил, что любовь к нему однажды начнет меркнуть, стираться, как старая фотография; откуда ей было это знать? Но она была уверена, что ее любовь к нему — самое лучшее, что случилось с ней в жизни, и без нее на сердце останется лишь пустота.

Зак неуверенно приблизился.

Хорошо, что дочка была у нее на руках, иначе она дотронулась бы до него. Не смогла бы удержаться.

Теперь она разглядела на его скуле сморщенную полоску кожи, такую же розовую, как личико ее ребенка. Скоро, наверное, шрам совсем исчезнет или станет незаметным, но сейчас он был видимым напоминанием о ее преступлении.

— Привет, Зак, — сказала она и услышала дрожь в собственном голосе.

В ответ он тихо произнес ее имя, и у нее заныло сердце. Его голос напомнил ей о ночах на пляже, о поцелуях, которые продолжались до утра, о мечтах и планах на жизнь.

— Она просто копия Мии, — сказал он, и прошлое тут же к ним вернулось и присело рядом с этим комочком, обещавшим будущее.

Лекси захотелось извиниться, но она сдержалась. В этом больше не было смысла, те дни давно прошли. Теперь наступили другие. И речь шла о ком-то другом.

— Я бы назвала ее Грейс,[11] — сказала Лекси, вытирая глаза, — если бы могла решать.

— Ты ведь ее мама, — сказал Зак.

Ее мама. Лекси не знала, что сказать.

— Мне казалось, ты хотела назвать ребенка по-другому… По-моему, тебе нравилось имя Катя.

Она только вздохнула: значит, он запомнил. А ведь тот разговор состоялся как будто целую вечность тому назад, тогда еще двое подростков считали, что у любви нет трудностей. Они блаженствовали на своем пляже, строя воздушные замки.

— Моя подруга… Тамика, она католичка. Она говорит, что когда Бог тебя прощает, он дарует свою милость. — Она посмотрела на дочурку. — Грейси? Это ты?

Малышка тихонько захныкала, а Лекси заплакала.

— Успокойся, маленькая, — сказала она, целуя крошечные розовые губки.

Потом она посмотрела на Зака.

— Скажи дочери, что я любила ее очень сильно и потому сделала все, чтобы ей было хорошо.

— Я буду приводить ее на свидания…

— Нет. — Она поцеловала малышку в последний раз и медленно, очень медленно протянула Заку. — Не хочу, чтобы она росла, как я. Держи ее от меня подальше.

Он взял маленький сверток на руки.

— Грейс, — произнес Зак. — Грейс Миа Фарадей.

Лекси снова почувствовала боль.

— Я люблю тебя, Грейси, — прошептала она, жалея, что не поцеловала дочурку еще раз, перед тем как отдать. — И еще одно, Зак, я…

В дверь постучали. Так громко, что Лекси вздрогнула.

— Это наверняка мама, — сказал Зак. — Так что ты хотела сказать?

Лекси покачала головой.

— Уже не важно.

Он помолчал, переводя взгляд с Лекси на ребенка.

— Я все разрушил, — тихо произнес Зак.

А у нее пропал голос, она даже не смогла попрощаться ни со своей дочерью, ни с парнем, которого любила.

* * *

Джуд пыталась подготовиться к этому дню. Она говорила себе: вот теперь все пойдет по-другому, начнется новая жизнь, и поэтому, когда Зак вышел из больничной палаты Лекси с розовым сверточком в руках, взволнованный, с блестящими глазами, Джуд почувствовала, как в ней возрождается надежда.

— Грейс Миа Фарадей, — сказал Зак.

— Она прекрасна, — сказал Майлс, подходя к сыну, и поддержал головку малышки чуткой рукой хирурга.

Джуд взглянула на личико внучки, и время, казалось, повернуло вспять.

На секунду она вновь превратилась в молодую мамочку, с младенцем в каждой руке, которую встречает муж.

Грейс показалась ей точной копией Мии.

Такой же крошечный ротик, такие же мутные голубые глазки, которые позже станут зелеными, такой же остренький подбородок и светлые реснички. Джуд инстинктивно отпрянула.

— Ма? — Зак посмотрел на мать. — Хочешь ее подержать?

Джуд начало трясти. Холод от сердца достиг кончиков пальцев, и она пожалела, что не захватила пальто.

— Конечно. — Она заставила себя улыбнуться, потянулась к Мии — нет, Грейс — и взяла на руки.

«Люби ее, — в отчаянии подумала она, начиная паниковать. — Почувствуй хоть что-то».

Но в душе ничего не шевельнулось. Джуд смотрела на родную внучку, младенца, похожего на Мию как две капли воды, и ничего не чувствовала.

* * *

Физически Лекси быстро восстановилась. Грудь уменьшилась до обычного размера, молоко исчезло. Через месяц только несколько еле заметных растяжек на животе напоминали о том, что она недавно родила.

Она чувствовала себя такой же бесцветной, как эти отметины. Беременность ее изменила. Девушка по имени Алекса Бейл попала в больницу, прикованная цепями к кровати, и родила самого прекрасного ребенка на свете. Она в последний раз повидалась с юношей, которого любила. А затем все закончилось, и в тюрьму уже вернулась повзрослевшая и поумневшая Лекси.

Раньше она была хрупкой, полной надежд; по прошествии времени изменения бросались в глаза, словно дыра в заборе от недостающей доски. Ужасный проступок сломил ее, но раньше она верила в искупление, в силу правосудия. Она думала, что, оказавшись в тюрьме, искупит свою вину, и тогда ее простят.

Полная ерунда!

Адвокат оказался прав. Ей следовало отвергнуть обвинение, заявить, что она раскаивается, что она еще молода и глупа.

Вместо этого она поступила «правильно», и этот выбор ее погубил. Она потеряла все, что имело для нее значение, а самое главное, она потеряла ребенка.

Еще два месяца после рождения Грейс Лекси пыталась сохранить себя прежней, но ее лучшие черты исчезали, как вода в песке. День за днем она пробовала писать письма дочери, и каждая новая бесславная попытка отрывала от нее кусочек, так что в конце концов почти ничего не осталось. Теперь она чувствовала себя прозрачной. Особенно сегодня.

Она сидела во дворе, на скамейке, под неярким небом. Сбоку несколько женщин, одетых в хаки, играли в баскетбол. Деревья за территорией тюрьмы были в полном цвету. Время от времени над проволочным забором пролетал розовый лепесток и приземлялся, словно обещание, выполненное с великим трудом.

— Похоже, тебе не помешало бы взбодриться.

Лекси подняла голову. Рядом стояла женщина с коротко стриженными рыжими волосами и синим платком, обвязанным вокруг головы. Из-под воротника выглядывала татуировка в виде змеи. Это была приземистая особа с мощными ручищами и такой красной кожей, словно ее драили металлической щеткой.

Лекси знала эту женщину. Все знали. У нее было достаточно красноречивое прозвище — Смэк.[12]

Лекси медленно поднялась. За все время, что она пробыла в тюрьме, она ни разу не заговорила со Смэк. Женщины обращались к Смэк только по одной причине, а если кто начинал с ней разговор, то уже не останавливался.

— Я могу снять твою боль, — сказала Смэк.

Лекси знала, что не следует прислушиваться к обещанию, это опасно, но ничего не смогла с собой поделать. Боль была невыносимой, особенно сегодня.

— Сколько?

Смэк медленно улыбнулась, обнажив черные уродливые зубы. Такие рты здесь были у каждой второй.

— В первый раз? И такая милашка? Я думаю…

— Отстань от нее, Смэк.

Лекси увидела, как Тамика направляется к ним с грозным видом матери-медведицы. Тамика толкнула Лекси в грудь своей огромной лапищей, и та отлетела в сторону, едва не упав, но быстро обрела равновесие и бросилась вперед.

— Это мое дело, Тамика. Ты мне не указ.

Тамика встала нос к носу с торговкой наркотиками.

— Отвали, или я порву тебя на кусочки, как дерьмовую бумажку.

Лекси втиснулась между женщинами.

— Мне нужно это, — сказала она Тамике, чуть ли не умоляя. — Нет больше сил терпеть. Я хочу забыться.

— Протяни руку, — прошептала Смэк.

— Нет! — рявкнула Тамика. — Я не позволю тебе сделать это, hermana.[13]

Лекси взвыла от боли и ударила Тамику в нос.

Надзирательница дунула в свисток.

Смэк сунула две таблетки в руку Лекси и кинулась прочь.

— С ума сошла? — покачнувшись, спросила Тамика. — Сама не знаю, чего я о тебе пекусь.

— Я тоже не знаю. Я тебя не просила.

— Hermana, — сказала Тамика, вздохнув, — я знаю, как это больно.

— Разве? Ровно год назад в этот день я убила свою подругу.

Подошли две охранницы и оттолкнули Лекси от Тамики.

— Назад, Бейл.

— Я упала, — сказала Тамика.

— Хорошая попытка, Эрнандес, — ответила тюремщица. — Я все видела. Идем, Бейл.

Лекси знала, куда ее уведут, знала и не переживала. Еще вчера она бы сказала, что ничего так не боится, как попасть в Дыру, но сегодня, в годовщину гибели Мии, в мире, где Лекси родила ребенка и сразу потеряла, это обстоятельство вызвало лишь легкий вздох.

Они долго вели ее по разным коридорам и наконец пришли к маленькой комнате без окон. Когда открылась дверь, на Лекси пахнуло мочой и гнилью, она запаниковала, хотела отвернуться.

— Слишком поздно, — сказала одна из надзирательниц и толкнула ее внутрь.

Железная койка, застеленная грубым серым одеялом, матрас и подушка из бесформенной резины. Единственное отверстие в двери размером с телевизионный пульт. Через него подавали еду.

Лекси постояла в темноте, охваченная внезапной дрожью, хотя холодно не было. От зловония в камере у нее начали слезиться глаза.

— Посиди здесь, — сказала надзирательница. — Будет тебе урок.

Дверь с лязгом захлопнулась, и Лекси осталась в темноте.

Она продолжала стоять, чувствуя холод изнутри. Открыла ладонь. Нащупала в темноте таблетки. Положила в рот и проглотила без воды. Подействовали они не сразу, но покой в конце концов пришел. Лекси закрыла глаза и позабыла разом о фальшивом пении Мии, об обещании Зака любить и тихом плаче Грейс. Она опустилась на резиновый матрас и уставилась в никуда, ни о чем не думая, ничего не чувствуя, просто растворилась во времени, которое оказалось бесконечным.

Часть вторая

«Пусть то, что встарь сияло и слепило,

В моих зрачках померкло и остыло…

Прочь дух унылый!

Мы силу обретем

В том, что осталось…»[14]

18

2010 год

На сторонний взгляд, семейство Фарадеев вроде бы оправилось от горя. Майлс, известный хирург, снова занимался тем, что у него лучше всего получалось, и если он проводил в операционной слишком много времени, то это было объяснимо — он спасал человеческие жизни. Зак удивил всех, кто его знал, быстро пройдя курс колледжа нижней ступени и отучившись в университете Вашингтона, и все за три года, после чего поступил на медицинский факультет на год раньше. Теперь он учился на втором курсе, показывая выдающиеся результаты. Он снял домик на острове и занимался только учебой и дочкой, видимо, нимало не расстраиваясь, что в его жизни не осталось времени для развлечений с друзьями. Жители острова говорили о нем с гордостью, решив, что трагедия сформировала его и он отлично справляется с отцовством.

Но была еще Джуд.

На протяжении нескольких лет она пыталась стать той женщиной, какой была до смерти дочери. Она исполняла все, что от нее требовалось, что от нее ожидали. Посещала врачей, группы поддержки. В разные периоды принимала определенные антидепрессанты. Сначала спала слишком много, потом слишком мало. Сильно похудела. Но главное, она узнала, что существует боль, которую нельзя излечить, или проигнорировать, или заглушить.

Время не затянуло ее раны. Какая же это ерунда, та затертая фраза. Банальность, которую говорят счастливчики другим людям, менее везучим. Те же самые счастливчики думали, будто могут помочь разговорами о горе, так что им ничего не стоило бросить на ходу: «Старайся жить дальше».

В конце концов она перестала ждать, что ей станет лучше. Именно тогда она нашла способ жить. Она не могла контролировать свое горе, свою жизнь, да и все остальное (теперь она в этом убедилась), но зато могла управлять своими эмоциями.

Она стала осторожной. Расчетливой.

Это самое главное. Она превратилась в антикварную фарфоровую вазу, которую разбили, а потом с большими трудностями склеили. Вблизи была видна каждая трещинка, этот хрупкий сосуд требовал нежнейшего обращения, но на расстоянии, если смотреть через всю комнату и при правильном освещении, ваза выглядела целой.

Джуд следовала строгому распорядку; она пришла к выводу, что ее может спасти только расписание. Список необходимых дел на день направлял ее жизнь в определенное русло. Проснуться. Принять душ. Приготовить кофе. Оплатить счета. Съездить за продуктами в магазин, на почту, в химчистку. Заправить машину.

Так она и передвигалась весь день. Она подстригала и укладывала волосы, хотя ей было все равно, как она выглядит; она пользовалась косметикой, тщательно одевалась. Иначе люди, хмурясь, наклонялись к ней и спрашивали: «А на самом деле ты как?»

Проще выглядеть здоровой и активной. В большинстве случаев это срабатывало. Она просыпалась и проводила в заботах весь день. По будням она кормила внучку завтраком и отвозила в садик. Через несколько часов она забирала Грейс и отвозила в группу продленного дня, чтобы дать Заку возможность заниматься.

Джуд пришла к выводу, что если сосредоточиться на сиюминутных делах, то можно удерживать горе на расстоянии.

Во всяком случае, почти всегда. Сегодня, однако, ее не могло защитить никакое притворство.

Завтра исполнялось шесть лет со дня смерти Мии.

Джуд стояла в своей дизайнерской кухне, уставившись на плиту с шестью конфорками. Сквозь окно проникали косые лучи послеполуденного солнца, заставляя гранитную стойку сиять бронзовыми искорками.

Подошел Майлс, поцеловал ее в щеку. Он весь день не отходил от Джуд.

— Зак и Грейс придут сегодня на ужин, — напомнил он жене.

Она кивнула. Ее осенило, но слишком поздно, что она могла бы повернуться в его руках и тоже поцеловать мужа, но, как теперь часто бывало, она медленно соображала. И потому смотрела теперь, как он уходит от нее, увеличивая расстояние между ними. С недавних пор она стала видеть лишь пустое пространство.

Она знала, что муж разочарован ею, их браком, но в то же время она знала, что он по-прежнему ее любит. Или хочет любить, а для Майлса желание и реальность были одним и тем же, потому что он всегда добивался своего. Он все еще верил в них обоих. Каждый день просыпался и думал: «Сегодня…» Сегодня она вспомнит, как сильно любит его.

Джуд направилась к холодильнику, достала говяжий и свиной фарш и занялась успокаивающим делом — приготовлением тефтелек. Следующий час она целиком посвятила стряпне: нарезала овощи, лепила тефтельки, выкладывала их на сковородку. Через какое-то время в доме запахло томатным соусом на красном вине и пряными тефтельками с тимьяном. На плите все кипело, наполняя воздух ароматным паром. Она прикрутила огонь под соусом и приготовила салат. Закрывая дверцу холодильника, услышала, как к дому подъехала машина.

Джуд заправила волосы за уши, ощутив под пальцами жесткие пряди пробившейся седины — напоминание о ее потере. Когда она приблизилась к гостиной, Майлс увидел ее и пошел навстречу, обнял за талию.

В залитый солнцем холл вошла Грейс. В брючках капри с бабочками и розовой широкой блузочке, с шелковистыми светлыми волосами, выбивающимися из съехавшего набок хвостика, она напоминала маленького эльфа. Но если вглядеться внимательнее в маленькое личико с острым подбородком и тонким носиком, сразу становилось ясно, что в этом серьезном ребенке не было ничего от волшебных обитателей леса. Она редко улыбалась, а если смеялась, то тихо, прикрыв ладошкой рот, словно стыдясь своего смеха.

Майлс отпустил Джуд и, подойдя к внучке, сгреб ее в охапку и закружил.

— А как сегодня поживает моя маленькая Мышка?

Джуд поморщилась. Она не раз просила мужа не называть девочку так, но он отвечал, что это не в его силах: он смотрел на Грейс, а видел Мию, так что прозвище выскакивало само по себе.

Джуд тоже видела в девочке Мию. В том-то и была проблема. Каждый раз, глядя на этого ребенка, она чувствовала, что рана снова открывается.

— У меня все хорошо, деда, — сказала Грейс. — Я нашла наконечник от стрелы на пляже.

— Нет, не нашла, — сказал Зак, закрывая за собой дверь пинком ноги.

— Но могла бы найти, — возразила Грейс.

— Однако не нашла. Стрелу нашел Джейкоб Мур, а ты врезала ему по носу за то, что он не отдал ее тебе.

— Джейкоб Мур? — переспросил Майлс, глядя на внучку сквозь очки без оправы, которые он теперь носил. — Это не тот ли паренек, что похож на снежного человека?

Грейс захихикала и прикрыла рот ладошкой, кивая.

— Ему уже семь, — торжественно прошептала она, — а он все еще ходит в детский сад.

— Не поощряй ее, па, — сказал Зак, швыряя ключи на столик у двери. — Она уже сейчас рассматривает бои без правил как свою единственную возможную карьеру. — Он повесил рюкзак, задержавшись на секунду у зеленого свитера, по-прежнему висевшего на вешалке. Его пальцы коснулись рукава. Он всегда так делал — дотрагивался до свитера, как до талисмана, каждый раз, входя в дом. Потом Зак повернулся и ушел в гостиную.

Джуд настолько отстранилась от собственной жизни, что родного сына рассматривала издалека, даже когда он был рядом. Его светлые волосы снова отросли — длинные, спутанные, неухоженные. Подбородок покрывала неровная щетина — волосы были не везде из-за ожогов; рубашка надета наизнанку, и, скорее всего, он так и проходил, ничего не заметив, весь день; а когда он снял кроссовки, то носки на нем оказались от разных пар. Но хуже всего было то, что глаза его были потухшими. Он, конечно, вчерашнюю ночь просидел за учебниками, а утром все равно встал пораньше, чтобы приготовить Грейс завтрак. Однажды он просто свалится и уже не встанет.

— Пива хочешь? — спросил Майлс у сына, целуя розовую щечку Грейс.

— Мне не разрешают пить пиво, — весело сказала девочка.

— Очень смешно, юная дама. Я вообще-то спрашивал твоего отца.

— Конечно, — ответил Зак.

Джуд достала из холодильника два пива, а себе налила белого вина; потом она последовала за своими мужчинами во внутренний дворик.

Она опустилась в шезлонг возле жаровни. Майлс сидел слева от нее, а Зак устроился в кресле, положив ноги на низкий садовый столик. Грейс пристроилась в одиночестве на краю газона, где принялась разговаривать со своей рукой.

— Я вижу, она по-прежнему общается с воображаемой подругой, — сказал Майлс.

— У всех детей есть выдуманные друзья, — сказал Зак. — А Грейс завела себе невидимую подругу с другой планеты — принцессу, заточенную в кувшин. И это еще не самая большая из наших проблем. — Он сделал глоток пива и отставил бутылку. — Воспитательница говорит, что Грейс не умеет дружить. Она лжет на каждом шагу, а еще… она начала спрашивать о своей матери. Она хочет знать, почему та не живет с нами и где сейчас находится.

Джуд выпрямилась в шезлонге.

— Она нуждается в нашем внимании, — сказал Майлс.

— Наверное, мне следует сделать перерыв в учебе, — сказал Зак, и сразу стало ясно по его решительному тону, что он давно обдумывал этот шаг. — Третий год будет самым сложным, а я, если честно, уже сейчас справляюсь с трудом. Каждую свободную минуту я с Грейс. А когда я с ней, то усталость берет свое, и толку от меня никакого. Знаете, что она мне сказала вчера вечером? «Папа, я обойдусь, если ты так устал, что не можешь приготовить ужин». — Он запустил пятерню в волосы. — Боже мой, ей ведь всего пять лет, а она беспокоится обо мне.

— А тебе двадцать четыре, — сказал Майлс. — И ты чертовски много работаешь, Зак. Мы гордимся тобой, правда, Джуд? Ты не можешь бросить сейчас учебу, до конца осталось совсем немного.

— Завтра вечером у меня занятия. Если я не пойду, то провалю выпускной. Я знаю.

— Я заберу девочку и покормлю, — сказала Джуд, поняв, что этого от нее и ждут. — А ты занимайся столько, сколько нужно.

Зак взглянул на мать.

Он не доверял ей, когда речь шла о дочери. Еще бы! Он до сих пор не забыл те первые дни, когда Джуд пыталась стать хорошей бабушкой, но у нее ничего не получалось. Горе тогда было острым как нож, оно вонзалось в нее в самое неподходящее время и чуть ли не добивало. Из-за этого Джуд частенько просыпала и забывала забрать Грейс. Однажды — вопиющий случай — Майлс вернулся домой вечером и нашел плачущую Грейс, лежащую в спальне Мии в грязном подгузнике, а Джуд тем временем свернулась калачиком в своей кровати и рыдала, глядя на фотографию дочери.

И Майлс и Зак знали, что для Джуд мучительно даже смотреть на Грейс. Грейс каждую минуту напоминала Джуд о ее потере, поэтому она и держалась от внучки подальше. Джуд стыдилась этой слабости, но справиться с ней не могла. Она пыталась и за последние два года кое в чем преуспела. Регулярно забирала Грейс из детского сада и с продленки. Только в самые тяжелые дни, когда Джуд вновь погружалась в серый мир, она забиралась в свою постель и забывала обо всем и обо всех вокруг себя, в том числе и о внучке.

— Мне теперь лучше, — сказала она сыну. — Можешь мне доверять.

— Завтра у нас…

— Я знаю, какой день завтра, — оборвала его Джуд, прежде чем он успел сказать то, что все знали: завтра будет нелегкий день для всех них. — Но на этот раз ты можешь мне доверять.

* * *

Должен был идти дождь. И пейзажу за окном полагалось быть зловещим и мрачным, с набухшими черными небесами и засохшими листьями в паутине, скользящими по грязным тротуарам, и воронами, сидящими на телефонных проводах. Что-то вроде сцены из «Противостояния».[15] Но этот день шестилетия со дня смерти дочери был ярким и солнечным, с тем ясным голубым небом, что делало Сиэтл одним из красивейших городов мира. Залив сиял, гора Рейнир с белоснежной вершиной величественно возвышалась на горизонте.

А Джуд замерзала. Мимо нее по рыночной площади сновали толпы туристов, одетых в шорты и футболки, с камерами и едой на вынос, которую они поглощали с шампуров или вылавливали из промасленных бумажных кульков. Длинноволосые музыканты обосновались на углу главной улицы с аккордеонами, гитарами и барабанами-бонго. Один из них даже дубасил по клавишам пианино.

Джуд плотнее обернула шею тяжелым кашемировым шарфом и поправила сумочку на плече. Травяной газон у рынка оккупировали бездомные, на них глядел гигантский тотемный шест.

Она пересекла шумную улицу и поднялась по крутому холму к высоченному зданию, которое словно упиралось в высокое голубое небо.

— Миссис Фарадей, — приветствовал ее швейцар, дотрагиваясь до своей смешной фуражки.

Не в силах сегодня улыбаться, она кивнула и прошла мимо. Дожидаясь лифта, постукивала ногой по плиточному полу и кусала губу. Шарф она сняла, но потом снова набросила на плечи. К тому времени, как она добралась до строгого офиса доктора Блум, Джуд так замерзла, что не удивилась бы, если бы изо рта у нее пошел пар.

— Можете войти, миссис Фарадей, — сказала секретарь, сидевшая у входа за стеклянной стеной.

Джуд ничего не смогла ответить. Пересекла приемную и вошла в элегантно обставленный кабинет.

— Включите отопление, — сказала она без всяких вступлений, рухнув в плюшевое кресло.

— Рядом с вами лежит плед, — сказала ей врач.

Джуд взяла светло-бежевый мохеровый плед и завернулась в него.

— Что? — спросила она, осознав, что доктор Блум не сводит с нее взгляда.

Доктор Харриет Блум села напротив Джуд. Вид у нее был такой же строгий, как и у кабинета, — стального цвета седина, худое лицо и темные глаза, что замечали все вокруг. Сегодня на ней было узкое, облегающее платье в мелкую клетку, черные колготки и модные черные туфли.

Когда Джуд впервые уступила настойчивым уговорам Майлса «обратиться за помощью» и «сходить к кому-то», ей пришлось побывать у многих психологов, терапевтов и консультантов. Сначала ее главным оценочным критерием была готовность врачей выписывать лекарства. Со временем она отсеяла сладкоречивых поставщиков надежды и кретинов, имевших наглость заявлять ей, что когда-нибудь она снова начнет улыбаться. Как только кто-то из них произносил, что время залечивает все раны, она немедленно вставала и уходила.

К пятому году осталась только Харриет Блум — Харриет, которая редко улыбалась и держалась так, будто способна понять трагедию. А еще она имела право выписывать лекарства.

— Что? — повторила Джуд, содрогаясь.

— Мы обе знаем, какой сегодня день.

Джуд хотела ответить что-нибудь, но не смогла. Только кивнула.

— Вы спали ночью?

Она покачала головой.

— Майлс обнял меня, но я его оттолкнула.

— Вам не нужно утешение.

— Какой от него толк?

— Вы собираетесь как-то отметить эту дату?

Вопрос разозлил Джуд, а злость все-таки лучше, чем бесконечное отчаяние.

— Как отметить? Послать ей на небо шарики? Или посидеть рядом с гранитной плитой на траве, где лежит ее тело? Или, быть может, мне следовало пригласить гостей в честь окончания ее жизни?

— Иногда люди находят утешение в подобных вещах.

— Да. Наверное. Только не я.

— Как я сказала, вам не нужно утешение. — Харриет сделала запись в блокноте. — Почему вы продолжаете ко мне приходить? Вы управляете своими чувствами так строго, что мы почти не добиваемся прогресса.

— Я прихожу к вам за лекарствами. Вы это знаете.

— А как у вас дела на самом деле?

— Сегодня будет тяжело. Я начну вспоминать ее и уже не смогу остановиться. Буду думать, что Майлс все-таки ошибся. Что она могла пойти на поправку, или, если бы я ее поцеловала, она очнулась бы, как диснеевская принцесса. Стану представлять, что мне следовало сделать ей искусственное дыхание или массаж сердца. Бредовые идеи. — Джуд подняла взгляд. В глазах доктора Блум блестели слезы, смягчая строгость лица. — Я приму несколько таблеток снотворного, а затем наступит завтра, и со мной будет все в порядке до Дня благодарения, а потом Рождества, а потом… ее дня рождения.

— Дня рождения Зака.

Джуд поморщилась.

— Да. Хотя теперь он его не празднует.

— А когда в последний раз ваша семья что-то праздновала?

— Вы сами знаете ответ. От нас осталась одна оболочка, как в том фильме о похитителе тел. Мы только делаем вид, что настоящие. Зачем мы все это перемалываем? Я просто хочу, чтобы вы мне сказали, как пережить сегодняшний день.

— Вы никогда не спрашиваете меня о завтрашнем дне. Почему?

— Что вы имеете в виду?

— Большинство пациентов хотят знать, как жить. Они хотят получить от меня карту, по которой смогут следовать, чтобы добраться до счастливого будущего. А вы просто хотите пережить каждый день.

— Ну, здравствуйте! Я не биполярна, не шизофреничка, не на грани сумасшествия. Я просто печальна. Дочь умерла, и я опустошена. И лучшего будущего у меня не будет.

— Вы в это хотите верить?

— Так оно и есть. — Джуд скрестила руки на груди. — Послушайте, вы мне уже помогли, если вас это волнует. Быть может, вам кажется, что за такой срок мне должно стать лучше, для вас шесть лет — это много. Но не для меня и не тогда, когда умирает ребенок. Я действительно делаю успехи. Я хожу за продуктами, готовлю ужин, встречаюсь с подругами, занимаюсь любовью с мужем, голосую.

— Вы не упомянули ни своего сына, ни внучку.

— А я и не собиралась приводить полный список, — парировала Джуд.

— Вы по-прежнему преследуете Грейс?

Джуд сняла шарф. Теперь ей стало жарко, она покрылась потом, этот шарф просто душил ее.

— Никого я не преследую.

— Вы стоите за деревьями и наблюдаете за ней в группе продленного дня, но отказываетесь обнять ее, поиграть с ней. Так как это называется?

Джуд начала расстегивать пальто.

— Боже, какая жара!

— Когда вы в последний раз обнимали Грейс? Или целовали ее?

— В самом деле. Настоящее пекло…

— Здесь не жарко.

— Проклятая менопауза.

— Джуд, — сказала Харриет с раздражающим терпением, — вы отказываетесь любить свою внучку.

— Нет, — сказала Джуд, наконец подняв глаза. — Я не могу любить ее. В этом вся разница. Я пыталась. Неужели вы думаете, что я не пыталась? Но когда я смотрю на нее, то ничего не чувствую.

— Это неправда, Джуд.

— Послушайте, — вздохнула Джуд. — Я знаю, чего вы добиваетесь. Мы с вами уже давно ходим кругами. Я говорю вам, что не могу ничего чувствовать, а вы мне твердите, что я, мол, не хочу. С рассудком у меня все в порядке. Не сомневайтесь. И прежде я была бы уверена, что вы правы.

— А теперь?

— А теперь я живу. Этого достаточно. Я больше не ударяюсь в слезы при виде чего-то розового; я могу завести машину и не заплакать; я могу смотреть на своего сына и не злиться на него. Иногда мне удается даже посмотреть ему в глаза и не думать при этом о Мии. Я могу забрать свою внучку из садика, выкупать ее и почитать на ночь сказку и не расплакаться. Вы сами знаете, что это большой прогресс. Поэтому мы можем пока что, на время, забыть о следующем шаге и дать мне возможность пережить этот день?

— Мы могли бы поговорить о Мии.

— Нет, — резко возразила Джуд. Она давным-давно убедилась, что разговоры о Мии только обостряют боль.

— Вам нужно говорить о ней. Вам нужно вспоминать ее и горевать.

— Я только и делаю, что горюю.

— Нет. Ваше горе напоминает артерию, зажатую тисками. Если вы не снимите тиски и не освободите поток, ваша рана никогда не залечится.

— Значит, так тому и быть, — устало произнесла Джуд, откидываясь на спинку кресла. — Тоже мне, удивили. Может, лучше поговорим о Майлсе? На прошлой неделе мы занимались любовью. Это ведь хороший знак, как вы думаете?

Харриет вздохнула и сделала пометку в блокноте.

— Да, Джуд. Это хороший знак.

* * *

Каждый день после садика Грейс отправлялась в группу продленного дня «Глупый мишка», пока папа учился в школе для больших мальчиков.

В хорошие дни, как сегодня, их выводили поиграть на пляж, но миссис Скиттер заставляла всех держаться за шершавую желтую веревку. Как будто они малыши.

Как всегда, Грейс шла первой, сразу за учительницей. Она слышала, как другие дети смеются, разговаривают, возятся, но к ним не присоединялась, просто шла себе, уставившись в огромный зад миссис Скиттер.

Дойдя до пляжа, миссис Скиттер собрала всех десятерых ребят в кружок перед собой.

— Правила вы знаете. В воду не заходить. Не драться. Сегодня поиграем в классики на песке. Кто хочет помочь мне начертить квадратики?

Вверх поднялись руки, дети завопили: «Я, я, я!», запрыгали на месте. Они напомнили Грейс птенцов, которых она видела на выставке, куда водил ее папа. Чик-чирик.

Она пошла к своему месту. Все знали, что она любит сидеть там, на коряге в песке, куда не докатывались волны. Иногда, если повезет, она видела краба или плоского морского ежа. Но чаще всего она просто разговаривала со своей подругой.

Грейс посмотрела на розовую ленточку, которую носила на запястье. В самом центре, где когда-то были часики «Минни Маус», папа приделал маленькое круглое зеркальце, размером с крошечную детскую ладошку. Лучший подарок, который ей когда-либо доставался. Он позволил ей выходить из своей комнаты. А то раньше она часами выстаивала перед зеркалом, разговаривая со своей подругой Ариэль — принцессой с другой планеты.

Грейс не была глупой. Она знала, что некоторые дети смеялись над ней из-за ее невидимого друга, но ей было все равно. Это они глупые, а не она.

Никто из них не знал, как тихо бывает на этой планете, поэтому они и не научились слушать, как она. Она привыкла к тишине. В доме у бабушки и дедушки обычно стояла такая тишина, как в библиотеке.

С Грейс было что-то не так. Она всю жизнь знала об этом, хотя не представляла, в чем ее недостаток. Она не нравилась людям, даже родной бабушке. Грейс старалась быть хорошей, тихой, по-настоящему старалась, но это не помогало, дела складывались неудачно, несмотря на все ее усилия. Она разбивала вещи, вечно спотыкалась и падала и никак не могла запомнить буквы.

«Привет, Грейсерина», — сказала Ариэль.

Грейс взглянула на зеркальный кружок. На самом деле она не видела Ариэль. Все было по-другому. Она просто знала, что ее подружка сейчас здесь, она слышала голос Ариэль в своей голове.

Взрослые всегда расспрашивали Грейс, откуда она знает, что Ариэль рядом, а еще интересовались, как выглядит ее подруга. Грейс отвечала, что Ариэль в точности как Золушка.

Это была отчасти правда.

Она не могла видеть Ариэль, но знала, когда подруга появлялась в зеркале и когда уходила. И она действительно была похожа на Золушку. Грейс могла бы в этом поклясться.

Она до сих пор помнила, как Ариэль появилась в первый раз.

Грейс была совсем маленькая, в подгузниках, и сидела дома с бабушкой, которая иногда присматривала за ней, когда папа был занят в школе. О тех днях у Грейс сохранилось только одно воспоминание — бабушка все время плакала. Все ее доводило до слез: музыка по радио, розовый цвет, дурацкий старый зеленый свитер на вешалке, закрытая дверь на втором этаже. И Грейс.

Бабушка только взглянет на внучку и сразу плачет.

Однажды Грейс сделала что-то не так. Но не поняла, что именно. Она лишь знала, что вышла из комнаты бабушки и дедушки с мягким розовым щенком, которого там нашла, а в следующую секунду бабушка вырвала щенка из ее рук с такой силой, что Грейс покачнулась и плюхнулась на попку.

Бабушка расплакалась, Грейс тоже. Она долго ждала папу, но тот все не приходил за ней, так что она просто сидела одна и сосала большой палец.

И тут вдруг кто-то произнес ее имя.

«Грейси, иди сюда, следуй за мной…»

Тогда она утерла сопливый нос и встала. Волоча за собой желтое одеяльце, она пошла на голос, поднялась на второй этаж, где всегда была закрыта одна дверь. В ту комнату никто никогда не заходил.

В комнате было как в сказке — все розовое и желтое.

Над комодом висело большое овальное зеркало, за которое был заткнут красно-золотой флажок. По всему периметру зеркала висели браслетки, металлические цветы и блестящие подковки.

«Грейсерина!»

Тогда она поняла, что нужно посмотреть в зеркало, и увидела проблеск желтого, полоску розового.

«Ты в порядке?»

Грейс нахмурилась, вгляделась внимательнее и увидела… что-то. Девочку. Наверное, чуть старше, чем она. «Ты в порядке?» — повторила девочка.

— Я плохая, — сказала Грейс, чуть не плача. — Грейс плохая.

«Ты не плохая».

— Ты кто?

«Я Ариэль. Я буду твоей подругой, сколько захочешь. Послушай, Грейсерина, приляг на ковер, поспи. А я расскажу тебе сказку».

Грейс очень устала, она свернулась калачиком на мягком ковре, натянула на себя одеяльце. Посасывая большой палец, она уснула под приятный голосок новой подружки. С тех пор Ариэль стала ее «лучшайшей» — единственной — подругой.

«Почему ты не играешь с остальными детьми?»

Грейс посмотрела на запястье.

— Они глупые.

Она воткнула палочку в песок.

«Тревога. Приближается мальчишка».

Грейс села прямее и огляделась. И точно, к ней шел Остин Клаймс. У него было большое широкое лицо, как будто кто-то стукнул его сковородкой по голове.

— Эй, хочешь поиграть с нами в классики? — спросил он, тяжело дыша и раздувая красные толстые щеки.

Воспитательница велела ему подойти к Грейс. Девочка видела, что остальные дети сбились в кучу и наблюдали за ней, хихикая. Им казалось смешным, что она всегда держится в стороне.

— Ариэль не разрешают играть в классики.

Остин нахмурился.

— Всем разрешают играть в классики.

— Только не принцессам.

— Откуда ты знаешь? Ты большая тупая лгунья, вот кто ты!

— Я не лгунья.

— Нет, лгунья. — Он сложил свои ручищи на груди.

«Успокойся, Грейсерина. Он просто задира».

— Твою подружку никто не видит, — рассмеялся Остин.

Грейс слетела с коряги в мгновение ока, не думая, что делает.

— Возьми свои слова обратно, кусок сала.

— А кто меня заставит — ты? Или твоя невидимая подружка?

Грейс ткнула его кулачком прямо в свиной пятачок. Он завопил, как младенец, и побежал за воспитательницей.

«Ну, началось».

Дети окружили Остина. Потом повернулись, указывая в ее сторону, и снова сбились в кучку. Миссис Скиттер повела Остина к сумке-холодильнику, в которой держала всякие нужные вещи. Через несколько минут Остин побежал вприпрыжку играть с ребятами в классики.

«Внимание, она идет».

Грейс и без Ариэль поняла, что попала в переделку. Наклонившись вперед, она уперлась ручонками в колени.

— Грейс!

Она задрала голову. Тонкие светлые волосы упали на лицо.

— Чего?

— Можно мне присесть?

Грейс пожала плечами.

— Пожалуйста.

— Знаешь, это нехорошо, что ты ударила Остина по носу.

— Знаю. Теперь вы все расскажете его родителям.

— И твоему папе.

Грейс вздохнула.

— Ага.

— Зря я послала сюда Остина.

— Никто со мной не хочет играть. А мне все равно.

— Каждому нужны друзья.

— У меня есть Ариэль.

— Она тебе хороший друг.

— Она никогда надо мной не смеется.

Миссис Скиттер кивнула.

— Я давно живу на этом острове, Грейс, и за это время перевидала много детей. Когда-то я знала твоего папу, я тебе рассказывала? Я работала в столовой, когда он учился в старших классах. В общем, я к тому, что каждый рано или поздно заводит себе друзей.

Грейс покачала головой.

— Только не я. Меня не любят. А мне все равно.

— Все меняется, Грейси. Сама увидишь. — Миссис Скиттер вздохнула, уперлась ладонями в бока. — Я собиралась набрать камешков. Красивых. Хочешь помочь?

— Я, наверное, не найду ни одного.

— А может, найдешь.

Миссис Скиттер поднялась, протянула девочке руку.

Грейс внимательно посмотрела на ее пальцы. Простое золотое колечко на одном пальце означало, что миссис Скиттер замужем.

— Мой папа не женат, — вырвалось у девочки.

— Я знаю.

— Это потому, что моя мама супершпион.

Миссис Скиттер нахмурилась.

— В самом деле? — спросила она серьезно. — Как интересно! Ты, наверное, скучаешь по ней?

— Скучаю, хотя не должна.

Следующие два часа она ходила хвостом за миссис Скиттер, наклонялась, рассматривала камни под ногами. Детей одного за другим разбирали по домам, пока в конце концов на берегу не остались только Грейс и миссис Скиттер, которая все время поглядывала на часы и цокала языком. Грейс знала, что это означает.

Деда пришел, когда начало темнеть.

— Привет, Грейси, — сказал дедушка, улыбаясь.

— Бабушка опять про меня забыла, — сказала Грейс, разжимая кулачок, из которого посыпались камешки.

— Ей нездоровится. Зато я здесь, и я отведу мою хорошую девочку поесть мороженого. — Он наклонился и взял Грейс на руки. Она прилипла к нему, обхватила руками и ногами, как маленькая обезьянка.

Он понес ее к миссис Скиттер, и они попрощались. Потом дедушка усадил Грейс в бабушкину большую черную машину на заднее сиденье.

— Ты должна мне кое-что рассказать, — сказал он, заводя двигатель.

— Разве? — Она подняла глаза и увидела, что дедушка смотрит на нее в зеркало заднего вида.

— О драке с Остином Клаймсом.

— А, — вздохнула Грейс, — об этом.

— Ты же знаешь, Грейси, нельзя драться с другими детьми.

— Он первый начал.

— Да? Каким же образом?

— Он поддал ногой песок прямо мне в лицо. А еще сказал, что я глупая.

— Правда?

— И произнес плохое слово.

— Тем не менее, Грейс, нельзя бить детей.

— Я думала, ты говорил, нельзя бить девочек.

— Ничего подобного. Ты сразу все правильно поняла.

— Ладно, — сказала она, развалившись на сиденье. — Больше не буду бить Остина Клаймса, даже если он задница.

— То же самое ты говорила о Джейкобе Муре.

— Но я его не била.

Она заметила, что дедушка с трудом сдерживает улыбку.

— Мы не станем перечислять всех детей в продленной группе по одному. Ты никого не должна бить. И пока ты не придумала лазейку, это же относится ко всем детям в детском саду. Договорились?

— Какую лазейку? Как дырка в заборе?

— Грейси!

— Ну ладно, договорились. Папе расскажешь?

— Придется.

Тут в первый раз Грейс искренне пожалела о том, что сделала. Теперь папа посмотрит на нее разочарованно, а она испугается и прижмется к нему, надеясь, что он не захочет ее бросить. У нее уже нет мамы, что же она будет делать без папы?

19

— Боишься? С чего бы тебе бояться?

Лекси прислонилась к серой стене камеры. В тюрьме она провела семьдесят один с половиной месяц и вот теперь наконец выходит. Отсидела полный срок — а затем и еще из-за неразумных поступков, — так что в ее случае и речи не было ни о досрочном, ни об условном освобождении. Ей назначили общественного защитника, готового помочь с «адаптацией», но главное, что через несколько минут она станет просто свободной гражданкой, имеющей право отправиться на все четыре стороны. Она собиралась поехать во Флориду, к Еве, остальные планы были туманными; жизнь напоминала шоссе в пустыне, уходящее в никуда.

И вот теперь, как ни странно, когда настал этот день, ей было страшно уходить отсюда. Камера в десять квадратных футов стала ее миром, безопасным, потому что знакомым. Восемь шагов от кровати до унитаза, два — от раковины до стены, три — от кровати до двери. Все стены увешаны семейными фотографиями Тамики, запечатлевшими людей, которые стали для Лекси как родные. Ее собственные фотографии, на которых была она, тетя Ева, Зак и Миа, все эти годы были убраны в коробку. Оглядываться назад было слишком больно, а кроме того, бесполезно. Все равно ей никогда не забыть улыбку Мии, и не важно, висела на стене фотография или нет.

— Лекси! — Тамика отложила таблоидный журнальчик, который читала. — Что значит — ты боишься?

— Здесь я знаю, кто я такая.

— Не нужно думать о том, кем ты здесь стала, hermana. Особенно тебе. У тебя впереди вся жизнь.

Лекси посмотрела на свои скудные пожитки. На краю кровати лежали ценные вещи, которые она хранила и собирала последние годы: обувная коробка, полная писем от тети Евы и ее писем к Грейс; фотографии Мии и Зака в выпускном классе, и тот снимок, на котором они втроем на школьных танцах; а еще потертая, зачитанная книжка в мягкой обложке — «Грозовой перевал». Для нее «Джейн Эйр» больше не существует — какой ей смысл читать истории, в которых все беды героев заканчивались благополучно?

В дверях появилась надзирательница:

— Пора, Бейл.

Тамика медленно слезла с кровати. Последние несколько лет, пока Лекси уменьшала свой вес, достигнув спортивной худобы, Тамика, наоборот, прибавляла фунты, обвиняя во всем менопаузу, впрочем, тюремная еда тоже не способствовала похудению.

Лекси смотрела в печальное смуглое лицо женщины, не раз приходившей ей на выручку, ставшей ее другом, когда она отчаянно нуждалась в поддержке; если бы Лекси умела плакать, то расплакалась бы.

— Мне будет тебя не хватать, — сказала Лекси, обнимая широкую, круглую Тамику. — Я тебе напишу, — пообещала она.

— Пришли мне свою фотографию с Грейс.

— Тамика, я отказалась от этого права, — сказала она. — Сама знаешь.

Тамика схватила ее за плечи, встряхнула как следует.

— Я бы все отдала, лишь бы выйти отсюда с тобой. Не будь размазней! Ты совершила ошибку, и ты за нее расплатилась. Точка. — Она крепко обняла Лекси. — Хотя бы повидайся с дочерью.

— Идем, Бейл, — поторопила ее надзирательница.

Лекси отпустила Тамику и забрала с кровати свои вещи. Она хотела просто уйти, оставаясь, по возможности, спокойной, но ничего не вышло. У дверей она замешкалась и оглянулась.

Тамика плакала.

— И не смей возвращаться, — сказала женщина, — или я отшлепаю тебя по твоей белой заднице.

— Не вернусь, — пообещала Лекси.

Она шагала по тюрьме, неся свою жалкую обувную коробку, а женщины свистели и улюлюкали ей вслед. Она вспомнила, как они перепугали ее в первый раз, эти самые женщины. Теперь она стала одной из них, и, сколько бы она ни прожила на белом свете, как бы сильно ни изменилась, какая-то часть ее навсегда останется здесь.

Надзирательница, сидевшая за столом, вручила ей документы, сумку с личными вещами и небольшой желтый конверт.

— Переодеться можно там, — сказала она, указав на дверь в конце коридора.

Лекси зашла в комнату и закрыла дверь. Оставшись одна, она сняла блеклую, поношенную тюремную одежду и казенное белье.

В сумке лежали мятые черные брюки и белая блуза, в которых она когда-то пришла на заседание суда, а еще там был ее бежевый лифчик, черные трусики и плоский джинсовый кошелек ручной работы. Черные гольфы и простенькие черные балетки завершали гардероб прежней Лекси. Молодой Лекси.

Она тщательно оделась, наслаждаясь мягким хлопком на сухой коже. Брюки оказались слишком велики и буквально висели на выступающих костях бедер. Лифчик тоже велик. В своем рвении чем-то заняться и быть сильной она часами не выходила из спортивного зала, став необыкновенно жилистой и мускулистой. Грудь теперь была едва обозначена.

Лекси застегнула черные брюки, заправила блузку за висевший пояс и повернулась к зеркалу. Годами она представляла, как будет радоваться в этот день. И вот теперь она разглядывала свое отражение и видела только уставшую, худую копию той девушки, какой она была раньше.

Она выглядела очень взрослой. Не просто по-взрослому, а лет на десять старше своего возраста. Бледная кожа, выступающие скулы, бесцветные губы. Длинные черные волосы ей остриг тюремный парикмахер несколько лет тому назад. Чтобы отсечь двенадцать дюймов волос, ему понадобилось всего семь минут. Волосы отросли, так что теперь ее худое лицо обрамляли мягкие локоны.

В желтом конверте оказалось просроченное водительское удостоверение с фотографией юной девочки, неполная пачка жевательной резинки, дешевые часики и кольцо-обещание от Зака.

Стук в дверь заставил Лекси встрепенуться.

— Бейл, ты в порядке?

Она положила все, включая кольцо, в кошелек, а сумку с конвертом выбросила в корзину для мусора и вышла из комнаты.

В тюремной конторе она подписала несколько документов и получила двести долларов — государственную выплату при освобождении. Как человеку начать новую жизнь с двумя сотнями долларов и просроченным удостоверением личности, непонятно.

Следуя инструкциям и приказам, она долго петляла по коридорам, пока не услышала, что за спиной лязгнула, закрываясь, дверь. Она оказалась под открытым небом в яркий послеполуденный час.

Свобода!

Лекси подняла голову, чувствуя на щеках солнечное тепло. Она знала, что должна дожидаться фургона, который отвезет ее к ближайшей автобусной остановке, но никак не могла заставить себя сделать первый шаг. До чего же, оказывается, хорошо вот так просто постоять, без всяких решеток и проволочных ограждений, без всяких женщин, мозолящих глаза двадцать четыре часа в сутки. Без всяких…

— Лекси!

К ней подошел улыбающийся Скот Джейкобз. Он изменился — теперь он носил короткую консервативную стрижку, на носу очки, но в остальном выглядел так же. Быть может даже, на нем был тот же самый костюм.

— Я решил, что тебя нужно встретить.

Она не знала, как выразить благодарность, которая ее захлестнула. Если много лет прятать свои эмоции, нелегко потом их снова выставлять на поверхность.

— Спасибо.

Он разглядывал ее с минуту, а она разглядывала его. Потом он сказал: «Что ж, идем» — и направился к автомобилю.

Она машинально зашагала след в след.

Он остановился, подождал, пока она с ним поравняется.

— Простите, — пробормотала Лекси, смутившись. Она ведь больше не заключенная. — Привычка, наверное.

На этот раз она шла рядом с ним к синему минивэну, припаркованному на площадке.

— Не обращай внимания на барахло, — сказал он, открывая дверцу со стороны пассажирского сиденья, — это машина жены, а она говорит, мол, никогда не знаешь, что может понадобиться, поэтому ничего не вынимает.

Лекси села в машину и уставилась на внушительное серое здание тюрьмы. Потом защелкнула ремень безопасности.

— Как это любезно с вашей стороны, мистер Джейкобз, заехать за мной.

— Давай на «ты», пожалуйста, — сказал он, отъезжая от тюрьмы и выруливая на дорогу.

Лекси открыла окошко и, высунув голову, вдохнула чистый воздух. Пейзаж был в точности таким, каким она его запомнила: высокие деревья, далекие горы, ярко-голубое небо. Здесь жизнь продолжалась без нее.

— Я очень расстроился, узнав, что тебе увеличили срок за плохое поведение. Думал, что заберу тебя гораздо раньше.

— Ну да. Две тысячи пятый — плохой год. После того как я потеряла Грейси… — Она даже не смогла закончить предложение. Впрочем, все это теперь было в прошлом.

— А как ты сейчас? Хорошо?

— Для бывшей заключенной — неплохо. Не употребляю наркотиков, не пью, если вы об этом.

— Я знаю, что ты получила диплом. Твоя тетя очень этим гордится.

— По социологии, — сказала Лекси, отворачиваясь, чтобы посмотреть в окно.

— Все еще мечтаешь о юридическом факультете?

— Не-а.

— Ты молода, Лекси, — сказал он.

— Да, так говорят. — Она поглубже опустилась в удобном кресле, глядя в окно.

Вскоре они оказались в Порт-Джордже, проехали по индейской территории, мимо установок для фейерверков, обрамлявших дорогу в начале лета. А затем выехали на мост через мелководье.

«Добро пожаловать на Пайн-Айленд, население 7120».

У Лекси сжалось в груди. Вот вход в парк Ларивьера… школа… Найт-роуд. К тому времени, когда Скот подъехал к своему офису, лицо у Лекси словно окаменело.

— Ты в порядке? — спросил он, открывая дверцу.

«Выходи, Лекси. Улыбайся. Это ты научилась делать — улыбаться через силу».

Ей это удалось.

— Спасибо, Скот.

Он протянул ей сто долларов.

— Это от твоей тети. А вот билет до Помпано-Бич. Но автобус отходит завтра в половине четвертого.

— Завтра?

И как прикажете теперь держаться подальше от этого места, которое считала своим единственным домом и которое стало для нее местом преступления, когда она уже здесь?

— Дженни приглашает тебя поужинать и переночевать у нас, если хочешь, — сказал Скот.

— Нет, — слишком поспешно отреагировала она и поняла свою ошибку. — Прости. Я не хотела показаться неблагодарной, просто я давно не общалась с людьми. Две тысячи сто сорок четыре с половиной дня. — Она с грустью улыбнулась и посмотрела по сторонам. Ей хотелось остаться одной.

— Ты разве не собираешься спросить меня о чем-то?

Лекси хотела покачать головой, может быть, даже ответить: «Черт, нет», но она просто продолжала стоять.

— Она живет с отцом в старом деревянном доме на Коув-роуд. Я иногда ее вижу в городе вместе с Заком.

Лекси никак не отреагировала. В тюрьме она научилась прятать все, особенно боль.

— Она выглядит счастливой?

— Она выглядит здоровой.

Лекси кивнула.

— Хорошо. Ладно, Скот…

— Мы могли бы побороться за нее, Лекси. Частичная опека или хотя бы право на посещения.

Лекси вспомнила «посещения» своей мамочки: они вдвоем в комнате под надзором социального работника. А еще она помнила о тех редких днях, как боялась той женщины, что ее родила.

— Мне двадцать четыре года, я бывшая заключенная, которая в последний раз работала в кафе неполный день. Мне негде жить, и наверняка мне сейчас не получить приличной работы. Но все равно я должна добиться свидания с дочерью, снова влезть в семью Фарадеев, снова возродить ту боль, чтобы стать счастливее. Так?

— Лекси…

— Я не буду такой, как моя мать. Не стану принимать ни одного решения против интересов дочери. Вот почему завтра я отправляюсь во Флориду. Грейс достойна лучшей матери, чем я, а если я буду где-то рядом, она все равно меня полюбит. Так делают все дети: любят родителей-неудачников, и это разбивает им сердца.

— Не считай себя неудачницей. И что плохого в том, если она тебя полюбит?

— Не нужно.

Скот запыхтел, полез в карман, достал связку ключей и отделил один.

— Это ключ от моего офиса. В конференц-зале есть диванчик, а перед входом найдешь велосипед. Код 1321. Сегодня мы рано закрылись, поэтому офис в полном твоем распоряжении.

Она взяла ключ и спрятала в карман.

— Спасибо, Скот.

— Без проблем. Я верю в тебя, Лекси.

Ей бы уйти тогда же, больше ничего не говорить. Она так и хотела поступить, но вместо этого неожиданно для себя спросила:

— Зак женился?

— Нет. Он все еще учится, кажется. Жены нет. Несколько лет он жил у родителей, а потом переехал и стал жить отдельно.

— А-а…

— Что, он так и не написал?

— Несколько раз. Все письма я отсылала обратно нераспечатанными.

— Эх, Лекси, — вздохнул Скот. — Ну почему?

Она скрестила руки, стараясь отогнать прочь воспоминания об этих письмах, которые разглядывала на грубом сером одеяле, осторожно касаясь их пальцами. Но в то время она очень сердилась, переживала и вела себя ужасно. А когда прошла через все это, став сильнее, было уже поздно. Он больше не писал, а у нее не хватило смелости сделать это самой.

— Зря я тогда вас не послушала, — наконец произнесла Лекси, не смея поднять на Скота глаза.

— Да.

— Ладно. Еще раз спасибо. Пожалуй, съезжу, покатаюсь на велосипеде. Сегодня прекрасный день.

Скот пошел к входу в офис, взял велосипед и подвез к ней.

Лекси хотелось сказать ему, как много для нее значит то, что сегодня он здесь, с ней. Несколько лет она готовилась к тому, что окажется совершенно одна, когда выйдет из тюрьмы, и теперь она понимала, как это было бы тяжело.

— Не стоит благодарности, — тихо ответил он.

Она кивнула в последний раз, взяла у него велосипед и уехала.

Вскоре она уже улыбалась несмотря ни на что. Как прекрасно ощущать свободу, поворачивать, когда тебе вздумается, и ехать, куда захочется. Она никогда теперь не сможет воспринимать свободу как что-то само собой разумеющееся.

Лекси свернула к театру, увидела, что к нему сделали пристройки, потом был банк и парикмахерская, где обычно стриглась тетя Ева. Там она заметила телефонную будку, из которой позвонила Еве, переведя оплату на вызываемого абонента.

На том конце провода не сняли трубку.

Разочарованная, она снова села на велосипед и закрутила педалями.

Кафе-мороженое стояло на прежнем месте, а рядом появились новая кофейня и мастерская по ремонту компьютеров.

Подъехав к школе, она притормозила. На школьном дворе она сразу увидела новый спортивный зал. Все здесь изменилось, кроме флагштока, который по-прежнему стоял в центре, и этого было достаточно.

«Встретимся у флагштока, возле административного здания…»

Лекси налегла на педали, выехав на неровную асфальтовую дорогу, и свернула на Разберри-Хилл. В этой части редко попадались проселочные дороги и одиноко стоящие почтовые ящики, в основном здесь никто не жил. Приближался закат, небо потемнело, и не успела Лекси опомниться, как выехала на Найт-роуд. А ведь она даже не собиралась сюда сворачивать.

Вот она здесь, на крутом повороте. Следы заноса давно исчезли, но осталось сломанное дерево, его некогда розоватая сердцевина теперь почти почернела. Дерево умирало.

Лекси остановилась и чуть не свалилась с велосипеда, который с лязгом упал на землю. По обе стороны от дороги росли деревья, закрывавшие солнце.

Мемориал в честь Мии теперь пришел в упадок, видимый только тому, кто знал, что искать. Маленький белый крестик со временем стал серым и покосился. То там, то здесь в кустах валялись пустые вазы. С высокой ветки свисал старый сдувшийся шарик.

Лекси прерывисто вздохнула.

В тюрьме она несколько лет посещала специальную группу, где заключенные говорили о своей боли, об угрызениях совести. Консультант часто говорила ей, что время и тяжелый труд излечат ее. Она снова станет целой, когда сможет простить себя.

Как бы не так!

Даже если бы она смогла простить себя, что вряд ли, все равно Мию не вернуть. Этот факт никак не понимали те позитивные консультанты: есть вещи, которые никогда не исправить. Даже если бы Лекси превратилась в мать Терезу, Миа по-прежнему была бы мертва и вина все так же лежала бы на Лекси. Прошло шесть лет, но Лекси все равно каждую ночь взывала к Мии. Каждое утро она просыпалась с ощущением радости, но уже через секунду осознавала реальность. Чувство потери заставило ее несколько лет принимать валиум, но в конце концов она пришла к выводу, что можно убежать от боли, но нельзя спрятаться. А ведь ей давно нужно было знать этот урок, полученный еще от матери. Когда она осознала уродливую правду — что повторяет путь своей матери, — то прекратила принимать валиум. Сейчас она была такой свободной от всей химии, что даже аспирин принимала редко. Нужно просто иметь смелость взглянуть правде в глаза и попытаться быть лучше. Стать лучше.

Она долго просидела на холодной твердой земле, понимая, что подвергается риску, остановившись за крутым виражом, но ее это не волновало. Если бы кто-нибудь ее там увидел…

В конце концов она снова села на велосипед и поехала. Проезжая мимо дома Фарадеев, она едва не прибавила скорость, но в последнюю секунду остановилась. Даже в надвигающейся темноте она увидела, как изменилось это место. Сад неухоженный, парники пустые.

Лекси посмотрела на почтовый ящик — фамилия на нем была прежняя.

Тут ее осветили две фары, она вскочила на велосипед и поспешно отъехала. С безопасного расстояния понаблюдала, как серебряный «порше» свернул на подъездную аллею.

Майлс.

Вздохнув, она вернулась в город, где поужинала фастфудом в закусочной. Перед офисом Скота оставила велосипед на замке и вошла внутрь через боковую дверь. В конференц-зале стоял красный диван. С аккуратной стопкой белых простыней на подушке. Рядом лежал желтый конверт.

Лекси взяла в руки конверт. Под ним, приклеенный к подушке, оказался розовый листок для заметок.

«Лекси, она в детском саду. Утренние занятия. К твоему сведению.

С.»

В желтом конверте лежала одна-единственная фотография, с которой ей улыбалась светловолосая девочка в розовой блузочке, похожая на эльфа.

Ее дочь.

* * *

Человек предполагает, Бог располагает.

Впервые Лекси поняла смысл этого утверждения.

Она спланировала освобождение из тюрьмы до последней мельчайшей детали. Обсуждала свои планы в группе, всем поделилась с Тамикой. Она хотела уехать во Флориду, поселиться у Евы с Барбарой и начать поиски работы. Она даже мечтала о магистратуре. Из нее получился бы хороший социальный работник; она смогла бы, наверное, помогать девушкам, попавшим в беду. Ей ни разу не пришло в голову, что, как только проволочное ограждение останется за ее спиной, она вернется в мир, в котором происходят неожиданные вещи.

Ну кто знал, что она в конце концов окажется здесь, на Пайн-Айленде? Единственном месте в мире, где ей не хотелось оказаться.

Лекси застелила диван и легла. Импровизированная постель была, как показалась Лекси, мягче пуха. Через окно в темную комнату проникал тусклый свет от уличного фонаря. Лекси закрыла глаза и попыталась уснуть, но вокруг стояла такая тишина, что ей показалось, будто фотография Грейс дышит.

Несколько лет она безжалостно подавляла все мысли о дочери. Уходила прочь, когда Тамика упоминала Грейс, и отворачивалась от экрана, когда по телевизору показывали маленьких девочек, бегущих к своим мамам, раскрывшим объятия. Не раз говорила себе, что Грейс заслуживает ту жизнь, которую она не в состоянии ей дать.

И вот теперь, в темноте, с фотографией, лежащей рядом, она поняла, что ее решительность слабеет.

Спала Лекси урывками, ей снились сны, которые лучше сразу забыть. Наконец в шесть часов она отшвырнула одеяло, прошлепала босая до туалетной комнаты и удивилась, обнаружив там душ. Впервые за много лет она приняла душ без свидетелей и вытерлась мягким белым полотенцем.

В зеркале отразилось заостренное, худое лицо, как у крысы, обрамленное темными кудряшками. Высушив волосы полотенцем, она надела то, в чем явилась на суд — других вещей не было — и отправилась на поиски завтрака, который нашла в ближайшей закусочной.

И тем не менее фотография в ее кошельке продолжала дышать. Иногда она слышала хихиканье, и ей тогда казалось, что оно доносится из сумки.

После завтрака Лекси вышла на Мейн-стрит и отыскала дешевую лавочку, которая как раз открывалась. За семь долларов она купила пару поношенных шортов-бермудов, голубую футболку со стрекозой на груди и хлопковую бирюзовую толстовку с капюшоном. Свои черные балетки она поменяла на пару вьетнамок, а гольфы выбросила.

Выходя из магазинчика, она улыбалась, впервые почувствовав себя свободной. В кармане у нее лежал автобусный билет до Флориды. Пройдет совсем немного времени — каких-то семь с половиной часов — и она отправится в путь…

В облаке черного дыма двигалась желтая полоса. Школьный автобус. В окнах виднелись маленькие мордашки.

Совершенно неосознанно Лекси последовала за ним. На Тернаджин-Уэй она свернула налево и поднялась вверх по холму. Повсюду были дети, которые смеялись, разговаривали и тащили нелепые большие рюкзаки на обочину. И повсюду были их мамы, следившие за переходом дороги, разговорами и передвижениями.

Перед начальной школой стояли в ряд автобусы. Подъезжали родители на машинах, высаживали детей.

Мимо Лекси проехал черный внедорожник и остановился.

У Лекси перехватило дыхание. Со своего места за деревом она разглядела, что из машины вышла Джуд, подошла к дверце со стороны пассажира и широко ее открыла.

И там, в специальном детском кресле, сидела миниатюрная копия Мии с шелковистыми светлыми волосами и овальным личиком с заостренным подбородком.

Лекси чуть передвинулась в сторону, чтобы лучше их разглядеть, удостоверившись сначала, что ее скрывает толпа школьников.

Джуд помогла Грейс выбраться из машины и отошла назад.

Грейс не улыбнулась, а Джуд не поцеловала девочку, и та ушла одна.

Лекси нахмурилась. Она невольно вспомнила, как было раньше, когда Джуд возила Мию и Лекси в школу. Поцелуи, объятия, долгие проводы и взмах руки на прощанье.

Быть может, у Джуд неудачный день. Или Грейс сказала плохое слово, а может быть, нашкодила. Или Грейс попросила, чтобы ее не целовали при всех, и Джуд приласкала девочку до того, как они вышли из машины.

Лекси не заметила, когда внедорожник снова тронулся с места. Она дошла до перехода, поравнявшись с машинами, выезжавшими с территории, но Лекси туда не смотрела. Все ее внимание было сосредоточено на маленькой девочке в желтой футболке с нелепым большим рюкзаком за плечами. Она неохотно шла к саду, волоча ноги и опустив плечи.

По дороге никто не разговаривал с Грейс.

Несколько минут спустя прозвенел звонок, и последние из опоздавших детей побежали к дверям.

Лекси стояла на газоне между аллеей для автобусов и парковкой для машин, глядя на притихшее кирпичное здание. «Она в детском саду. Утренние занятия».

Она знала, что такое идти на занятия одной, когда никто тебе не машет вслед и не забирает тебя после занятий. Она помнила, как одиноко ей всегда было во время обеденного перерыва.

Одиноко.

Только это одно Лекси и запомнила из своих первых школьных лет. Она всегда чувствовала себя одинокой, чужой в незнакомой семье, аутсайдером в очередной новой школе. Даже с появлением Евы Лекси все равно до конца не поняла, что значит быть окруженной семьей, пока не встретила Фарадеев. С первого же дня девятого класса, когда она познакомилась с Мией и поехала к ней домой, Лекси почувствовала, что в эту семью ее приняли, что ей рады.

Именно поэтому она передала им полную опеку над Грейс, чтобы дочь узнала, как это бывает, когда тебя любят.

Лекси взглянула на часы. Еще не было девяти. Сколько длятся утренние занятия в детском саду? Два часа? Три?

Автобус во Флориду отходил в середине дня. У нее оставалось несколько свободных часов.

Можно поездить по городу на велосипеде, перекусить где-нибудь или пойти в библиотеку и почитать. Но, уже перебирая возможности, она знала, что есть только одно дело, которым она хочет заняться.

«Оставь эту мысль. Ты сделала свой выбор. Подумай о Грейс».

Аргументы сыпались один за другим, но она не обращала на них внимания. По крайней мере, сейчас. Представляя, как живет Грейс, Лекси рисовала себе картину счастливой девочки. Любимой и обожаемой. Такой Грейс, которую она могла бы здесь оставить, а сама уйти.

Но эта маленькая девочка, еле-еле переставляющая ножки, с опущенными плечиками, эта девочка не выглядела счастливой.

— И все-таки она счастлива, — вслух произнесла Лекси. — У каждого бывают плохие дни.

Тем не менее Лекси обошла вокруг здания и оказалась на большой игровой площадке. Здесь, огороженный цепями, находился игровой двор: баскетбольные кольца, мощеные дорожки, травяные газоны и бейсбольная площадка. Лекси нашла гигантскую лиственницу, бросавшую тень на травяной газон. Там она уселась и принялась ждать.

Шли минуты, и она уверяла себя, что неправильно поняла увиденное, навязала собственную печальную школьную историю своей дочке. Грейс — счастливая девочка, иначе и быть не могло, Фарадеи — это семейство Брэйди[16] нового поколения. Никто в доме Брэйди не чувствует себя одиноким или нелюбимым. Она убедится в этом и отправится в путь.

Около десяти тридцати раздался звонок. Большие двустворчатые двери с шумом распахнулись, и во двор высыпала ватага ребятишек.

В детском саду началась перемена. Тридцать детей, и все такие маленькие. За игрой наблюдала симпатичная брюнетка в джинсах и красной блузе.

Лекси поднялась с травы, прошла вдоль ограждения.

Последней в дверях появилась Грейс. Она вышла и встала в сторонке, одна. Кажется, она говорила сама с собой. Обращаясь к своей руке, если быть точной. Остальные дети смеялись, играли и бегали. А Грейси просто стояла и разговаривала с часиками.

«Улыбнись, — подумала Лекси, — прошу тебя».

Но Грейси так и не улыбнулась ни разу в течение всей перемены. За десять минут с ней не заговорил ни один ребенок, она не присоединилась ни к одной игре.

«Она никому не нравится», — подумала Лекси, почувствовав укол в сердце.

— Грейси, — прошептала она, качая головой.

Грейси, стоявшая на другом конце площадки, подняла голову, хотя вряд ли могла услышать свое имя, произнесенное Лекси. Девочка буквально пронзила Лекси взглядом. Не зная, что делать, Лекси помахала рукой.

Грейс оглянулась. Не увидев никого за спиной, снова повернулась к Лекси. Нерешительно улыбнулась и помахала в ответ. Тут прозвенел звонок, и она убежала на занятия.

Лекси могла бы себе солгать, напридумать историй и сделать вид, что ничего не случилось, но отвергла эти варианты. Ей не хотелось делать поспешные выводы, не хотелось совершить ужасную ошибку — в очередной раз, — но она никак не могла выбросить из головы то, что увидела.

Грейс не была счастливой.

«Нет».

Возможно, Грейс несчастлива, и это все меняло.

Автобус во Флориду сегодня уедет без одного пассажира.

20

Грейс сидела на заднем сиденье машины, чувствуя себя очень маленькой.

— Как сегодня было в школе? — спросила бабушка, не глядя в зеркало заднего вида.

— Нормально, наверное.

— Ты с кем-нибудь подружилась?

Грейс ненавидела этот вопрос. Бабушка задавала его каждый день.

— Я королева детсада. Эллисон Шант делает для меня корону.

— Вот как? Чудесно.

— Наверное, — вздохнула Грейс. Чудесно для Стефани, которая на самом деле была королевой детсада. Она внимательно посмотрела на маленькое волшебное зеркальце у себя на запястье, ожидая появления Ариэль, но кружочек был пуст.

«Ариэль, — произнесла девочка одними губами, — мне одиноко».

Никакого ответа.

Грейс прислонилась щекой к пушистому чехлу сиденья и уставилась в окно, глядя, как мимо проносятся, сливаясь в одно пятно, большие зеленые деревья. Они с бабушкой проехали одну улицу, свернули на другую, потом свернули еще раз и поехали к дому.

Бабушка осторожно вела машину по проселочной дороге к хижине.

Грейс терпеливо ждала, когда ее выпустят из автомобиля, и как только получила свободу, схватила рюкзачок и пошла за бабушкой по тропинке к входной двери.

Войдя в дом, бабушка принялась что-то бормотать, пока поднимала с пола вещи. Она не любила, когда папа повсюду разбрасывал одежду, а игрушки Грейс просто ненавидела.

Грейс включила телевизор и села на диван ждать папу. Если бабушка на нее не смотрела, она посасывала большой палец. Девочка понимала, что так делают только малыши, но при бабушке она всегда нервничала, а большой палец во рту ее успокаивал.

— Грейс! — позвала бабушка.

Грейс вынула изо рта палец.

— Я не сосала большой палец. Обкусывала ноготь. Это тоже плохо?

Бабушка нахмурилась, а у Грейс сердечко забилось быстрее и в животике похолодело.

Бабушка подошла ближе.

— Нет ничего плохого в том, что ты сосешь большой палец, Грейс.

Голос сладкий, как мед, и Грейс невольно начала улыбаться.

— Правда?

— Может, мне стоит тоже попробовать.

Девочка захихикала.

— Если я сосу палец, мне становится лучше.

— Бог свидетель, это здорово.

— А ты говорила, что Бога нет. Так ты сказала папе, когда он захотел сходить на кладбище.

Улыбка на лице бабушки померкла.

— Пойду приготовлю ужин.

Грейс сразу поняла, что опять сказала не то. Ей захотелось сунуть в рот палец, но вместо этого она закрыла коленки одеялом и тихо сидела, наблюдая, как бабушка готовит. Очень долго никто ничего не говорил. Грейс то и дело поглядывала на свое зеркальце, шепотом звала Ариэль, но подруга не появлялась.

Следующие два часа прошли так же: Грейс с бабушкой, двое в маленьком домике, почти все время молчали.

А потом наконец приехал папа. Грейс услышала, как подъехала его машина, увидела свет фар, на секунду мелькнувший в окне. Она соскочила с дивана и побежала к двери.

— Папа! — закричала она, когда он вошел в дом. Скинув большой рюкзак, он подхватил девочку на руки. В ту же секунду мир для нее переменился.

Он поцеловал ее в щеку.

— Как моя девочка?

— Я хорошо себя вела, папа.

Папа улыбнулся, но она видела, как он устал. Веки у него припухли, и он опять забыл причесаться.

— Привет, ма, — сказал он. — Вкусно пахнет.

В комнату вошла бабушка. Она вытирала руки о полотенце, непонятно зачем, потому что никогда не делала беспорядка и не пачкалась.

— Мясной рулет и печеный картофель. Салат в холодильнике.

— Совсем необязательно тебе утруждаться, — сказал Зак, отпуская дочь.

Но девочка облепила его, как паутина.

— Люблю тебя, папочка.

— Я тоже люблю тебя, принцесса.

Бабушка приблизилась, внимательно посмотрела на папу, и ее красивое лицо стало строгим.

— Ты не спишь.

— Выпускные экзамены, — ответил он.

Грейс ничего не понимала. Ну конечно, он не спал. Он же только что приехал домой.

— Мы сегодня поиграем в родео, папа? — Родео было ее любимой игрой. Грейс забиралась к папе на спину, а он высоко ее подкидывал.

— Быть может, Грейс лучше переночевать сегодня у нас? — предложила Джуд.

Грейс крепче вцепилась в отца.

— Я не помешаю тебе, папа, даю слово. Я дам тебе позаниматься.

— Спасибо, ма, — ответил папа, — но мы будем себя хорошо вести.

Бабушка посмотрела на него долгим немигающим взглядом, потом пожала плечами.

— Ладно. Я приеду до восьми, чтобы забрать ее. Не засиживайся слишком долго.

Грейс почувствовала огромное облегчение, когда бабушка ушла. Она не знала почему, но бабушка ее пугала. Она как будто играла с чужой особенной игрушкой и боялась случайно ее сломать.

Девочка посмотрела на отца и увидела, как он устал. Она не выносила, когда он затихал.

— А меня сделали королевой садика, — объявила Грейс в надежде, что он станет ею гордиться.

— Даже несмотря на то, что ты дала в нос Остину?

— Его никто не любит, папочка. Все обрадовались, что он получил от меня.

— Ваш садик случайно не называется «Повелитель мух»?[17]

— А?

Зак понес дочь к дивану и сел. Она прижалась к отцу, положив голову ему на грудь. Только так она чувствовала себя в безопасности, у него на руках. Это было ее любимое место во всем мире.

— Так почему тебя выбрали королевой?

Девочка задумчиво наморщила лоб. Потом вспомнила «Чарли и шоколадную фабрику».[18] Чарли стал победителем, потому что был самым хорошим мальчиком.

— Я спасла Бриттани, когда она тонула. Она зашла слишком глубоко, пришлось спасать.

— Спасла Бриттани, когда она тонула, — повторил Зак, с удивлением глядя на дочь.

У Грейс вспыхнули щечки. Отчего так получается, что ложь выскакивает изо рта, как маленькие пузырики? Она ничего не могла с этим поделать. Наверное, поэтому ее никто не любит.

Отец дотронулся до ее щеки.

— Знаешь, Грейс, когда я был маленький, мне казалось, что я должен делать все правильно. Ходить в правильную школу, получать хорошие оценки, следовать расписанию. Я хотел, чтобы мама… и сестра… мною гордились. — Он отвел взгляд и долго молчал. От этой тишины у нее сжалось в груди. Неужели она опять сказала что-то не то? Наконец он прокашлялся и продолжил: — Самое главное, я тобой горжусь такой, какая ты есть. И я люблю тебя, несмотря ни на что, Грейси. Хотя это ничего не стоит, в банк не отнесешь.

Грейс не поняла, о чем он говорил. И банк она терпеть не могла, если не считать клубничных леденцов, которыми там угощали. Однажды она подслушала, как папа сказал дедушке, что у Грейс проблемы в группе. «Поведенческие проблемы» и «отсутствие друзей» — именно эти слова она услышала, стоя за дверью. Папа еще произнес одно очень плохое слово и спросил у дедушки, когда же наконец они снова будут счастливы.

Он хотел, чтобы у нее появились друзья. Для него это было важно.

— Я пользуюсь успехом, папа. Даже поесть не могу спокойно, все меня отвлекают разговорами.

Он наклонился и поцеловал ее в щеку.

— Ладно, принцесса, — сказал он со вздохом, — ладно. А теперь тоже давай что-нибудь поедим, пока я не отключился.

— Я приготовила мясной рулет, — заявила Грейс, гордо улыбаясь. Папа печально улыбнулся, и это так сильно ее испугало, что она добавила: — И тофель.

Он снова ее поцеловал и поднялся с дивана.

— Идем, Грейси, поужинаем.

Она торопливо засеменила за отцом, стараясь не отставать.

* * *

Джуд опять проснулась слишком рано. Сквозь жалюзи спальни не просачивалось солнце, но она все равно чувствовала, что к горизонту подбирается рассвет, словно армия перед атакой.

Рядом с ней Майлс зашевелился, повернулся на бок, обнял ее, лаская затылок своим теплым дыханием.

Джуд повернулась к нему лицом, прильнула, скользнув голой ногой по его ногам. Он медленно, лениво открыл глаза и улыбнулся.

Майлс нагнул голову, поцеловал ее, едва коснувшись губами, затем более страстно. Его руки заскользили по ее шелковой ночной сорочке, отыскали кружевной подол, потянули наверх, наверх, и уже через секунду она оказалась обнаженной. Майлс снял трусы и отшвырнул в сторону.

Она следовала за ним в его страсти, прикасалась к нему так, как ему нравилось, выгибалась в его руках, приняла его в себя. Когда наступил экстаз, то он был похож на взрыв где-то в самой глубине ее тела. Она так громко вскрикнула, что смутилась, а когда упала без сил рядом с ним, то дрожала.

Они никогда не обсуждали свою новую страсть; оба опасались, как бы не спугнуть ее словами. После потери Мии секс надолго ушел из их жизни, как ушли улыбки и смех. Его возвращение удивило обоих. Они каким-то образом научились общаться с помощью прикосновений, передавать свою любовь почти без слов. Это не было решением проблемы, и Майлсу все равно многого недоставало, он по-прежнему смотрел на жену с бесконечной печалью в глазах, но пока ничего другого не появилось, и она знала, что им еще очень повезло, поэтому они довольствовались тем, что имели.

Она чмокнула мужа и отстранилась. Набросила на себя ночную сорочку и встала с кровати. У окна она остановилась и приподняла жалюзи, впустив в комнату свет. Краем глаза увидела сад, который давно забросила. Без порядка и заботы он превратился в буйные заросли цветов, травы и кустов. Уродство.

Сзади подошел Майлс, поцеловал ее в плечо.

— Мы сегодня опять сидим с Грейс?

Джуд кивнула.

— Утром у Зака семинар перед экзаменом. Он очень нервничает.

— Я тоже ходил на грани нервного срыва на втором курсе, а ведь я тогда не был молодым отцом-одиночкой. — Он сжал ей предплечье. — Почему бы нам не привезти Грейси сюда? Зак приедет, когда освободится. А мы поиграем в какую-нибудь игру. Кажется, у нас сохранилась коробка с «Конфетной страной»?

Джуд разглядывала их отражение в окне — размытые, словно нарисованные карандашом, силуэты. При словах «Конфетная страна» время повернуло вспять; она снова превратилась в молодую маму, которая устроилась на полу со своими двойняшками и тянется за карточкой, смеясь…

Джуд выскользнула из рук Майлса и отправилась в ванную. Сбросила сорочку и встала под душ, прежде чем он успел ее догнать.

— Я забыл, — сказал он, стоя в дверях и глядя на нее извиняющимся взглядом. — Мне не стоило так говорить.

— Брось! Это всего лишь игра. — Голос ее дрогнул совсем чуть-чуть, но она знала, что выдала себя.

Майлс выдержал паузу, прежде чем сказать:

— Сделаю пробежку, а потом встретимся у Зака. Я буду там раньше тебя, у него и приму душ.

— Ты слишком много бегаешь, — сказала она.

Он дернул плечом. Так он справлялся с потерей — бегал, работал.

— Увидимся позже, — наконец сказала она.

Джуд стояла под душем, пока не услышала, что муж ушел, и только тогда она вышла и начала сушить волосы. К тому времени, как она переоделась в светло-бежевые капри и мягкую хлопковую футболку, ей снова удалось взять свои эмоции под контроль.

В последнее время горе вело себя как бомбардировщик «Стелс». Она могла идти куда-то, чувствуя себя прекрасно, а потом вдруг — раз, раздается взрыв. Несколько лет назад, когда боль была еще свежей, она на много дней погружалась в серую массу, где ничего не было стабильного. Теперь же в большинстве случаев она могла выбраться.

Все-таки прогресс.

Она уже собралась выйти из ванной и на полпути к двери вспомнила, что не почистила зубы и не накрасилась.

Вернулась, почистила зубы, но макияж решила отложить. Вечером пришлось бы смывать его с лица, а ничего ее так не выматывало, как день, проведенный с Грейс и Заком. Очень много усилий требовалось, чтобы делать вид, будто присутствуешь в их жизни, когда на самом деле это не так. Домой она возвращалась в полном изнеможении.

Джуд прошла к машине, черному внедорожнику, чуть меньше прежней «Эскалейд», и завела двигатель. Подав назад из гаража, она выполнила сложный разворот и вырулила на гравийную дорожку, в который раз отметив неухоженность их участка: кусты ежевики, как громилы, подминали все под себя.

Она свернула на главную дорогу и поехала к дому Зака.

Каждый раз, входя в него, Джуд возвращалась в прошлое. Синий диван они с Майлсом когда-то купили для своей первой квартиры; стулья сохранились с того времени, когда уже появились двойняшки. Старую мебель и вышедшие из моды безделушки они не выбрасывали, хранили для детей, поговаривая при этом в шутку, что нельзя ни от чего избавляться, раз предстоят два переезда.

Зак уже растил свою дочь и учился на медицинском факультете, а его дом был так похож на тот, в котором она и Майлс когда-то растили своих детей.

— Есть кто-нибудь? — крикнула она с порога.

Зак вышел из кухни с чашкой кофе в одной руке и Грейс в другой: сонная девочка висела на нем.

— Можешь не говорить, — сказал Зак. — Сам знаю, что выгляжу паршиво. Занимался до четырех утра. Ну что, ребята, сможете посидеть с Грейс сегодня? У меня семинар.

— Конечно.

— Спасибо. К семи буду дома.

Джуд кивнула и ушла на кухню готовить завтрак. Она сама пополняла запасы еды в доме Зака, поэтому знала, где найти все необходимое для вафель, яичницы-болтуньи и фруктовой тарелки.

Когда появился Майлс, с мокрой головой после душа и своей неизменной улыбкой (из них троих только он сохранил способность искренне улыбаться), у Джуд гора с плеч свалилась. Майлс был тем связующим звеном, которое удерживало их жизни вместе. Рядом с ним и Джуд и Заку легче дышалось.

— А вот и моя девочка, — сказал Майлс, широко открывая объятия.

Зак опустил Грейс на пол, и она побежала к дедушке, запрыгнула на него в своей фланелевой розовой пижамке в горошек.

Майлс подхватил ее, зашептал что-то на ухо, и Грейс захихикала.

У Джуд сжалось в груди. В такие минуты, когда особенно остро чувствовалась потеря, она с трудом могла устоять на ногах.

— Давайте завтракать, пока все горячее, — с трудом выговорила она.

— Вкуснятина! — воскликнула Грей, слезла с рук Майлса и побежала к столу. Как всегда рядом с ней лежал дополнительный прибор. Это было место Ариэль — невидимой подруги Грейс и принцессы с далекой планеты, заточенной в кувшин.

— Ну и как у тебя дела с клиникой? — поинтересовался у сына Майлс, садясь за стол.

— Мне нравится клиника. Диагностика — это здорово, но фармакокинетика… Такая заноза в заднице! — ответил Зак, накладывая яичницу в тарелку дочери.

Майлс с вилкой в руке пытался подхватить вафлю.

— Моей погибелью на втором курсе была патологическая анатомия. Сам не знаю почему. Просто нужно постараться все это запомнить. А вот уже на третьем курсе можно по-настоящему вникнуть в суть.

Джуд наблюдала, как сын намазывает маслом вафлю для Грейс, пока разговаривает с отцом, как режет ее на кусочки для девочки, кладет салфетку на колени Грейси, и очень им гордилась. Она даже подумала: «С нами все будет хорошо. Когда-нибудь мы снова будем смеяться».

Она невольно улыбнулась этой неожиданной мысли о счастье и совместном будущем, слушая, как Зак диагностировал какое-то ужасное заболевание и все напутал. И потом рассмеялась вместе с мужем и сыном.

После завтрака неожиданное чувство легкости осталось. Джуд проводила Зака в университет, поцеловав его в щеку и так крепко обняв, что он даже нахмурился.

— Ступай, а мы сегодня повеселимся, — сказала она.

— Спасибо, ма, — поблагодарил Зак.

— No problema, — ответила она, не подумав. Случайно вырвавшееся испанское выражение напомнило ей обо всем, и она снова погрузилась в молчание.

А сын уже схватил рюкзак и направился к двери.

— Дедушка, можно мне пойти в свой домик? — спросила Грейс, когда отец ушел.

— Сначала оденься и почисти зубы, — рассеянно велел Майлс. Он искал пульт от телевизора, а когда нашел, экран ожил. Майлс плюхнулся на старый диван, положил ноги на кофейный столик и стал смотреть бейсбол.

Джуд мыла посуду, когда мимо нее промелькнул желтый силуэт внучки.

— Держись подальше от воды, Грейси.

— Ариэль и я хочет поиграть с Барби в домике, — ответила Грейс и, кряхтя, открыла раздвижную стеклянную дверь.

— Мы с Ариэль хотим поиграть, — машинально поправила Джуд. — Майлс, как ты думаешь, грамматические правила распространяются на воображаемых друзей?

— А? — отозвался он. — Что ты сказала, милая?

Джуд снова занялась тарелками. Услышав, как дверь с глухим стуком захлопнулась, она оглянулась и посмотрела в ту сторону.

Грейс проворно бежала по двору к желто-розовому домику принцессы — подарок Санты в прошлом году. Домик установили возле открытой террасы, на клочке травы, за которым начинался серый песчаный пляж.

— Бежим быстрее! — кричала Грейс воображаемой подруге.

Джуд вытерла тарелки, убрала их на место. Закончив, она снова взглянула на игрушечный домик. Внучку она увидела в открытом окошке замка. Девочка разговаривала сама с собой, заставляя Барби танцевать.

— Ты пойдешь к ней? — спросила Джуд у Майлса.

— Через минуту. Хочу досмотреть игру.

— Ладно. А я пока приготовлю им на ужин куриную запеканку, — решила Джуд. Не оставаться же Заку голодным!

Семейный рецепт не требовал от Джуд больших усилий. Через каждые несколько минут она поднимала глаза и смотрела, все ли с Грейс в порядке, после чего продолжала готовку.

Когда запеканка была уже готова и Джуд написала записку с указанием, как ее подогреть, она прибралась в кухне и направилась в гостиную. Джуд собиралась что-то сказать Майлсу, но ее отвлекло какое-то движение за окном.

Она открыла раздвижную дверь и вышла на террасу. Стоял чудесный июньский день, на голубом небе не было ни одного облачка. Справа от их участка густо росли деревья, закрывая соседний дом.

Грейс стояла у деревьев. А рядом с ней была девушка в выцветших шортах и голубой футболке. Дочка Милдред, что жила по соседству? Неужели вернулась домой из колледжа?

Тут девушка повернулась, и Джуд увидела ее лицо.

Она протянула руку к стеклянной двери в поисках опоры и хотела позвать мужа, когда в груди взорвалась боль. Боль была такой сильной, что лишала возможности думать, шевелиться, что-нибудь делать. Джуд схватилась за сердце и упала на колени.

* * *

Лекси заехала в парк Ларивьера.

Слезла с велосипеда и оглядела серый песчаный пляж с выброшенными на берег обломками деревьев и теперь валявшимися как попало. И сразу на нее нахлынули воспоминания.

Устроив велосипед в стойке на парковке и защелкнув замок, она вспомнила тот первый раз, когда Зак сказал, что любит ее. Они как раз были здесь…

Лекси прошла до полосы, усыпанной галькой. Волны отполировали камешки на побережье до стеклянного блеска. Посчитав дома, она поняла, что добралась, куда хотела.

Вот она — старая деревянная хижина. Как-то раз, еще в первый год обучения в новой школе, они устроили здесь вечеринку, о которой Джуд так ничего и не узнала.

С одной стороны участка росли в тесном строю высокие кедры. Справа она увидела разноцветный игрушечный домик в виде замка с остроконечной серой башенкой и ярким розовым флажком. Рядом с ним, примостившись, как птенчик, на краю террасы, сидела маленькая девочка в желтом и разговаривала с кем-то невидимым. Похоже, что она обращалась к своей руке.

Лекси медленно приблизилась к дочери, стараясь держаться ближе к деревьям. Меньше всего ей хотелось, чтобы Зак выбежал из дома как ошпаренный и велел держаться подальше от его дочери.

Она хотела всего лишь удостовериться, что Грейс счастлива. Все остальное пойдет своим чередом, если Грейс счастлива.

Лекси хотела сказать: «Привет», но у нее перехватило горло. Она прокашлялась и попыталась снова:

— Привет, Грейс.

— Мне нельзя разговаривать с чужими.

— А я не чужая, Грейси. Я знаю тебя всю твою жизнь.

— А-а… — Девочка наклонила головку к плечу, внимательно разглядывая Лекси. — Я видела тебя в саду, — сказала она и поджала губы.

— Да. — Только огромным усилием воли Лекси заставила себя остаться на месте. Ей хотелось броситься к дочери, взять на руки и умолять о прощении. Но она продолжала держаться в тени деревьев, чтобы ее не заметили из дома.

— Ты помахала мне рукой. Почему? — спросила Грейс.

Лекси сделала шаг, и сердце ее так и подпрыгнуло.

— Я знала тебя, когда ты была совсем крошечной.

— А моего папу ты знаешь?

Лекси кивнула.

Грейси скорчила хитрую мину.

— Докажи.

— Он по-прежнему любит мятное мороженое с шоколадной крошкой и ненавидит расческу?

Грейс захихикала и тут же прикрыла рот ладошкой.

— Бабушка говорит, что у него не голова, а воронье гнездо. Но это неправда, я видела гнездо, оно не такое.

Лекси подавила улыбку.

— Можно мне здесь постоять?

— Конечно.

Лекси подошла ближе и остановилась у огромного дерева.

— Почему ты здесь играешь одна?

Маленькое личико поникло.

— Папа ушел. Как всегда. Бабушка на кухне.

— Твоя бабушка по-прежнему танцует, когда готовит?

Грейс нахмурилась.

— Она меня ненавидит.

— Твоя бабушка Джуд тебя ненавидит?

— Я похожа на нее.

У Лекси пробежал холодок по спине.

— На кого?

— На папину мертвую сестру. Поэтому бабушка на меня и не смотрит. Они думают, я этого не знаю, а я знаю.

— Правда?

— Ее убили пираты. Поэтому никто о ней не говорит. — Грейс вздохнула. — Папа тоже иногда плачет, когда на меня смотрит.

— Ты действительно похожа на Мию, — тихо сказала Лекси.

— Ты знала папину сестру?

— Знала, — так же тихо ответила Лекси. — Она была…

— А собака у тебя есть?

Лекси опешила от перемены темы.

— Нет. И никогда не было.

— Я хочу собаку. Или бурундучка.

— А ты папе говорила, что хочешь завести питомца?

— Вчера на ужин мы ели гремучую змею. С арахисом.

Что-то здесь происходило. Грейс заговаривала ей зубы, но почему? Неужели разговор о чувствах Зака ее испугал? Лекси ответила то, что первое пришло в голову.

— Я однажды ела страуса.

— Ого!

— Так что, папы нет дома?

— Не-а. Я большая девочка. Одна остаюсь дома. Сама купаюсь и все такое прочее. Вчера приготовила ужин, мне никто не помогал.

— Он часто уходит из дома?

Грейс кивнула.

Лекси вглядывалась в прелестное бледное личико дочери с печальными зелеными глазами и спрашивала себя, есть ли в девочке что-нибудь от нее.

— А у тебя много друзей?

— Д-друзей? — повторила Грейс, потом улыбнулась. — Сотни. Я самая популярная девочка в дошкольном классе.

— Тебе повезло. Мне в школе бывало одиноко, — призналась Лекси, внимательно вглядываясь в дочь. Не удержавшись, она шагнула к ней ближе.

Губки девочки слегка задрожали.

— На самом деле у меня нет…

— Грейс! — громко окликнули ее. — Ступай в дом. Немедленно!

Лекси отскочила за деревья. Выглянув из-за лохматой зеленой ветки, она видела хижину. Раздвижная стеклянная дверь была открыта, на пороге стоял Майлс и хмурился. Он не видел Лекси, она не сомневалась. Тогда почему он так сердился?

— Грейс, проклятье! — снова крикнул он. — Иди сюда. Сейчас же.

— Нужно идти, — сказала Грейс.

— Он всегда так кричит на тебя?

Грейс начала отступать к дому, но Лекси осмелела и схватила девочку за руку.

— Я бы хотела стать твоим другом, — ласково сказала она. И не смогла на этом остановиться. Ей внезапно захотелось столько всего рассказать. Как же глупо было думать, что она сумеет уйти от дочери.

Личико Грейс расплылось в улыбке, согрев Лекси.

— Ладно. Пока, — сказала Грейс и помахала ручкой. Потом она повернулась и побежала к дому.

Лекси медленно пошла назад. Наконец она поняла, как себя чувствуешь, когда внезапно останавливаешься на бегу.

Она вернулась к велосипеду и поехала обратно в город.

Мимо нее промчалась «скорая помощь» с включенной сиреной, сверкая огнями, но Лекси не обратила на нее внимания.

Она ехала к Скоту Джейкобзу.

21

Джуд поместили в отделение «скорой помощи» больницы Сиэтла. Она лежала на узкой кровати, подсоединенная к всевозможным мониторам, аппаратам и сигналам тревоги. Но это была, скорее, перестраховка. У Джуд случился сердечный приступ.

Она посмотрела на мужа, чувствуя себя глупо. Опять сломалась, причем так легко.

— Я думала, что все это осталось позади.

Он убрал с ее лба взмокшие пряди волос.

— Я тоже.

— Приступ паники, — проговорила она.

Грейс вскарабкалась на металлическую спинку кровати, на которой лежала Джуд, но нога у нее соскользнула, и она плюхнулась на пол. Кровать тряхнуло, послышался лязг, и боль пронзила голову Джуд.

— Что такое паника? — спросила Грейс, снова пытаясь забраться на спинку кровати.

— Это когда ты напугана, — ответил Майлс.

— Однажды я видела на берегу крысу. Напугалась, — призналась Грейс. — А еще я боюсь больших волосатых черных пауков. Наверное, один такой полз по твоей ноге?

— Бабушка устала, Грейси, — сказал Майлс. — Почему бы тебе не почитать минутку ту книжку?

— Но я хочу знать, что напугало бабушку.

— Не сейчас, Грейси, хорошо? — ласково сказал он.

— Она хочет спать, как хотела я, когда болела ветрянкой?

— Совершенно верно.

— Ладно, дедушка. — Грейс съехала со спинки кровати, зашаркала к стулу в углу, открыла зачитанную книжку и попыталась читать.

Чувствовала себя Джуд отвратительно — дрожь, головная боль, тошнота.

— Я сдаю, Майлс.

— Что это значит?

Ей нравилось, как он гладил ее волосы сильной, крепкой рукой. Это успокаивало лучше любого лекарства.

— Мне показалось, будто я видела ее.

— Мию? — прошептал он.

— Нет. — Джуд невольно почувствовала разочарование, потому что всегда так хотела увидеть Мию! Никакие усилия, никакие молитвы не помогали. И появление или видение Мии, если бы оно случилось, вряд ли довело бы Джуд до сердечного приступа. Наоборот, она бы ожила от этого видения.

Джуд взглянула на внучку, убедилась, что Грейс поглощена трудностями чтения.

— Лекси, — прошептала Джуд, впервые за эти годы произнеся это имя. — Она разговаривала с Грейси.

Майлс взял ее руку в свои. Он ничуть не встревожился признанием жены, и это ее успокоило.

— Приступы паники обычно сопровождаются ложными ощущениями и искажением восприятия, сама знаешь. Помнишь тот раз, когда тебе почудилось, будто машина собьет Грейс? Не окажись я рядом, ты погибла бы под колесами.

— Сейчас было по-другому, — сказала Джуд и сама засомневалась. После смерти Мии с ней то и дело происходили странные вещи. — У той девушки короткие кудрявые волосы. И она очень худая.

— Это была не Лекси, — спокойно произнес Майлс.

Джуд успокоила его уверенность. Бывало, что она вызывала в ней желание выцарапать ему глаза, но сейчас Джуд была рада его спокойствию.

— Почему ты так уверен?

— Ее срок закончился в ноябре. Помнишь, как мы все напряглись, ожидая, что она здесь появится?

«Напряглись» — это еще слабо сказано! Конец прошлого года Джуд провела в постоянном страхе. И только в середине января пружина начала ослабевать. Майлс хотел обратиться куда следует и проследить за передвижениями Лекси, но Джуд решительно воспротивилась, не желая вообще никаких контактов. Она не хотела, чтобы кто-то в ее семье даже произносил имя Лекси вслух, не говоря уже о том, чтобы выяснять, куда она пропала.

— Она не пришла, не позвонила, не прислала даже записки. Письма Зака возвращались нераспечатанными, — уверенно продолжал Майлс. — Лекси сделала свой выбор. Она считает, что Г-Р-Е-Й-С будет лучше без нее.

— Ты так говоришь, как будто с ней не согласен.

— Я всегда был не согласен, как тебе известно.

Грейс оторвалась от книжки.

— Ты назвал мое имя по буквам, дедушка?

Майлс натянуто улыбнулся внучке.

— Я тебя проверял. Молодец, Мышка.

Грейс просияла.

— Я лучше всех в классе произношу слова по буквам. Мне скоро за это дадут приз.

— Она не вернется, Джуд, — тихо проговорил Майлс, наклоняясь, чтобы поцеловать жену в лоб. — Все это осталось для нас в прошлом.

* * *

Грейс понравилось в больнице. Сюда приходили только взрослые, а из-за того, что ее дедушка был рургом… как-то так… ей приносили книжки, коробочки с соком, карандаши и бумагу. А когда доктор хотел поговорить с дедушкой и бабушкой, кто-нибудь из медсестер даже водил ее прогуляться по коридорам. Больше всего ей понравилось смотреть на младенцев в прозрачных пластиковых боксах. На них такие симпатичные крошечные шапочки — розовые и голубые.

Но все равно через несколько часов ей стало скучно. Ариэль где-то пряталась; после кукольного домика она ни разу не появилась в зеркальце на запястье Грейс, а рука девочки уже устала раскрашивать столько картинок.

Она собиралась захныкать — в очередной раз, — когда дверь в палату бабушки с шумом распахнулась. Влетел папа с огромной стопкой книг под мышкой.

— Как она? — спросил он дедушку.

— Со мной все хорошо, — сказала бабушка и улыбнулась, но как-то невесело. Словно устала. — И вам совершенно необязательно переходить на профессиональный язык. У меня был приступ паники, похожий на сердечный приступ. Меня сейчас выписывают. Право, мне даже стыдно, что я вас так напугала.

Отец положил книги на стул рядом с Грейс, взъерошил ей волосы и подошел к кровати.

— Приступ паники, говоришь? У тебя их давно не было. С тех пор как…

Бабушка подняла дрожащую руку.

— Мы все знаем.

— Мама решила, что увидела Лекси, — сказал дедушка.

Папа прерывисто вздохнул.

Вот это новость! Бабушка не просто так заболела, а по какой-то причине, и у этой причины оказалось имя. Грейс вскарабкалась на металлическую спинку кровати и повисла на ней.

— Кто такая Лекси?

Никто ей не ответил. Взрослые просто переглядывались.

— Галлюцинация? — тихо спросил папа.

— Твой отец так считает, — ответила бабушка. — Будем надеяться.

— Она ясно дала понять, что чувствует, — сказал папа. — Я имею в виду Лекси. Скорее всего, она сейчас во Флориде с Евой.

Грейси протянула ручку и сунула ее в задний карман его брюк. Так она лучше ощущала связь с отцом, даже если он почти не обращал на нее внимания.

— Кто такая Лекси? — снова спросила она.

— Племянница Милдред вернулась с учебы, — сказал папа. — У нее темно-каштановые волосы.

— Наверняка это была она, — сказала бабушка.

Грейс попрыгала немного на спинке кровати, лязгая металлом. Ей было досадно, что никто не обращал на нее внимания.

— Я видела младенца с четырьмя ручками, — сказала она. — Он в ясельках.

— Почему бы тебе не отвезти Грейси домой, Зак? — сказала бабушка. — Она вела себя сегодня превосходно.

Грейси сползла со своего насеста и подошла к столу, где собрала все картинки и карандаши. Выбрав один рисунок с бабочкой на цветке, она протянула его бабушке.

— Это тебе.

Бабушка рассмотрела картинку.

— Спасибо, Грейси. Мне уже лучше.

— Это волшебные карандаши. От них всем становится лучше. Поэтому их выдают в больнице, — с серьезным видом заявила Грейс. — А желтые умеют летать.

— Пошли, Грейс, — сказал папа. Он собрал их вещи и повел дочь к машине.

Грейс забралась на заднее сиденье, и отец ее пристегнул.

Всю дорогу домой Грейс не закрывала рта.

Она ведь просидела молча несколько часов, поэтому накопилось столько всего, что нужно было рассказать папе. Она и рассказывала: о новой игре, которой ее научила Ариэль, о морском еже, которого нашла возле игрушечного домика, о новой подруге, с которой сегодня познакомилась, и о чайке, которая приземлилась прямо перед ней.

— Смотри, папа, — сказала Грейс, вытягивая шею, когда они проезжали по городу. — Вон она. Моя новая подруга. Привет! — Грейс закричала за закрытым окном, отчаянно махая ручкой. — Ты видел, папа? Какой у нее крутой велик. Он волшебный. Наверное, она кинозвезда. Как-то раз она ела страуса, сама мне рассказывала.

Отец продолжал вести машину. Через несколько минут он свернул на дорогу, ведущую к их дому, и припарковался.

— Ты ведь веришь, что я говорю правду о страусиной даме? Она говорит, что…

— Хватит, Грейси. Не будем сегодня фантазировать, ладно? У папы был трудный день.

— А я не фантазировала, — сказала Грейс, обидевшись на отца.

Девочка потянула одеяло, лежавшее на сиденье, и укуталась по шею. У папы было то настроение, когда он не слушал ее; даже когда смотрел на нее, ей казалось, что он думает о своем. Как будто мысленно представляет кого-то другого. И вид у него был печальный.

Грейс выросла в печали. Она знала, что лучше всего в такие минуты не шуметь и свернуться калачиком. Но ведь она и так молчала целый день, а ей ужасно хотелось поговорить с кем-нибудь. Особенно с папой.

Войдя в дом, Грейс сразу направилась к холодильнику и достала тяжелую кастрюлю с едой, приготовленной бабушкой. Пришлось постараться, чтобы не уронить.

— Это нужно разогреть в духовке, — сказала она, гордо протягивая отцу кастрюлю.

Он забрал у нее запеканку и сунул в духовку.

— Я сейчас пойду принять душ, а тебе поставлю DVD.

Она хотела сказать, что не хочет смотреть кино, но отец уже повернулся и пошел к двери.

Девочка забралась на диван, закуталась в одеяльце и принялась сосать большой палец. Все равно на нее никто не обращал внимания. Прошло, наверное, сто лет, пока папа принимал душ, а когда он появился из ванной в спортивных штанах и с мокрой головой, капли с которой падали на красную университетскую футболку, она ходила за ним хвостом, говоря обо всем, что приходило в голову.

— По дороге в больницу мне пришлось сидеть на переднем сиденье дедушкиной машины. Мы ехали за «скорой». И он дал мне порулить, пока мы въезжали на паром. Я ехала очень медленно. Я хороший водитель. Я видела, как косатка пожирала тюленя. Жуть!

Ей никак не удавалось привлечь внимание отца. Он почти на нее не смотрел, а сам становился все печальнее и печальнее, настолько, что Грейс тоже загрустила. И почувствовала себя ужасно одинокой.

Настало время ложиться спать: отец переодел ее в пижамку и подоткнул одеяльце, а она еле сдерживала слезы.

Тогда папа прилег рядом.

— Прости, если я вел себя странно, принцесса. Больница напомнила мне о сестре.

— О Мии, — серьезно сказала она, желая продемонстрировать, что запомнила имя, которое взрослые почти никогда не произносили вслух. — Значит, ты ненавидишь больницы?

— Если бы это было так, то из меня получился бы неважный врач. — Он улыбнулся, глядя на дочь. — Кроме того, в больнице я получил тебя.

Она теснее прижалась к отцу. Это была одна из ее любимейших историй.

— А как я выглядела?

— Как маленькая принцесса. У тебя в ту пору были голубые глазки. И ты почти совсем не плакала.

— А мама тоже там была?

— Она и назвала тебя Грейс.

— А ты назвал меня в честь своей сестры и отвез домой?

— Я полюбил тебя с первой секунды.

— Я знаю, но как вышло…

— Хватит, Грейси, — сказал он и потянулся за книжкой на столике. — У папы был трудный день. Хочешь, я тебе почитаю «Таинственный сад»?

— Но разве ты не хочешь послушать про мою новую подругу?

— Кинозвезду, которая ела страуса и ездит на волшебном велосипеде?

— А может, она никакая не кинозвезда. Может, она шпионка, которая…

— Хватит, Грейси, — сказал он, открывая книжку. — Итак, на чем мы остановились?

Он сам знал, конечно, он всегда знал. Грейси сонно улыбнулась и пробормотала:

— Колин стал поправляться.

— А, ну да, — сказал папа, нашел нужную страницу и начал читать: — «Как ни странно, но в этой жизни редко случаются моменты, когда тебя посещает уверенность, что ты будешь жить долго-долго…»

Грейс сунула в рот большой палец, слушая музыку отцовского голоса.

* * *

— Они кричат на нее, Скот. И она всегда одна. Никто не берет на себя труд поиграть с ней. У нее единственная подруга, да и ту она себе придумала.

— Невидимый друг моего сына — утенок. Интересно, как это его характеризует?

— Я серьезно, — сказала Лекси.

Она провела бесконечные часы, борясь с собственными чувствами, и как бы ни убеждала себя, что Грейс лучше без матери, отсидевшей в тюрьме, она не могла не считаться с новым ощущением, что жестоко ошиблась, отказавшись от дочери. Это как открыть дверь, за которой бушует торнадо, — ущерб будет нанесен немалый, но снова закрыть дверь уже не удастся.

«Отказалась от дочери». «Бросила». Слова разрушали лучшие намерения Лекси, обезоруживали. Несмотря на все старания не быть похожей на мать, разве она не поступила так же? И почему она не задавала себе этого вопроса раньше?

— Ты права, — сказал Скот, отодвигаясь от стола. Металлические колесики стула скрипнули по ламинату. — Вопрос очень серьезный. Почему бы тебе не присесть? А то ты скачешь, как взбивалка для яиц.

Лекси послушно опустилась на стул.

— Поговори со мной, Лекси.

Она глубоко вздохнула.

— Отказаться от Грейс — было самым трудным шагом в моей жизни. — Голос ее осекся, слова не шли с языка, несмотря на всю терапию. — Я только потому выдержала, что представляла, какая у нее теперь пойдет жизнь: розовые платьица, празднования дня рождения с прогулками на пони, сказки перед сном и семейные рождественские обеды. Я воображала маленькую девочку, которая росла, сознавая, что ее все любят, что ее окружает семья.

Она подняла глаза.

— Я доверяла им, Скот, — в ее голосе послышался гнев. — Всем доверяла — Майлсу, Джуд, Заку. Я думала, они подарят ей то детство, какого у меня никогда не было. А что я увидела? Одинокую маленькую девочку, чей отец слишком занят, чтобы заниматься ею, девочку, на которую кричат без всякого повода, которая играет в одиночестве. Девочку без друзей…

— Что ты хочешь предпринять?

Она снова поднялась и начала расхаживать.

— Я преступница, бывшая заключенная. В свои двадцать четыре года почти не имею опыта работы. За всю жизнь только и успела, что поработать в тюремной библиотеке, в кафе да на ягодной плантации в летний сезон. Денег нет. Что я могу сделать?

— А у твоей тети Евы были деньги, когда она взяла тебя к себе?

Лекси перестала метаться и уставилась в окно. Там, на улице, молодая мама помогала своей рыжеволосой дочке напиться серебристой воды из питьевого фонтанчика.

— У нее была работа и жилье.

— У тебя есть диплом колледжа, и ты не боишься работы. А кроме того, ты одна из самых порядочных людей, каких я знаю. Тебе известно о любви и ее отсутствии больше, чем другим. Поэтому спрошу тебя снова: что ты хочешь предпринять? Это простой вопрос. Либо ты остаешься, либо уезжаешь.

— А если я захочу остаться?

— Мы обратимся в суд с прошением об изменении принятого ранее решения. Будем добиваться совместной опеки. Или, в случае неудачи, прав на посещение.

— Под надзором, наверное. Я ведь все-таки бывшая заключенная.

— Ты не уголовница, не совершала насильственного преступления, — сказал он. — Ты не такая, как твоя мать. Ну да, поначалу они могут навязать надзор. Я не говорил, что будет легко, но, по крайней мере, ты получишь право посещений, а может быть даже и совместную опеку. Полной опеки нам не добиться, но ты ее мать, Лекси. Суд понимает, насколько мать нужна ребенку. А жить можешь в моем офисе, пока не найдешь себе что-нибудь подходящее.

«Ты ее мать».

Многие годы, даже до рождения Грейси, Лекси гнала эту мысль. Уж очень сильную боль она вызывала, но сейчас, услышав произнесенную вслух, она осознала всю красоту этих слов, и в груди разлилась тоска.

Она могла бы взять Грейси на руки, прижать к себе, поцеловать, отвести дочку в парк…

— Придется нелегко, — произнес Скот в повисшей тишине. — Думаю, Фарадеи будут с тобой сражаться.

Слишком поздно теперь беспокоиться об этом. Она выпустила на свободу мысль о материнстве, и та взорвала и саму Лекси и подбросила ее в небо.

— Давай собирать документы, — сказала Лекси.

— Уверена?

Лекси повернулась к нему:

— Уверена.

* * *

Около четырех часов ночи Джуд перестала бороться с бессонницей. Покинула теплую кровать и ушла в гостиную, но не стала зажигать свет. Там, стоя перед высоким черным окном, она разглядывала свое отражение.

Она знала, во что должна поверить, — по мнению докторов, паника вызвала галлюцинацию, а не наоборот.

И ей хотелось в это поверить.

Но она не верила — и все тут. Где-то в середине ночи к ней пришла убежденность. Так что несколько часов спустя, когда Майлс прошаркал через комнату в поисках кофе, она сказала:

— Я видела ее, Лекси. Я видела ее.

Майлс опешил:

— Погоди. — Пройдя мимо жены, он скрылся на кухне и вышел с чашкой кофе. — Тебе не принес. Ты и так на взводе. Итак, повтори еще раз.

— Я видела ее. Это не ошибка. — Джуд нервно постукивала ногой, глядя на мужа.

— Я и раньше предлагал не выпускать ее из виду.

Она коротко кивнула.

— Знаю. Но я не хотела. С глаз долой — из сердца вон.

— Ну да. Так и бывает. — Он стоял в одних синих шортах и смотрел в окно. — Ладно, — наконец произнес Майлс и протянул ей свою чашку с кофе, — давай выясним.

Он подошел к лэптопу, нашел какой-то телефонный номер и позвонил.

— Привет, Билл, прости за ранний звонок, но у нас здесь сложилась неприятная ситуация. Не мог бы ты узнать, когда выпустили на свободу Алексу Бейл?… Да, я помню, мы говорили, что не хотим ничего знать. Кое-что изменилось. Да. Спасибо. Я буду у телефона.

Он повесил трубку и забрал у Джуд кофе.

— Ты в порядке? — ласково спросил он, дотрагиваясь до ее волос.

— Бывало и лучше.

Они стояли рядом, глядя на задний двор и ничего не говоря, а небо тем временем светлело, приобретая голубой цвет. Время текло тихо и размеренно, в такт биению их сердец. Телефонный звонок перепугал Джуд, она даже вскрикнула.

Трубку снял Майлс.

— Алло?

Джуд снова принялась постукивать ногой, сложив руки на груди и впившись ногтями в предплечья чуть ли не до крови.

— В самом деле? — спросил Майлс, нахмурившись. — А почему? Ладно, спасибо. Еще раз прости, что потревожил. — Он повесил трубку.

— Ну? — спросила Джуд, жалея, что не приняла успокоительное.

— Ее выпустили два дня назад. Отсидела дольше срока за плохое поведение.

Джуд так быстро постукивала, что это была уже практически чечетка.

— И она сразу приехала сюда.

— Этого мы точно не знаем.

— Нужно что-то делать. Получить судебный запрет или что-то в этом роде. Может быть, даже переехать.

— Никуда мы не станем переезжать. — Майлс взял ее за плечи и заставил посмотреть себе в глаза. — Успокойся, Джуд.

— Ты с ума сошел? — Джуд почувствовала, как внутри ее поднимается истерический смех. Она понимала, что смех сейчас неуместен, но в последние дни все ее эмоции перепутались. Иногда она плакала, когда была счастлива, смеялась, чувствуя страх, и кричала просто от усталости. Она высвободилась из рук Майлса, побежала в спальню, где нашла пузырек с лекарством, и попыталась его открыть. — Будь прокляты эти колпачки с дополнительной защитой от детей.

Майлс забрал у нее пузырек, открыл, достал одну таблетку, которую она проглотила, запив горячим кофе.

— Лучше запиши меня на прием к доктору Блум.

Следующие два часа она прожила в лекарственном тумане. Приняла душ, высушила волосы и надела светло-бежевое легкое платье. И только оказавшись в кабинете доктора Блум, ежась под острым взглядом психиатра, она осознала, что сидит в домашних тапочках.

— Спасибо, что нашли для меня время, — сказала Джуд, стараясь спрятать под стул ноги.

— Приступ паники. Первый раз за полтора года, даже больше. Что случилось?

Она не выдерживала пронзительного взгляда Харриет, становясь слабой и рассеянной. Поэтому прятала глаза.

— В субботу утром я была в доме у Зака, готовила еду. У Зака скоро выпускные экзамены. Учебный год затянулся из-за снежных заносов зимой.

— Ну и?… — подтолкнула ее Харриет.

— Я увидела, как Грейси разговаривает перед домом с Лекси.

— Лекси — девушка, которая вела машину в ту ночь?

— Да.

— Мы не часто о ней говорили. Кажется, вы заявили, что больше ко мне не придете, если я хоть раз упомяну ее имя.

— С глаз долой — из сердца вон, — как заведенная повторила Джуд, постукивая ногой.

— Итак, вы снова ее увидели, спустя столько лет, и ударились в панику.

— Она разговаривала с Грейси!

— Со своей дочерью, — сказала доктор Блум.

Джуд вскочила и принялась расхаживать. Ей стало трудно дышать.

— Она отказалась от этого права, когда родила в тюрьме. Она подписала документы.

— И вы думаете, в какой момент она отказалась от права быть матерью? Когда села в тюрьму? Или когда убила вашу дочь?

— И то и другое, — сказала Джуд, с трудом переводя дыхание. Заболело в груди. — Какая разница? Она не может просто так появиться и делать вид, будто ничего не случилось. Зак наконец-то вернулся к нормальной жизни. Я не позволю ему видеться с ней.

— Присядьте, Джуд, — сказала доктор Блум, не теряя спокойствия.

— Что, если она захочет… что, если… О боже! — Джуд стала хватать воздух открытым ртом, запаниковала.

Тут же рядом с ней оказалась доктор Блум и начала растирать ей спину, успокаивая:

— С вами все в порядке, Джуд. Просто дышите. Ну вот, теперь можно сесть.

Джуд совладала со своим дыханием, и боль в груди уменьшилась. Трясущейся рукой она убрала взмокшую прядь с лица и попыталась улыбнуться.

— Я распадаюсь на куски.

— Неужели в действительности все так страшно?

Джуд отпрянула от врача.

— Вы уверены, Харриет, что учились на медицинском факультете?

— Джуд, вы не можете контролировать эту ситуацию.

— Благодарю за этот перл. — Она с тоской посмотрела на дверь. Визит оказался бесполезен. — Лучше бы мне сразу наглотаться таблеток, когда… — Она не могла произнести вслух. Ни теперь, ни раньше.

— Вы думали об этом, — напомнила ей доктор Блум. — Но даже в самые мрачные времена у вас оставалась надежда.

— Вы считаете, что меня остановила надежда?

— Что же вас остановило?

Джуд не собиралась отвечать. Она ненавидела ответ.

— Я переживаю за сына. Он такой же незащищенный, как я. Он так и не оправился от своей вины или от горя. И теперь снова увидится с Лекси, а что, если она захочет вернуть себе Грейс? Я не позволю ей снова войти в нашу семью. О господи…

— Она уже вошла в вашу семью, — сказала Харриет.

— Заткнитесь.

— Отличный совет. Между прочим, вы не производите впечатления женщины, которая ничего не чувствует к собственной внучке.

Джуд рывком схватила сумочку.

— Мне нужно обратиться к юристу, а не психиатру.

— Почему вы думаете, что вам необходим юрист?

— Я должна защитить Грейс и Зака. Быть может, нам понадобится судебный запрет…

— Вы считаете, что защитите их, не подпуская к ним Лекси?

— Конечно. Вы вообще меня слушаете?

— Лекси — мать вашей внучки, — мягко напомнила доктор Блум. — Вы рассказывали мне, что когда-то придавали материнству большое значение.

Джуд покачнулась, как от удара.

— Мне нужно отсюда уйти.

Не дожидаясь ответа, она бросилась к двери, рывком открыла ее и услышала голос доктора Блум:

— Ей было восемнадцать лет, Джуд. Подумайте об этом.

Джуд захлопнула за собой дверь.

22

Джуд позвонила Майлсу и попросила встретиться у Зака; потом она поехала прямо к парому. Успела вовремя, минута в минуту. Паром как раз загружался, когда она прибыла на причал.

Получасовая переправа показалась ей вечной. Она нервно постукивала пальцами по рулю.

Джуд ни в чем не была уверена, но одно знала точно: нужно добраться до Грейс. Сейчас ей хотелось собрать всю семью под своим крылышком и надежно укрыть, как бывало когда-то. Хотя бы то, что осталось от ее семьи, хотя бы то, что Лекси оставила от ее семьи.

Покинув паром, она медленно поехала по городу, выискивая в толпе темноволосую девушку в шортах-бермудах и голубой футболке. Десятки раз ей казалось, что она заметила Лекси, и она жала на тормоза так, что ехавшие сзади автомобили принимались сигналить.

Джуд свернула на Тернаджин-Уэй и проехала мимо начальной школы к группе продленного дня. Там она вышла из машины и направилась к симпатичному дому в стиле шале, в котором и размещался детский сад «Глупый мишка». В игровой комнате с разноцветными пластиковыми столиками и круглыми подушками было пусто.

Джуд прошла на задний двор, где с десяток ребятишек качались на качелях, играли в песочницах и в крошечном домике. Она оглядела двор, выискивая глазами Грейс, которая, как она знала, всегда держится особняком.

— Привет, Джуд, — сказала хозяйка Ли Скиттер. Они давно знали друг друга. Младший сын Ли когда-то играл в футбол с Заком. — Ты сегодня рано.

— Я не вижу Грейс, — сказала Джуд, с опозданием осознав, что не поздоровалась и с ходу взяла резкий тон.

— Она с Лекси, — сказала Ли. — Лекси здорово изменилась, правда?

У Джуд по спине пробежал холодок.

— Ты позволила ей увидеться с Грейс?

Вопрос, видимо, удивил Ли, а может быть, и не вопрос, а повышенный тон Джуд.

— Она сказала, что вы не возражаете. Да и никакого судебного предписания мы не получали. То есть я знаю, конечно, что у нее нет опеки, но мы же все знали, что однажды она вернется…

И почему только Джуд раньше об этом не подумала? Ли Скиттер знала Зака и Лекси еще со времен учебы в школе. Несколько раз, когда было уместно, она говорила, как ей нравится Лекси. Можно не сомневаться, что она даже жалела девушку. Ее многие жалели. Когда в новостях показали сюжет о суде, многие затрубили во все трубы, что наказание слишком суровое. Ну да, бедная Лекси!

Джуд начала паниковать. И почему только они не заручились на всякий случай судебным запретом? Самое меньшее, что она могла сделать, — предупредить Ли и учителей в школе, что Лекси нельзя приближаться к дочери. Неужели полная опека не дает им этого права?

— Джуд! Что-то не так? Зак не говорил мне, чтобы я не допускала к Грейс ее мать.

Джуд отодвинула Ли в сторону и бросилась через двор, посыпанный опилками. У ворот она повозилась немного с замком и побежала дальше между деревьями к пляжу. Там она резко остановилась, содрогнувшись.

На пляже повсюду смеялись и играли дети. Воспитательница дневной группы сидела у выброшенной на берег коряги и следила за ребятишками.

«Успокойся, Джудит».

Она осмотрела берег.

Вот она — маленькая светлоголовая девочка рядом с молодой брюнеткой.

Лекси.

Джуд бросилась бежать, чуть не падая от охватившей ее внезапной ярости. Она схватила Лекси за руку, развернула к себе.

Лекси побледнела.

— Д-джуд.

— Привет, бабушка, — сказала Грейс. — Это моя новая подруга.

— Грейс, ступай к Тами, — строго сказала Джуд.

— Но…

— Немедленно! — рявкнула Джуд.

Грейс вздрогнула от сурового приказа, сникла и поплелась прочь, свесив голову.

— У тебя нет права находиться здесь, — сказала Джуд.

Лекси молча смотрела на нее. Джуд сразу отметила про себя, что она исхудала чуть не до истощения, но по-прежнему очень юна. А когда она обратила внимание на кудрявую неукротимую шевелюру, то вспомнила слова Мии: «Она на меня похожа, Madre, а что, если мне заплести дреды, как думаешь?» — и отпрянула, покачнувшись. Зря она сюда пришла, зря подошла к Лекси. Она еще недостаточно окрепла.

— Уходи, — еле слышно пробормотала Джуд. — Прошу тебя…

— Мне нужно было ее увидеть.

— И ты увидела. — Джуд от слабости чуть не падала, ей понадобились все силы, чтобы устоять.

— Она одинока, — сказала Лекси, глядя на Грейс, которая держалась в стороне от детей.

— А ты чего ожидала? — с горечью спросила Джуд. — Она выросла в разрушенной семье.

— Я хотела убедиться, что она счастлива. Я бы тогда сразу уехала. Но она не счастлива.

Джуд открыла сумочку, поискала бумажник трясущимися руками.

— Я заплачу, чтобы ты ушла. Сколько? Двадцать тысяч долларов? Пятьдесят? Просто скажи, сколько ты хочешь. — Лекси изменилась в лице, но Джуд трясло так сильно, что она уже плохо соображала. Тупая боль сдавила грудь, и у нее промелькнула ужасная мысль, как бы не упасть в обморок. — Сто тысяч. Что скажешь?

— Я отдала ее Заку, — сказала Лекси. — Отдала. Вы знаете, как это было тяжело? Можете представить?

— Что значит потерять ребенка? — переспросила Джуд. — Да, Лекси. Я знаю, каково это.

— Я сделала это, потому что любила ее, а еще потому, что доверяла вам, Заку и Майлсу, думала, вы станете для нее семьей.

Джуд прочла укор в глазах Лекси и поняла, что он заслужен, но от этого ей стало еще больнее.

— Мы и есть ее семья.

— Нет! Она вас боится, вы знали об этом? Она говорит, что вы никогда не обнимаете ее, не целуете. Она не понимает, почему вы ее так не любите.

Джуд почувствовала себя беззащитной, страх внутри ее усиливался, ее затрясло, она даже выронила сумку.

— Да как ты смеешь? — Но в ее словах не было ни злобы, ни яда.

— Я доверяла всем вам… — Голос Лекси осекся. Это был первый признак подлинности чувств, и Джуд за него ухватилась.

— Зак от всего отказался ради Грейс. От всего.

— Вы имеете в виду Южнокалифорнийский университет? Ваш святой Грааль? Вас никогда не заботило, чтобы он был счастлив. Главное, чтобы он выполнял то, что вы хотели.

— Это неправда.

— Он любил меня. Но для вас это ничего не значило.

— Ты убила его сестру, — сказала Джуд.

— Да, — ответила Лекси, губы ее дрожали. — И мне придется жить с этим каждый день своей жизни. Я сделала все, что могла, чтобы искупить свою вину перед вами, Заком и Грейс, но искупить ее невозможно. Я отдала вам свою свободу и свою дочь, а вам этого мало. Ну что ж, Джуд, пошли вы куда подальше. От меня вы больше ничего не получите. Грейс моя дочь, моя Миа. И я хочу вернуть ее. Мой адвокат сегодня подал прошение.

Лекси повернулась и пошла, а Джуд еще долго стояла на месте, глаза ее щипало, горло сжалось, а в ушах звучал голос Лекси, вновь и вновь повторявший: «Моя Миа».

* * *

Лекси шла по пляжу и не могла остановиться. Она двигалась не в ту сторону: велосипед остался на парковке в конце тупика. Но она не могла повернуть назад, не могла видеть, как Джуд заберет Грейс и уведет, словно для девочки опасно общаться с родной матерью.

Прохладный летний бриз трепал ей волосы, глаза от него слезились, но она все равно продолжала идти, спрятав руки в карманы. В конце пляжа она повернулась и посмотрела назад. Джуд еще не ушла.

Лекси хотелось быть твердой и непреклонной, чувствовать себя оправданной за то, что пришла сюда и предъявила права на дочь. Она и чувствовала это — полную оправданность, а причины она высказала Джуд. Главная из них та, что у Фарадеев был шанс сделать Грейс счастливой, но они им не воспользовались.

Чувства вины и раскаяния никогда не покидали Лекси, вот и теперь они напомнили о себе в полной мере. Она действительно разрушила семью Фарадеев. Вначале она надеялась, что приговор ей и тюрьма принесут им облегчение, но она лучше, чем кто бы то ни было, знала, что время и расстояние не излечивают. Было наивно предполагать, что Грейс будет расти в той же обстановке, в какой росли Миа и Зак, окруженная любовью и радостью. Так что в какой-то мере в том была вина и Лекси, что ее дочь теперь несчастна.

Все это так, все это давило тяжелым грузом на Лекси, но было еще кое-что, легкость, которую она не ощущала много лет. Это была надежда — яркий луч, осветивший черноту ее вины.

Она сама сможет поднять Грейс. Она сама станет той матерью, о которой когда-то мечтала. Быть может, у них не будет денег, большого дома, дорогой машины, но Лекси лучше многих знала, что хватит и одной любви. Это доказала Ева. Ей не хотелось снова причинять боль Фарадеям, особенно Заку, никак не хотелось, но она уже дорого заплатила за свою ошибку.

Лекси остановилась, вытерла глаза, огляделась по сторонам, удивившись тому, как далеко она зашла. За ее спиной остался общественный пляж — серая полоска песка на фоне темного леса. Отсюда она уже не видела, были там люди или нет.

Она хотела повернуть назад, но вдруг заметила ярко-розовое пятно. Лекси замерла, присмотрелась.

Это оказался кукольный домик с трепещущим флажком и пластмассовой башенкой под камень.

А ведь она не собиралась сюда идти. Сама не сознавая, что делает, просто шла, шла и шла, пока не оказалась в тени огромного дерева, в двух шагах от игрушечного домика одной маленькой девочки.

Но мысленно она находилась на другом пляже, много лет тому назад, где стояла под другим деревом, вдали мелькали огни дома, а рядом была подруга и юноша, которого, как она тогда считала, будет любить всегда.

«Мы его закопаем».

«Наш секретный договор».

«Наша клятва».

«Мы никогда не попрощаемся».

Их наивность в то время сияла, как начищенное серебро. Никогда она не верила во что-то так, как верила в них троих в ту минуту.

Лекси наклонилась, заглянула в маленькое окошко внутрь замка. В пластмассовых кроватках лежало несколько кукол Барби, их одежда повсюду разбросана. Раскрытая книжка валялась рядом с пустой коробочкой из-под сока.

Вот здесь Грейс играла в одиночку.

Лекси провела пальцами по «каменной» крыше и двинулась дальше, во двор. Здесь росла густая зеленая трава — летняя жара пока ее не выжгла, не высушила. К бревенчатой хижине пристроили деревянную террасу. В одном углу стоял старый стол для пикника с двумя скамейками, брезентовый навес для барбекю. Вдоль ограждения росли дикие розы, карабкаясь друг на друга вытянутыми стеблями.

Дом — дом Зака — представлял собой сельскую бревенчатую хижину с крышей, по швам которой рос мох. Серые каменные трубы придавали сооружению законченность. Она снова вспомнила вечеринку, на которую они сюда пришли в первый год учебы в старших классах. Тогда только несколько ребят пили алкоголь. Миа и Лекси просидели почти всю ночь на пляже, вдвоем, слушая музыку, доносившуюся из хижины. В то время Зак встречался с Эмили Адамсон, и Лекси помнила, как сильно она переживала, — Зак тогда занимал все ее мысли.

С грохотом открылась стеклянная дверь, и он вышел на порог.

— Лекси?

Сколько раз она мечтала о том, что увидит его снова, услышит, как он произносит ее имя?

Он вышел из хижины и сделал несколько шагов. Лекси так часто о нем думала, вглядываясь в фотографию, каждый дюйм которой отпечатался у нее в памяти, что сразу заметила, как сильно он изменился. Зак стал выше и шире в плечах, хотя похудел. На нем была серая футболка с логотипом Южнокалифорнийского университета и шорты цвета хаки, приспущенные на узких бедрах. Лицо худое, с резко обозначенными чертами. Это был уже не тот красавчик, при виде которого у девочек замирало сердце; он выглядел суровым и усталым, и в глазах его читалась печаль.

— Ты так ничего и не скажешь? — произнес он.

— Не ожидала тебя здесь увидеть.

— Это я не ожидал тебя здесь увидеть.

Неужели в его голосе прозвучало обвинение?

Она напомнила себе, что это он ее подвел, что Грейс несчастна, живя с ним, но ничего не помогло. Как и раньше, увидев Зака, она почувствовала, что тает. Он был ее величайшей слабостью с тех самых пор, как она впервые его увидела. Однако теперь многое изменилось. Он позволил ей сесть в тюрьму, позволил отказаться от дочери.

— Мне нужно было повидать Грейс, нужно было убедиться, что она счастлива.

Между ними всегда существовало притяжение, и, прежде чем Лекси осознала, что делает, она уже приближалась к нему. Но только подойдя совсем близко, на расстояние вытянутой руки, она поняла, что он не сделал к ней ни шагу. Остался стоять на месте, дав ей возможность самой подойти. Ну конечно!

— Почему ты здесь? — сказал он.

— Я должна была увидеть свою дочь.

— Нашу дочь.

— Да. — Лекси с трудом сглотнула.

Тысячу раз она воображала эту встречу, миллион раз, и никогда не думала, что в реальности они оба будут испытывать неловкость и отчужденность, вызванную той давней трагедией и тем, что последовало за ней. Ей хотелось расспросить его о Грейс, узнать, похожа ли на нее дочь хоть в чем-то, но она не могла этого сделать, не могла открыть ему свое сердце в нескольких простых словах. Ту же ошибку она совершала и раньше.

Зак внимательно смотрел на нее. Она чувствовала на своем лице его дыхание.

— Она тихонько посапывает во сне, совсем как ты. Тогда, раньше.

Лекси не знала, что ответить. Конечно, он знал, что у нее на уме, он всегда умел читать ее мысли. У нее участилось дыхание; у него тоже, она заметила. Она смотрела не отрываясь на его губы и вспоминала, как он выглядел, когда улыбался, как много они раньше смеялись, и снова ее пронзило острое чувство потери.

— Ты ни разу не ответила на мои письма.

— А какой смысл? — сказала она. — Мне казалось, так будет лучше, если мы просто забудем друг о друге. Первые два года тюрьмы были… трудными.

— Раньше я о тебе думал все время.

«Раньше». Она пожала плечами — слово больно кольнуло ее.

Зак дотронулся до ее руки робко, осторожно, словно опасаясь, что она сломается или завизжит, а может быть, он думал, что ей будет неприятно. Она не шелохнулась, просто смотрела на него, с изумлением сознавая, что ждет, когда он ее поцелует.

«Дура!» — беззвучно одернула она себя.

Лекси отпрянула, понимая, что должна держаться от него подальше. Какая же она идиотка, что подошла так близко! С первой же минуты их знакомства она отдала ему свое сердце. Так неужели она ничему не научилась после всего, что произошло?

— Ты позволил мне сесть в тюрьму, — сказала она, чтобы напомнить самой себе, кто он такой на самом деле.

— У меня не было выбора.

— Не надо, Зак, у тебя был выбор. А вот у меня его действительно не было. — Лекси вздохнула и посмотрела на этого юношу — мужчину, которого так любила с первого взгляда, и боль прошлого захлестнула ее. — Мне нужна Грейс, — спокойно заявила она. — Я сегодня подала документы.

— Я знаю, ты меня ненавидишь, — сказал он. — Но не поступай так с Грейс. Она не поймет. Я все, что у нее есть.

— Нет, — сказала Лекси. — Сейчас это уже не так…

Она услышала, как подъехала машина, заскрипев колесами по гравию, и совершенно точно знала, кто прибыл.

Джуд. Примчалась спасать сыночка и внучку от ужасной Лекси.

— До свидания, Зак, — сказала Лекси и повернулась, чтобы уйти.

— Лекси, подожди.

— Нет, Зак… — Она покачала головой, не обернувшись. — Я слишком долго ждала.

* * *

У Джуд дрожали руки, когда она пристегивала Грейс к сиденью в машине.

— Ой, бабушка!

— Прости, — пробормотала Джуд. В голове кололи иголки, прямо в глазницах, так что она плохо видела.

Отправив Майлсу эсэмэску, чтобы приезжал домой как можно скорее, она села за руль, но домой не поехала. Не смогла. Лекси ведь знала, где они живут.

— Почему меня забрали домой так рано, бабушка? — спросила Грейс с заднего сиденья. — Разве я плохо себя вела?

Домой. Все верно.

Она поехала в хижину Зака и припарковала машину рядом с его грузовичком. Прибыв на место, она схватила Грейс на руки и поспешила в дом, громко хлопнув за собой дверью.

Раздвижная стеклянная дверь осталась открытой. В доме пахло морем. Зак стоял на террасе, глядя вдаль.

Джуд унесла Грейс в спальню и положила девочку на кровать. Сунув ей в руки книжку, она сказала:

— Почитай минутку, хорошо? Я должна кое-что сказать твоему папе. Скоро вернусь.

Джуд вышла из комнаты, прикрыла дверь и направилась на террасу. По одному его виду — опущенные плечи, руки в карманах — она поняла, что произошло. Выходит, она опоздала.

— Здесь была Лекси, — сказала она с горечью.

— Да.

— Она хочет получить еще один шанс, но у нас его нет. Миа ушла навсегда. Я не могу каждый день смотреть на девушку, которая ее убила.

Зак взглянул на мать.

— Грейс ее дочь, ма.

От этих простых слов у Джуд перехватило дыхание. Ей вдруг показалось, будто она несется к пропасти, вернее, все они несутся. И она испугалась. За прошедшие годы они едва-едва научились жить заново. Они не могут пройти через все это еще раз.

Она издалека наблюдала, как ее незрелый сын-подросток превращался в мужчину. Горе его подкосило; отцовство вернуло к жизни.

Джуд взяла мобильный и позвонила другу, который много лет был адвокатом их семьи.

— Билл, это Джуд Фарадей. Девушка, по вине которой погибла Миа, вышла из тюрьмы и подала прошение об опеке над Грейс… Завтра? Отлично. Увидимся. — Джуд дала отбой.

— Грейс несчастлива, — сказал Зак, и ей невыносимо было слышать боль в его голосе.

— Но Лекси — не выход, Зак. Она — причина. Помни об этом. — Джуд дотронулась до его руки. Он нуждался теперь в ее силе. Быть может, нуждался и раньше, но не получил ее, но теперь она будет рядом, она его защитит.

23

На следующее утро Джуд проснулась рано и тщательно оделась.

— Это не похороны, — сказал Майлс, увидев ее в кухне.

— Разве? А впечатление как раз такое. Жду тебя в машине, — сказала она, поспешив уйти.

Меньше всего она сейчас нуждалась в демонстрации его морального превосходства или в бесконечных рассуждениях о том, что они будут делать. Разумеется, дзэн-мастер хотел обсудить идею о том, что появление Лекси в их жизни может им всем помочь излечиться. Вчера вечером, когда они вернулись от Зака, она впервые за все годы их совместной жизни велела ему заткнуться.

Он, видимо, усвоил урок, потому что не произнес ни слова, пока они забирали Грейс из детского сада, высаживали у «Глупого мишки», а потом ехали в Сиэтл.

В час дня Зак присоединился к ним в вестибюле Смит-Тауэр, и через десять минут они уже сидели в угловом кабинете с видом на залив Эллиотт и Пайн-Айленд. С этого удобного места их островок казался холмом, заросшим густым зеленым лесом и дрейфующим по морю сине-стального цвета; он казался необитаемым.

— Сегодня от Скота Джейкобза в мой офис доставили прошение, — сообщил Билл, когда они покончили с приветствиями. — Алекса Бейл изъявила желание изменить план воспитания, по которому у Зака в настоящее время полная опека.

— Она хочет забрать у меня Грейс? — спросил Зак, застыв на стуле. — Она считает, что я плохой отец?

— По сути, нет. Она добивается совместной опеки, — ответил Билл.

— Как она может так поступать? — возмутилась Джуд. — Она отказалась от опеки сразу после рождения Грейс.

— Планы воспитания редко высекаются на камне, Джуд. В данном случае Алексе понадобится продемонстрировать существенные изменения в ее жизненных обстоятельствах, а выход из тюрьмы, безусловно, тому способствует.

— Так что будет? — спросил Зак.

— Для начала будет проведено предварительное слушание для установления достаточности причин пересмотра дела. Там будет определено, изменились ли ее жизненные обстоятельства в той мере, чтобы двигаться дальше. Затем будет выдвинуто предложение о временном порядке, который установит опеку или права на посещения вплоть до заседания суда. Исходя из практики, пройдет по меньшей мере год, прежде чем мы доберемся до суда. Суд назначит опекуна-представителя в судебном деле для определения лучших интересов ребенка и защиты интересов Грейс.

— На все это нужны немалые средства, — сказал Майлс. — Откуда у нее возьмутся деньги?

— Вероятно, ей будет предоставлена бесплатная юридическая помощь. Или кто-нибудь возьмется за дело на общественных началах, — сказал Билл. — В лучшем случае она получит права на посещения, в худшем — совместную опеку. Однако вы должны учесть следующее: суд всегда будет настаивать на воссоединении с матерью, если только она явно не подходит на роль родителя или представляет опасность для Грейс.

— Вы говорите, что она всегда будет частью нашей жизни, — сказала Джуд.

— Она уже ею стала, — ответил Майлс. — Она приходится Грейс…

— Я не с тобой разговариваю, — зашипела Джуд на мужа и обратилась к адвокату: — Она совершенно не годится в матери. Бросила Грейс при рождении, ни разу ей даже поздравительной открытки не прислала. Работы у нее нет, родственников здесь тоже нет. Ее родная мать была преступницей и наркоманкой. Кто знает, какими друзьями она обзавелась в тюрьме? Мы бы не хотели, чтобы Грейс общалась с такого рода людьми.

— Ма, — сказал Зак, вздрогнув. — Ты несправедлива. Лекси совершенно не похожа на свою мать.

— Ты должен противостоять ей в этом вопросе, — сказал Билл, сурово глядя на Зака. — Ты теперь отец, не старшеклассник. Ты должен защитить Грейс, а для этого тебе необходимо сохранить свои права. Если Алекса получит опеку, пусть даже частичную, кто гарантирует, что она не уедет с Грейс? Она сделала свой выбор, насколько я понял. Она не общалась с Грейс. Ни разу не написала. У меня не складывается благоприятное впечатление о том, какая из нее получится мать. Мы должны действовать в интересах твоей дочери. И по крайней мере сейчас моя задача — не подпустить ее к Грейс.

— Совершенно верно, — поддакнула Джуд.

— И почему же это в интересах Грейс? — поинтересовался Зак. — Лекси ее мать.

Билл раскрыл папку.

— А я тебе объясню. Я знакомился с тюремными отчетами о поведении Алексы, Зак, и ничего хорошего там не нашел. Не зря она отсидела лишних полгода. Драки. Нарушение правил распорядка. Ее не раз ловили на том, что она приобретала наркотики.

Кажется, среди прочих — валиум. Ты ее знаешь такой, какой она была в прошлом, Зак, но тюрьма меняет людей, и, похоже, твоя Алекса неправильно себя там вела. Ее теперешнюю ты не знаешь. Неужели ты действительно думаешь, что Грейс будет в безопасности рядом с таким человеком?

— Наркотики? — переспросил Зак, хмурясь.

— А учитывая ее семейную историю, думаю, Алекса не та девушка, которую ты помнишь, Зак. Она много дней просидела в одиночной камере. Она сломала какой-то женщине нос, — сказал Билл. — Она на самом деле может быть опасной.

Зак откинулся на спинку стула, тяжело вздохнув.

— Наркотики, — повторил он, качая головой.

— Мы будем бороться, — сказала Джуд. — У нас нет иного выхода.

— Хорошо. — Билл кивнул. — Я подам наш ответ и сообщу вам, когда назначат слушание.

* * *

— Я снова причиняю им боль, Скот, — сказала Лекси, вышагивая по кабинету адвоката.

— Да, — сказал Скот. — Думаю, они не хотят, чтобы им напоминали о случившемся.

— О том, что я сделала.

— То, что ты сделала, не имеет отношения к тому, кто ты есть на самом деле, Лекси. О тебе вообще сейчас речь не идет. Главное — твоя дочь. Ты любишь ее, ты ей нужна. На этом и сосредоточься. Это то, что зависит от тебя. Горе Фарадеев — их проблема.

Она только увидела Зака — и снова погибла. От тоски по нему захотелось убежать, спрятаться. Сколько еще она будет его любить?

— Я видела, что Зак ее очень любит, — сказала Лекси с нежностью.

— Речь не о нем. И не о них. И не о том, что ты сделала. Речь о Грейс. Каково это, Лекси, когда мать от тебя отворачивается?

Лекси перестала метаться и посмотрела на адвоката.

— Спасибо. Я теперь смотрю в будущее.

У него на столе зазвонил телефон внутренней связи. Скот протянул руку и снял трубку.

— Привет, Би… сам Брейн, вот как? Ладно, спасибо. — Он повесил трубку, открыл настольный календарь и что-то записал. Потом посмотрел на Лекси. — Ты должна быть сильной, Лекси.

— Я стараюсь.

— По-настоящему сильной, — сказал он. — Они дают отпор.

* * *

Два дня спустя Лекси снова оказалась в зале суда. Стоило ей переступить порог, как тут же нахлынули болезненные воспоминания. Поэтому, когда Скот попросил Лекси одеться в черное, она отказалась. Она не станет повторять тот день. Накануне слушания она снова зашла в уже знакомый магазинчик и купила длинную юбку цвета морской волны, тонкий пуловер более светлого оттенка и сандалии.

В своей новой женственной одежде Лекси попыталась забыть, как чувствовала себя та девушка в черном, которую когда-то увели из этого зала в наручниках.

К ней подошел Скот, мягко коснулся руки.

— Они здесь, — сказал он.

Лекси машинально выпрямила спину. Ее пронизала дрожь. Она не хотела оборачиваться, но разве можно было удержаться? Слишком сильно ее тянуло к Заку.

Когда она посмотрела на него, сердце едва не выскочило у нее из груди. На Заке был тот же самый костюм, что и тем вечером, когда они отправились вместе на танцы, только теперь пиджак едва застегивался.

«Можно тебя поцеловать, Лекси?…»

Она отвернулась, попыталась отбросить неуместные воспоминания. Вместе со Скотом прошла к столу слева от судьи; Зак со своим адвокатом сел за стол напротив, через проход.

Последним вошел мировой судья. Это был тучный мужчина с блестящей лысой головой и бифокальными очками без оправы, сидевшими на крупном носу с венозной сеточкой. Судебный пристав, элегантный азиат в форме, широко улыбаясь, занял свое место на скамье.

Мировой судья расправил мантию и опустился в кресло.

— Мы собрались здесь, чтобы установить достаточность причин для изменения воспитательного плана, — сказал он, шелестя бумагами на столе. Наконец, найдя нужную бумажку, он обратился к адвокату Лекси: — Мистер Джейкобз!

Скот поднялся, шепотом велев Лекси последовать его примеру.

— Мисс Бейл обращается к суду с просьбой об изменении воспитательного плана. В 2004 году мисс Бейл была выпускницей средней школы, которая впервые влюбилась и намеревалась продолжить обучение в колледже. Благодаря хорошим оценкам и академической характеристике она заслужила стипендию в университете Вашингтона. В восемнадцать лет она мечтала стать юристом.

Но один неверный шаг, сделанный летним вечером, изменил все, как для моей клиентки, так и для семьи Фарадеев. Закари Фарадей пообещал родителям, что будет ответственным водителем на школьной вечеринке с выпивкой, однако не сдержал слова и напился. Его сестра-двойняшка, Миа, также пила в ту ночь. Именно поэтому, вследствие трагических обстоятельств, Алекса Бейл предложила отвезти Фарадеев домой. Ехать предстояло меньше мили.

В аварии погибла Миа Фарадей. В то время я посоветовал Алексе Бейл не признавать своей вины и бороться за свободу, но Алекса — глубоко моральная молодая женщина, со своими представлениями о добре и зле. Она признала себя виновной и отправилась в тюрьму, надеясь, что заключение поможет искупить ее вину.

В тот момент она еще не знала, что ждет ребенка. Первоначально она планировала отдать младенца на усыновление, но Зак Фарадей предложил воспитывать их дочь. Она была так благодарна и так измучена чувством вины из-за смерти Мии, что согласилась предоставить Закари полную опеку.

В тюрьме Алекса получила диплом бакалавра по социологии, а теперь она надеется получить диплом магистра по той же дисциплине, чтобы помогать другим подросткам, столкнувшимся с жизненными трудностями.

Она достойная молодая женщина, и я нисколько не сомневаюсь, что она будет примерной матерью. Государство заинтересовано в воссоединении матерей с детьми. В данном случае абсолютно очевидно, что моя клиентка существенно изменила свои жизненные обстоятельства и заслуживает воссоединения с дочерью. — Скот коснулся руки Лекси, сказав «спасибо», и оба сели на место.

Слово взял Билл. В маленьком судебном зале с обшарпанными стенами и потертым полом выглядел он внушительно — дорогой серый костюм, строгий профиль.

— Здесь не может идти речь о каком-либо изменении воспитательного плана. Мисс Бейл села в тюрьму за причинение смерти при пьяном вождении. Особо тяжкое преступление. — Он сделал паузу, многозначительно посмотрев на Лекси. — Женская тюрьма, ваша честь, находится меньше чем в часе езды от Пайн-Айленд. Ей совсем необязательно было исчезать из жизни дочери. Она предпочла не быть матерью. Когда Закари Фарадей писал ей письма, рассказывая о Грейс, даже посылал фотографии, мисс Бейл отсылала письма обратно нераспечатанными. Она не писала писем своей дочери и не звонила ее отцу. В течение всего срока заключения она ни разу не пыталась связаться с ней каким-либо образом. Бывшая сокамерница мисс Бейл, некая Кассандра Войочески, подтвердит, что мисс Бейл выразила намерение никогда не видеть свою дочь.

Вряд ли стоит удивляться отсутствию материнского инстинкта у мисс Бейл. Ее родная мать была преступницей и наркоманкой. Насколько нам известно, у мисс Бейл у самой есть проблемы с наркотиками.

В заключение мы просим оставить соглашение об опеке без изменения. Мисс Бейл неподходящий родитель, а ее жизненные обстоятельства не изменились в значительной степени с того времени, когда она добровольно отказалась от опеки над ребенком. — Билл коротко кивнул и сел на место.

Мировой судья постучал карандашом по столу.

Лекси едва дышала, ожидая решения. Слова Билла подпустили яду, который теперь курсировал по ее жилам и растворялся в крови.

— У нас все-таки есть достаточные причины двигаться дальше, — изрек мировой судья. Он открыл лэптоп на своем столе и, нажав несколько клавиш, уставился в экран. — Назначим дату суда на девятнадцатое апреля одиннадцатого года. Адвокаты согласны?

Оба юриста выразили согласие.

— Целый год? — прошептала Лекси. — Не может быть…

— Тише, — шикнул на нее Скот.

Мировой судья продолжал:

— До тех пор установим временный порядок для перехода к воссоединению. Я назначу опекуна-представителя для исследования всех вопросов и обстоятельств, а затем выводы представителя будут доведены до суда. — Он просмотрел какие-то бумаги. — Назначаю Хелен Адамс. Если указанное время ей не подойдет, я сообщу об этом обеим сторонам. А теперь обратимся к временному плану. Мистер Джейкобз?

Снова поднялся Скот.

— Мисс Бейл стремится к немедленному воссоединению со своей дочерью и просит ввести временный порядок совместной опеки.

Слово предоставили Биллу.

— Это просто смехотворно. У мисс Бейл нет ни работы, ни средств, ни жилья. Каким образом она сможет взять на себя ответственность совместной опеки над малолетним ребенком? Кроме того, мисс Бейл не обладает родительскими навыками. Как я уже упоминал, ее родная мать была наркоманкой, бросившей свою дочь, поэтому мисс Бейл ничего не знает о позитивном воспитании. Возможно, пройдя какие-нибудь родительские курсы, она будет готова принять частичную опеку, но не сейчас. К тому же не стоит закрывать глаза на поведение мисс Бейл в тюрьме — в две тысячи пятом году она несколько раз попадала в одиночную камеру за драки и употребление наркотиков. Помимо всего прочего, у нее есть возможность скрыться во Флориду, где сейчас проживают ее родственники. Кто гарантирует, что она не попытается увезти туда дочь? Она ведь уже демонстрировала неуважение к закону. Мы выдвигаем предложение исключить посещения и все попытки к воссоединению до изменения воспитательного плана в следующем году. За это время мисс Бейл продемонстрирует свои истинные намерения относительно воспитания дочери.

— Ваша честь! — произнес Джейкобз, поднимаясь с места. — Даже на первый взгляд это карательные меры. У мисс Бейл нет проблем с наркотиками. Это…

Мировой судья поднял вверх пухлую руку.

— Я разрешу вашей клиентке навещать дочь в присутствии третьего лица. Ситуация непростая, мать и дочь долгое время находились в разлуке, поэтому профессиональный специалист по воссоединению будет присутствовать во время визитов, если только роль наблюдателя не согласится исполнять кто-то из родственников ребенка. До следующего заседания суд будет регулярно получать отчеты от опекуна-представителя. — Он стукнул молотком по столу. — Следующее дело.

Лекси показалось, будто удар молотка пришелся по ней. Повернувшись к Скоту, она попыталась сохранить улыбку на лице ради него — все-таки он так старался. Не хотелось, чтобы он узнал, что от слов «визиты в присутствии наблюдателя» ей стало нехорошо. Ей случалось бывать в той комнате, под бдительным оком какого-нибудь бесстрастного профессионала; только тогда она была маленькой девочкой. Теперь же она будет недостойной доверия матерью.

— Я смогу проводить с ней время. Это самое главное, верно?

Скот взял ее за локоть и направил к боковой двери. Оказавшись в коридоре, он повел ее в тихий уголок.

— Прости меня, Лекси.

— Не извиняйся. Я знаю, ты сделал все, что было в твоих силах. Я получила право видеться с ней, узнать ее. Я докажу всем им, что заслуживаю еще одного шанса. Год — долгий срок. Может быть, к тому времени…

— Все не так просто, — сказал адвокат.

— Что ты имеешь в виду?

— Суд пожелал, чтобы твои посещения проходили под наблюдением профессионального социального работника, который специализируется на трудных случаях воссоединения.

— Я знаю.

— Услуги таких профессионалов стоят очень, очень дорого.

В Лекси вскипело незнакомое чувство горечи, оставив неприятный привкус во рту.

— Ну разумеется, все сводится к деньгам.

— Я начну поиски. Обязательно найдется какой-нибудь выход, но сейчас я вижу только один: попросить кого-нибудь из Фарадеев присутствовать при встречах.

— Да. Так они тебе и согласятся.

— Не сдавайся, Лекси. Я буду действовать дальше.

— Конечно, — сказала она, набрасывая ремешок сумочки на плечо. Ей не терпелось выбраться из этого смешного девичьего наряда. Сразу следовало догадаться: вся юридическая система настроена на то, чтобы давать таким людям, как Фарадеи, то, что они хотят. — Я ухожу отсюда, Скот. Спасибо. — Она направилась к выходу.

Он схватил ее за руку.

— Только не наделай глупостей, Лекси.

— Каких, например? Полюблю свою дочь? — Голос ее дрогнул, и, повернувшись, она быстро пошла прочь.

24

Лекси сидела на скамейке в парке перед офисом Скота.

Она все знала о том, каково это, когда тебя бросают. Давным-давно, когда сначала на нее перестала обращать внимание мать, и потом, когда в ее жизни одна приемная семья сменяла другую, она пыталась перестать надеяться на большее. Девчонкой, бывало, сидела в каком-нибудь кабинете, среди множества людей, в ожидании новых родителей, не сводя глаз с часов на стене, следила за стрелками и думала, что на этот раз не будет переживать, на этот раз откажется от надежды, а без нее она станет неуязвимой.

Но никогда не получалось. По какой-то причине, которую она так и не поняла, надежда в ней засела накрепко. Даже в тюрьме, стоя в очереди среди женщин с опустошенным взглядом, в котором уже не было никакой надежды, она не смогла стать одной из них. Даже валиум не смог уничтожить в ней надежду. Все дело в том, что она верила. Сама толком не знала во что — в Бога? В добродетель? В себя? Ответа не находила, но сознавала, что если будет поступать правильно, стараться изо всех сил, отвечать за собственные ошибки и поступать по совести, то ей все удастся. Она не будет такой, как ее мать.

Она все так и делала. Пошла в тюрьму, чтобы ответить за свою вину. Отказалась от дочери, потому что очень, очень ее любила. Она пыталась поступать правильно и тем не менее по-прежнему не видела просвета.

Она получила право навещать Грейс, но денег не было.

Как теперь прожить целый год на этом острове, видеть дочь, но не быть рядом с ней? И как ей получить работу — бывшей заключенной, почти без всякого опыта и рекомендаций, — которая оплатила бы жилье, питание и еще осталось бы на оплату счетов адвоката и социального работника? И если бы ей каким-то образом удалось всего этого добиться, то она проводила бы выходные с дочерью всякий раз под пристальным надзором. Разве смогут завязаться настоящие отношения в такой обстановке?

Проще было сдаться. Сесть на любой автобус до Флориды, где, говорят, всегда светит солнце, и уже оттуда писать письма Грейс — теперь никто не сможет отнять у нее этого права, — и они с дочерью смогли бы узнать друг друга хотя бы таким старомодным способом. Возможно, через несколько лет ей бы удалось добиться и встречи с дочерью.

Все, что для этого нужно было сделать — сдаться. Просто принять поражение и купить билет на ближайший автобус.

Бросить свою дочь во второй раз.

От одной мысли Лекси стало плохо. Она вспомнила те часы, что провела в одиночной камере, где ей казалось, что она растворяется в зловонной темноте и вот-вот исчезнет. И только Грейс вытягивала ее из того ужаса, Грейс, убедившая Лекси бросить успокаивать себя валиумом и действовать кулаками. Грейс, заставившая ее вернуться к самой себе. По крайней мере, мысль о Грейс.

Лекси поднялась и направилась в контору Джейкобза. Махнув секретарше на входе, она вошла в кабинет без стука.

— Прости, что помешала.

— Ты не мешаешь Лекси, — сказал он, отодвигаясь от стола.

Она достала стодолларовую банкноту, присланную тетей Евой.

— Сколько времени я смогу провести за эти деньги с Грейс?

— Не много, — ответил он печально.

Лекси прикусила губу. Она знала, что сказать, но боялась.

— Есть только один способ, чтобы я могла видеться с дочерью, да?

Скот медленно кивнул.

Прошла еще минута. Лекси хотела, чтобы он отговорил ее от этого шага.

— Тогда ладно, — сказала она после затянувшейся паузы.

Снова повесив сумку на плечо, она вышла из кабинета. Оказавшись на улице, отстегнула велосипед, взгромоздилась на него и поехала из города. Она избегала маршрута через Найт-роуд, хотя тот мог бы сэкономить ей три мили, и отправилась в объезд.

Лекси не позволяла себе думать, куда едет и что будет делать, пока не оказалась на месте.

В начале длинной подъездной гравийной аллеи она слезла с велосипеда.

Дом по-прежнему выглядел красивым на фоне синего пролива и еще более синего неба. В саду царил хаос, но его мог бы заметить только тот, кто видел этот сад раньше. Непосвященный наблюдатель видел лишь буйство растений и красок.

Лекси держала велосипед за руль, спускаясь по неровной дороге. У гаража она осторожно положила велосипед на стриженую траву, а затем подошла к двери и нажала кнопку звонка.

Странно, но это простое действие, звонок в дверь, отбросило ее в прошлое. На долю секунды она снова превратилась в юную девушку, с колечком от возлюбленного на пальце, которая пришла в гости к подруге.

Дверь открылась, за ней стояла Джуд. В черной футболке и леггинсах она выглядела невероятно худой; бледные кисти и стопы казались чересчур длинными, костлявыми и были испещрены голубыми венами. Фиолетовые круги под глазами ее старили, в волосах пробивалась седина.

— Сколько нужно наглости, чтобы явиться сюда, — наконец произнесла Джуд. Голос ее чуть дрожал, и эта дрожь помогла Лекси справиться с внезапной слабостью и волнением.

— Вам самой ее не занимать. Грейс моя дочь.

— Грейс здесь нет. А в детском саду тебе больше не позволят с ней разговаривать.

— Я пришла не для того, чтобы повидать Грейс, — сказала Лекси. — Я пришла, чтобы повидать вас.

— Меня? — С каждой секундой Джуд все больше бледнела. — Зачем?

— Можно войти?

Джуд помедлила, а потом все-таки отступила — то ли пропуская Лекси, то ли отдаляясь от нее, она сама толком не поняла, Лекси вошла в дом и закрыла за собой дверь.

Первое, что она увидела, — зеленый свитерок Мии, висевший на вешалке. Она тихо охнула и потянулась к нему рукой.

— Не трогай! — резко сказала Джуд.

Лекси убрала руку.

— Чего ты хочешь?

Лекси не могла стоять рядом с этим свитером — ни дотронуться до него, ни отвернуться, — поэтому она прошла мимо Джуд в комнату со стеклянными стенами. Сквозь окна от пола до потолка виднелся пляж. Вон там Зак когда-то сказал, что любит ее, а там они закопали свою капсулу времени. Доказательство. Договор. Клятва.

Она повернулась спиной к окну. Джуд стояла возле массивного камина. В этот летний день в камине гудело пламя, а хозяйка дома все равно мерзла.

Лекси вспомнила, какой красивой и уверенной когда-то была Джуд, как Лекси хотелось иметь такую мать, как она.

— Помните, как мы познакомились? — тихо спросила Лекси, не двигаясь с места. — Это был первый день занятий в новой школе. Я просто подошла к Мии и спросила позволения присесть рядом. Она ответила, что это социальное самоубийство, а я сказала…

— Перестань.

— Не хотите вспоминать? Поняла. Думаете, мне хочется? Я по-прежнему чувствую, что она рядом, я слышу ее смех, слышу, как она произносит: «Madre, дашь нам что-нибудь перекусить?», а вы, рассмеявшись, отвечаете: «Я живу, чтобы обслуживать тебя, Миа». Я так завидовала вашему дружному семейству, тому, какой матерью вы были. Часто мечтала стать здесь своей, впрочем, вы об этом знаете. Поэтому вы и хотели, чтобы Зак уехал учиться в Калифорнию. Вы хотели разлучить нас. — Лекси вздохнула. — Возможно, вы были правы. Что бы я делала, если бы Грейс влюбилась в семнадцать лет? Кто знает? Мы были так молоды. Теперь я это понимаю. Слишком молоды. — Она сделала несколько шагов к Джуд, и та поежилась от ее приближения. — Когда-то вы были лучшей матерью в мире.

— И что с того? — безучастно спросила Джуд.

— А то… вы должны понимать, что я чувствую к Грейс. Почему мне необходимо видеться с ней. Вы, как никто, должны это понимать.

Джуд шумно вздохнула и скрестила руки на груди.

— Уходи, Лекси. Немедленно.

— Я не могу оплачивать социального работника во время моих свиданий с Грейс. Но я смогла бы с ней видеться, если вы согласитесь присутствовать.

— Убирайся из моего дома.

Лекси уменьшила расстояние между ними. Она чувствовала волнение Джуд, но была в ней еще и печаль, именно к этой печали Лекси сейчас и взывала.

— Вы любите Грейс. Знаю, что любите. В этом мы с вами похожи. Возможно, вы не знаете, куда идти — вперед или назад, но вы помните, как нужно любить. Я ее мать. Независимо от того, что я сделала, девочке нужно знать, что я ее люблю. Если она об этом не узнает… — Тут голос Лекси все-таки дрогнул. — Я не причиню Грейс вреда. Клянусь! И я буду держаться от Зака подальше. Просто дайте мне возможность узнать дочь. Умоляю!

Лекси хотела сказать еще много слов, чтобы убедить Джуд, но не смогла. Пауза становилась все тяжелее, и, в конце концов, Лекси пожала плечами и направилась к двери, где зеленый свитер служил болезненным напоминанием о подруге. Остановившись на секунду, Лекси обернулась и посмотрела на Джуд, которая не двинулась с места.

— Миа приняла бы мою сторону, — сказала Лекси.

Джуд наконец посмотрела на нее.

— Благодаря тебе мы об этом теперь не узнаем.

* * *

Джуд совсем окоченела, стоя у камина, глядя немигающим взглядом на закрытую дверь, на зеленое размытое пятно рядом с дверью и стараясь ничего не чувствовать. В какой-то момент она осознала, что звонит телефон. Прошла на деревянных ногах на кухню, сняла трубку и ответила:

— Алло?

— Я звоню тебе уже два часа, — раздался голос ее матери.

Джуд вздохнула.

— Разве?

— У тебя что, очередной плохой день? Я могла бы…

— Ко мне только что приходила Лекси, — сказала Джуд и сама удивилась, что произнесла эти слова вслух. На самом деле она не хотела обсуждать это с матерью — она, черт возьми, вообще ничего не хотела с ней обсуждать, — но сейчас ей трудно было сдержаться. Нервы давали о себе знать.

— Девушка, которая вела машину той ночью?

— Да.

— О боже! Ну и наглость!

— Я так ей и сказала. — Джуд, обессилев, привалилась к стене. — Она хочет, чтобы я присутствовала при ее встречах с Грейс, иначе суд не разрешил свидания.

— Ты, разумеется, ей отказала. Я бы так поступила.

До нее не сразу дошли слова матери. А когда дошли, Джуд расправила плечи.

— Вот, значит, как.

— Только так.

Джуд оторвалась от стены и подошла к окну. Там она увидела неухоженный, изменившийся сад. Пьянящая голову смесь ярких цветов и умирающей черной листвы. «Я бы так поступила».

— Ты не должна позволить этой девушке снова причинить тебе боль, — сказала мать.

«Миа приняла бы мою сторону».

Мать продолжала что-то говорить, кажется, насчет горя, как будто знала, что чувствует сейчас Джуд, но Джуд ее не слушала. Она двинулась к лестнице, словно пойманная волной. Сама не понимая как, она оказалась у двери в комнату Мии и впервые за много лет открыла ее. Подошла к кладовке, распахнула дверь и шагнула внутрь. Свет включился автоматически. А вот и она, там, где Джуд ее оставила. Коробка, помеченная словом «Миа».

Тонкий слой пыли свидетельствовал о том, что Джуд давно здесь не бывала. Ей понадобились годы, чтобы найти силы упаковать эти вещи. А когда она это сделала, то сил на воспоминания уже не хватило.

— До свидания, мама, — сказала Джуд и дала отбой, уронив трубку на ковер.

Она опустилась на колени и открыла коробку. Внутри лежали тщательно сложенные вещи, скопившиеся за короткую жизнь Мии. Школьные альбомы. Призы за футбол и волейбол. Старая розовая балетная пачка, когда-то сшитая для шестилетней девочки. Толстовки с логотипом Южнокалифорнийского университета. Раздетые куклы Барби и пара потертых белых детских туфелек. Все, кроме дневника, который так и не нашелся.

Джуд вынимала каждую вещь, нюхала, прижимала к лицу. Она проплакала не один год, но эти слезы почему-то казались особенно горючими, они жгли глаза и щеки. На дне коробки лежала фотография в рамке, на которой Миа, Зак и Лекси небрежно обнимали друг друга. Они весело улыбались.

Ей показалось, что еще немного — и она услышит их смех…

«Миа приняла бы мою сторону».

Как ни странно, эта фраза вернула ей дочь, словно та появилась в дверях, сказала: «Привет, Madre» — и рассмеялась. И это была не Миа из обрывочных воспоминаний, а Миа наяву, с ее потрясающей улыбкой, с удивительным чувством стиля и трогательной неуверенностью.

Миа действительно приняла бы сторону Лекси. При мысли о том, что сказала бы ее дочь, Джуд устыдилась до глубины души. Мать взывала к самому дурному, что было в Джуд: «Ты, разумеется, ей отказала». Лекси же взывала к самому чистому:

«Когда-то вы были лучшей матерью в мире».

Воспоминания атаковали ее одно за другим, а Джуд слишком устала, чтобы им сопротивляться. Она вспомнила Мию, какой та была в выпускном классе — тихая, задумчивая девушка восемнадцати лет, даже не представлявшая, в какую красавицу превратилась; она впервые тогда влюбилась, и ее сердце разбил мальчишка. Эта девушка любила безмерно и находила радость в простых вещах — старой мягкой игрушке, диснеевском мультике, объятиях матери.

От этой мысли у Джуд что-то внутри сломалось, словно мышца отделилась от кости.

«Привет, Madre, как прошел день?»

Оба ее ребенка считали, что прекрасно говорят по-испански после первого года обучения. Это ее жутко смешило, и они это знали.

Она долго так просидела, впервые за много лет вспоминая Мию — по-настоящему вспоминая, — и эти воспоминания о дочери помогли ей вернуть потерянное в себе. И тогда она до слез, до нервной дрожи устыдилась того, во что позволила себе превратиться.

* * *

Джуд не знала, сколько там пробыла.

Наконец она взглянула на часы и с удивлением обнаружила, что пора забирать Грейс из детского сада. В былые дни она вообще могла забыть о внучке. Так бы и просидела несколько часов в кладовке, может быть, даже задремала. Но сейчас она спустилась вниз, взяла ключи от машины и поехала к «Глупому мишке», не опоздав ни на минуту.

— Привет, бабушка, — сказала Грейс печально, и Джуд сразу вспомнила слова Лекси: «Она вас боится».

Во время короткой поездки домой Джуд наблюдала за внучкой в зеркало заднего вида.

Девочка очень была похожа на Мию, но впервые Джуд испытывала боль не от похожести, а, наоборот, от различий. Миа и Зак постоянно смеялись, болтали, исследовали свой мирок, как парочка миниатюрных магелланов, уверенных и радостных, убежденных в том, что их любят.

Джуд припарковала машину и помогла внучке выйти. Грейс поскакала к дому.

— Хочешь поиграть в какую-нибудь игру? — спросила Джуд, подходя к ней.

Грейс посмотрела на нее с явным удивлением.

— Ты будешь со мной играть?

— Конечно.

— Здорово! — Грейс побежала в дом, в свою комнату, и уже через несколько мгновений появилась вновь, держа в руках ярко раскрашенную коробку «Парашюты и лесенки». — Готова?

Джуд прошла вместе с Грейс к столу.

— Ты мне сегодня показалась какой-то тихой в детском саду, — сказала Джуд, двигая вперед свою фишку.

Грейс пожала плечами.

— Почему?

Грейс снова пожала плечами.

— Мама Джейка принесла угощение.

— И тебе ничего не досталось?

— Нет, досталось немножко. — Грейс уставилась на доску.

— А, — сказала Джуд, наконец поняв. — Его мама принесла угощение.

— Все мамы иногда приносят что-нибудь сладкое.

Джуд откинулась на стуле. Что тут удивительного? В течение восемнадцати лет она сама была мамой, которая привозила угощение. Она была мамой, которая присутствовала на вечерах, экскурсиях, везде-везде. А вот для своей внучки она ни разу не сделала ничего подобного.

— Я бы тоже могла принести кексики.

— Ладно, — сказала Грейс, не поднимая глаз.

И снова Джуд поняла.

— Это не то же самое, что мама, да?

— Ты будешь играть?

— Конечно, — сказала Джуд. И следующий час сосредоточенно двигала фишки по разноцветным квадратикам. Она не переставая что-то рассказывала, спрашивала, и постепенно Грейс разговорилась.

Но Джуд понимала, что Лекси права: Грейс нельзя назвать счастливой девочкой. Почти все ее разговоры сводились к маленькому зеркальцу на запястье — воображаемой подруге. И почему только дети заводят себе воображаемых друзей? Не нужно быть психологом, чтобы ответить на этот вопрос. Они так поступают потому, что им одиноко и у них нет настоящих друзей.

Джуд так внимательно следила за Грейс, что не услышала, как открылась входная дверь.

Вошел Зак и швырнул тяжелый рюкзак на кофейный столик.

— Папа! — Грейс просияла, кинувшись на руки к Заку. Он поднял ее, расцеловал все личико, а она хихикала и твердила, чтобы он перестал.

За сыном вошел улыбающийся Майлс.

Джуд посмотрела на обоих, на мужа, которого так долго любила, а потом практически забыла о нем, и на мальчика, которого растила, словно редкий цветок, почти всю его жизнь, чтобы затем от него отвернуться. Она видела, как горе изменило их лица, взгляд, даже осанку, и понимала, что сама сыграла в этом немалую роль. Она была той трясиной, которая затянула их в болото горя, не позволяя выбраться на твердь. Без нее они бы давно пришли в себя.

«Когда-то вы были лучшей матерью в мире».

Джуд поднялась.

— Мне нужно поговорить с вами обоими.

Зак нахмурился.

— Грейси, а где твои раскраски и карандаши? Я так люблю смотреть, как ты раскрашиваешь.

— Хорошо, папа. — Она сползла у него с рук и умчалась.

Джуд сложила ладони. Теперь, полностью завладев их вниманием, она боялась произнести это вслух.

— Сегодня ко мне приходила Лекси.

Зак оцепенел.

— Что она хотела?

Джуд посмотрела на сына. Уже мужчина; совсем молодой, но мужчина, и она так гордилась им, что сердце не выдерживало. А когда за последние несколько лет она говорила ему об этом?

— Лекси попросила меня присутствовать при ее встречах с Грейс. Назначенный судом социальный работник ей не по карману.

— И что ты сказала? — поинтересовался Майлс.

— Она не узнает свою дочь, если я не соглашусь, — сказала Джуд, оттягивая время.

— Так что ты сказала? — повторил Зак вопрос отца.

У Джуд быстро забилось сердце.

— Я боюсь, — тихо произнесла она. Такой уязвимой она себя еще не чувствовала. Она была неуверенна, напугана. Обычно она прятала эти чувства от Зака и Майлса, но сейчас не было сил.

Она подошла к сыну, который никогда ничего не боялся, никогда не испытывал одиночества, пока была жива сестра, но теперь по его взгляду она прочла, что он знает и то и другое.

— Я не хочу этого делать, — сказала Джуд, — но сделаю.

— Сделаешь? — тихо переспросил Зак.

— Ради Грейс и Мии, — ответила Джуд, глядя на сына. — И ради тебя.

25

В доме творилось что-то странное.

Грейс и Ариэль лежали на диване, свернувшись калачиком под любимым желтым одеяльцем девочки. Освещение в хижине притушили, а за окнами было темно, поэтому она не могла как следует разглядеть зеркальце на запястье, но она знала, что Ариэль там, потому что слышала, как та напевает без слов. Ариэль любила мычать какие-то мелодии.

Грейс не знала, который час, но, похоже, было поздно. Ей еще никогда не позволяли так долго засиживаться после ужина, и в кино по телику произносили всякие нехорошие слова, но никто не обращал внимания, что она их слышит. Или что видит, как какой-то дяденька застрелил плохого дяденьку прямо в голову.

О Грейс вообще все забыли. Папа, бабушка и дедушка весь вечер перешептывались. Они все время куда-то звонили и раз двадцать заглядывали в учебное расписание папы. Грейс не знала, о чем речь, но бабушка все время огрызалась на дедушку и время от времени говорила что-то вроде: «Я знаю, о чем ты думаешь, Майлс» и «Что мне ей сказать? Наверное, я совершила ошибку…»

Дедушка сказал, что уже поздно отступать, потому что Лекси знает, и они снова громко зашептали.

— Кто такая Лекси? — спросила Грейс с дивана.

Трое взрослых мигом умолкли и повернулись к девочке.

— Пора спать, принцесса, — сказал папа, и Грейс пожалела, что заговорила, лучше бы ей помолчать.

Захныкав, она направилась к дедушке, разведя ручки в стороны для объятия. Он поднял ее, закружил, поцеловал в шейку. Она продолжала цепляться за него, хихикая, а он отпустил ее, и она соскользнула на пол.

Грейс подошла к бабушке — та стояла возле раздвижной стеклянной двери и грызла ноготь большого пальца. Она не сразу осмелилась, но все-таки сказала:

— Бабушка, спасибо, что поиграла со мной в «Парашюты и лесенки».

Бабушка перестала грызть ноготь и посмотрела на внучку сверху вниз.

Грейс попыталась улыбнуться, но у нее получилось не очень хорошо.

Затем бабушка сделала нечто совершенно удивительное: она наклонилась и взяла Грейс на руки.

Девочка так удивилась, что охнула. Она бы тоже обняла бабушку, но все закончилось так быстро, что Грейс едва успела моргнуть, прежде чем бабушка прошептала:

— Спокойной ночи, Грейси. Сладких снов.

Как все странно! Грейс бочком подошла к отцу и сунула ручку в задний карман его брюк просто так, чтобы быть ближе. Тогда он взял ее на руки и понес в ванную. Там он помог ей почистить зубы, приготовиться ко сну. Когда она переоделась в пижамку, он уложил ее в кровать и сам сел рядом.

В комнате царил беспорядок, повсюду валялись игрушки, а теплое одеяло лежало бесформенной горой в ногах. Папа тщательно расправил одеяло и укрыл Грейс.

— Ты почитаешь мне «Таинственный сад»?

— Не сегодня, принцесса.

«Спроси у него».

— Что? — сердито прошептала Грейс своему запястью.

— Почему ты разговариваешь с Ариэль, когда я здесь? — спросил папа, хмурясь.

— Ей кажется, у нас происходит что-то странное.

— Вот как? И что это, по ее мнению?

— Что это? — спросила Грейс у зеркальца, но Ариэль исчезла. — Наверное, она пошла спать.

Папа отстегнул ремешок на запястье Грейс.

— А нельзя ей сегодня поспать со мной? — пробормотала Грейс. Это была старая песня, и Грейс вовсе не ожидала, что ей это позволят, но спросить-то нужно.

— Ты знаешь правила. Она спит на тумбочке.

Отец растянулся на узкой кровати, положив под голову вместо подушки большого мишку. Грейс прижалась к отцу и взглянула ему в лицо:

— Папа!

Он погладил ее по головке.

— Что, Грейси?

— Кто такая Лекси?

Его рука замерла.

— Лекси — твоя мама.

Грейси села в кровати. Вот это новость!

— Что?

— Лекси — твоя мама, Грейс.

— Вот это да, — сказала Грейс. — Она шпионка?

— Нет, милая, не шпионка.

— Тогда астронавт?

— Нет.

Грейс это не понравилось, но она не поняла почему.

— А где она была?

— Она была… занята. Лучше ты эти вопросы задай ей.

— Я смогу задать ей вопросы?

— Она хочет с тобой повидаться, Грейси.

— Правда? — В душе у Грейс шевельнулось что-то новое. Блестящее, как фольга, и сияющее, как корона на день рождения. — Она по мне скучала?

— Думаю, да, — ответил он.

— Вот это да, — снова повторила Грейс, пытаясь представить, каково это иметь маму, которая будет все о тебе знать и все равно любить. Наконец Грейс станет как другие дети.

Но почему же мама оставила ее? И долго она здесь пробудет? Что, если ей не понравится Грейс? Что, если…

— Папа, — позвала Грейс, — а почему ты грустный?

— Я не грустный, милая.

— Разве ты не хочешь, чтобы я увиделась с мамой?

— Конечно, хочу, — ответил он, но Грейс сразу поняла, что папа говорит неправду. Она часто видела, как он грустит, но сейчас он не просто грустил, с ним происходило что-то другое, гораздо хуже.

— Что, если я ей не понравлюсь?

— Это я ей не нравлюсь, принцесса.

— Если ты ей не нравишься, то она мне тоже не нравится, — сказала Грейс, складывая ручки. Она видела, что отец едва ее слушает. Он просто смотрел на фотографию на тумбочке — ту самую, где он с сестрой сидел на пляже на коряге.

Он не хочет, чтобы она виделась с мамой. Почему?

Внезапно Грейс перепугалась. Она вспомнила, что случилось в прошлом году с Эллисон из ее группы, когда родители девочки развелись. Сегодня она еще ходила в садик, а на следующий день уехала вместе с мамой жить в другое место.

— Я повидаюсь с ней, но жить буду с тобой, да, папа? Да?

— Да, Грейси, — ответил папа. — Конечно.

Но впервые в жизни она не поверила отцу.

— Я остаюсь с тобой, — упрямо повторила она.

* * *

Последние сутки Лекси провела как на американских горках, то взмывая вверх с надеждой, то падая вниз от страха. Все двадцать четыре часа она что-то планировала и продумывала. Взяла обувную коробку с письмами к Грейс, сочиненными в тюрьме, и обвязала ленточкой. Это все, что у нее было.

А потом нетерпеливо ждала.

Наконец час пробил. Она села на велосипед и выехала из города.

У поворота к дому Фарадеев она притормозила и осторожно съехала на гравийную дорожку. Оставив велосипед возле гаража, она повесила на плечо свою обтрепанную сумку и подошла к двери, сделала глубокий вдох и нажала звонок.

Джуд открыла дверь почти сразу. Бледное лицо, ледяной взгляд. Без косметики она выглядела и моложе, и старше одновременно. Светлые волосы, которые не мешало бы подкрасить, стянуты на затылке в хвост, одежда — мягкие белые трикотажные брюки и светло-серый свитер. Общее впечатление — бесцветное, женщина, сотканная из облаков.

— В следующий раз, пожалуйста, стучи. Мне не нравится этот звонок. Входи.

Лекси не тронулась с места, пригвожденная взглядом Джуд Фарадей, который напомнил ей о том, что она сделала.

Джуд отошла в сторону, позволив гостье пройти в дом.

Внимание Лекси привлек зеленый свитер.

— Один час, — сказала Джуд. — В большой комнате.

Лекси кивнула. Не в силах больше смотреть в лицо Джуд, она прошла мимо нее в большую комнату. Свет струился в окна, и экзотический наборный паркет, казалось, пламенел в лучах солнца. В огромном камине горел огонь, распространяя волны ненужного тепла.

При появлении Лекси Грейс поднялась с дивана. Девочку одели в хорошенькую желтую блузочку и бледно-голубой комбинезончик. Над ушками торчали светлые хвостики, как две запятые.

— Привет! — сказала Грейс радостно. — Я жду свою маму.

— Я Лекси.

— Ты Лекси? — удивилась Грейс.

— Да.

Грейс посмотрела на нее с подозрением:

— Ты моя мама?

Лекси прокашлялась:

— Да.

Грейс с визгом кинулась к ней.

Лекси во второй раз в жизни взяла дочь на руки и так крепко к себе прижала, что девочка начала вырываться. Соскользнув на пол, Грейс схватила Лекси за руку и потащила к дивану, где они уселись рядышком.

Грейс прижалась к Лекси.

— Хочешь, во что-нибудь сыграем?

— Давай сначала посидим просто так минутку. Так хорошо тебя снова обнять.

— Что значит — снова?

— Когда ты родилась, врач в первый раз дал мне тебя подержать. Ты была розовая и очень маленькая. Кулачок размером с виноградинку.

— А почему ты не хотела со мной остаться?

— Очень хотела, — ласково ответила Лекси, видя недоумение в зеленых глазах дочери. — Ты мне была нужна до безумия. — Она протянула к девочке обувную коробку с письмами. — Все эти письма я написала тебе.

Грейс хмуро посмотрела на пачку мятых писем в пыльной коробке, и Лекси невольно устыдилась, словно ее любовь была такой же ветхой, как и подношение.

— Я понимаю, подарок не самый лучший.

— А папа полюбил меня с первой секунды, как увидел.

— Да, я знаю.

У девочки дрогнула нижняя губка.

— Он говорит, что ты назвала меня Грейс, а он — Мией.

— Он любил свою сестру больше всех на свете. Если не считать тебя.

Грейс внимательно уставилась на Лекси.

— Ты ее знала?

Лекси услышала, как тихо охнула Джуд, и подняла глаза. Джуд смотрела на нее не отрываясь с другого конца комнаты.

— Она была моей лучшей подругой, — сказала Лекси. — Миа Эйлин Фарадей. Тебе очень повезло, что ты на нее похожа. Она любила розыгрыши, тебе рассказывали об этом? Она часто обматывала клейкой пленкой сиденье от унитаза в ванной твоего папы. Она не умела петь, но сама-то так не считала, и когда твой папа просил ее помолчать, она только смеялась и пела громче. — У Лекси будто открылся какой-то клапан внутри, когда она заговорила о Мии. Слишком долго в ней таились воспоминания, словно мушка, застывшая в кусочке янтаря, но сейчас они вырвались наружу. Она посмотрела на Джуд. — Это я подарила Мии тот зеленый свитер, что висит на вешалке при входе. На него ушли все деньги, что я заработала за месяц, но стоило мне его увидеть, я сразу поняла, что он идеально подойдет ей, как раз под цвет глаз, и я хотела, чтобы она узнала, как много для меня значит наша дружба.

— Папа никогда о ней не рассказывает.

— Да, — сказала Лекси, снова глядя на дочь. — Наверное, так проще. Когда кого-то любишь, а потом теряешь, то теряешь и себя в какой-то степени. Зато у твоего папы все эти годы была ты. И я тоже хочу тебя любить.

— Ты это о чем?

— Как ты отнесешься к тому, чтобы пожить со мной немного? Мы бы лучше друг друга узнали, и я могла бы…

— Так я и знала. — Грейс слезла с дивана. — Я не оставлю папу.

— Я имела в виду другое, Грейс.

— Нет. Ты сама сказала. — Она подбежала к Джуд, вскарабкалась ей на колени и обвила ее шею ручонками, как маленькая обезьянка.

Лекси подошла к ним, опустилась на пол.

— Прости, Грейс, я…

Девочка повернулась и посмотрела на нее.

— Ты от меня отказалась.

— Ничего подобного, — сказала Лекси.

— Тогда почему ты меня оставила?

Ну как она могла на это ответить? Стоя на коленях, глядя на свою перепуганную дочурку, она вспомнила, как сама была такой же маленькой девочкой, сбитая с толку матерью, которой была не нужна, но та иногда прикидывалась, что это не так. От этих воспоминаний Лекси стало нехорошо, она ощутила себя жалкой и эгоистичной.

— Я всегда тебя любила, Грейси.

Девочка выпятила остренький подбородок.

— Я тебе не верю. Хорошие мамы не уходят.

Лекси вспомнила, что один раз сказала то же самое собственной матери, которая ударилась в слезы и поклялась, что любит ее.

Она знала лучше, чем кто бы то ни было, что только время способно доказать искренность ее любви. Грейс придется научиться верить, что мама любит ее.

— Я хочу жить с папой, — упрямо повторила Грейс.

— Конечно, — ответила Лекси. — А я не права, что так сказала. Я была… в отъезде долгое время, и я не очень много знаю о маленьких девочках, но хочу научиться.

— Ты мама. Ты должна это знать, — сказала Грейс, цепляясь за рукав Джуд.

Ну что на это возразить? Лекси медленно поднялась и посмотрела на обеих.

— Наверное, мне пора идти. Спасибо, Джуд, — с трудом проговорила она. — Я знаю, вы сделали это не для меня, но все равно спасибо.

— Ты снова меня оставляешь? — спросила Грейс.

— Я вернусь, — пообещала Лекси, пятясь. За те десять минут, что провела с дочерью, она умудрилась все сделать не так. Напугала Грейси. — На следующей неделе, хорошо? В этот же день и время.

— Ты кое-что забыла на диване, — сказала Джуд.

Лекси взглянула на пачку писем. Отсюда они — затертые и какие-то ненастоящие — казались неуместными в этой комнате с идеальным порядком. Как же глупо было думать, что письма будут что-то означать для пятилетнего ребенка. Еще одна ошибка.

— Они для Грейс, — только и смогла выдавить она, снова покидая дочь.

* * *

— Она даже не знает, что я не умею читать такие буквы, — разочарованно сказала Грейс и соскользнула с рук Джуд на пол. — А когда папа придет домой?

Джуд не могла отвести глаз от помятой коробки на диване, до нелепости маленькой и потрепанной на фоне дорогой обивки.

— Бабушка! — Грейс даже притопнула ножкой для выразительности. — Я хочу домой.

Джуд перевела взгляд на внучку, стоявшую возле камина, и прочла в ее глазах смятение. Девочка была напугана, поэтому бунтовала. Точно так повел бы себя Зак в ее возрасте.

— Ладно. Но я не знаю, когда твой папа вернется домой.

— Мне все равно, — сказала Грейс чуть дрогнувшим голоском.

— Хочешь, я тебя обниму?

— Я просто хочу к папе.

Джуд вздохнула. Вряд ли стоило удивляться, что Грейс не ищет утешения у бабушки, которая столько лет не обращала на нее внимания.

— Собери свои вещи, и мы поедем.

Пока Грейс складывала игрушки, Джуд медленно прошла в гостиную и несколько секунд не отрываясь смотрела на обувную коробку с письмами.

— Я готова, — объявила Грейс, прижимая к щеке желтое одеяльце.

Джуд подхватила коробку и понесла к машине. Она усадила Грейс, пристегнула ее, а письма положила рядом с внучкой на пассажирское сиденье, здесь они заняли заметное место.

Джуд видела, что внучка расстроена, ей хотелось успокоить девочку, но годы разобщенности сделали их чужими. Грейс даже взглядом не искала утешения у бабушки.

— Неудивительно, что ты расстроилась, Грейси. Когда встречаешься с мамой, всегда так происходит, наверное.

Грейс не обратила внимания на ее слова, гневно беседуя с собственным запястьем.

Джуд долго смотрела на внучку — долго, как никогда, — а затем захлопнула дверцу машины. По дороге к дому Зака Джуд попробовала несколько раз завести разговор, но Грейс не реагировала. Девочка все время твердила: «Вернись, Ариэль, ты мне нужна, правда», и этот лихорадочный шепот напомнил Джуд далекое прошлое, когда одна маленькая девочка, очень похожая на Грейс, часто нашептывала своему братику на каком-то неведомом языке, который мог понять только он.

У хижины Джуд остановила машину и помогла Грейс из нее выбраться.

Она взяла маленькую ручку и спросила:

— Хочешь, я почитаю тебе книжку?

Грейс подозрительно на нее посмотрела, долго молчала, но потом все-таки сказала: «Ладно», словно ожидая, что Джуд отменит свое предложение.

Они молча прошли в дом, и Грейс сразу направилась в свою комнату. Там она взяла свою любимую куклу-принцессу с серебристо-белыми волосами, взобралась на белую кровать с ножками и накрылась цветным одеялом.

— Я взяла в рот палец пососать, — сообщила она с вызовом.

Джуд невольно улыбнулась:

— Наверное, я тоже так поступлю. — И сунула большой палец в рот.

Грейс рассмеялась:

— Ты слишком старая.

Посмеиваясь, Джуд подошла к книжному шкафу.

На глаза ей попалась тонкая книжка в белой обложке. Джуд медленно вытащила ее и уселась рядом с Грейс. Открыв книгу, она начала читать: «В тот день, когда Макс надел костюм волка и начал проказничать, мама назвала его чудовищем».[19] Знакомые слова перенесли Джуд в комнату, полную мультяшных фигурок и пластмассовых динозавров, к маленькому мальчику, который все время смеялся и не желал слушать никакие книжки, если только рядом не было сестры. Воспоминания как живые — осталось только руку протянуть. На секунду она снова превратилась в молодую маму, сидящую в центре огромной кровати с малышом под каждой рукой и раскрытой книгой на коленях.

— Книжка не грустная, бабушка. Почему ты плачешь?

— Я забыла, как мне нравилась эта книга. Она напоминает мне о моих детях. — Впервые за много лет она произнесла это нежное слово вслух. Дети. У нее было двое.

— Мне тоже она нравится, — сказала Грейс с серьезным видом, придвигаясь ближе к Джуд и почти прижимаясь к ней. Они долго так сидели, пока Джуд читала вслух. Потом она закрыла книгу и посмотрела на Грейс. Девочка спала.

Джуд поцеловала внучку в мягкую розовую щеку и вышла из комнаты, прикрыв за собой дверь.

В гостиной она увидела в коробке на кофейном столике письма — там, где она их оставила.

Но это были чужие письма, и не ей их вскрывать.

Джуд, однако, продолжала смотреть не отрываясь на конверты, разложенные веером. Незапечатанные — это было видно. Возможно, Лекси перечитывала через какое-то время то, что написала.

В конце концов Джуд уселась и поставила всю коробку на колени. Она долго смотрела на письма, понимая, что поступит неправильно, если их прочтет.

«Всего одно. Чтобы посмотреть, не разобьет ли оно сердце Заку…»

Она достала из коробки первый конверт и открыла. Письмо на дешевой белой бумаге, по всему листу серые размытые пятна. Слезы.

На письме стояла дата — ноябрь 2005 года. Да, Лекси понадобилось много времени, чтобы написать свое первое письмо.

У Джуд сжалось сердце, как случалось перед началом приступа паники, и она начала читать. Успела прочесть только первый абзац, когда открылась дверь и вошел Зак. Сын был явно расстроен.

— Привет, ма, — сказал он, швыряя рюкзак на пол. Тот проехал по деревянным доскам и ударился о стену. Зак нетерпеливо отбросил челку с глаз. — Как сегодня прошло с Лекси?

«Неужели так всегда было? — неожиданно подумала Джуд. — Неужели Лекси для него так и осталась на первом месте? А если так, то чего же это ему стоило — запереть свои чувства?»

— Послушай это, — сказала Джуд.

— Можно, я послушаю позже? Сейчас я хочу знать…

— Это письмо, которое Лекси написала Грейс в тюрьме.

— О боже… — Зак так и рухнул в кресло-подушку у камина.

Джуд видела, что он боится услышать слова Лекси. Она его понимала. Легче подавить сердечную боль, чем преодолеть. По крайней мере, они оба выбрали эту дорогу. Джуд откашлялась и начала читать:

«Дорогая Грейс,

Мне было восемнадцать, когда ты родилась. Глупо, наверное, об этом писать, потому что сейчас мне всего девятнадцать, но я решила, что, быть может, тебе захочется это знать.

Как бы мне хотелось о тебе забыть. Ужасно такое говорить, но если бы ты была постарше и могла прочесть это письмо, то ты уже знала бы, где я нахожусь и что я сделала. Почему я не могу быть твоей мамой.

Поэтому мне хотелось бы тебя забыть.

Но я не могу.

Просыпаюсь в этом месте, и первое, о чем я думаю, — это ты. Я не знаю, какие у тебя глазки — зеленые, как у папы, или голубые, как у меня. Я не знаю, спокойно ли ты спишь по ночам. Если бы я могла, я бы пела тебе каждый вечер колыбельные, чтобы тебя убаюкать. Хотя, честно говоря, я не знаю ни одной колыбельной.

Я полюбила тебя еще до того, как увидела. Как такое возможно? Но так и произошло, а потом я взяла тебя на руки и затем отдала Заку.

А что мне было делать? Позволить, чтобы ты навещала меня в этом месте, смотрела на меня через решетку? Нет, этого не будет!

Я где-то прочитала, что горе можно сравнить со сломанной костью. Перелом нужно вправить, иначе будет болеть всю жизнь. Молю, чтобы ты когда-нибудь это поняла и простила меня.

Я не пошлю тебе это письмо, но, может быть, когда-нибудь, когда ты станешь большой, ты решишь меня отыскать, а у меня будет эта коробка с письмами, и я тебе их отдам. И тогда я скажу: „Вот видишь? Я любила тебя“. И, может быть, ты мне поверишь.

А до тех пор я хотя бы знаю, что с тобой все в порядке. Когда-то я воображала, что я одна из Фарадеев. Тебе очень повезло, что у тебя такая семья. Если когда-нибудь взгрустнется, ступай к Майлсу. Он всегда тебя развеселит. Или попроси Джуд обнять тебя — никто не обнимает лучше твоей бабушки.

А потом, не забывай, что у тебя есть папа. Если ты его попросишь, он покажет тебе все звезды на небе и убедит тебя в том, что ты можешь летать.

Так что я не стану о тебе тревожиться, Грейси.

Я попытаюсь забыть тебя. Прости, но так нужно.

Любить тебя очень больно».

Джуд посмотрела на сына — его глаза блестели от слез. Он снова был похож на мальчишку, ее золотого Зака, и в ту же секунду она вспомнила молодую Лекси, не умевшую скрывать своих чувств, лучшую подругу Мии. Она вспомнила девушку из передвижного домика, которая никогда не знала материнской любви, но при этом всегда улыбалась.

— Свидание Лекси и Грейс прошло не очень хорошо. Лекси все испортила.

— Как это?

— Она поторопилась, слишком сильно наседала на Грейс, а девочка не была готова.

— Она не знает, как быть мамой. Да и откуда ей это знать?

— Никто не знает, — тихо заметила Джуд. — Я помню, как мне было трудно с тобой и… Мией.

— Ты была превосходной мамой.

Джуд не могла на него глаз поднять.

— Когда-то, быть может. Но не теперь. Я давно перестала вести себя как твоя мама, и мы оба это знаем. Я потеряла что-то. Я думала… — Она умолкла и заставила себя посмотреть на сына. — Я винила тебя. Хотя знала, что неправа. И я винила Лекси. И себя тоже.

— Ты не виновата. Мы должны были знать, к чему это может привести в ту ночь, — сказал он.

Ее как ножом по сердцу резануло. Та боль, что всегда служила барьером, заставлявшим отступать. Но сейчас она двинулась дальше.

— Ты прав, — тихо сказала она. — Вам не надо было пить в ту ночь, но и Лекси не следовало садиться за руль, да и мне нельзя было вас отпускать. Я ведь знала, что будет пьянка. О чем я только думала, доверяя принятие решения перепившим юнцам? Почему я решила, что не смогу уберечь вас от выпивки? И… Мии следовало пристегнуться. Все по-своему виноваты.

— Нет, это моя вина, — сказал Зак, и хотя Джуд и раньше слышала, как он это говорит, она впервые ощутила тот груз, который он на себя взвалил. Ей стало мучительно стыдно за то, что она полностью ушла в собственное горе и позволила сыну нести свое бремя одному.

Она подошла к Заку, взяла за руку, потянула, заставила его встать.

— Мы все живем под этим грузом, Зак. Мы носим его так долго, что он искривил наши хребты, согнул нас. Придется нам снова расправлять плечи. Мы долж ны простить себя.

— Как? — спросил он. Его зеленые глаза были глазами Мии. Почему-то она забыла в своем горе, что у нее родились двойняшки, и Миа всегда будет жить в Заке. А теперь еще и в Грейс.

Она дотронулась до его лица, разглядев едва заметный шрам на скуле.

— Она там, в тебе, — с нежностью произнесла Джуд. — Как я могла о том забыть?

26

— Идем, — говорит мама Лекси, протягивая руку. — Ты ведь хочешь у меня жить?

Рука становится черной, у пальцев начинают отрастать длинные желтые ногти, похожие на крючки, и Грейс отчаянно визжит…

— Я здесь, принцесса.

Она услышала голос отца и бросилась в его объятия. От него пахло, как и должно было пахнуть, папой, и ночной кошмар развеялся; она вспомнила, что спала в своей кровати, в своей комнате, и вокруг все родное. Никаких чудовищ!

Папа крепко прижал ее к себе, поглаживая по волосам.

— Ну как, проснулась?

Она почувствовала себя крошкой.

— Прости, папа, — пробормотала девочка.

— Каждому человеку порой снятся плохие сны.

Она знала, что это так, потому что, когда была совсем маленькой, то часто слышала, как отец кричал во сне, и тогда она забиралась к нему в кровать. Он никогда не просыпался, но переставал кричать, если Грейс была рядом. А утром он устало улыбался и говорил, что пора ей вести себя как большая девочка и научиться спать в своей постели.

— Не отсылай меня, папа. Я больше не буду врать, обещаю. И не стану бить Джейкоба в нос, никогда. Я буду хорошей.

— Принцесса, — сказал он, вздыхая, — я ведь знал, что твоя мама к тебе вернется. Мне бы следовало подготовить тебя к встрече, да и самому тоже подготовиться. Просто я старался о ней не думать.

— Потому что она плохая?

— Нет, — сказал папа, и она испугалась, увидев, как он помрачнел. — Она как раз хорошая.

— Может быть, она стала плохой, когда была шпионкой.

— Она не шпионка, принцесса.

— Откуда ты знаешь?

— Просто знаю.

Грейс прикусила нижнюю губку.

— А какая она?

Папа покачал головой и долго ничего не говорил. Грейс уже собралась спросить о другом, когда он сказал:

— Я встретил твою маму, когда учился в школе. — Голос у него стал каким-то странным, словно в горле ему что-то мешало. — Хотел в первый же день пригласить ее на свидание, но она успела подружиться с Мией. Поэтому… я старался не влюбляться… пока однажды вечером… она едва меня не поцеловала. Это все изменило. После этого я не мог держаться от нее в стороне.

— Девочки не должны так поступать, — пробормотала Грейс, не вынимая пальца изо рта.

— Твоя бабушка скажет тебе, что девочки могут делать все, что угодно. Во всяком случае, так она учила мою сестру.

Грейс нахмурилась. Папа совсем расклеился, и глаза у него блестели. Он, похоже, любил маму, но это же глупо — сам говорил, что он ей не нравится. Как все непонятно.

— А меня она не захотела, — сказала Грейс. — И оставила.

— Иногда у людей нет выбора.

— Она снова придет повидать меня?

Папа посмотрел на Грейс и сказал:

— Твоя мама особенная, принцесса, и я знаю, что она тебя любит. Это теперь самое главное. А рядом с тобой ее не было на самом деле по моей вине. Я позволил ей стать виноватой. Но я тоже был виноват.

— В чем виноват?

Он вроде бы собирался что-то сказать, но потом, наверное, передумал и просто чмокнул ее в лоб.

— Папа!

— Спи, детка. Все будет хорошо. Вот увидишь. У нас все получится.

— Но ты ведь останешься со мной, папа?

— Конечно, но она твоя мама, Грейси, и она тебе нужна, что бы ты ни думала.

* * *

— Я все испортила, Скот, — повторила Лекси. Она металась взад-вперед в его кабинете, нервно обгрызая ноготь большого пальца.

— Лекси, Лекси!

Она остановилась, повернулась к нему лицом.

— Ты что-то сказал?

— Присядь. У меня от тебя голова кружится.

Она подошла к столу и остановилась, посмотрев на Скота сверху вниз. Сегодня у него был усталый вид. Взлохмаченные волосы, криво повязанный галстук.

— Ты в порядке?

— У Дэнни колики. Мы с Дженни на ногах почти всю ночь. Но я в порядке.

Лекси повернула к себе фотографию в рамке на столе Скота. Пухлый малыш с лысой головой и с пластмассовым ключом в руке. Она расстроилась, глядя на этого малыша и думая о Грейс. А вот она не знает, случались ли у Грейс колики или она всегда спала спокойно, как ангел.

— Я ничего не знаю о том, как быть мамой, — тихо произнесла она, в очередной раз чувствуя свое полное поражение.

— Поначалу никто этого не знает, — сказал Скот. — Я все время искал какое-нибудь пособие, чтобы знать, как обращаться с Дэнни, но в результате все дело ограничилось одеяльцем. Кажется, малышу его подарила бабушка. Сядь же, Лекси.

Она буквально рухнула на стул, только сейчас осознав, что совершенно обессилела.

— Не знаю, о чем только я думала.

Скот протянул ей газету.

— Что толку зацикливаться на ошибках, пора действовать, Лекси. Нам нужно продемонстрировать суду и Фарадеям, что ты вернулась, чтобы остаться, и что ты готова к роли матери. Лучший способ сделать это — найти работу.

— Работу. Конечно.

— Я обвел кружком несколько вариантов. Жаль, что не могу тебя взять на работу к себе…

— Ты и так много сделал. Спасибо тебе, Скот.

— Дженни нашла синий костюм, который мог бы подойти тебе на первое время. Он висит на двери в конференц-зале.

Лекси в очередной раз преисполнилась благодарности к этому человеку и его жене. Она медленно встала.

— Дэнни — везучий малыш. Тебе известно?

Он поднял на нее взгляд.

— И Грейс тоже.

— Надеюсь. — В душе у Лекси шевельнулась слабая надежда.

Попрощавшись с адвокатом, она прошла в конференц-зал и переоделась в синий летний костюм Дженни. Тот не очень сочетался с голубой футболкой Лекси и шлепками, но ничего другого у нее не было.

Не прошло и сорока минут, как она вновь оседлала велосипед, направляясь к местной аптеке, опубликовавшей объявление, что приглашает на работу младшего продавца. Полный рабочий день, минимальная оплата.

Внутри ярко освещенного помещения со стеллажами, заставленными пузырьками, различными упаковками, она остановилась и посмотрела по сторонам. За ближайшей кассой стояла грузная седая женщина и разговаривала по мобильному телефону.

Лекси подошла к кассе и стала ждать.

— Хотите что-то купить, милая? — спросила женщина, отведя трубку от уха.

— Я ищу работу.

— Ясно. — Женщина наклонилась, нажала длинным красным ногтем кнопку переговорного устройства и произнесла: — Менеджера к первой кассе, пожалуйста. — Потом она улыбнулась Лекси, выпрямилась и возобновила телефонный разговор.

— Спасибо, — сказала Лекси, хотя кассирша уже не слушала.

К первой кассе приближался менеджер. Высокий худой мужчина с носом как орлиный клюв и колючими бровями, растущими, как дикий кустарник.

Лекси шагнула к нему, протянув руку.

— Здравствуйте, сэр. Я Алекса Бейл. Пришла устроиться на место младшего продавца.

Он пожал ей руку.

— Идите за мной.

Она прошла с ним в комнатушку без окон, доверху набитую картонными коробками. Он уселся за металлический столик и указал на табурет в углу.

Лекси подвинула табурет к столу и уселась, чувствуя себя курицей на насесте.

— Резюме с собой?

У Лекси запылали щеки.

— Нет. Речь идет о месте младшего продавца, верно? Во время учебы в школе я работала в кафе-мороженом «Аморе». Я хорошо считаю деньги, еще лучше умею ладить с людьми. Я хороший работник и могу выходить в любое время, хоть ночью, хоть днем. Если нужно, могу предоставить рекомендации.

— Когда вы работали в «Аморе»?

— С две тысячи второго по две тысячи четвертый год. Я ушла в июне, после окончания школы.

Он что-то записал на листе бумаги, похожем на бланк заявления.

— А теперь вы вернулись домой из колледжа? Хотите летом поработать?

— Нет. Я ищу постоянное место.

Он бросил на нее пронзительный взгляд. Густые брови сошлись на переносице.

— Учились в местной средней школе?

— Да.

— Большинство местных ребят не хотят трудиться полный рабочий день. Где вы работали после окончания школы?

Лекси с трудом сглотнула.

— Я работала в библиотеке по полдня.

— Какой библиотеке?

Она тихо выдохнула и сникла.

— Тюремной.

— Вы имеете в виду…

— Женскую тюрьму. Я просидела в тюрьме несколько лет. Но сейчас вышла, и я буду хорошо трудиться. Гарантирую. — Она говорила, но видела, что это бесполезно.

Он замкнулся на слове «тюрьма» и не желал даже смотреть ей в глаза.

— Тогда ладно, — сказал менеджер, впервые ей улыбнувшись — сплошная фальшь. — Я свяжусь с вами, когда мы примем решение.

— Это означает — никакой работы, — сказала она, сползая с табуретки.

— Это означает, я с вами свяжусь, если мы решим вас нанять.

— Ну да. — Она постаралась не выдать своего разочарования; в конце концов это всего лишь первое из многочисленных объявлений о работе. Может быть, другие менеджеры окажутся не столь осторожными. — Итак, вам оставить мой номер телефона?

Наконец менеджер посмотрел ей в глаза.

— Можете оставить, если хотите.

Ей хотелось бросить ему в лицо: «Ни за что!» — и уйти, сохранив достоинство, но нужно было думать о Грейс, поэтому она написала номер телефона и покинула ярко освещенную аптеку. На улице Лекси открыла газету и нашла следующее объявление. В мексиканскую закусочную «Эсмеральда» требовалась официантка.

До конца дня Лекси пыталась верить в себя, несмотря на то, что попытки одна за другой заканчивались ничем. Чаще всего предлагали работу на полдня без всяких льгот. Она потеряла счет, сколько раз работодатели упоминали ее главного врага — экономическую ситуацию. Наверное, она попала в тюрьму в хорошие времена, а вышла — в плохие. Минимальная зарплата составляла меньше девяти долларов в час. Это даст ей приблизительно полторы тысячи долларов в месяц без вычета налогов, больше половины уйдет на аренду жилья.

Но, видимо, все это было не важно, потому что работы она так и не получила. За день переговорила с десятком менеджеров, и каждый разговор заканчивался одним и тем же.

Чем вы занимались после окончания школы?

Колледж, вот как? Где?

Ваше последнее место работы?

А-а (соответствующий взгляд)… тюремная библиотека.

Простите, но место занято… Вы слишком молоды… Я дам вам знать…

Одна отговорка за другой. Самое противное, что она их понимала. Ну кто захочет взять на работу бывшую заключенную двадцати четырех лет?

Мало того, после безуспешных попыток получить работу она выяснила, как на острове обстоят дела с жильем.

Нашлось всего три варианта, но в одном она убедилась: ей не по карману поселиться ни в каком из них. Самая маленькая квартирка сдавалась за девятьсот пятьдесят долларов в месяц. Плюс хозяин требовал оплату вперед за первый и последний месяц проживания, а также залог. В день подписания договора ей пришлось бы выложить две тысячи четыреста долларов.

Все равно что миллион.

Несколько телефонных звонков подтвердили, что в Порт-Джордже было не лучше.

По ту сторону моста выбор оказался больше, но и там квартиры были ей не по карману.

Этот день принес Лекси сплошные неудачи. Наконец в семь часов вечера она сдалась. Просто захотела остаться одна. Проехала на велосипеде по тихому летнему городу и остановилась у офиса Скота. Воспользовавшись ключом, она вошла в здание. Очень хотелось спать. Или завопить от отчаяния.

— Лекси! Это ты?

Она вздохнула и вымученно улыбнулась. Она была обязана Скоту всем; не его вина, что она такая жалкая неудачница.

— Привет, Скот, — сказала Лекси, входя в его кабинет. — Что-то ты сегодня заработался.

— Я ждал тебя. У меня сюрприз. Иди сюда.

Он взял ее за руку и повел в конференц-зал. На длинном деревянном столе стоял открытый лэптоп.

— Сюда, — сказал он, — садись.

Лекси послушно опустилась на стул. Скот вышел из зала на несколько минут, а потом вернулся.

— Мы готовы. — Он нажал какую-то кнопку на клавиатуре, и во весь экран появилось встревоженное лицо тети Евы.

— Ну, я не знаю, Бэбс. Как понять, что все работает?

Тетушкино лицо подействовало, как тоник. У Лекси в груди словно что-то разжалось. Впервые за весь день она улыбнулась. Все-таки она не так одинока, как думала.

— Привет, тетя Ева, — сказала она, придвигаясь ближе к экрану.

— Она здесь, Барбара! — Тетя расплылась в улыбке. — Иди посмотри! Это моя Лекси.

«Моя Лекси».

В камеру уставилась улыбающаяся полная женщина с седыми кудряшками.

— Привет, Алекса. Моя сестра только о тебе и говорит.

— Привет, Барбара, — тихо ответила Лекси, ее переполняли эмоции.

Лицо Барбары исчезло, а вместо него появилась Ева, подсевшая ближе к компьютеру. Она изменилась, постарела; на загорелых щеках появилось еще больше морщин, а голова стала совсем белая.

— Ну вот, расскажи мне все, Лекси.

Скот вышел, закрыв за собой дверь.

— Я повидалась с Грейси, — сказала Лекси. Это первое, что пришло ей в голову.

— Какая она?

— Печальная. Красивая. Одинокая.

— Ой, должно быть, у тебя сердце разрывается!

— Да, тетя Ева, тяжело. Я потому и не хотела сюда возвращаться, но все-таки вернулась и теперь не знаю, как быть, такая неразбериха.

— Ты, наверное, повидала своего молодого человека?

— Да.

— Ну и?

Лекси пожала плечами.

— Прошло много времени.

— Ты выглядишь усталой, Лекси.

— День плохой. Мне будет нелегко устроиться на работу и найти жилье по средствам. Может быть даже, невозможно.

— Ты ведь совсем недавно освободилась, Лекси. Наверное, тебе лучше приехать домой, мы о тебе позаботимся. Мы с Барб приготовили для тебя комнатку, она тебя ждет. Ты смогла бы получить здесь работу и поднакопить деньжат. Флойд из «Кудряшки» говорит, что будет рад взять тебя в свое заведение — отвечать на телефонные звонки и прибирать. Если не оплачивать жилье, то совсем скоро ты соберешь кругленькую сумму.

Домой!

Лекси пришлось признать, что легкость этого решения так и манила. Очень важно знать, что тебя где-то ждут.

— Но разве я смогу снова оставить Грейс? Она никогда меня не простит.

— Ты сама знаешь, как тяжело приходится ребенку, если его мать не в состоянии о нем заботиться. Возьми паузу, используй ее для себя. Стань сильной и счастливой, а затем возвращайся к дочери.

Вернешься, когда приведешь свою жизнь в порядок. Мне кажется, это был бы благоразумный поступок.

— Благоразумный поступок, — повторила Лекси, отвергая саму идею, хотя и признала ее правоту. Сейчас она только посеет смятение в душе Грейс. Какая из нее мать, когда ее собственная жизнь в руинах? Грейс заслуживает лучшего; девочка заслуживает стабильности. Лекси все знала о ненадежных матерях. Рядом с такой матерью ребенок не чувствует себя под защитой.

— Алекса!

Она улыбнулась как можно радостнее. Ей не хотелось больше об этом говорить. Это разбивало ей сердце.

— А у тебя как дела? Ты все-таки пошла на курсы рукоделия?

— Господи, да! — Ева рассмеялась. — Мы с Барбарой нашили столько одеял, что хватит на целый мотель. Когда приедешь…

* * *

Вид с сорок второго этажа в этот дождливый июньский день навевал тоску. Справа высилась башня Спейс-Нидл,[20] ее черно-белый диск буквально завис в скучном сером небе.

Джуд стояла у окна, рассматривая свое отражение в стекле. Она старалась казаться спокойной, но у нее это плохо получалось. Ее трясло, словно она выпила десять чашек кофе на голодный желудок. Паника затаилась где-то совсем рядом, Джуд чувствовала, как та подкрадывается, выжидает тенью в уголке, когда бы наброситься. Но она не понимала источника своего страха. Она просто знала, что боится, а началось это с тех пор, как они прочли письмо Лекси.

— Я горжусь вами, Джуд, — произнесла доктор Блум своим необычным ровным голосом. — Нужно много мужества, чтобы снова встретиться лицом к лицу с Лекси.

— Я не встречалась с ней лицом к лицу. По правде говоря, я старалась даже не смотреть на нее.

— Но потом все-таки посмотрели?

Джуд кивнула, нервно кусая ноготь большого пальца и постукивая ногой.

— И что вы увидели?

— Я увидела девушку, убившую мою дочь, и мать моей внучки, и первую любовь моего сына. И девушку, которая когда-то мне очень нравилась. — Джуд почесала щеку. По коже внезапно побежали мурашки. — Что со мной происходит, доктор Блум? Мне кажется, я схожу с ума.

— Ничего подобного. Мне кажется, вы готовы для собрания «Сочувствующих друзей». Оно как раз состоится сегодня. В два.

— Опять разговоры? — Джуд вздохнула, продолжая отбивать ритм ногой, сжимать и разжимать кулаки. — Я не собираюсь идти на собрание убитых горем родителей и говорить о Мии. Разве этим ее вернешь?

— В какой-то мере.

— Так может сказать только человек, который не терял детей. Нет, спасибо.

— Единственный способ исце…

— Господи, помоги… Если вы скажете «исцелиться», я уйду. Нет никакого исцеления, все это полная ерунда. Я до сих пор не могу слушать музыку — никакую. Я до сих пор плачу почти каждый раз, когда принимаю душ. Иногда я кричу в машине. Я говорю со своей дочерью, а она меня не слышит. Ничего не проходит.

— Раньше вы говорили, что для вас все кругом серое.

— Я говорила, что живу в серой массе. В густом тумане.

— И вам казалось, что шел пепельный дождь той ночью, когда умерла Миа?

— Да, а что?

Харриет посмотрела на нее поверх стекол очков. И приняла решение.

— Так вот, если вы по-прежнему окружены серым, то, думаю, вам следует оглядеться. Может быть, сейчас вы разглядите что-то другое. Силуэты. Людей.

Джуд перестала грызть ноготь.

— Что вы имеете в виду?

— Я знаю, что ваша боль не пройдет, Джуд. Но, может быть, вы наконец готовы признать тот факт, что в жизни есть место не одной только боли. Поэтому вы сейчас и ведете себя как изнеженный пудель. Боитесь чувствовать, но это происходит все равно. Вы впустили к себе в дом Лекси. А это огромный шаг, Джуд.

— Я еще почитала Грейс сказку, поиграла с ней в игру, — тихо произнесла Джуд.

— И как вы при этом себя ощущали?

Джуд взглянула на нее.

— Как бабушка. — Глаза ее наполнились слезами, а она этого не заметила. — Я была жестока к Заку. Просто не могла… взглянуть на него без того, чтобы не вспомнить…

— Воспоминания не вредят, Джуд.

— Но только не мне, док. Они меня разрушают.

— Может быть, вам и нужно рассыпаться, чтобы потом собрать себя по кускам.

— Боюсь, я никогда не стану прежней.

— Станете. Вы уже на пути к этому, Джуд.

— Что мне делать теперь?

— Слушайте свое сердце.

Джуд передернулась. Она упорно старалась закрыть на замок свои чувства, и теперь мысль о том, чтобы выпустить их снова, приводила в ужас. Она не знала, сумеет ли. И захочет ли.

До конца часа Джуд пыталась слушать доктора Блум, но в ней снова пробуждалась паника, заглушавшая все, кроме затрудненного дыхания. Что, если она позволит себе снова раскрыться и тогда боль просто поглотит ее? Что, если она потеряет те успехи, которых добилась? Еще совсем недавно Джуд была практически бесполезным, вечно рыдающим существом, не имевшим сил продержаться день без лекарств.

В конце сеанса она что-то сказала доктору Блум — сама не поняла, что — и вышла на улицу.

День показался ей одновременно и ярким, и тусклым. Низко висели облака цвета серого песка. Солнечный свет пробивался кое-где, пока дождь падал такими мелкими каплями, что местные его даже не замечали, только туристы прятались под цветными зонтами. Она постояла на углу под плачущим небом и постаралась вспомнить, куда идти. Ей почему-то показалось, что, куда бы она ни направилась, все равно ошибется.

— С вами все в порядке, мэм? — спросил мальчишка, остановившись рядом. С растрепанными волосами и скейтбордом под мышкой он напомнил ей далекое прошлое — а может быть, близкое, — когда Зак и Миа ходили в младшие классы.

Она бы все отдала, лишь бы побежать сейчас к машине, доехать до парома, а оттуда — домой. Но она не могла. Это была среда.

— Да, — ответила она. — Спасибо. — Она медленно двинулась вперед. Дождь барабанил по голове, его капли попадали в глаза, но Джуд ничего не замечала.

Совсем скоро Джуд оказалась перед входом в галерею матери. В окнах по обе стороны от закрытой двери висели огромные полотна — на одном был традиционный пейзаж, тюльпаны в индейской долине, золотые и красные, под меланхолично черным небом; на втором — натюрморт, ваза с розовыми георгинами. Только при внимательном рассмотрении можно было заметить тончайшие трещинки на старинном фарфоре.

Джуд открыла большую стеклянную дверь и вошла в элегантный вестибюль. Поздоровавшись со швейцаром, она направилась к лифту и поехала на последний этаж.

Лифт открылся в пентхаусе: четыре тысячи квадратных футов светлых мраморных полов, кое-где заставленных французской антикварной мебелью — изысканной, но неудобной. В окна от пола до потолка попадала линия горизонта с силуэтами зданий, бухта Эллиот и, в хорошие дни, гора Рейнир.

— Джудит, — сказала мать, выходя ей навстречу. — Ты сегодня рано. Хочешь бокал вина?

— Отчаянно. — Джуд прошла за матерью в гостиную, на стенах которой, выкрашенных в кремово-белый цвет, были развешаны огромные полотна. Ни одна из картин Джуд не нравилась — темные тона, гнетущие и тревожные. На нее они всегда действовали угнетающе. Помимо картин, ни одного цветного пятна. Джуд опустилась на белый стул возле камина.

Каролина принесла бокал белого вина.

— Спасибо, мама.

Мать расположилась на светлом диване напротив Джуд. Глядя на Каролину, можно было подумать, что она подготовилась к светскому приему — седые волосы, элегантно и чуть небрежно собранные во французский узел; умелый макияж, подчеркивавший цвет глаз и скрывавший веер морщин вокруг тонких губ.

— Ты чем-то расстроена? — спросила мать, потягивая вино.

Довольно необычная реплика из уст матери, слишком личная. При других обстоятельствах Джуд улыбнулась бы, придумав какую-нибудь красивую отговорку, но возвращение Лекси, то проклятое письмо, переживания сына — все это выбило ее из колеи. У нее не осталось сил, и она терзалась страхом, хотя не понимала почему. Что теперь делать — оставаться на месте? Выжидать? Или пусть все идет своим чередом? У нее словно опять выбили почву из-под ног. И она хотела с кем-то поговорить, ей необходима была чья-то помощь, чтобы найти выход. Только собственная мать вряд ли была тем человеком, в чьей помощи она нуждалась.

Ей хотелось улыбнуться, поменять тему разговора, сделать вид, будто ее ничто не тревожит, но вся ее жизнь, похоже, разваливалась на куски, и сил на притворство не осталось.

— Почему так получается, что мы с тобой никогда не говорим по душам? — медленно проговорила она. — Я ведь даже тебя не знаю. И ты, безусловно, не знаешь меня. Почему так?

Каролина отставила бокал. В этот серый дождливый день Джуд впервые заметила, как постарела ее мама, какой у нее усталый вид. Худенькие, хрупкие плечи, немного сутулая спина, которая еще совсем недавно была прямой.

— Кому-кому, а тебе следовало бы понять, Джудит. — Голос матери резал как острая бритва, но взгляд был непривычно мягким. Глаза Каролин смотрели печально. Неужели они всегда так смотрели?

— Что мне следовало понять?

Каролина бросила взгляд в окно.

— Я любила твоего отца, — тихо произнесла она дрогнувшим голосом. — Когда его не стало, я понимала, что должна заботиться о тебе, и я хотела заботиться о тебе, любить тебя, но внутри у меня было пусто. Даже способность рисовать исчезла. Я думала, что это состояние продлится день, неделю. — Она перевела взгляд на Джуд. — Но все продолжалось, а когда наконец я снова начала дышать, ты от меня отдалилась. И я не знала, как тебя вернуть.

Джуд потрясенно смотрела на мать. Как получилось, что она так и не поняла этой связи? Она знала, что мать бросила живопись в день похорон отца, уйдя из дома и, по сути, так и не вернувшись.

— Я наблюдала, какой матерью ты становишься, и гордилась тобой. Но я никогда этого не говорила. Все равно ты бы меня не услышала, хотя, возможно, мне просто хотелось так думать. Как бы там ни было, я молчала. А потом я увидела, что ты совершаешь ту же самую ошибку, что и я: ты перестала любить Зака… и себя. Это разбило мне сердце. Я могла бы тебе сказать, что ты делаешь не так, если бы не твоя уверенность в том, что я слабая, а ты сильная. Поэтому, да, Джудит, ты — из всех людей, именно ты — должна понять мои ошибки. Тебе следовало знать, почему я так с тобой обращалась.

Джуд не знала, что сказать. У нее возникло ощущение, будто вся ее жизнь, ее мир только что треснули пополам.

Каролина поднялась с дивана, и Джуд на секунду показалось, что мать сейчас подойдет к ней, преодолеет расстояние между ними и сядет рядом.

— Ты молода, — наконец произнесла Каролина. — Ты еще можешь исправить эту ошибку.

Джуд начало трясти, происходило то, чего она боялась.

— Как?

— Люди считают, что любовь — проявление верности, — сказала мать. — Иногда она проявление воли. У меня не было сил любить тебя, Джуд, или проявить эту любовь, быть может. Я и сама не знаю, что это было, но я знаю одно: ты сильнее, чем я была когда-то.

Отчасти это было то же самое, о чем постоянно твердила ей доктор Блум. Джуд увидела сожаление в глазах матери и как будто на секунду заглянула в собственное будущее. Ей не хотелось однажды проснуться и понять, что тебе уже восемьдесят и ты одна.

— Я не единственная, кто может исправить ошибку, мам.

— Я уже не молода, — сказала Каролина. — Я упустила свой шанс, я знаю.

— Поэтому мы с тобой и встречаемся вот так — за обедом.

— Конечно.

— И поэтому ты хотела, чтобы я взяла на себя галерею. Тогда у нас было бы хоть что-то общее.

— Ты когда-нибудь задавалась вопросом, откуда у галереи такое название? ДЖЕЙСИ. Отец назвал ее в честь нас троих по первым буквам наших имен. Он думал, что мы всегда будем вместе. — Она вздохнула. — Еще одно мое сожаление.

Джудит поднялась со стула. Руки ее уже не дрожали, она давно, несколько месяцев, а может быть, и лет, не чувствовала себя такой сильной. Она не знала, как исправить все ошибки, которые совершила, но пора было их исправлять. Одну за другой.

— В субботу я веду Грейс в океанарий. Почему бы тебе не пойти с нами?

Каролина неуверенно улыбнулась.

— Ты серьезно? Я могла бы встретить вас у парома. Скажем, в одиннадцать. А потом мы пообедаем в «Айваре». Вы с отцом когда-то любили бросать картофель чайкам.

В голове Джуд ожило воспоминание: она стоит на набережной вместе с родителями и швыряет чайкам, кружащим над водой, кусочки картофеля. «Вот так, заинька… У ребенка меткая рука, правда, Каро?»

— Он любил нас обеих, — сказала Джуд.

Каролина кивнула.

— Как хорошо наконец-то поговорить о нем!

И тут Джуд поняла, что ей нужно делать. Возможно, она знала это и раньше, но именно сейчас, в это мгновение, словно осознав что-то очень важное, она была готова попробовать.

— Я не могу остаться на обед. Прости. У меня появилось срочное дело.

— Конечно, — ответила мать. Если она и удивилась этой внезапной перемене, то не подала виду. Просто проводила дочь до лифта.

Прощаясь, они долго смотрели друг на друга; в материнском лице с мелкой сеточкой морщин, похожей на трещины на старом фарфоре, Джуд видела давно забытый образ другой женщины, которая любила рисовать.

— Мне тебя не хватало, Джудит, — тихо проговорила мать.

— Мне тебя тоже. Увидимся в субботу.

Джуд покинула пентхаус и вернулась в подземный гараж на Вирджиния-стрит. Оттуда она выехала, сменив темную парковку на серый дождливый день. Пока она добиралась до местного центра, то вела машину очень внимательно. Доехав, просидела в машине полтора часа, ожидая. И каждая минута была проявлением мужества; уехать было бы проще. Так она и поступала в прошлом…

Подъехала машина и остановилась чуть впереди, за ней еще одна. Прошло несколько минут, и в здание потянулась цепочка людей. Большинство из них женщины, они шли одна за другой, под дождем, без зонтов.

Джуд понимала, какой опасный выбор она сделала, но и иной выбор был не менее опасен.

«Любовь — проявление воли».

Слишком долго она ее боялась.

Джуд открыла трясущейся рукой дверцу машины и вылезла под дождь. Сжав руки в кулаки, пошла по улице.

С ней поравнялась молодая женщина с распущенными темными волосами и карими глазами, полными слез.

Джуд подстроилась под ее шаг. Так, молча, они двинулись дальше.

Висевшее на двери объявление гласило: «Сочувствие друзей. 14:00. Группа поддержки в горе».

Джуд резко остановилась, словно споткнувшись. Внутри ее стремительно расправил крылья страх, она едва могла дышать. Она еще не готова, нужно немедленно повернуться и бежать. Она не намерена туда идти. Что, если они потребуют от нее отпустить Мию?

Молодая женщина, шедшая рядом, тронула Джуд за руку.

Джуд вздрогнула и посмотрела на брюнетку. В ее глазах Джуд увидела не только слезы, она увидела понимание. Перед ней стояла женщина такая же, как она сама — с безжизненными, пустыми глазами, крепко сжатыми губами, небрежно причесанная. Джуд видела таких женщин, она хорошо знала, каково это — окаменеть и одновременно испытывать боль.

«Неужели и я так выгляжу?» — подумала Джуд. И она сделала то, чего никогда не делала в жизни: протянула руку незнакомому человеку. Вот так вместе они и вошли в открытую дверь.

* * *

Закончилось все так, как и началось. Для бывшей заключенной с дипломом социолога и отсутствием опыта работы не было. Перспективы таяли, а вместе с ними и надежда, пока к концу четверга она не пришла к выводу, что только зря тратит силы.

И теперь, сидя в парке Ларивьера, она поняла: на самом деле у нее никогда не было шанса.

Лекси прикрыла глаза. Она знала, что делать. Время, проведенное здесь, оказалось отсрочкой, не больше. Час пробил. Она и так слишком долго оттягивала неизбежное.

Лекси прошла к стоянке, где оставила велосипед, села на него и поехала к главной дороге. Найт-роуд обогнула стороной и, сделав круг, подъехала к дому Фарадеев. Крепко держась за руль, она спустилась, подпрыгивая, на гравийную дорогу и остановилась у гаража. Лекси так трясло, что ей никак не удавалось поставить велосипед у стены, в конце концов она сдалась и просто бросила его в высокую траву. Она снова обратила внимание на одичавший сад и вспомнила, каким красивым и ухоженным он был когда-то.

«Круги по воде, — подумала она. — У горя бесконечные последствия». Отбросив эту мысль, Лекси торопливо подошла к двери и постучала, пока не пропала смелость.

Дверь открыла Джуд.

— Лекси, — пробормотала она, явно удивившись.

— Я хочу передать вам кое-что для Грейс.

— Она сейчас наверху, в комнате Зака, смотрит кино.

— Я не знала, что она у вас.

— Хочешь ее повидать?

Лекси знала, что нужно сказать «нет», но разве она могла? Лекси кивнула. Так и не найдя слов, уместных в такой ситуации, она направилась по лестнице в бывшую комнату Зака. У дверей она замешкалась, чтобы набрать в легкие воздуха для смелости, затем постучала, услышала прочириканное «войдите» и открыла дверь.

— Привет, мама. Что ты здесь делаешь? — Грейс сидела в кровати Зака и хмурилась.

Лекси споткнулась. Попыталась загладить свою ошибку улыбкой, но и это у нее вышло плохо.

Слишком много всего навалилось сразу — и прекрасное личико Грейс, и слово «мама» из ее уст, и комната Зака.

Куда бы она ни кинула взгляд — все напоминало о мальчике, в которого она когда-то влюбилась: игрушечные динозавры, сваленные горой, футбольный мяч, коллекция кассет с диснеевскими фильмами, видеоигры в зеленых коробках. Но окончательно ее добил зачитанный томик «Джейн Эйр» на комоде. Она подошла, взяла книгу в руки, ощутив под пальцами растрескавшуюся обложку, увидела свое имя, написанное когда-то ею на внутренней стороне обложки. Зак хранил ее все эти годы.

— Ты пришла, чтобы меня забрать? — с тревогой спросила Грейс.

Лекси отложила книгу и повернулась к дочери.

— Нет. Можно мне сесть рядом с тобой?

— Ладно.

Лекси забралась на кровать — кровать Зака. Но она запретила себе думать о вещах, которые теперь не имеют значения. Лекси подвинулась ближе к Грейс, насколько осмелилась.

— Я в тот раз тебя напугала.

— Я ничего не боюсь. Я дала в нос Джейкобу, а он сильнее меня.

— Зря я спросила, хочешь ли ты жить у меня. На самом деле я хотела сказать совсем другое.

— А, ты об этом. Так ты не хочешь, чтобы я жила у тебя?

Лекси вздрогнула.

— Я не очень хорошо знаю, как быть мамой. И я вижу, что тебе очень нравится жить у папы.

Грейс заметно успокоилась.

— А как пекут кексики, ты знаешь?

— Нет. А что?

— Да так. Просто другие мамы готовят разные разности.

Лекси прижалась спиной к изголовью кровати. Доска объявлений на противоположной стене над комодом по-прежнему была полна газетных вырезок и наградных ленточек со времен средней школы. За какие заслуги — теперь она даже не помнила.

— Насколько я понимаю, тебе нужна мама, которая печет кексики и отводит тебя в школу.

Грейс рассмеялась, прикрыв рот ладошкой.

— Я живу далеко от школы, пешком идти долго. Мама Саманты Грин сошьет нам всем накидки с капюшонами к празднику Хэллоуин. А ты умеешь шить?

— Не-а. Похоже, я не попадаю в категорию хороших матерей. — Лекси смотрела на свою дочь, осознавая с грустью, как много всего она пропустила.

— Жаль, у меня нет бурундучка, — неожиданно сказала Грейс. — Я бы дала тебе с ним поиграть.

Лекси невольно рассмеялась.

— Это было бы здорово.

— Папа говорит, бурундуков не держат дома, но мне кажется, можно попробовать, — добавила Грейс со смехом. И тут же прикрыла рот ладошкой.

Лекси осторожно отвела ручку Грейс в сторону.

— Никогда не бойся смеяться, Грейси.

Девочка внимательно посмотрела на Лекси.

Лекси знала, что всегда будет помнить эту минуту, а если повезет и она ничего не испортит, то, может быть, и Грейси запомнит.

Лекси сняла с пальца сапфировое колечко и протянула дочери.

— Я хочу, чтобы оно было у тебя, Грейс.

— Это же взрослое кольцо!

— А ты попроси папу повесить кольцо на цепочку, тогда ты сможешь носить его как медальон, пока не подрастешь, чтобы надеть на палец.

— Оно очень красивое.

— А ты еще красивее, принцесса.

— Так меня папа называет. Почему ты мне его даришь, у меня же не день рождения.

Лекси проглотила комок в горле.

— Мне нужно уехать, Грейс. Я подумала… впрочем, не важно, что я подумала. Мне не нужно было здесь появляться. Я пока не готова.

— Не готова?

Лекси не сумела ничего объяснить.

— Но я вернусь, как только смогу. Так и запомни. Я буду писать каждую неделю и звонить тебе при любой возможности. Договорились?

У Грейс задрожала нижняя губка.

— Я была с тобой врединой.

— Ты не сделала ничего плохого, — заверила ее Лекси. — А я не должна была приезжать. Так получается, что я все время причиняю Фарадеям боль… А я… Можно тебя обнять?

Грейс забралась на колени к Лекси и крепко ее обняла.

Лекси прижалась к дочке в тайной надежде оставить отпечаток этих мгновений в памяти дочери.

— Я люблю тебя, Грейс, — прошептала она на ухо девочке. — Не забывай этого, хорошо? — Она услышала, как Грейс тихо икнула, и это было для нее последней каплей. Слезы так и хлынули, и на этот раз она не могла их удержать.

— Не плачь, мамочка!

Лекси вытерла глаза и чуть отстранилась, чтобы посмотреть в лицо Грейс.

— Иногда это даже хорошо — поплакать, я давно ждала этих слез. Ты будешь присылать мне свои рисунки, а я повешу их на стене в своей комнате. — Лекси поцеловала дочь в пухлые губки. — И я обязательно научусь печь кексики.

— Ладно, — сказала Грейс. Она выглядела печальной и растерянной.

Лекси не знала, как утешить дочь, не давая невыполнимых обещаний. Часто получается совсем не то, о чем мечтаешь. Сейчас ей оставалось только попрощаться и надеяться на лучшее будущее. Она накопит денег как можно быстрее и вернется к дочери.

Лекси поцеловала Грейс в последний раз и оторвалась от нее, встала с кровати и замерла, неотрывно глядя на дочь.

Грейс яростно шептала что-то своему зеркальцу на запястье, стараясь не плакать.

— Не плачь, Грейси. Все будет хорошо, — сказала Лекси, гладя ее по волосам.

— Она тоже так говорит.

Лекси через силу улыбнулась.

— Тебе повезло с такой хорошей подругой, но давай договоримся: если ты подружишься с кем-то в своей группе, по-настоящему подружишься, то в сентябре я пришлю тебе кексики по случаю поступления в первый класс, и ты возьмешь их с собой на праздник.

Грейс утерла глазки и посмотрела на Лекси.

— Как?

— Что как?

— Как я подружусь? Я никому не нравлюсь.

Лекси снова присела на кровать.

— Во-первых, перестань драться с мальчишками и говорить неправду. Если хочешь завести друзей, будь дружелюбной. Кто самая хорошая девочка в твоей группе?

— Саманта. Но она никогда со мной не разговаривает.

— Ладно. Завтра просто подойди к Саманте и скажи ей что-нибудь приятное. И не вздумай нафантазировать или солгать хоть раз. Скажи, что тебе нравится с ней играть.

— А что, если мне не понравится?

— Понравится, — пообещала Лекси. — У меня когда-то была близкая подруга, я могла с ней всем поделиться. Она всегда старалась меня рассмешить. С ней я не чувствовала себя одинокой.

Лекси обняла дочь в последний раз и заставила себя отойти от кровати. Она еще раз посмотрела на книгу «Джейн Эйр», дотронулась до нее — не важно, что он сохранил ее, это ничего не значит, и не смей думать по-другому. На пороге она остановилась и оглянулась.

Грейс свернулась комочком на большой кровати и выглядела неестественно печальной и маленькой.

— Я люблю тебя, Грейси.

— Пока, мамочка, — шмыгнула носом Грейс.

— Передай папе привет. — Она закрыла за собой дверь.

Ей бы бежать из этого дома без оглядки. Она бы так и сделала, если бы не взглянула на соседнюю дверь. В той комнате когда-то жила Миа. Лекси, не отдавая себе отчета в том, что делает, шагнула вперед и открыла дверь.

В комнате на первый взгляд ничего не изменилось. Лекси подошла к комоду, где лежал телефон Мии рядом с сочинением по литературе с отличной оценкой, выведенной на первой странице. На подоконнике выстроились в ряд фигурки лошадей. И фотографии Мии — во время репетиции, на занятиях по танцу, на пляже рядом с Заком. Но ни одной фотографии Мии с Лекси. А ведь раньше они здесь висели повсюду.

— Я долгое время не позволяла себе войти сюда, — послышался голос Джуд за спиной Лекси.

Лекси оглянулась, лицо ее горело.

— Простите. Мне не следовало…

Джуд взяла с тумбочки мягкую игрушку. Собачка Дейзи.

— Я часто здесь спала. Но потом это стало тревожить Майлса и моего врача. Поэтому я закрыла дверь. Эрика здесь убирает, но я не вхожу.

— Я чувствую присутствие Мии, — тихо проговорила Лекси.

— Правда? Тебе повезло.

Лекси подошла ближе.

— Она любила эту комнату, но терпеть не могла зеркало. Всегда говорила, что оно напоминает ей какой-то арт-проект. Но она знала, что вам оно нравится.

Джуд присела на кровать. Когда подняла голову, то глаза у нее заволокло слезами, а губы подрагивали.

— Зачем ты села за руль в ту ночь?

Лекси была благодарна Джуд за прямоту.

— Этот вопрос я задавала себе миллион раз. Зак напился, а Миа была не лучше. Оба с трудом стояли на ногах, если на то пошло. Они ни за что не хотели вам звонить. Было поздно, а они такие пьяные. — Лекси помолчала. — Я тоже не хотела вам звонить. Очень старалась вам понравиться, а потом Зак сел за руль. Я не могла позволить ему вести машину.

— Ну почему я отпустила вас в тот вечер? Я же знала — будет пьянка. И сама дала ему ключи.

Лекси подошла к кровати, чувствуя себя совершенной развалиной, она еле передвигала ноги. Она присела рядом с Джуд.

— Это моя вина, Джуд. Целиком моя.

Джуд медленно покачала головой.

— Когда-то я в это верила — так было легче.

— Но это правда.

— В последнее время я стараюсь быть честной. Я знаю, ты любишь Грейс. А Зака?

— Я пыталась перестать его любить. И буду еще пытаться.

— Тебе следует с ним поговорить.

— Я не знаю, что ему сказать.

— Он скоро вернется. Поговори с ним. Расскажи, что чувствуешь.

Лекси чуть не сломалась от такой доброты. Она вспомнила все разговоры, которые с ней вела Джуд, все моменты, когда они были близки так, как близки мать и дочь. Это именно Джуд уговорила Зака повести Лекси на танцы, с которых у них все и началось.

— Им повезло с такой матерью, как вы, Джуд. И они это знали. Миа очень вас любила.

— Я скучаю по ее голоску.

Лекси соскользнула с кровати, опустилась на колени и принялась ощупывать перекладины на кровати, пока не нашла то, что искала. Она поднялась на ноги и протянула Джуд маленькую розовую книжицу с оранжевой лилией на обложке.

— О Боже, — выдохнула Джуд. — Ее дневник.

Лекси вложила дневник в руки Джуд и поднялась с пола.

— Пожалуй, я пойду. Передайте Заку, что я буду звонить Грейс раз в неделю, а писать еще чаще.

Джуд, не отрываясь, смотрела на дневник, нежно гладя его ладонью, словно бесценную вещь.

— Что? Зачем?

— Но прежде чем уехать, мне предстоит кое-что важное. — Лекси даже не была уверена, слушает ли ее Джуд. — Попрощаться, что нужно было сделать давным-давно. Джуд, прошу вас, любите Грейс больше, вы ей нужны.

27

Дневник Мии.

Он пролежал здесь все это время, ожидая. Джуд дотронулась кончиками пальцев до медного замочка, а затем медленно открыла дневник.

Дорогой Дневник!

Я боюсь. Ничего, что я так пишу? Я понимаю, что такое признание делает меня неудачницей. Но тебе ведь все равно, правда, Дневник?

Никто в новой школе не станет со мной разговаривать. Ма говорит, что в старших классах будет лучше, чем в средних, но она вечно меня утешает. Откуда ей знать, каково мне? Она ведь, когда училась в школе, всегда была в команде поддержки и, наверное, королевой на вечере выпускников. Что бы она сделала, если бы Марибет Астор назвала ее «прыщавкой»?

Зря я тогда расплакалась. От этого стало только хуже.

А теперь мне, наверное, придется сидеть с ней рядом во время занятий.

Гадость.

Раньше было легче. Так что же произошло? В младших классах у меня было много друзей. Ну ладно, не у меня, у Зака, но мы все играли вместе, и я не подозревала, что со мной что-то не так. Зато теперь я знаю. Еще бы не знать!

Madre зовет нас к завтраку. Самому важному приему пищи. Сейчас пойду.

Пока-пока.

Дорогой Дневник!

Ты НЕ ПОВЕРИШЬ, что сегодня произошло. Ладно, сейчас все подробно напишу, чтобы самой не забыть.

Во-первых, ма ошиблась насчет старших классов. Во всяком случае, насчет первого дня. Я вошла в школу с Заком, и, хотя он держал меня за руку, я словно стала для всех невидимкой. Ладно, может быть, мне не следовало надевать розовую пачку и боксерские кеды, но я не такая, как остальные девчонки. Они это знают, и я знаю. А такой наряд помогает держать их на расстоянии. Так пусть себе смеются.

В столовой во время обеда было ужасно. Когда я вошла, меня чуть не вывернуло. Никто на меня даже глаз не поднял. Зак сидел среди своих расфуфыренных друзей. Он помахал мне, чтобы я подошла. Еще чего не хватало! Я достала свою книгу и ушла во двор.

И тут, Дневник, все и случилось!

Я сидела на траве под каким-то чахлым деревцем, жевала и читала («Грозовой перевал»), когда ко мне подошла девочка и спросила, можно ли присесть рядом.

Я ответила, что с ее стороны это будет социальным самоубийством, а она улыбнулась. Улыбнулась. Потом села, и мы начали разговаривать, и знаешь, Дневник, у нас СТОЛЬКО общего!

Боюсь сглазить, но мне кажется, она хочет стать моей подругой.

Круто, правда???

Дорогой Дневник!

Вчера у нас заночевала Лекси. Мы обдурили Madre и сделали вид, что уснули в одиннадцать, а потом тихонько выбрались из дома и отправились на пляж. Мы просидели там несколько часов, болтая обо ВСЕМ. Я ей нравлюсь, и ей наплевать, что она единственный мой друг. Мы с ней будем, как Гарри и Гермиона. Друзья навеки!

Дорогой Дневник!

Лекси заставила меня пройти прослушивание для школьной постановки «Однажды на матрасе». И Я ПОЛУЧИЛА РОЛЬ!

Что бы я делала без Лекси?

Тод Лаймер пригласил ее на танцы. Она хотела сохранить это втайне, но разве в школе что-нибудь скроешь? Здесь секретов не бывает. А кроме того, Хейли хотела, чтобы я узнала. Она смеялась, когда рассказывала, и назвала меня при этом неудачницей, которую никто не приглашает на свидания.

Откуда ма всегда знает, если что-то не так? Когда я вернулась из школы домой, она только раз взглянула на меня, сразу подошла и обняла. Я попыталась отстраниться, но она держала крепко, и тогда я расплакалась. Да, Дневник, вот такая я крутая. Когда я все ей выложила, она сказала, что хорошие друзья хотят самого лучшего друг для друга. Я это запомню.

Я хочу, Дневник, хочу, чтобы Лекси была счастлива. Поэтому мне абсолютно все равно, пойдет ли она на эти дурацкие танцы.

Лекси на танцы не пошла. Сказала, что ей ГОРАЗДО больше нравится остаться дома с лучшей подругой и посмотреть кино. Так мы и сделали. Приготовили попкорн и уселись смотреть кино. Даже Зак остался дома с нами. Сказал, что любые танцы без нас — абсолютная трата…

— Бабушка!

Джуд подняла голову и увидела внучку, стоявшую у кровати. В своем розовом махровом костюмчике, с копной светлых кудряшек она была копией Мии в этом возрасте, и это на секунду сбило с толку Джуд. Впервые за несколько лет Миа оказалась так близко — только руку протянуть. Дневник вернул Джуд дочь.

Грейс расплакалась.

— М-мама ушла.

«Любите Грейс больше. Вы ей нужны».

Джуд встала с кровати и подхватила внучку на руки.

— Все хорошо, детка, — прошептала она и тут вдруг сама разрыдалась. Она прижалась к девочке, уткнувшись в мягкую, пухлую щечку, вдыхая аромат детского шампуня и вспоминая.

— Я сказала ей, что хочу остаться с п-папой, — всхлипывала Грейс. — Я х-хочу быть с папой, но… но и мама мне тоже нужна. А я ей этого не сказала.

— Девочка моя. — Джуд смотрела на внучку сквозь пелену слез. И в этом размытом фокусе она видела не только Грейс, но и Зака, и Мию. И ту самую Лекси, которая когда-то была с ними. Их черты угадывались в лице Грейс, в ее глазках, в розовых губках. Как могла Джуд об этом забыть?

Нет, она не забыла. Она знала это давным-давно, просто намеренно отводила взгляд, боясь, что боль убьет ее. Но, отказываясь чувствовать, она тем самым отказалась и от радости, растворившись в серой дымке оцепенения.

Отчасти они снова воссоединились в эту секунду, обняв друг друга, как обязательно поступили бы, будь Миа жива.

Джуд отнесла Грейс на большую кровать Мии, и они устроились там рядышком.

Грейс осторожно разжала маленький кулачок. На ее ладошке лежало кольцо-обещание, которое Зак когда-то подарил Лекси.

— Посмотри, что мне подарила мама.

Джуд взяла в руку колечко. Из-за него она так расстраивалась в том далеком прошлом, тоненький серебристый ободок с сапфировым осколком; она считала, что подобное кольцо-обещание может разрушить жизнь ее сына.

— Он был таким романтичным, — вздохнула она.

Грейс сунула большой палец в рот и спросила:

— Кто?

— Твой папа. Мне бы следовало догадаться, что мы с Майлсом можем воспитать только романтика.

Почему же в то время ее не радовало, что ее сын умеет глубоко любить и мечтать о будущем? Почему всегда получается, что только со временем начинаешь понимать, что было пустячным, а что главным?

— Он подарил это кольцо твоей маме на Рождество.

Джуд отстегнула тонкую золотую цепочку, которую носила на шее, взяла у Грейс кольцо, продела в него цепочку и надела на шейку девочки.

— Ты похожа на принцессу, — сказала Джуд, целуя внучку в щеку. И, поцеловав ее один раз, уже не могла остановиться. Все целовала и щекотала девочку, пока та с визгом и смехом не попросила пощады.

Наконец Джуд отстранилась и взглянула на Грейс.

— Я люблю тебя. Нужно было говорить тебе об этом по миллиону раз в день.

— Это очень много раз, — снова засмеялась Грейс, прикрывая ротик ладошкой.

— Не пытайся заглушить свой смех, Грейси. Это красивый звук.

— И мама тоже так сказала.

«Мама».

Почему обыкновенное слово, которое она слышала всю свою жизнь, внезапно резануло как ножом? «Когда-то вы были лучшей матерью в мире».

Ее переполнило раскаяние, она задыхалась от него, но потом взглянула на девочку у себя на коленях и снова смогла дышать. Раскаяние постепенно отступило, а его место заняла хрупкая надежда.

— У твоей мамы большое сердце. А я об этом забыла. И она делала мою Мию и твоего папу счастливыми.

— Что это? — спросила Грейс, показав на книжку в руке Джуд.

Джуд даже не осознала, что так и держала дневник в руке.

— Это дневник твоей тети Мии.

— Нельзя читать такие вещи. Ханна Монтана говорит…

— Теперь можно.

— Потому что она умерла?

Джуд резко вдохнула, ожидая боль, но та если и пришла, то не уколола. Боль никуда не делась, разумеется, сосредоточившись в одном ужасном слове, но исчезла быстро, и Джуд удивилась, обнаружив, что по-прежнему способна улыбаться. Наверное, и вправду лучше было произнести все вслух, чем прятать в душе.

— Да. Теперь это память, которую она о себе оставила.

— Какая она была, бабушка? — спросила Грейс, и Джуд удивилась, что Грейс так долго не задавала этого вопроса, боясь обратиться с ним к кому-нибудь из взрослых.

— Она была как красивый, нежный цветок. До того, как она познакомилась с твоей мамой, она боялась собственной тени и чувствовала себя одинокой, очень одинокой. — Джуд вытерла глаза. — Она хотела быть актрисой, и мне кажется, у нее бы получилось. Все те годы, которые прошли у нее без друзей, не были потеряны зря. Она наблюдала за людьми, впитывала мир вокруг себя. Когда она выходила на сцену, то превращалась в совершенно другого человека. Твоя мама ей помогала. Именно Лекси уговорила Мию попробоваться на главную роль.

В дверях появился Майлс.

— Что здесь такое? Устроили вечеринку без меня?

— Да, дедушка! — Грейс пробежала по кровати и прыгнула прямо в руки Майлсу.

— Бабушка рассказывала мне о тете Мии, — сообщила Грейс. — А еще, посмотри, что подарила мне мама. — Она показала кольцо-обещание на цепочке.

— Бабушка рассказывала тебе о Мии? — переспросил Майлс, глядя на Джуд. Их взгляды встретились над золотистой головкой Грейс, и оба сразу все поняли. Оба знали, как важно просто произнести имя Мии вслух. Майлс сел на кровать дочери и обнял Джуд.

— Откуда у тебя взялись силы все это выдержать? — спросила она.

— Силы? — Он вздохнул, и в этом вздохе была вся его боль, вся глубина потери. — Сил больше не осталось, — сказал Майлс, — а вот терпения, слава богу, хватило.

— Прости, — тихо произнесла Джуд.

Грейс втиснулась между ними и, задрав подбородок, поинтересовалась:

— А папа не рассердится, что мама подарила мне это кольцо?

И Джуд догадалась, почему Лекси подарила кольцо Грейс. «Прежде чем уехать, мне предстоит кое-что важное».

Лекси покинула Грейс не на один этот день. Кольцо означало прощание.

* * *

Лекси доехала до Мейн-стрит и оставила велосипед перед офисом Джейкобза.

Скот сидел за своим столом и разговаривал по телефону. Увидев Лекси, он улыбнулся и поднял палец. «Подожди, — беззвучно произнес он одними губами. — Не уходи».

Она присела на диван и принялась ждать. Как только Скот повесил трубку, Лекси поднялась и подошла к столу.

— Я совершила ошибку, — сказала она, стоя перед адвокатом.

Он перестал собирать бумаги и взглянул на нее.

— Ты это о чем?

— Знаешь, что мне сказала Грейс? Я уже мама. И должна знать, как ею быть. Но я не знаю. Не представляю, как быть мамой для собственной дочери. У меня нет ни работы, ни жилья — ничего. Я не готова. Своим возвращением я лишь снова причинила им боль. И Грейс тоже.

— Лекси, нельзя сдаваться.

— Я и не собираюсь. Я по-прежнему хочу изменить соглашение об опеке, я хочу быть матерью больше всего на свете. Но я должна все сделать правильно — так, как будет лучше для нее, а не для меня. — Голос Лекси осекся, она лишь пожала плечами. — Я пыталась найти работу. Ха! Видимо, бывшая заключенная не может быть даже уборщицей на полдня. А про жилье вообще можно забыть, в лучшем случае я сниму комнату. Придется работать по семьдесят часов в неделю только для того, чтобы хватило на жизнь. Как мне при этом заботиться о Грейс? Как?

— Лекси…

— Прошу тебя, — прошептала она. — Мне и так трудно. Я благодарна тебе за все, что ты сделал, но завтра утром я уезжаю во Флориду. Ева договорилась о работе для меня. Я смогу скопить достаточную сумму, чтобы вернуться через год. Автобус отходит в девять утра.

— Лекси… как бы мне хотелось, чтобы ты прислушалась к моим словам…

— Проследи, чтобы они высылали мне фотографии, — тихо продолжала Лекси, стараясь не расплакаться. — Я буду писать ей каждую неделю.

Скот подошел к ней и обнял. Ей было нелегко отпустить его.

— Спасибо за все, — наконец произнесла она.

— А как же Зак? — спросил Скот.

Вопрос был таким мучительным, что она даже не решилась ответить.

— Тебя подвезти завтра до автобусной станции?

— Нет. — Меньше всего ей хотелось прощаться со Скотом еще раз. — Обойдусь. Костюм Дженни я оставила в конференц-зале. Передай ей от меня «спасибо».

— Ты можешь сама ей об этом сказать. Придешь сегодня на ужин?

— Ладно, но потом мне нужно кое-что сделать.

— Помощь нужна?

— Нет. Я должна сделать это сама.

* * *

Джуд сидела на диване в тихой гостиной в доме Зака. Она не потрудилась включить свет, поэтому лавандовый вечер украдкой вползал в окна. В камине плясали оранжевые языки пламени, и в кои-то веки она почувствовала, что огонь ее согревает. Время от времени до нее доносился смех из холла, где Майлс и Грейс играли во что-то на приставке. Грейс напоминала огонек, который внезапно зажгли; она болтала не переставая и за весь день ни разу не солгала. Джуд верила, что последние несколько часов, проведенных с внучкой, запомнятся как начало их новой семейной жизни. Начало «После»…

И все равно Джуд не покидало растущее беспокойство. Она знала, что еще не все исправлено.

Наконец около семи открылась входная дверь и появился Зак с тяжелым рюкзаком на одном плече.

— Ты поздно, — сказала Джуд, поднимаясь с дивана.

— Последний тест оказался пакостным, — сообщил он, отшвыривая рюкзак. Вид у сына был изможденный. — Кажется, я его провалил.

— У тебя было много забот.

— Ты так думаешь?

— Я пыталась до тебя дозвониться.

— Батарея сдохла. Прости.

Джуд молча стояла, разглядывая сына. Даже сейчас она не знала, как ей высказать все, что хотела. Последние несколько дней изменили все. Джуд чувствовала себя айсбергом, начавшим медленно таять и снова двигаться.

— А еще я зашел в контору к юристу, — сказал Зак, глядя ей в глаза. — И согласился изменить план воспитания. Все сделано. Я знаю, тебе это не понравится, но я больше не могу причинять боль Лекси. И не буду. И если она захочет взять к себе Грейс на какое-то время, то я соглашусь. — Он помолчал, а затем совсем тихо добавил: — Мне нельзя было тогда напиваться. Если бы я не пил и остался трезвым…

— Перестань, Зак. Я…

— Здесь ты не сможешь ничего изменить, ма. Я знаю, как ты обо всем заботишься, но этот вопрос решаю я, Лекси и Грейс. Я должен поступить правильно.

— Я знаю, — сказала она. — И я тобой горжусь.

Они были как солдаты, сражавшиеся на одном поле битвы — она и ее сын. Можно было многое сказать, но это были просто слова, и со временем они будут сказаны. Самое главное, что они выжили и что выжила любовь — между ними и вокруг них. Все остальное было лишь дополнением. Теперь же ей осталось сказать ему только одно, задать один вопрос:

— Ты по-прежнему ее любишь?

Зак изменился в лице. В его взгляде она прочла и неуверенность юности, и мудрость зрелости.

— Я всегда ее любил. И никогда даже не пытался разлюбить.

Она обняла сына, как могла бы обнять много лет назад, когда он был молодым, ранимым и напуганным. Жаль, она тогда не знала, чтó самое главное.

— Я дышу тобою, Зак.

Он крепко прижал ее к себе.

— Я тоже тебя люблю, Madre.

Впервые за много лет он так ее назвал, и от одного этого нежного слова она еще больше растаяла, приблизившись к себе прежней. Джуд отстранилась.

— Кажется, она завтра уезжает. Скорее всего, во Флориду.

— Почему?

— Считает, что так будет лучше для Грейс.

— Но это безумие!

— Лекси всегда прежде всего думала о других. В этом — вся Лекси. А я забыла, какая она, Зак, забыла, как много Лекси значила для нас, для меня.

Зак посмотрел на нее, и Джуд увидела в его взгляде надежду и тревогу — надежду, что она искренна, и тревогу: а вдруг это не так.

— Что ты такое говоришь?

— Найди ее, Зак, расскажи о своих чувствах. — Джуд убрала челку у него со лба и улыбнулась. — Она часть нашей семьи. Нужно, чтобы она об этом знала.

— Это уже не имеет для нее значения. Я позволил Лекси сесть в тюрьму, я не защитил ее.

— Нельзя брать всю вину на себя, Зак.

— Хватит. Разве она сможет меня простить?

— А ты можешь меня простить за то, что все эти годы я была такой плохой матерью?

— В этом нет необходимости.

— Вот так мы все и поступаем, Зак. Мы просто прощаем. Когда-то меня тревожило, что вы с Лекси слишком молоды для любви, и я по-прежнему считаю вас такими же молодыми, но вы ведь взрослые, да? Никто из нас не молод, и жизнь не идет по прямому пути.

— Где она?

— Не знаю.

Зак еще раз обнял мать и вышел. Джуд все еще стояла в открытых дверях, глядя на пустую дорогу, когда почувствовала, что сзади подошел Майлс.

Он обнял ее.

— Отправился на поиски Лекси?

— Да.

— Перемены происходят быстро.

— Именно так. — Джуд повернулась к нему, обняла и поцеловала.

Какое все-таки чудо, что их любовь оказалась прочной.

— Бабушка, дедушка! — Грейс протиснулась между ними, как маленький угорь. — Давайте сыграем в «Конфетную страну». Бабушка будет Снежной принцессой.

— Бабушка не играет… — начал было Майлс.

— С удовольствием снова сыграю в «Конфетную страну», — сказала Джуд.

Удивительное дело — казалось бы, такой пустяк, а на душе у обоих стало теплее.

Они уселись перед камином за кофейным столиком, разложили игровое поле и начали играть, разговаривая и смеясь. Когда они уже закончили и складывали игру, дверь с шумом распахнулась, и вошел Зак.

— Я не смог ее найти, — сказал он огорченно и швырнул ключи от машины на столик при входе. — Даже не представляю, куда она могла запропаститься.

Грейс подбежала к отцу, он поднял ее на руки и поцеловал в щеку.

— Привет, папа. Посмотри, что мне подарила мама, — она протянула колечко.

Джуд показалось, что ее сын сейчас рухнет на колени.

— Кольцо-обещание, — пробормотал он, спуская Грейс на пол. — Оно ей больше не нужно!

— Папа!

Зак подошел к окну и уставился на темный пролив.

— Где же она может быть?

— Кто? — спросила Грейс, подходя к нему и засовывая ручку в задний карман его брюк.

— Я искал и в парке, и в лесу возле ее бывшего трейлера. Заглянул в каждое окошко в городе. Даже побывал на кладбище и в том месте на Найт-роуд. Она словно растворилась. — Он повернулся к Джуд: — Что она говорила?

Джуд попыталась вспомнить. Она в те минуты так сосредоточилась на дневнике, что почти не слушала Лекси. Еще одна ошибка, которую предстояло исправить.

— Кажется, она говорила что-то насчет прощания. О чем-то, что она давно хотела сделать. Зря я ее не остановила. Я должна была…

— Прощание?

— Да, верно. Она сказала, что ей предстоит что-то важное. Попрощаться, что следовало сделать давным-давно.

Зак схватил ключи и выбежал из дома.

* * *

Лекси пыталась дождаться полуночи, но не вытерпела. Переживала из-за предстоящего дела до тошноты. Наконец в половине десятого она не выдержала, оставила теплый, гостеприимный дом Скота и отправилась на велосипеде в парк Ларивьера. Там она постояла у края воды. Шум набегающих и отступающих волн навсегда останется для нее напоминанием о первой любви. Наконец Лекси почувствовала, что пора.

Она поднялась на холм, ведя велосипед за руль, а затем села на него и съехала на главную дорогу. Даже в столь поздний час Мейн-стрит гудела от снующей толпы, и Лекси умело лавировала между людьми с легкостью жительницы городка, столь любимого туристами. Когда она проезжала мимо мест, связанных с юностью, она снова загрустила. Она никогда не забудет ту девушку, которая когда-то ходила по этой улице, смеялась вместе с подругой и ждала юношу в белом «мустанге».

На Бич-Драйв она снизила скорость и съехала на подъездную аллею к дому Фарадеев. Спрятав велосипед в зарослях вереска, она пошла вперед, держась ближе к деревьям, пока не убедилась, что огни в окнах не горят.

В доме никого не было.

Вздохнув с облегчением, она спустилась по дороге и обошла дом.

На заднем дворе было совсем темно. Над одной из дверей горела единственная лампочка, освещая вымощенное серым мерцающим камнем патио. В лунном свете зеленая лужайка казалась синей.

Лекси прошла мимо жаровни для барбекю, пары шезлонгов, развернутых к воде, и, щелкнув одолженным фонариком, направила луч желтого света на огромный кедр, охранявший этот клочок земли от наступающей воды.

У основания дерева она поводила фонариком, прикидывая, где начать копать.

— Нужно было отметить то место, — сказала она, обращаясь к тем детям, которыми они были когда-то.

Это будет наш договор. Клятва.

Мы навсегда останемся друзьями.

И никогда не попрощаемся.

Им вообще не надо было закапывать этот дурацкий термос, поддавшись порыву.

Или, быть может, ей не нужно было об этом помнить. Кто тогда мог знать, чем обернется для них будущее, каким тяжелым грузом на сердце ляжет их наивная детская клятва?!

Лекси медленно опустилась на колени, вздрогнув оттого, что песок оказался холодным, и начала копать.

Термоса не было.

Она принялась копать быстрее, сопротивляясь подступившему отчаянию. Она должна его найти, должна окончательно попрощаться с Заком… и с Мией.

— Ты не это ищешь? — послышался в темноте голос, а когда Лекси подняла голову, то увидела Зака у края поляны. Должно быть, она прошла мимо него совсем рядом…

— Похоже, ты меня опередил. — Она неловко поднялась с колен.

— Ты его не получишь, — сказал Зак. — Он останется там, где был. Как и то обещание, которое мы друг другу дали.

— То обещание погибло в машине на вираже Найт-роуд, — сказала она.

— Неужели? — Зак медленно приближался к ней.

— Не подходи, Зак. Прошу тебя.

— Почему?

Слова не шли с языка, когда Зак был так близко. Она повернулась, чтобы броситься прочь.

— Не уходи, — глухо проговорил он.

Он не знал, что эти слова сделали с ней.

— Не нужно, Зак. Слишком поздно, я не смогу пережить это снова. Просто позволь мне уйти. Попрощаемся. Швырнем термос в пролив.

— Мне ее не хватает, — сказал он, и у Лекси навернулись слезы.

Как получилось, что у них до сих пор не состоялся этот разговор? Она начала говорить, что очень виновата, но он покачал головой и сказал:

— Но мне и тебя не хватает, Лекси.

— Зак… — Она едва видела его сквозь слезы, но не стала их смахивать.

— Не знаю, сможешь ли ты меня простить… Я сам себя не могу простить, и я тебя пойму, если ты скажешь, что ненавидишь меня. Но, Лекс… о боже… я так виноват!

— Ты виноват? Это я убила твою сестру.

Он посмотрел на Лекси, и она увидела, как он растерян, испуган.

— Ты смогла бы когда-нибудь снова меня полюбить?

Она смотрела на него и вспоминала тот первый раз, когда он ее поцеловал, первый раз, когда он взял ее за руку, тот день, когда он поднялся в суде и сказал, что тоже виноват, день, когда взял на руки их дочь. Все, что было между ними, промелькнуло в эту секунду — хорошее, прекрасное, печальное и трагическое. Она больше не могла отрицать, что любит его. Это было бы равносильно смерти. Некоторые вещи существуют в жизни как данность, и ее любовь была одной из них. И не важно, что они молоды и что существует множество причин не быть им вместе. Главное, что он стал ее частью, словно и его кровь текла по ее венам, и без него она не смогла бы жить.

— Я и так люблю тебя, — тихо сказала она. — Пыталась забыть, но…

Он обнял ее и поцеловал. От прикосновения его губ, таких родных, до боли знакомых, ей показалось, будто ее душа, давно скованная цепями, высвободилась и расправила крылья. Она взмыла ввысь, воспарила. Лекси приникла к нему и наконец разрыдалась, оплакивая подругу, которую погубила, и годы, потерянные в тюрьме, и дочь, которую так и не узнала в младенчестве. Она и не надеялась, что в ее жизни когда-нибудь настанет это мгновение. Любовь, которую она с таким трудом старалась истребить, заполнила ее.

Лекси отпрянула и с удивлением посмотрела на Зака. На его ресницах дрожали слезы, невероятным образом сделав его снова молодым, тем юношей, которому она отдала свое сердце много лет тому назад такой же ночью, когда мимо по дороге проносились огоньки. «Как?» — это все, что она смогла произнести, но он понял. Как им вернуться назад?

— Я очень люблю тебя, Лекси, — сказал он. — Это все, что я знаю.

— Так что нам теперь делать? С чего начать?

Он протянул ей грязный термос осторожно, словно артефакт потерянной цивилизации, что отчасти так и было.

— Для начала выполним обещание.

Лекси держала в руках капсулу времени, представляя себе те вещи, что лежали внутри — золотые сережки, медаль Святого Кристофера и потрепанный браслетик — талисман дружбы.

А рядом была Миа — в теплом летнем бризе, в шорохе листвы, в мерном шуме волн. Лекси поцеловала круглую крышку термоса, облепленную песком, и снова закопала его. Когда все было кончено, она рукой примяла песок.

— Она здесь, — сказала Лекси, как никогда прежде за все эти годы явственно ощутив присутствие подруги.

Зак улыбнулся:

— Она всегда будет.

Потом он взял Лекси за руку, и они поднялись с песка.

— Идем со мной домой, Лекси, — сказал он, а она только и смогла в ответ кивнуть. Домой.

Они возвращались домой, и Лекси думала: «Вот так мы пойдем по жизни. Вот так мы будем разговаривать с дочерью. Держась за руки».

* * *

На следующее утро Грейс проснулась рано. Сонная, пробежала по узкому коридору в пижамке, волоча за собой желтое одеяльце, и уперлась в папину дверь.

Дверь оказалась закрыта. Странно. Она ее толкнула и только начала говорить: «Просыпайся, соня», но успела произнести только полслова.

С папой в кровати лежала мама. Они словно прилипли друг к другу во сне.

У Грейс затрепетало сердечко.

Ее мама здесь, с ними!

Девочка быстро забралась в кровать и втиснулась между ними. И папа тут же начал ее щекотать. Она смеялась, пока чуть не задохнулась. А потом просто лежала между папой и мамой, и ей почему-то хотелось плакать, хотя она не поняла почему.

— Ты не возражаешь, Грейси, если я останусь здесь? — спросила мама.

— А я думала, ты хотела уехать.

— Твой папа уговорил меня передумать, — сказала мама. — Так что скажешь, Грейс? Можно мне пожить с вами, ребята?

Грейс в ответ захихикала. Ей стало так весело, что она даже забыла прикрыть рот ладошкой.

— Конечно, можно.

После этого у Грейс нашлось много, что рассказать своей маме. Она говорила без умолку, пока рядом с кроватью папы не зазвонил будильник; тогда она внезапно села и объявила:

— Пора в школу. Последний день. Отвезешь меня, мама?

— Я не вожу машину, — сказала мама, с тревогой поглядывая на папу.

— Странно, — заметила Грейс. — Все мамы умеют водить.

— Я верну себе права, — пообещала мама. — К первому классу буду готова. Ну а сейчас как насчет завтрака? Я умираю с голоду.

Грейс залезла на спину к отцу, тот отнес ее на кухню и посадил на стульчик у стола.

Пока она завтракала, все время смотрела на маму, глаз не отводила. И она видела, что папа тоже не отрываясь глядит на маму. Хорошо иметь полную семью.

У Грейс опять нашлось много тем для разговора. За завтраком и по дороге к машине она не закрывала рта. Рассказала маме, как хорошо гнется во все стороны кукла Барби, какие крутые девушки Ханна Монтана и Золушка, как долго она может не дышать, задерживая дыхание, а потом безо всякой паузы добавила:

— И на водных лыжах я катаюсь не хуже Эшли Хеймроу.

В это время они уже были в машине.

Мама повернулась на переднем сиденье и посмотрела на Грейс.

— Это правда?

— Может быть.

— Так правда или нет?

Грейс чуть сползла с сиденья.

— Нет.

Трудно говорить одну только правду. Разве она может кому-то понравиться такой, какая есть?

У школы папа остановил машину под большими деревьями.

— Можно проводить тебя в класс? — спросила мама.

У Грейс затрепетало внутри. Она улыбнулась:

— Ты смогла бы стать моим предметом для «Покажи и расскажи».[21]

Мама улыбнулась:

— Я с удовольствием.

Они прошли сквозь толпу ребятишек, и Грейс сжалась: сейчас ее мама заметит, что у нее нет друзей.

Но всю дорогу в класс мама держала ее за руку, и когда они дошли, присела и посмотрела Грейс в лицо.

— Помнишь, я тебе рассказывала о своей лучшей подруге Мии?

Грейс кивнула. Ей хотелось сунуть в рот большой палец, но тогда дети подняли бы ее на смех.

— Я была очень напугана в тот день, когда мы с ней познакомились. Это был первый день занятий, и я никому не понравилась. Я выбежала из столовой потому, что не могла ни с кем сесть рядом. И тут я увидела другую девочку, которая сидела совершенно одна. Я просто подошла к ней и заговорила. Так мы и стали лучшими друзьями. Перестань бояться, Грейс. Поговори с кем-нибудь.

— Хорошо, мама.

Мама крепко обняла Грейс и поцеловала в щеку.

— Когда окончатся занятия, я тебя заберу.

— Слово?

— Слово, — ответила мама и отошла назад.

Грейс с тревогой заглянула в класс, где дети занимались разными делами. Она увидела Саманту, которая стояла у своей секции стенного шкафа.

— Ариэль! Ты здесь? Ты мне нужна.

«Не трусь».

Грейс посмотрела на запястье, увидела желтую вспышку, услышала то ли тихий смех, то ли шорох волн, как перед домом бабушки.

— Я боюсь, — прошептала она. — Что мне сказать?

«Ты знаешь, что сказать. Больше я тебе не нужна, Грейси».

— Нет, нужна! Не уходи. — Грейс запаниковала, щеки у нее раскраснелись, она боялась, что вот-вот расплачется.

«Успокойся, Грейси. Теперь у тебя есть мама. Доверься ей».

Грейс в последний раз посмотрела на маму и вошла в класс.

Сердечко билось как сумасшедшее. Сделав глубокий вдох, она подошла к Саманте и, постояв немного рядом, наконец произнесла:

— Вчера вечером к нам пришла мама.

Саманта повернулась.

— Шпионка?

— На самом деле она не шпионка.

— А кто?

Грейс пожала плечами.

— А-а…

— Хочешь сесть сегодня со мной? — спросила Грейс, покусывая губку.

— А ты будешь драться?

— Нет.

— Любишь играть в классики? — поинтересовалась Саманта. — Потому что я люблю.

— Да, — сказала Грейс, улыбаясь. На самом деле она солгала. Она даже не представляла, как играют в классики, но хотела научиться. Тем более, она не считала, что это плохая ложь. — Обожаю классики.

* * *

Новый день мягко разбудил Джуд. Она лежала в кровати с Майлсом, чувствуя его тело рядом и слыша, что он затаил дыхание, — значит, скоро захрапит.

Она поцеловала его колючую щеку и откинула одеяло, чтобы выбраться из постели. За окном спальни она увидела сияющее над стальной синевой пролива нежно-розовое небо и, впервые за долгое время, решила отыскать фотоаппарат.

Потом, стоя босиком перед домом в халате, она сделала несколько снимков черного кедра на розовом фоне неба. Она вдруг увидела знакомое дерево по-новому. На густой зеленой лужайке и на каменных плитах патио сверкала роса. Джуд вспомнила, как часто они принимали здесь гостей, их смех тогда звучал повсюду, и ей очень захотелось снова вернуться в те времена. Именно тогда она купила этот огромный стол, думая о будущем, представляя, как однажды вокруг него усядутся внуки. Уже много лет за ним никто не сидел.

Она решительно направилась к столу и сдернула с него клеенку, подставив столешницу солнечному свету.

Потом ее внимание переключилось на сад.

Джуд прошлась босиком по мокрой росе, разглядывая заросшее пространство. Все превратилось в хаос; растения, за которыми она когда-то так тщательно ухаживала, невозможно было различить в этом буйстве зарослей. Повсюду росли цветы — раскрывали бутоны, сплетались в пеструю неразбериху.

Раньше она увидела бы в этом беспорядок: растения росли там, где не должны расти, и цвели, нарушая порядок цветения. И немедленно отправилась бы за своими инструментами — секаторами, совками и колышками, и сразу принялась бы за работу по воссозданию клумб.

Теперь же, в это яркое утро, она увидела то, чего не замечала прежде. В хаосе была красота, неукротимость, намекавшая на просчеты и ошибки, которые предстояло преодолеть. Джуд долго так стояла, разглядывая свой неухоженный и в то же время прекрасный сад. В конце концов она присела на корточки в траве и начала выдергивать сорняки. Расчистила небольшой участок и с трудом выпрямилась. Начало положено!

Джуд направилась в стеклянную теплицу, где когда-то вкладывала сердце и душу в лотки, наполненные черноземом. Все здесь теперь заброшено, заросло паутиной. Система полива поддерживала жизнь; растения, как люди, научились выживать на каменистой почве. На самой верхней полке она нашла то, что искала: белый пакетик семян полевых цветов. Она купила их давно у друга Мии и Зака, который торговал ими в обход магазинов. Собирал деньги на путешествие, решила она тогда. Купить-то купила, но высаживать не стала — только не семена растений, из которых может вырасти все, что угодно.

Забрав пакетик с семенами, она вернулась в сад.

Высыпав на ладонь разнокалиберные семена, она долго разглядывала их, удивляясь тому, какими крошечными бывают некоторые вещи в самом начале своей жизни. С улыбкой она разбросала их по саду. Однажды она удивится тому, что из них выросло. А скоро, может быть, даже завтра, она посадит белую розу, прямо здесь, где Миа потеряла свой первый зубик…

Вернувшись в дом, она приготовила кофе. Приятный аромат жареных зерен привлек Майлса на кухню. Он пришел, заспанный и родной, с вытянутой просящей рукой, и пробормотал:

— Кофе!

Она протянула ему чашку.

— Держи!

— Ты ангел.

— Кстати, о них…

— Кстати, о ком?

— Об ангелах.

Майлс нахмурился.

— Ты знаешь, не выпив кофе, я плохо соображаю по утрам, но разве мы говорили об ангелах?

— Я съезжу на кладбище, — сказала Джуд. — Вчера решила.

— Хочешь, я поеду с тобой?

Она полюбила его еще больше за этот вопрос.

— Это то, что я должна сделать сама.

— Уверена?

— Да.

— Позвонишь, когда вернешься домой?

— Боишься, что я брошусь в открытую яму?

Он поцеловал ее и отстранился.

— Ты уже сделала это, побывала там. Больше я не волнуюсь. Ты вернулась.

— Так зови меня Фродо.

— Не Фродо, а Сэм. Это Сэм вернулся домой, женился и жил нормальной жизнью.

— Ты прав. Я Сэм.

Следующие полчаса она провела с Майлсом на кухне, потягивая кофе и болтая. Потом Майлс отправился в душ, а она поражалась происходящему — они снова могли разговаривать о всяких пустяках: о званом вечере, о новой кофеварке, о фильме с хорошими отзывами.

Джуд провела целый час и ни разу не подумала о своей боли. Кто-то мог бы сказать: «Велика важность!», но для нее это было очень важно, все равно что пересечь вплавь Ла-Манш. Она словно увидела на секунду то, от чего давно отказалась: возможность снова стать прежней и, быть может, даже радоваться жизни. Она знала, что боль никогда не отпустит ее, но, наверное, Харриет Блум права: она сможет жить дальше. Время не то чтобы залечивало раны полностью, но дарило что-то вроде защиты для будущей жизни, возможность вспоминать с улыбкой, а не с рыданием. И однажды, если ее спросят, сколько у нее детей, она ответит: «Один сын» — и заговорит о Заке.

Она очень на это надеялась.

Она столкнулась с Майлсом в ванной — зашла в душ, когда он оттуда выходил. Он шлепнул ее по голому заду, а она с улыбкой увернулась от его руки и нырнула под горячую воду. Джуд смывала пену с волос, когда стеклянная дверь открылась.

— Ты уверена, что с тобой все будет в порядке? — спросил Майлс.

— Да. Позвони Заку и напомни ему, что завтра мы идем в океанарий. Нас там будет ждать моя мама.

Майлс замер, а она так хорошо его знала, что сразу поняла: он что-то обдумывает.

— Что? — спросила она, выходя из душа и заворачиваясь в полотенце.

— Несколько лет тому назад у нас с тобой была славная годовщина. А мы ее пропустили. Вообще ни одной не праздновали… после…

— В этом году исправимся. Ужин в лучшем ресторане.

Майлс протянул жене знакомую коробочку, обтянутую синим бархатом.

Рука ее дрожала, когда потянулась за маленьким мягким футляром. Бархат на крышке чуть потерся — так часто Джуд держала коробочку в руках. Но в последние годы она до нее не дотрагивалась. Джуд открыла крышку. В белом углублении гордо блестело Миино кольцо, купленное к выпуску. Некогда пустые лапки держали теперь сияющий розовый бриллиант.

Джуд посмотрела на этого мужчину, которого любила, и вся сила этого чувства подхватила ее, как волна прилива, и вернула на родной берег. Он знал ее лучше, чем она знала себя; он понимал, что ей нужно это напоминание об их дочери, вещь, которую Джуд смогла бы носить и видеть каждый день.

— Я люблю тебя, Майлс Фарадей.

Он с нежностью коснулся ее лица.

— Ты воин. Знаешь об этом?

— Хотелось бы знать.

Он снова поцеловал Джуд, прошептав: «Передай ей привет от меня», и ушел в спальню.

Когда Майлс уехал на работу, она высушила волосы и переоделась в старые удобные джинсы и легкую куртку с капюшоном. Обычно она тщательно накладывала макияж, но сегодня не было нужды что-то скрывать. Она была тем, кем была: женщиной, пережившей трагедию и заработавшей морщины.

Она хотела уехать сразу, но почему-то не смогла этого сделать. Следующие несколько часов провела за домашними делами: собрала вещи, разбросанные по комнатам, постирала, приготовила ужин.

Оттягивала время. В конце концов во втором часу она глубоко вздохнула и перестала хлопотать. «Пора, Джуд. Сейчас».

Она повесила на плечо сумку на длинном ремне, села в машину и поехала. На повороте взглянула на синюю воду с бегающими солнечными зайчиками и подмигивающие окна домов вдоль берега. Какой прекрасный, прекрасный день!

На Найт-роуд она сбросила скорость. Много лет она не осмеливалась свернуть на этот отрезок дороги, где потерпела крушение и ее жизнь. Настало время наконец появиться там.

Джуд свернула и продолжала ехать. Затем, проехав примерно с полмили, остановилась на обочине. Медленно вышла из машины и перешла на другую сторону.

От мемориала почти ничего не осталось.

Она стояла на крутом повороте.

Лес здесь даже днем темный. По обе стороны дороги высились древние вечнозеленые деревья; их поросшие мхом, прямые, как копья, стволы устремились в летнее небо, закрывая солнце. Глубокая тень пролегла вдоль изъезженной полосы асфальта; воздух неподвижен и тих. Все замерло в ожидании.

Задерживаться здесь она не будет. Если кто-то увидит ее на этой пустынной дороге, снова пойдут разговоры, люди начнут спрашивать о ней. И все же она закрыла глаза на мгновение, вспоминая ту ночь, в далеком прошлом, когда дождь превратился в пепел…

И отпустила ее от себя, и вернулась к машине, уехав с острова.

У нее заняло меньше получаса, чтобы добраться до места. Это ее удивило, она почему-то думала, что ехать придется гораздо дольше. Как-никак, чтобы попасть сюда, ей понадобились годы.

Неровный ландшафт кладбища состоял из ухоженных газонов, усеянных атрибутами смерти: могильными камнями, памятниками, каменными скамейками.

Джуд глубоко вдохнула: «Давай, Джудит. Ты можешь». Она протянула руку к заднему сиденью за тремя розовыми воздушными шариками, купленными накануне в цветочной лавке. Зажав в руке веревочки, она осторожно вышла из машины. Мысленно повторила маршрут, который узнала вчера, но это ей не понадобилось. Она могла найти свою дочь с закрытыми глазами…

А вот и могильный камень. Гладкий гранит с портретом Мии в центре.

МИА ЭЙЛИН ФАРАДЕЙ.

1986–2004

ЛЮБИМАЯ ДОЧЬ И СЕСТРА.

НЕЗАБВЕННАЯ.

На камне внизу был выгравирован символ фонда «Жизнь в подарок» в напоминание о том, что эта жертва предотвратила подобные возможные трагедии.

Джуд держала в руке нелепые шарики, глядя на потрет дочери. Даже на граните улыбка Мии ярко сияла.

— Прости, что так долго сюда добиралась. Я… заблудилась, — после паузы произнесла Джуд, а как только начала говорить, то уже не могла остановиться. Присела на гранитную скамью и рассказала Мии все.

Долгие годы Джуд волновалась, что забудет свою дочь, что время сделает свое дело и от воспоминаний ничего не останется, но сейчас, сидя здесь на солнце, держа в руке шарики, она вспомнила все: как Миа сосала большой пальчик и гладила атласные лапки игрушечного щенка, как бежала к ней, еще даже не видя мать на парковке перед детским садом, как она ела апельсины по долькам, очищая от всех прожилок, как спешила вырасти.

— Я купила тебе это кольцо… давно, — сказала Джуд, чувствуя и радость, и печаль. Странно, что в такую минуту эти два чувства были рядом. — Я купила его для одной девушки восемнадцати лет, которую считала своим будущим. — Она посмотрела на розовый бриллиант, который сверкал на солнце танцующими лучиками.

Каждый раз, глядя на кольцо, она будет вспоминать о своей дочери. Иногда всплакнет, но однажды, возможно, улыбнется. Или даже рассмеется.

За последнее время она поняла одну вещь. В океане горя есть спасительные островки милосердия, когда можно вспомнить то, что осталось, а не то, что потеряно.

Джуд поднялась и выпустила шары в небо. Невидимый воздушный поток подхватил и закружил розовые шарики, словно нетерпеливая девочка поймала их и тут же выпустила. Откуда-то из-за деревьев до Джуд донеслись какие-то звуки, похожие на смех, и на нее снизошел покой. Она ошибалась раньше: ее дочь была здесь, с ней, внутри ее. Она всегда была здесь, даже когда Джуд, сломленная горем, не пыталась ее искать. Но теперь пришла пора сказать: «Прощай, маленькая… Я тебя люблю».

И впервые за все это время она поверила, что дочь ее слышит.

Благодарность

Особая благодарность Аманде Дюбуа, превосходному семейному адвокату, чья помощь автору, преодолевавшему трудности юридической терминологии, была бесценна. Любые ошибки, бесспорно, вкрались по моей вине.

Примечания

1

Данте Алигьери. Божественная комедия. (Пер. М. Лозинского.)

2

Привет, мать (исп.).

3

Бродвейский мюзикл, поставленный в 1959 году.

4

Марди-Гра — вторник на предпасхальной неделе — на Масленицу. Праздник в Новом Орлеане и других городах штата Луизиана, сопровождаемый красочным шествием-карнавалом, балами и парадами с участием джаз-оркестров, которые проходят на центральных улицах города, привлекая тысячи туристов. Праздник Марди-Гра стал своеобразным символом Нового Орлеана.

5

Герой детских книг Дэва Пилки — американского писателя и художника-иллюстратора.

6

Пьеса американского писателя Торнтона Уайлдера.

7

Пьеса американского драматурга Теннесси Уильямса.

8

Форма обращения, предпочитаемая феминистками, не желающими подчеркивать свое семейное положение.

9

Персонажи трилогии «Властелин колец» английского писателя Дж. Р. Р. Толкиена (1892–1973).

10

Персонажи книг о Гарри Поттере современной английской писательницы Джоан Роулинг.

11

Грейс — «милость, благодать» (англ.).

12

Smack — наркотик; в частности, героин (англ.).

13

Hermana — сестра (исп.).

14

Уильям Вордсворт. Ода «Отголоски бессмертия». (Пер. Г. Кружкова.)

15

Фильм, снятый по мотивам одноименного романа Стивена Кинга.

16

Речь идет о персонажах фильма «Семейка Брэйди» режиссера Бетти Томас. В фильме изображена идеальная американская семья, которая живет в счастливой гармонии и смотрит в будущее с оптимизмом.

17

Роман английского писателя Уильяма Голдинга, по которому снят одноименный фильм.

18

Сказочная повесть английского писателя Роальда Даля.

19

Из книги Мориса Сендака «Там, где живут чудовища».

20

Башня в Сиэтле высотой 180 м из ажурных стальных конструкций, поддерживающая «летающую тарелку» — смотровую площадку-ресторан. Возведена в 1962 году к Выставке XXI века, стала символом города.

21

Упражнение для развития речевых навыков у дошкольников и младших школьников. Дети приносят в класс различные предметы и рассказывают о них.

Content

Кристин Ханна
Ночная дорога

Посвящение

Пролог

Часть первая

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

Часть вторая

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

Благодарность

Примечания