Томас Уайсман

Царь Голливуда

Книга 1

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава первая

Ребенком чаще всего он оставался один и проводил немало времени возле окон своей квартиры или же строил высокие замки из кубиков, что покупал ему отец. Глядеть из окон нравилось ему больше, потому что самые высокие замки, какие можно было воздвигнуть из имеющихся кубиков, он уже возвел, а поскольку сделать их хоть на кубик выше стало невозможно, то и возиться с этой игрой ему надоело. Но, глядя из окон, он всегда бывал вознагражден: так много народа ходило там, внизу, по улице, так много можно было всего увидеть и так многому удивиться. Дом, в котором жил Алекс, стоял на углу Аллен-стрит и Диленси-стрит, и он любил вести свои наблюдения из окон треугольной кухни, откуда он мог смотреть вниз на две сходящиеся улицы. Одно окно выходило на громадный многоквартирный дом, другое — на повисшую в воздухе эстакаду надземной железной дороги, проходящей вдоль Аллен-стрит, и эта сторона помещения всегда оставалась темной, а весь дом каждые несколько минут подвергался припадкам дрожи и сотрясений, когда мимо, как ураган, прогромыхивал поезд, заставляя дребезжать оконные стекла и внезапно затмевая тот последний пучок света, который все же проникал сюда сквозь конструкцию эстакады. Для Алекса, ребенка, ни разу за свои семь лет не побывавшего за городом, все это было естественно, как гром или облако на небе.

В углу кухни стояла большая железная печь, на которой зимой почти всегда, не прерывая кипения, возвышался большой горшок супа, наполняя комнату добрым запахом материнской стряпни, запахом, пощипывающим ноздри и навевающим приятное предвкушение; а суп знай себе пыхтит и булькает на печи, струя пара заставляет танцевать крышку горшка, оконные стекла запотевают, занавешивая дымкой холодный наружный свет. Из этой треугольной комнаты, чьи стены со временем пропитались ароматами материнской стряпни, Алекс наблюдал за людьми, идущими сквозь бурную уличную торговлю под эстакадой надземки, а из другого окна он видел внутренность нескольких комнат многоквартирного дома напротив, и мальчик, никогда не разговаривавший ни с кем из соседей — это ему запрещал отец, — все же достаточно много знал о них. Он знал, например, что человек, живущий с женой и пятью ребятишками на втором этаже, не был слишком высокого мнения о стряпне своей жены, потому что, когда он сердился, он выплескивал еду на улицу, как помои. Алекс знал, что женщина на третьем этаже, с белыми нечесаными волосами — помешанная; иногда она подходила к окну и пыталась просунуть голову и плечо сквозь прутья оконной решетки, при этом истерически хохоча, и звук ее хохота не был похож ни на один из человеческих звуков, какие Алекс слышал в своей жизни; не смех, а, скорее, вопль, сгонявший краску с лица ребенка, и когда он думал, что помешанная его видит, сердце его колотилось, и он садился на пол, не решаясь выставить свою голову в окно до тех пор, пока та не исчезала. Он был также свидетелем многочисленных семейных ссор, вспыхивавших временами: голоса внезапно повышались, ужасая резкостью, становились неестественными и противными от гнева, когда они разъяренно изливали слова друг на друга, вперемешку с ругательствами, которых он не понимал, и с периодичностью, нарастающей и поднимающейся все выше, пока не доберется до некой предельной, ужасной, кульминационной точки, все это пугало его почти так же сильно, как вид помешанной. Иногда (и это было вообще самой страшной вещью, страшнее даже, чем помешанная) его мать и отец кричали друг на друга в той же манере, а если они кричали тихими, задушенными шепотами, это было вообще невыносимо.

На другой стороне в постоянных сумерках под эстакадой надземки происходила торговля, утешая и очаровывая его своими шумами, запахами и безостановочной суетней торговцев; тому было несколько причин, но главное, что это никак не вредило его чувствительности. Вдоль обочин, так далеко, как только достигал его взгляд, громоздились ручные тележки и даже попадались телеги на конной тяге, запряженные большими, тяжелыми ломовыми лошадьми, и все это нагружено самым необычайным набором товаров: самовары, латунная посуда ручной выделки, подержанная одежда, горшки и кастрюли, чайники и мусорные ведра, керосиновые лампы, толстопузые печки, ночные горшки и умывальники, корыта, старые кровати, матрацы, букинистические книги, выбивалки для ковров, пластинки песенок, бывших в моде несколько сезонов назад, — одним словом, всякая всячина… Улица изобиловала голосами торговцев, выхваляющих свой товар, когда они вели своих тяжеловозов вдоль тротуара, поглядывая на окна домов и высматривая покупателей; голосами женщин, кричащих, вывесившись из окон, какие-то слова знакомым или родне или окликающих торговцев; иногда все голоса перебивались долгими перебранками, часто на неведомых языках, и возле горшков эти голоса становились такими гулкими, что грозили перекрыть даже грохот подземки, повторяющийся каждые четыре минуты и заглушающий все другие шумы и звуки.

В летнюю пору на ручных тележках появлялись фрукты, и все окна были растворены, а улицы полны маленьких ребятишек, пожирающих арбузы; сверху было почти невозможно разглядеть их лица, так как они зарывались ими в огромные разломанные ломти сочных арбузов, а зеленые корки казались масками, из-под которых они выглядывали разве что выплюнуть семечки. Мухи и всякие другие насекомые роились вокруг брошенных корок и целыми легионами облетали мусорные баки, стоявшие вдоль улицы, охраняя подъезды, как убогие часовые. Вокруг них собирались соседские собаки и кошки, они кричали и дрались, а временами к ним присоединялись и крысы, вынужденные постоянно ввязываться в бой, и если они оказывались недостаточно проворны, чтобы удрать со своею добычей, то частенько сами становились едой для кошек и собак. Лето, однако, для всех было добрым временем, и Алекс в те времена был тоже необычайно счастлив. Бурый многоквартирный дом, и тот летом приукрашивал себя, как бы для неведомого торжества, высовывая из окон пуховики и вывешивая постельное белье, качающееся на ветру возле открытых окон. А когда жара достигала своих пределов, крошечные дети — такими они казались сверху — носились нагишом под струями поливальных машин, время от времени проезжающих мимо.

Дом, в котором жил Алекс, был старой постройки, с железными перилами у лестницы, ведущей к дверям первого этажа, а железная пожарная лестница зигзагообразно сбегала вниз по фасаду, как боевой шрам. От первого этажа вверх шла лестница к частным квартирам, первый же этаж занимала аптека. То, что окна выходили на две стороны, имело свои преимущества, всегда было что выбрать для обозрения, и мальчик, иногда, бегая от одного окна к другому, мог видеть разные вещи, происходящие по две стороны угла; вот, например, две солидные, перегруженные товаром телеги сошлись лоб в лоб и нет никакой возможности им разъехаться. Преимущества двустороннего обзора давали Алексу почувствовать бытие более объемно, он получал сведения о вещах, ранее ему неизвестных. Вот женщина, она распростилась с мужем на стороне многоквартирного дома, а на другой стороне встретилась с человеком, идущим к ней навстречу из-под эстакады надземки. И о многом Алекс узнавал, просто слушая.

Сама квартира, небольшая, но скрупулезно вычищенная и опрятная, состояла из спальни и кухни, являвшейся еще и жилой комнатой, вмещавшей складную кровать, на которой спал Алекс, если его не допускали спать в большой комнате вместе с матерью, а это было в тех случаях, когда отец приходил домой, что, впрочем, случалось не так уж часто. Фотография отца в рамке стояла на умывальнике, но человек на фотографии мало походил на отца, каким Алекс его знал. Человек на фотографии был красив, весьма важен, он выглядел как посол или еще какая-нибудь важная персона. Необходимость держать позу, пока фотограф делает экспозицию, прибавила, возможно, фигуре на фотографии помпезности, придала глазам этого человека характерный, как бы невидящий взгляд, который, казалось, присущ всем значительным людям во все минуты и дни их жизни. Но в случае с отцом такой взгляд был, конечно, случайностью, возникшей от его усилия не моргнуть. Он стоял в наглухо застегнутом сюртуке с высоким воротником и цветком в петлице, на голове высокий цилиндр, на ногах гетры и лакированные туфли, в руках он держал замшевые перчатки и трость с золотым набалдашником. Поза его была несколько надуманна, он стоял возле фиакра. Алекс знал по надписи на обороте, что фотография сделана в 1896 году, в Вене, до несчастья, о котором его родители не любили вспоминать и которое, как он знал, послужило причиной их отъезда в Америку. Это несчастье было причиной и теперешнего их бедственного положения, того, что они жили в старом доме далеко не престижного района. Такое существование рассматривалось отцом как временное, он всегда говорил, что они обязательно встанут еще на ноги. Алекс также всегда помнил, что он Сондорпф, что он происходит из порядочной семьи и что они лишь временно вынуждены жить здесь, в этом бедняцком Ист-Сайде. Поэтому он твердо знал, что не должен выходить из дому и смешиваться с детьми улицы.

* * *

В большой кровати он чувствовал себя в безопасности, зная, что позже рядом окажется мать и он склубится тогда возле ее большого, жаркого, успокаивающего тела и будет ощущать ее грудь даже во сне. Зная это, он позволял себе впадать в дремоту; глубокий сон приходил потом — тот сон, что передавался от матери к сыну и обратно — после того, как мать пожелает ему спокойной ночи и ее объятия сделают весь мир вокруг прекрасным и согреют собою долгий остаток ночи. Вот и на этот раз он подремывал, приятные мысли о матери становились неясными и улетающими, но не были еще снами, как вдруг он услышал нечто, от чего резко проснулся: кашель отца на лестнице — он всегда кашлял, отмечая этим свой путь и как бы заявляя о своем приходе еще до того, как достать ключи и открыть дверь. Алекс весь превратился в слух. Он прекрасно слышал звук открываемой двери и голос отца:

— Леушка? Леушка!

И через секунду-другую отзывался голос матери:

— Тише! Разбудишь ребенка. Ты знаешь, сколько сейчас времени?

Дверь стукнула, голоса родителей слились в тихое непрерывное жужжание. И в теперешней тишине, так сильно отличающейся от той тишины, что царила в доме за несколько минут до этого, Алекс беспокойно ерзал в постели. Он пытался снова заснуть, но свет под кухонной дверью постоянно напоминал о том, что происходит в кухне, а то, что там происходило, весьма интриговало его. Приход отца означал, что мальчика выдворят из большой постели и ему придется спать на складной кровати в кухне, лишившись уютного присутствия матери, охраняющей его от всех опасностей ночи. Он обнаружил себя ползущим на четвереньках к двери, оставленной матерью слегка приоткрытой на тот случай, если ребенок проснется. В узкую щель он видел всю кухню: мать и отец сидели за столом, накрытым скатертью с вышивками и бахромой. Керосиновая лампа прикручена и освещает лишь то небольшое пространство, в котором они находятся.

— Ты делаешь из него маменькиного сыночка.

Отец при этих словах занимался подпиливанием и чисткой своих ногтей, что он производил пилкой, которую всегда носил с собой. Он выглядел серым и усталым; плоть его лица, такая крепкая, твердая и лоснящаяся на фотографии, была расслабленной и поникшей, вся кожа в мелких морщинках и сгибах, как если бы ее долго хранили в сундуке. Короткие волосы гладко зачесаны назад и блестят от употребляемого им лосьона. Строение его лица определялось углами, впалые щеки подчеркивали, что лицо изгибается внутрь, идя от высоких скул к резко выступающему подбородку. Как он сам говорил, кожа при его конституции обладала повышенной чувствительностью; так, впрочем, говорят все люди, плохо выглядящие после бритья.

— Разве он не может спать у себя?

— Ему страшно, он боится, он ведь всего лишь ребенок, — сказала Леушка.

Хотя Оскар находился дома всего несколько минут, она уже успела обнаружить, что на обшлаге его жакета оторвана пуговица, и теперь быстро, ловкими стежками пришивала ее, пока он слегка высокомерно держал возле нее протянутую руку, поскольку пуговица пришивалась прямо на нем.

— Боится? — спросил он. — Чего ему бояться?

— Разве не довольно уже одной этой сумасшедшей, что вечно торчит у окна через улицу, с ее-то безумным смехом и криками? — спросила Леушка шепотом.

Она посмотрела на дверь в спальню, как она называла единственную комнату. Говорила она тихо, очень спокойно, но Оскар, казалось, реагирует на ее слова, как на обвинение. Он забрал свою руку, так что ей пришлось встать, обойти вокруг стола и склониться над его рукавом, чтобы перекусить нитку.

— Ты думаешь, мне здесь так уж нравится? — начал он швырять в нее словами. — Ты думаешь, мне по душе это третьеразрядное строение былых времен, в котором мы живем? Мне, такому человеку, который всегда имел: все только самое лучшее? В Вене — я вынужден напомнить тебе — в Вене мы жили на первом этаже, в престижном районе…

— Ш-ш-ш, Оскар, ты хочешь разбудить ребенка? — ее голос звучал умоляюще. — Я вовсе тебя не виню. Я сказала только о детских страхах, и больше ничего.

— Что я, по-твоему, должен сделать? — спросил он неистово, так и не понизив голоса, чем навлек на себя протестующий взгляд Леушки. — Ты думаешь, за ночь можно стать Рокфеллером? Это не так просто, могу тебя заверить. Могу тебя заверить, это не так просто.

— Я знаю, — сказала она успокаивающе. — Знаю. Я не виню тебя.

— Тебе ведомо, что ребенок для меня, бесспорно, на первом месте. Самое главное, Леушка, это ребенок.

— Я знаю, знаю, Оскар. Не расстраивайся так.

Гнев Оскара внезапно утих, и это было характерно для него. Он улыбнулся и, потянувшись через стол, погладил жену по щеке.

— Иногда я вспоминаю, что ты ведь совсем еще девочка. Я становлюсь стар, Леушка. Этой осенью мне будет пятьдесят.

У нее были черные, гладко зачесанные за уши волосы, большие, горящие темные глаза, полные губы, крупный нос — черты ее лица были смелы и благородно пропорциональны, так же как и фигура: полная грудь, плотные бедра, округлый живот. Она была не толстой, а лишь пышнотелой, но принадлежала, увы, к тому типу женщин, которые в конце концов не способен избежать полноты. Ее вряд ли можно было назвать хорошенькой — для этого она была недостаточно хрупким созданием, — но иногда она была почти прекрасна. Оскар хоть и слегка иронично, но часто называл ее мадонной: мадонна, ты собралась? Закончила ли мадонна прихорашиваться? Помнит ли наша мадонна, что вечно забывает ключ? Закончит ли мадонна баловать ребенка?

Хотя он произносил эти фразы шутливо, можно было видеть, почему он готов повторять их вновь и вновь: Леушка была из тех женщин, что без ребенка на руках выглядят как-то незавершенно.

— Скажи лучше, как идут твои дела? — спросила она.

— Леушка, ты видишь, я устал как собака, — он провел рукой по щекам. — Мне надо побриться, мне ведь нужно бриться два раза в день… Леушка, у меня нет денег, я потерял деньги, потерял деньги. Я потерял кучу денег, Леушка.

Ее черные глаза были скорее нежны, чем удивлены или разгневаны; она еще раньше сердцем почуяла неладное. Оскар вообще не мог сказать ей ничего такого, что действительно возмутило бы ее, после того, что случилось в Вене.

— Много ты потерял?

— Кучу денег, Леушка, кучу. Почти тысячу долларов. Я знаю, знаю, ты ничего не скажешь мне, не будешь обвинять даже глазами, но ведь тысяча долларов… имея тысячу долларов, мы могли бы снять хорошую квартиру в Томпкинс-сквэе, мы бы уехали отсюда. Что ты хочешь, чтобы я сделал? Пойти лечь прямо под поезд? Все казалось так надежно, мы от одной этой сделки могли бы встать на ноги…

— Какой сделки, Оскар?

— Лучше умолчу об этом, что теперь говорить… — он глубоко вздохнул. — Мне, кажется, просто не везло все эти дни, Леушка.

Она безмолвно смотрела на него, печалясь его печали, не способная его укорять в то время, когда он так переполнен угрызениями совести и сожалениями. Ее это даже тревожило: он всегда склонен был скорее обвинять кого-то, чем укорять себя после того, как терпел одну из своих неудач; да ей казалось и бессмысленно и жестоко к тому же напоминать ему, что она заранее предостерегала его от этого. Но когда она предупреждала его о какой-нибудь нависшей над ним опасности, он часто пренебрежительно обрывал ее на полуслове. Что она понимает в бизнесе? Почему бы ей не помолчать о тех делах, в которых она не разбирается? Не рискуя, человек никогда ничего не получит. Он ведь сделал однажды в Вене кучу денег. Разве она забыла, что они жили тогда на первом этаже в престижном районе? Разве они не имели в опере личную ложу? И ведь они ездили в фиакре! Раз он однажды сделал большие деньги, значит, может сделать их и опять.

— Что нам теперь делать, Оскарче? — спросила она нежно.

— Давай напишем семейству, — сказал он. — Мы напишем им, чтобы прислали нам сколько-нибудь денег.

— Как мы объясним им причину?

— Не знаю, Леушка, не знаю. Я разбит. Давай напишем семейству, что… — он старался что-то придумать. — Давай напишем, что ребенок болен, нужна операция… Нет, я знаю, лучше написать, что он болен туберкулезом и нуждается в санаторном лечении. А это ведь дорого. Они знают, что это очень дорого. Дитя умирает, оно нуждается в санаторном лечении. Они должны прислать полторы тысячи долларов сразу, иначе будет слишком поздно.

Оскар повеселел немного, обдумывая свою идею.

— Как ты можешь говорить такие вещи? — упрекнула его Леушка. — Ты не должен даже мысли такой допускать, не то что говорить.

— Знаешь что, Леушка, полторы тысячи долларов дадут мне возможность снова встать на ноги. Я говорю тебе, у меня появилось доброе предчувствие. Я запросто могу сделать сейчас состояние. Это ведь Америка, здесь возможности на каждом шагу. Это страна, где все возможно. Добрые предчувствия, Леушка, они возникли неожиданно… Может, ты постелешь ребенку постель? Я так хочу спать, у меня был тяжелый день, я устал как собака.

Вот оно, то, чего, страшась, ожидал Алекс. Это случалось каждый раз, как отец приходил домой. Он приходил и немедленно восстанавливал все свои права, свое право спать в большой кровати, в объятиях его матери, свое право жаловаться и ругаться и потом заглядывать в глаза, ожидая прощения и утешения.

Алекс быстро уполз обратно в постель и попытался заснуть. Его отец, он знал, очень рассердится, если догадается, что Алекс подслушивал под дверью. Когда минуты через две-три Леушка входила в комнату, он симулировал устойчивое дыхание глубокого сна. Она осторожно, подняв одеяло, брала сына на руки, держа очень нежно и ласково, чтобы не разбудить, и он, изо всех сил стараясь выглядеть спящим, уютно прижимался к ее груди, пока она несла его в кухню. И вот она осторожно опускала его в маленькую постель, уже приготовленную ею, подвертывала под него одеяло и целовала на ночь, чего он поджидал заранее. Потом, забрав с собою керосиновую лампу, она уходила к Оскару, который уже был в комнате и расположился теперь на большой кровати.

— Я, действительно, Леушка, устал как собака, — говорил он, не открывая глаз, ибо даже это казалось ему слишком утомительным. — Как ты думаешь, есть ли у меня силы снять туфли, Леушка? — Любовно, с той же нежностью, что она выказывала ребенку, она расшнуровывала его туфли и снимала их. — Ты не забудешь поставить в них распорки? Подошвы-то совсем никудышные. Ты ангел, Леушка. И брюки, Леушка. У меня, кажется, совсем не осталось сил. Снимешь, да? — Она расстегивала ремень, пояс и осторожно стягивала брюки с его ног. — Я женат на ангеле. Ты не забудешь вытащить все из карманов? А не то они порвутся.

Она улыбнулась. Перед тем как лечь в постель, он был почти всегда уставшей собакой, и она почти всегда раздевала его, вешала его одежду и доставала из карманов вещи. Теперь, как и прежде, она вытащила из карманов все, что там было, и разложила на крышке умывальника: маникюрные ножницы и пилку для ногтей, пачку сигарет, мундштук, записную книжку, часы и брелок от часов, манжетные запонки и серебряные запонки для воротничка, а также булавку от галстука. Она бережно сложила его брюки, так, чтобы они сохранили свою форму и заутюженные складки. Заметив, что забыла закрыть дверь, она досадовала на свою беззаботность и шла закрывать дверь на кухню, перекрыв последний доступ света туда.

Когда темнота обступила Алекса со всех сторон, он ощутил знакомую панику, проникающую в него. Комната, где находилась его мать, стала так далека, гораздо дальше, чем разделяющая их дверь; было холодно и безлюдно, как в мрачном пейзаже кошмарного сновидения, полного угрожающих очертаний. Рыдание назревало в груди ребенка, все нарастая и нарастая, пока не переполнило его всего. Но он пытался удерживать все это в себе. Его отец как-то сказал ему о том, что случается с мальчиками, которые всегда кричат как маленькие девчонки: такие мальчики сами превращаются в девочек, вот что с ними случается. Мрак был осязаемый, гнетущий, удушающий. Освобожденное от телесной оболочки лицо помешанной проникало в комнату, оно имело странное, знающее, смеющееся выражение. Да, да, было нечто, что она знала, нечто ужасное и невыразимое, что она видела в темноте пространства и к чему она одна имела доступ. Лицо помешанной становилось лицом его матери, утрачивая, правда, материнскую доброту и ласковость, оно тоже становилось неумолимо знающим, выражение трагической муки застывало в ее глазах, будто она тоже знала нечто, чего он знать не мог. Его мать, которая любила его и заботилась о нем, была теперь так далеко от него, в другой комнате, и совершенно недоступна. Потом ее лицо удалялось с ужасающей быстротой, утопая в разливающейся темноте. Он был существом, отторгнутым от нее, выкрученным из ее объятий, он был существом, которое кроваво вырвано из ее тела и унесено волнами мрака. Он натягивал на себя одеяло и пытался прогнать эти видения, плотно стискивая веки. Но под веками темнота разрасталась и становилась еще гуще, почти сплошной, и не имела конца, она растягивалась так далеко, что, наверное, доходила до луны и шла еще дальше, и лицо его матери удалялось и удалялось в это бесконечное пространство. Паника выхлестывалась из него как рвота, ее невозможно было больше подавлять, она протискивалась по его глотке наружу, и он начинал рыдать и звать изо всех сил:

— Мама! Мама! Мам…

Если бы только она скорее пришла к нему, если бы только она могла скорее прийти! Он кричал долго, но никто не приходил. Он слышал глухое бормотание в той, другой комнате, он слышал движения, скрипы. Значит, она слышит его. Но она не приходит. Он совершенно один. Паника становилась все больше, он был гоним ею, он таял, как снеговик на солнце, он становился ничем. Дверь наконец растворилась, и в свете, падающем из другой комнаты, он увидел отца, идущего к нему с сердитым лицом:

— Из-за чего весь этот крик?

— Я хочу к маме, — требовал ребенок.

— Тебе приснился страшный сон?

— Мама! Где мама? — всхлипывал он.

— Твоя мама, Александр, тяжело работает. Она тоже имеет право какое-то время поспать.

Его отец медленно вошел и сел на край кровати, неожиданно в его взгляде появилась нежность.

— Страшно?.. Хм… Что тебя здесь пугает? Когда ты вырастешь, ты обнаружишь множество всего, чего надо бояться, это несомненно. Но чего тебе страшиться в темноте? Темнота ведь не причиняет тебе боли. Ты баламут. Твоя мать изнежила тебя. Балует все время. Скажи мне, Александр, каким образом ты собираешься стать человеком, если ты часа не можешь без своей мамы, не можешь побыть один в темноте даже пяти минут? Когда ты вырастешь и станешь взрослым, тебе придется быть в темноте одному все время. Или ты хочешь всю жизнь оставаться маменькиным сынком, все время зовущим мамочку? Ты должен быть сильным. Надо иметь определенную жесткость, иначе в этом мире ничего не добьешься. Ничего.

Оскар поднял мальчика с постели, посадил его к себе на колени и осторожно, уголком простыни вытер его слезы.

— Знаешь, Александр, твои папа и мама тебя очень любят. Все, что мы делаем, мы делаем для тебя. Мы хотим, чтобы у тебя была хорошая жизнь. Но твоя мама не может быть все время с тобой. Ты ведь сильный мальчик и должен понимать это. Договорились? Теперь тебе лучше, да? Ну-ка давай укладывайся и спи.

Ребенок, казалось, успокоился, и Оскар поцеловал его и уложил в постель.

— Я зажгу тебе лампу, тогда ты не будешь бояться.

Оскар вышел из комнаты и вернулся через несколько минут, в течение которых Алекс слышал его перешептывания с мамой. Он вернулся с зажженной керосиновой лампой.

— Ну вот, теперь ты будешь хорошим мальчиком. Больше не станешь кричать, а?

После того как отец вышел, Алексу некоторое время было полегче, ужас, порождавший панику, исчезал, но страшную, все еще причиняющую боль пустоту внутри него могла изгнать только его мама, а она не пришла к нему, она не пришла, когда он так отчаянно в ней нуждался. Он лежал без сна, прислушиваясь к малейшему шороху. Вскоре он начал слышать движения и звуки, доносившиеся из той комнаты, где его родители тоже не спали, и позднее он услышал, как его мать вскрикивает, будто от боли. Он знал, в той комнате происходит нечто невыразимое, это могло быть что-то ужасное, что заставляет его мать вскрикивать так странно: возможно, та помешанная знала, что это такое, возможно, что это было нечто, отчего она стала сумасшедшей и отчего появился на ее лице этот странный, знающий взгляд, — это, наверное, так ужасно, что если узнаешь об этом, сам сойдешь с ума. Когда он в конце концов впадал в сон, его посещал один из повторяющихся кошмаров. Ему снилось, что он служит в гарнизоне, который вот-вот будет атакован. Неприятель подходит, армия приготовилась к защите. На Алексе форма офицера, но у него нет пистолета. Он идет в арсенал и говорит там, что, раз он офицер, ему полагается пистолет. У всех других офицеров пистолеты были. Но в арсенале ему с ухмылками сказали, что они ничего не дают кому попало. Неприятель подошел очень близко. Тогда Алекс обратился к старшему офицеру с жалобой, что ему не дают пистолета, хотя он офицер, но они отчетливо назвали его кем попало. Старший офицер со странным, знающим выражением на лице, с таким же, как на лице помешанной, согласился, что Алекс имеет право на пистолет, но после этого он издевательски засмеялся. Алекс пошел по улицам, где было полно неприятельских войск, марширующих колоннами и колющих штыками всех, кто попадется им на пути. Тротуары забиты мертвыми и истекающими кровью. Алекс спрятался в канаве и наблюдал кровопролитие, происходившее со всех сторон. В отдалении горели костры, улицы были полны кричащих в панике женщин. Он видел, как некоторые из них были распороты неистовыми штыковыми выпадами. Алекс был сильно возбужден, потому что не знал, где его мать и в безопасности ли она. Какая-то женщина лежала на земле со вспоротым животом, и из ее окровавленных кишок выползал кричащий младенец. Алекс побежал, толчками и пинками прокладывая путь через плотно забитые людьми улицы. Он разглядел в отдалении свою мать, стоящую на неком возвышенном месте земли, она ломала в великой тревоге руки, она звала его. А он звал ее, но она не слышала, и хотя он прилагал огромные усилия, стараясь пробиться к ней, приливы и отливы панически мечущихся женщин уносили его все дальше и дальше от нее. Противник перемешался с толпой, коля штыками всех подряд. Алекс твердил про себя: "Если бы у меня был пистолет, если бы у меня был пистолет". Один из неприятелей оказался рядом, на расстоянии шага от него, и другие тоже его окружили, он попал в западню. Штыки были выровнены и направлены на него, и вот они протыкают его, и он чувствует, как они проникают в его плоть, и знает, что должен умереть, и еще, так как он знал о существовании смерти, он понимал, что он жив и что он спит, он знал, что может спастись, надо только проснуться или переменить сновидение. И вот он был в темном пространстве, и поезд грохотал наверху, над ним. Он попытался вернуться домой, в свою квартиру, где, как он знал, он найдет спасение, но улицы были полны народа и один из этой толпы крался за ним, и Алекс не знал, кто именно. Он приближался к дому, все время с содроганием ощущая преследование незнакомца. Этот человек хотел убить его или сделать с ним что-то еще более страшное, но Алекс не мог спрятаться от него, потому что он не знал, от кого именно ему прятаться. Алекс шел очень долго и достиг своего дома, он оказался в дверях, и теперь, ужасаясь, ждал в темноте на лестнице. Дверь была открыта, и тот человек очень медленно приближался; Алекс видел, что это был кто-то совершенно ему незнакомый, но он вдруг, с внезапно пришедшим глубоким страхом, понял — этот человек пришел за ним. Хотя раньше он его никогда не видел, он сразу узнал в нем своего преследователя, ведь это тот самый неизвестный, что всегда возле него во всех его сновидениях. "Это за мной", — подумал он. Да, это за тобой. Преследователь знал нечто, некую ужасную тайну, которую нельзя вместить в мозг, потому-то у него такой странный, знающий взгляд. Необъяснимое знание придавало его лицу особенное, издевательское выражение. Казалось, он говорит: "Ага! Ты не знаешь? Нет, не знаешь. Но я — знаю, я знаю".

Когда он подошел совсем близко, Алекс выхватил свой пистолет и нацелил его в приближающегося человека, но тот ничуть, казалось, не обеспокоен, продолжая приближаться, и выражение на его лице оставалось неизменным. Алекс нажал курок, но ничего не случилось, он снова и снова нажимал на курок, но пули не вылетали. Он знал, теперь не избежать схватки с преследователем, но ее можно было отсрочить, если проснуться, надо только успеть проснуться. Это была смерть, которую он узнал еще раньше, в разных формах она являлась ему в снах, и всегда Алекс был преследуем и гоним, и потом приходил этот кошмарный момент противоборства с преследователем, и это противоборство в разных снах всегда происходило по-разному, а поэтому мальчик никогда не знал, что будет на этот раз, и все никак не мог узнать своего преследователя в тот миг, когда он появлялся, а узнавал его в самом конце…

Утром у Алекса поднялась температура, и когда мать накормила его, мальчика вырвало. Продолжительная рвота очень его ослабила. Всякий раз, как его начинало тошнить, мать придерживала его голову над горшком, сжимая ладонями его лоб, будто так она могла выдавить из него болезнь. Потом она поила его несладким чаем. Унимая лихорадку, она кипятила несколько простынь, выжимала их досуха и, с головы до ног укутав ребенка, накрывала его до подбородка одеялом. После приступов рвоты она протирала его грудь и лицо уксусом и держала салфетку, смоченную уксусом, возле его ноздрей. Все время она смотрела на него большими, страдающими глазами, всю ночь сидела над ним, задремывая урывками и сразу просыпаясь, когда поднимающийся жар заставлял ребенка метаться и стонать. Приходил доктор, измерял температуру и пульс, улыбался, проверял рефлексы мальчика, царапая ступни его ног чем-то острым, хмурился, опять улыбался Леушке, бормотал что-то успокаивающее и говорил, что придет снова, на следующий день. Что Алекс запомнил навсегда, так это какое у его матери во время его болезни было усталое, трагическое лицо, и, хотя она и старалась, для пользы больного, смотреть веселее, она не могла согнать с лица донимающие ее страхи. На третью ночь температура поднялась за сорок, и сквозь бред и жар он видел мать, стоящую над ним как часовой; она ломала руки, трагически качала головой, кусала нижнюю губу и, глядя вверх, в потолок, вымаливала Божьей помощи словами немецких молитв, бесчисленное множество раз повторяемых ею в ритме псалмов. Она глубоко вздыхала после каждого стиха, выкрикивая что-то и, подхлестываемая тем жалким состоянием, в котором находился ее ребенок, молилась все неистовее, а на лице ее было такое выражение, от которого ему становилось еще хуже, и ее голос напрягался еще и еще сильнее.

Время от времени входил Оскар, и тогда начинались зловещие шепоты между ним и Леушкой. Он владел своими чувствами гораздо лучше, но тоже отчаянно беспокоился. Иногда Леушка, взглянув на него, начинала бессмысленно бормотать:

— Это Божья кара, Божья кара. Бог слышит, Бог все слышит…

Или Оскар вдруг замирал возле детской постели и начинал бить себя в грудь стиснутым кулаком, как Джеймс, идущий на торжество Дня Искупления, и распевал еврейские покаянные молитвы. В ту, третью ночь, когда температура поднялась за сорок градусов, дыхание Алекса превратилось в череду коротких задыханий, внезапно прерываемых отчаянно судорожными глотками воздуха. Он падал, и скорость падения будто бы регулировалась резинкой, на которой он держался. Резинка растягивалась и растягивалась, но не давала упасть вниз, а потихоньку замедляла падение, и вот она еще растягивается, и еще растягивается, все дальше и дальше, и вот сейчас она должна оборваться, сейчас, сейчас, сейчас она уже не сможет больше растянуться… В середине этого долгого, ужасающе-медленного падения Алекс внезапно почувствовал спокойствие, как будто он уже не был в своем теле, а стоял снаружи, наблюдая его падение со стороны; и, действительно, падение оказалось не такой уж страшной вещью, раз ты можешь смотреть на него глазами зрителя; здесь он достиг точки, где все ощущения прекратились и то, что осталось, было отделено сознанием и происходило с кем-то совсем другим. Алекс потерял сознание всего на несколько минут; он очнулся от запаха уксуса возле самого носа, и увидел белое, насмерть перепуганное лицо матери, висящее над ним. Она казалась такой бледной, что он подумал: я должен присматривать за ней. И он улыбнулся ей, пытаясь ее успокоить, и пробормотал:

— Не волнуйся, мама, не волнуйся, пожалуйста.

Затем он провалился в глубокий, спокойный сон и проспал двенадцать часов, а когда проснулся, ему стало легче.

Когда жар спал, он все еще был слаб, и теперь Леушка посвятила себя его выздоровлению. Во-первых, она решила, что он может есть только легкую, хорошо усваиваемую пищу. Во-вторых, она ограничила его рацион супами. Посадив его в большой кровати, обложив подушками, она с ложечки кормила его крепким бульоном.

— Ну, еще капельку супа. Ты будешь еще суп? Он тебя укрепит.

И она счастливо улыбалась, видя, что его аппетит возвращается.

— Кусочек цыпленка? Простой вареный цыпленок не может тебе повредить. Вот, я дам тебе белое мясо, нежное, как масло, оно только на пользу. Вот так, хорошо, кушай. Кушай и поправляйся.

Алекс ответил на любовную материнскую заботу тем, что заметно окреп. Она настояла на том, что ребенок не может спать один: вдруг он проголодается или захочет пить, поэтому необходимо, чтобы она постоянно находилась рядом с ним. Приблизительно неделю Оскар спал на кухне, но в один прекрасный день, вернувшись из магазина, Леушка обнаружила записку, что он ушел, ушел по делам и его может какое-то время не быть. Он одалживает у нее обручальное кольцо и еще то, другое кольцо, которое он подарил ей в день их помолвки. Он объяснил это тем, что в квартире не осталось ничего годного под заклад. И сразу же, как только семейство пришлет сколько-нибудь денег, он первым делом выкупит, первым делом выкупит эти кольца.

Алекс выздоравливал медленно. Ночью, в объятьях матери, он обычно спал хорошо; снился ли ему дурной сон или он внезапно чего-то пугался, мать тотчас успокаивала его и прогоняла все его страхи, так что ему снова становилось хорошо и счастливо. В течение дня Леушка стала выводить его понемногу на улицу, на воздух.

— Это лучше, — сказала она после нескольких дней таких прогулок, — теперь у тебя даже щечки порозовели.

Оскара не было уже недели три, и Алекс однажды вечером спросил у матери:

— Где папа? Почему он всегда уходит?

— Твой папа зарабатывает нам на жизнь, поэтому он и уходит.

Ребенок обдумал сказанное, потом продолжил расспросы:

— Мне тоже надо будет уходить зарабатывать на жизнь?

Она улыбнулась в ответ:

— Когда-нибудь, возможно. Но у тебя еще есть время.

— Я не хочу зарабатывать на жизнь, раз для этого придется от тебя уходить.

Она прижала его голову к своей груди.

— У тебя пока есть время. Во-первых, сначала ты должен вырасти большим, сильным мальчиком, умным мальчиком, и ты станешь им, так что твоя мама будет тобой гордиться.

— А что делает папа, когда уходит?

— Он занят бизнесом, твой папа высокоразвитый человек. В Вене, когда я была девочкой… Ах, видел бы ты своего отца тогда! Он пользовался всеобщим уважением. Он был деловым человеком, только вот никак не мог преуспеть. Все его планы оставались на бумаге. Представляешь себе? Покупки, продажи — все только на бумаге. Воплощать все это в действительность, своими собственными руками, — нет, это было не для твоего папы. Он мог продать что угодно, твой папа. Покупателя он находил всегда, потому что его повсюду знали, у него везде были связи. Один раз, помню, он продал пять тысяч пепельниц, которых ни один магазин не хотел брать. Металлические пепельницы. Ну кто бы захотел купить пять тысяч металлических пепельниц? Так твой папа вычислил такого покупателя, которому эти пепельницы были нужны. И кто же, как ты думаешь, этот покупатель? Торговый флот! Ведь логично. На суднах бывает качка, предметы часто падают, так эти пять тысяч металлических пепельниц при падении бесценны, они же не бьются. И эта сделка выгодна всем! У твоего отца всегда столько прекрасных идей. Это высокоразвитый человек! Все восхищались им. Он способен на замечательные вещи, потому он и привлек мое внимание. Он возил меня в оперу в фиакре…

— Мама, почему вы уехали из Вены?

Этот вопрос Алекс задавал и раньше, но никогда не получал достаточно определенного ответа.

— Тут целая история, — говорила Леушка. Она говорила это со вздохом. — Твоему папе изменила удача… — На секунду Алексу показалось, что сейчас она ему все объяснит, но она удержала себя от рассказа. — Это было просто катастрофой… — сказала она и замолкла.

Все время, что Оскар отсутствовал, в доме припасалось достаточно еды, чтобы ознаменовать его, как всегда неожиданное, возвращение достойной трапезой. Часто, сидя за шитьем, Леушка на миг замирала и прислушивалась, определяя, чьи это шаги на лестнице. Когда она слышала, что это не его шаги, не шаги Оскара, она глубоко вздыхала и возвращалась к шитью. Временами она подходила к окну и напряженно смотрела вниз, на улицу. Иногда в ней просыпался страх, что Оскар никогда не вернется к ним, что с ним случилось что-то плохое, он при смерти, или он встретил другую женщину и предпочел остаться с ней, — она знала, что у него были другие женщины, иногда она улавливала среди его запахов и запахи этих, чужих женщин, это случалось сразу, как только он возвращался. Но она старалась не думать об этом, она не любила думать о плохом. Во всяком случае, она ничего не говорила ему, а принималась за шитье или за кормление ребенка.

Когда Алекс совсем выздоровел, она стала частенько брать его с собой, отправляясь за заказами и относя выполненную работу, чаще всего починки и штучную штопку, все то, что она делала для разных мелких торговцев галантереей и трикотажем, которые не имели в своих крошечных заведениях постоянных мастериц для такого рода работ. Пока его мать занималась своими делами в галантереях, Алексу разрешалось побыть на улице, с напоминанием, что он не должен далеко уходить, иначе потеряется. И был один галантерейщик, визиты матери к которому особенно радовали Алекса, потому что рядом с ним, по соседству было нечто совершенно очаровавшее мальчика: соседний магазин был переделан в театрик, где показывали фильмы. Его отец считал это весьма низкой формой развлечения, подходящей разве лишь неграмотным и невежественным людям, не знающим языка той страны, где они живут, и которые могут следить за происходящими событиями, лишь когда они им рассказаны языком движущихся картинок. Алексу запрещено было входить в такие места, но это не могло запретить ему глядеть на плакаты и афиши, вывешенные снаружи театра и в его вестибюле. Под оштукатуренными колоннами входа, арки которого были украшены гирляндами цветных электрических лампочек, находилось название театра, составленное из гигантских букв высотой в два этажа. Днем, когда иллюминация была выключена, можно было видеть между буквами окна и в окнах людей, живущих там, и они казались маленькими и ничтожными в сравнении с громадными буквами. Название театрика "Бизу" являлось основанием рекламных украшений. От буквы "И" фонтанообразно извергались гирлянды цветных электрических лампочек, уходящих по фасаду здания гораздо выше букв, и там, на вершине импровизированного фонтана, будто мячики, поддерживаемые восходящими струями воды, расцветали гроздья звезд, каждая из которых содержала разные сообщения: "Вход 5 центов", "Мир в движении", "Непрерывный показ", "Приходите всей семьей", "Здесь показывают только те картины, которые чисты и моральны — приводите детей", "Непрерывное действие — восемь фильмов до полуночи". Вечером, когда темнело и все зажигалось, гроздья звезд периодически гасли и снова зажигались по порядку; сначала вспыхивало созвездие "Вход 5 центов", потом по всему фасаду поочередно зажигались все остальные. Внутри, в колоннаде входа, в центре вестибюля находилось нечто вроде будки с куполообразной крышей, где можно было приобрести билет на сеанс. Вестибюль обычно был переполнен народом; одни терпеливо стояли в очереди за билетами, другие рассматривали афиши и плакаты. Большинство людей приходило сюда в рабочей одежде, кое-кто явно нуждался в бритье и умывании, и Алекс понимал, почему его отец пренебрежительно относился к этому виду развлечений: клиентура здесь вряд ли была образованна и воспитанна так, как образованы и воспитаны люди высшего класса.

— Ты не представляешь, какие болезни можно подцепить в подобных заведениях, — сказал Оскар, когда Леушка спросила его, нельзя ли ей сводить ребенка на один из этих фильмов. — Ты думаешь, это полезно для детского ума, смотреть подобный вздор? Ты забыла Леушка, я привык к лучшему из лучшего, и я хочу, чтобы ребенок привыкал к тому же.

Он, правда, не объяснял, как этого достичь при их скромных и нерегулярных доходах, но тем не менее при любых условиях он не мог допустить, чтобы детский ум развращался таким мертвенно-белым вздором. Действительно, мертвенно-белым это и было. "Бизу", гордящейся собой, именовавший себя "Домом искусства публичных развлечений", выставлял напоказ достаточное количество примитивно раскрашенных афиш и плакатов, рекламирующих очередной сюжет. И поскольку Алексу. Не дозволено было видеть то, что там показывали, он создавал свои собственные картины; например, он воображал такой сюжет: он с матерью идет домой или он сидит в квартире, а помогали ему в создании этих воображаемых сюжетов увиденные ранее афиши и плакаты, а также рекламные тексты, размашисто намалеванные намеки и обещания — все это служило отправной точкой для его фантазий. Таким образом, он создал дюжину историй о себе, сюжетов с вполне достоверными деталями, взятыми им с афишных тумб, рекламирующих картины, которые ему запрещено было видеть. Об одной из них кричало название: "Женщина-пантера", а под названием можно было прочитать нечто о содержании "Королева Преисподней. Почему парижский Душегуб ее боялся? Кто был ее ужасный Избавитель? Беседа о Вожделении. Это — предел! Ужасы, ужасы и снова ужасы. Ее взгляд, победивший Смерть". Художник изобразил женщину-пантеру весьма красочно — немного чересчур основательного сложения особа, усыпанная драгоценностями, с большим количеством толстых черных ресниц вокруг гипнотизирующе-пристальных глаз (художник передал это исходящими от глаз лучами), а рядом демонизирующий душегуб, перерезавший в своей жизни множество парижских глоток, обхватив себя руками, с разверстым воплем ужаса ртом пребывал в таком состоянии, что даже выронил пистолет. Алекс потратил немало дней, обрабатывая только один этот сюжет. В одной из версий он окончательно установил, что она была гипнотизеркой (в предшествующей версии, которой мальчик не был удовлетворен, она была ведьмой), Женщина-гипнотизер являлась главной фигурой высшего парижского общества, а по ночам становилась предводительницей банды уголовников и мошенников, совершавших страшнейшие преступления, жертвами которых становились светские друзья гипнотизерши. Алекс решил, что причины всех ее ужасных злодеяний заключались в том, что она не была истинной аристократкой, это была девушка из рабочей семьи, покинувшая свой круг, выйдя замуж, а муж ее, которого она ограбила и бросила, вынужден был впоследствии с большими трудностями зарабатывать деньги, чтобы кормить ее малолетнего сына.

Глава вторая

В субботу, вскоре после его десятого дня рождения, Алекса взяли на прогулку к Пятой авеню. Собственно, это был способ отметить день рождения и редкий случай, когда они отправлялись на прогулку все вместе, втроем. Выдался прекрасный летний день, и все трое облачились в свои лучшие одежды. Леушка надела бледно-голубое муслиновое платье с короткими рукавами, высокой талией и сборчатой юбкой, длину которой она слегка уменьшила в соответствии с требованиями последней моды, так что теперь можно было видеть ее щиколотки. На голове светлая соломенная шляпка с низкой тульей и широкими полями, а также пышные, вьющиеся над полями перья, купленные ей Оскаром еще в прошлые годы и сберегаемые ею в коробке под кроватью, поскольку случаи надеть их представлялись очень редко. Оскар, в рубашке с высоким белым воротничком и негнущимися манжетами, с почти незаметным галстучным узлом, в сером визитном костюме, жемчужно-серых гетрах и остроносых туфлях, в серой шляпе с небольшой низкой тульей и слегка загнутыми полями, выглядел совершенно изумительно. И Алексу разрешили по такому случаю надеть панаму, широкую блузу с поясом, именуемую "Норфолком", и широкие брюки до колен, подаренные ему отцом на день рождения. К этому времени Оскар сделал немного денег, его посещения дома стали более регулярными, и это были волнующие и радостные события, ибо приносились и разворачивались пакеты, планировались экскурсии, произносились целые монологи, обращенные к ребенку, и происходили семейные дискуссии о переезде на новую квартиру, которую они вот-вот снимут в Томпкинс-сквэе.

С утра в доме кипела деятельная подготовка к прогулке, можно было даже подумать, что семья отправляется в длительное путешествие и того гляди опоздает на поезд. Оскар понукал членов семьи, крича Леушке: скорее, хватит бездельничать и дремать, принеси мне горячей воды, мне нужно побриться, а где мои маникюрные ножницы? Ты, конечно, забыла подстричь ребенку ногти? Поторапливайся, мадонна, ведь тебе еще и самой надо собраться; и у Леушки ненадолго портится настроение, она говорит: как может она начать одеваться, если ей еще нужно одеть Оскара и ребенка? Несколько раз окрики Оскара становятся угрожающими, так что кажется, это невозможно уже вынести. Но в конце концов они собрались, хотя квартира осталась совершенно разгромленной, замусоренной предметами туалета, которые рассматривались, обсуждались и затем отклонялись; остатки завтрака не убраны, посуда не перемыта, сапожную щетку можно обнаружить на кухонном столе, одежная щетка и вообще оказалась сломанной, а тут еще перед самым выходом Алекс захотел в туалет. Когда он вышел оттуда, Оскар подверг его и Леушку строгому окончательному осмотру. Раз они идут вместе с ним и их могут видеть в его обществе на Пятой авеню, он должен быть уверен, что они выглядят безукоризненно; ему приходится вращаться в кругу значительных деловых людей, и он рекомендовал жене и сыну, хотя это больше походило на повеление, постоянно иметь приятное выражение лиц.

После того как начальная часть пути была проделана в надземке и на трамвае, на котором мальчик часто ездил и раньше, Оскар нанял кэб для всего дальнейшего путешествия. Для Алекса это явилось совершенно новым переживанием. Уличное движение по Пятой авеню, с допустимой скоростью не больше шести миль в час[1], позволяло ему рассматривать барственно-парадные экипажи, автомобили и прогуливающихся щеголей. Оскар настоял, чтобы верх кэба был откинут, чтобы они могли наслаждаться солнечным светом; к тому же это не только даст им возможность лучше видеть, но и быть лучше увиденными. Алекс испытывал большое удовольствие от того, что он едет в этом экипаже, по первоклассному покрытию этой улицы, и он жадно смотрел по сторонам, а глаза его восхищенно сияли от рассматривания вещей, которыми он мечтал обладать. Солнечный свет отражался от желтой меди экипажных фонарей и от пуговиц на ливреях кэбменов и возниц, усеивая всю авеню мерцающими вспышками и бликами. Здесь было так много всего, на что стоило посмотреть, что у Алекса совсем закружилась голова от кручений, верчений и поворотов во все стороны… Модные, изящные желтые и черные ландо вкрадчиво пробирались сквозь нелегкое движение; седоки, управляющие собственными экипажами, держали вожжи в одной руке, другой приподнимая шляпу перед хорошенькой знакомой девицей, застывшей в открытом ландо в той позе, какую принимают, позируя для семейного портрета; рядом с ней, в облаке оборок, седая женщина; все заняты болтовней и обмахиванием веерами, узнаваниями, замечаниями и поклонами… Великолепный экипаж с ливрейным кучером и ливрейным лакеем на запятках; большеусый человек и его полногрудая спутница видны внутри, за прихваченными ремешком бархатными шторками с бахромой, напоминающими широкую бархатную сонетку для вызова слуг в большом доме… Молодой человек, выглядящий спортсменом, удивляет всех защитными авиаторскими очками (хоть они торчат сейчас у него на лбу), в слегка запыленном, легком кабриолете… Очаровательные леди под огромными шляпами, убранными цветами, сидят в непринужденных позах друг против друга в элегантном, очень высоком экипаже, который кажется лишь частью их самих и их дорогостоящей экипировки… Большая, тяжелая, долготелая лошадь, осоловевшая от множества солнечных бликов на никелированных и латунных деталях, вспыхивающих на солнце; цветные зонтики для защиты от солнца заткнуты за плетенные из ивовых прутьев поручни, укрепленные над подножками, рядом пристегнутая ремнями корзина с провизией для пикника, еще коробка с дорожным инструментом, еще запасное колесо…

— Взгляни, Александр, — обратился к нему отец. — Только не оборачивайся резко. Посмотри как бы случайно, пристально смотреть — дурная манера. Эти двое, видишь их? Ну те, что вышли из кэба. Ты знаешь, что это за люди?.. Роб Куллер и Сэм Мак-Клар. Заметные фигуры в журнально-издательском деле. И вот там, тот, что прогуливается один, знаешь ли ты, каким почетом он окружен?.. Ты знаешь, кто это? Не знаешь? Леушка, мальчик ничего не знает. Чему они учат его?

Он неодобрительно покачал головой, огорчившись при мысли о недостатках образовательной системы.

— Это, — наконец заявил он, — Чарльз Эм Шваб, железо и сталь. Очень, очень большой человек. Он тот, кто он есть, и помнит об этом. Александр, запомни его лицо. Знать влиятельных людей очень полезно.

Александр покорно поглощал все эти наставления. Большая карета, запряженная четверней, и с шестерней сопровождения — Оскар все пояснял семейству, — принадлежащая мистеру Вандербильду, проделывала свой путь к личной стоянке возле Велдорфа. Люди, прогуливающиеся по тротуарам, оборачивались и смотрели на этот грандиозный парад, частью которого Алекс, находящийся в кэбе, полагал и себя. Здесь было немало зевак, чисто городские ротозеи, глазеющие и показывающие пальцами то на то, то на это, что являлось весьма дурными манерами, и отец не упускал случая наглядно продемонстрировать ребенку, как не должен себя вести воспитанный человек. Здесь были маленькие опрятные дети — мальчики, одетые совсем не так, как Алекс, и девочки в платьицах до колен и в коротких носочках, выведенные на прогулку своими гувернантками… Алекс испытывал чувство превосходства над ними, он ехал в кэбе, а они всего лишь прогуливались пешком.

Когда они прибыли к месту и входили в "Голландский дом", Оскар кивком указал им на высокого, необычного человека, выходящего из отеля; произошло некое театральное действо: преувеличенно размашисто этот человек приподнял цилиндр и сделал глубокий актерский поклон. И он повторил этот хорошо заученный жест трижды: отдельно для Оскара, отдельно для Леушки и отдельно для Алекса, затем, слегка раскачиваясь, удалился.

— Это, — сказал глубоко удовлетворенный Оскар, — Джеймс Кей Хаскет, известный актер, сравнимый лишь с лучшими актерами Вены. Это не преувеличение. А какой характер! Я встречал его лично, время от времени угощал его выпивкой, Александр, ты слушаешь? И вот этот актер тебе… — Оскар, выражая явное восхищение, поцеловал кончики своих пальцев, — тебе, ребенку, поклонился столь учтиво и благовоспитанно. Видишь ли, Александр, твоя мать и я, мы привыкли к лучшему из лучшего, что есть в театре, в опере, в музыке. Слышать великих исполнителей — Бернхардта, Дузе[2] — а я их не просто видел — что такое просто видеть? Поглазеть? Любой дурак может глазеть. Ты видишь великих артистов вблизи, нанося им визиты, и во время таких встреч ты элегантно одет, от тебя исходит приятный аромат, ты можешь оценить все, что они говорят, ты знаток, рассуждающий о том, что есть театр. Это тебя не движущиеся картинки, что показывают в заплеванном помещении, полном небритых мужланов, не умеющих говорить на языке той страны, где они живут.

Оскар унесся так далеко, что даже не заметил, как стал причиной затора возле входа в гостиницу, и Леушка вынуждена была вернуть его к действительности, обратив его внимание на последствия его красноречия. Войдя в ресторан, они были препровождены к их столику метрдотелем, с языка которого ловко выкатывалось множество имен, будто все эти Рокфеллеры, Стайвисенты и прочие знаменитости были его ближайшими родственниками.

— Пожалуйста, сюда, мистер Сондорпф, следуйте за мной, сэр. Весьма рад видеть вас снова, мистер Сондорпф. И вас, мадам, — говорил он Леушке и, кланяясь Алексу, добавлял: — и вас, сэр.

Витиеватым жестом было подано меню, официант тотчас прибыл с кувшином воды, и они комфортабельно расположились в красных, обитых плюшем креслах у стены, откуда открывался прекрасный вид на весь ресторан.

— Лучшего места, чтобы поесть, в Нью-Йорке нет, — произнес Оскар. — Некоторые предпочитают "Черри" или "Дельмонико". Это, конечно, превосходные места, ничего не скажу, но лично мне больше импонирует "Голландский дом". Говорят, мол, американцы не имеют хорошей кухни, может, и так, но только не для "Голландского дома", здесь отличная кухня. Александр, пробовал ли ты нежное мясо крабов? Если нет, то рекомендую. Или прелестный кэнвес-бак, жаркое, приготовленное в собственном соку, подается в блюде с мелко нарезанной молочно-белой мамалыгой, послушай моего совета, это восхитительно; не разделишь ли это удовольствие со мной, Александр? А ты, Леушка? Уверяю вас, это очень вкусно. Если не верите мне, взгляните на цену — четыре доллара, дороже, чем плата за проезд от нашего дома сюда, дороже привозного английского фазана. А может, ты предпочитаешь террапин, Леушка? Скажи, тебе нравится террапин? Ты ведь знаешь, что это такое? Это, конечно, не кошерная пища, что тут скажешь, но это восхитительно. Это… выше всяких похвал. Это… черепаховое мясо.

— Черепаховое мясо? — удивилась Леушка. — Разве черепах едят? Я никогда не слышала об этом.

— Отбрось предубеждения, — ответил Оскар. — Не вороти носа от чего бы то ни было только потому, что ты этого никогда не пробовала. В мире существует не только отварная курочка и вареная говядина, есть еще много всяких других кушаний. Я и пригласил тебя на ланч в "Голландский дом" с тем, чтобы прибавить тебе немного опыта. И для ребенка это также полезно, пусть он увидит кусочек хорошей жизни, которую я желаю ему иметь.

— Хорошо, — сказала Леушка, сдаваясь. — Я буду смелее. Я бы взяла себе кэнвес-бак. Только скажи мне, что это такое?

— Дичь. Нырок. Ну, это утка, даже вкуснее утки.

Леушкино лицо при этих словах прояснилось:

— Утка. Утку я люблю, это почти как курица.

Заказав кушанья, они сидели, попивая водичку со льдом и прислушиваясь к равномерному гулу, создаваемому присутствием в помещении многих людей, что-то говорящих, чем-то позвякивающих, что-то передвигающих, и этот гул вибрировал всеобщей приподнятостью. Оскар сидел весьма напряженно, торопясь показать им как можно больше известных людей. Большой толстый человек с салфеткой за воротником, сидящий за трапезой в одиночестве, — известный импресарио. За соседним столиком — известный журналист и писатель Стефан Рейли, автор недавней статьи, опубликованной журналом Пирсона, где Рейли затрагивал проблему коррупции; он писал о том, что в городском совете Миннеаполиса он обнаружил нечестного мэра и советника, отдавшего привилегии взимания платы за воду, газ и проезд на трамвае на пятьдесят лет частным корпорациям, чем узаконил их право взимать непомерные цены.

— Это, увы, происходит повсеместно, — сказал Оскар, — в Нью-Йорке, Чикаго, Сент-Луисе, Сан-Франциско, Лос-Анджелесе, повсюду коррупция, кормят тебя этим досыта. — Он сделал паузу, переводя дыхание, и продолжил перечисление знаменитых посетителей ресторана. — Там, у окна, человек в пенсне, это Даниэль Кренстон, большая шишка в банкирском доме Кох, Лойб и К°.

— Папа, как тебе удается знать всех этих известных людей и всех помнить? — поинтересовался Алекс.

— Вот так и удается, — сказал Оскар. — Многих я знаю по линии своего бизнеса. Без знакомств в деле не обойтись, я просто обязан их знать.

— А какой у тебя бизнес, папа?

— Ну, Александр, у меня несколько дел, суть не в названии, как говорится; я имею дело и с мистером Смитом из металлического бизнеса, и с мистером Джексоном, торгующим галантереей. Есть еще и другие дела, всем не придумаешь названий. Все равно что спрашивать у Джи Пи Моргана, какой у него бизнес. Бизнес делает деньги, бизнес он и есть бизнес… — И Оскар прищелкнул языком. — Ну хорошо, ты спрашиваешь, каким бизнесом занят я. Можно сказать, что я антрепренер… да, антрепренер.

— Это хорошо — быть, быть ан… анте?..

— Ан-тре-пре-нер. Да, Алекс, это неплохая вещь. С чем бы это сравнить?.. Здесь все зависит от того, насколько ты удачлив…

— А ты удачлив, папа?

— Надеюсь, что так. В процессе работы я настраиваю себя. Это не всегда легко, отнимает много времени. Но я настраиваюсь, и что-то начинает сдвигаться, я ведь тебе говорил, что я всегда все делал хорошо. Если бы это было иначе, ты думаешь, у меня была бы возможность пригласить вас с мамой в такой дорогой ресторан, как "Голливудский дом"? Люди, которых ты, Александр, здесь видишь, это удачливые люди. Они способны оплатить счет.

— Но если у нас все так хорошо, папа, то почему мы живем в трущобе?

— Разве мы живем в трущобе? — возразил Оскар. — Мы живем в сравнительно недорогом здании старой постройки, и я уже говорил тебе, по какой причине мы не живем в более дорогом доме, в таком, например, как мы занимали с твоей матерью в Вене, где мы жили на первом этаже в привилегированном районе, так вот, я напомню тебе, что причина, по которой мы живем так, как мы живем, заключается в том, что в моей области бизнеса ты не можешь себе позволить держать много денег наличными, они все должны быть помещены в ценные бумаги, я бы назвал это текучим капиталом, ты понял? Не годится вкладывать такой капитал в дома или мебель. Текучий капитал должен быть всегда под рукой, потому что никогда не знаешь, что тебя поджидает, возможно, завтра представится некий счастливый случай, и вот тогда текучий капитал тебе здорово пригодится. Всегда помни это, Александр, деньги должны работать. Америка это страна, где человек может приумножить свой капитал; достаточно просто иметь хорошие нервы, чтобы схватить удобный случай, и терпение, чтобы такого случая дождаться. Нервы и терпение. Вот два качества, Александр, которые делают успех. Но прежде всего ты должен иметь капитал, без капитала ты ничего не достигнешь. Банки, и только банки управляют этой страной. Не президент. Президент сам, случись что, идет к Пьерпонту Моргану.

— Папа, но хорошо ли это?

— Я скажу тебе кое-что, Александр, слушай. Здесь, в этой стране, масса того, что неправильно, но все же я доволен, что ты родился в Америке, хотя в Вене мы и жили лучше. Потому что, запомни, что я скажу тебе, в Америке нет ничего невозможного. Америка — страна равных возможностей, она как большой застенчивый юноша с лицом, усеянным прыщиками, — для него все еще возможно, добро так же, как и зло, в зависимости от того, что он выберет. Здесь много нечестных, конечно, но это признак того, что благоприятные возможности существуют для всех, даже для мошенников.

Эта лекция была прервана официантом, подошедшим с кушаньем, называемым кэнвес-бак. На большом серебряном блюде напротив каждого нырка устроены птичьи гнезда. Официант продемонстрировал кушанье всем членам семьи и, дождавшись их одобрения, ответил им любезной улыбкой и установил блюдо на сервировочный столик, расположенный рядом, затем принялся разделывать дичь. Быстрыми, ловкими движениями, придерживая тушку дичи длинной двузубой вилкой, он с предельным вниманием прицелился ножом и сделал один ловкий надрез, затем перевернул птицу, и хребет ее остался между зубцами разделочной вилки. Пока он проделывал все это и с другими тушками, Оскар комментировал:

— Только так положено разделывать нырка. Неслыханно, чтобы кэнвес-бак подавался ломтиками. Разделывают, но только не на ломтики. Запомни, Александр. Это все необходимо тебе знать. Знание имеет большое значение: знать больше, чем знает кто-то другой — пусть даже это всего лишь знание способа разделки дичи, — вот что может в какой-то момент дать тебе преимущество.

Вскоре после этой экскурсии Оскар вновь исчез, и для Алекса жизнь вернулась в привычное русло. Школа. Наблюдения из окна. Визиты в разные галантерейные и чулочно-трикотажные магазинчики, помощь матери в доставке продуктов из бакалеи. Дома, помогая с мытьем посуды после еды и за любым другим занятием, он все время прислушивался, не раздадутся ли на лестнице звуки отцовских шагов, которые могут означать что угодно — вернется ли он разбогатевшим, как всегда обещал, или бедным и снова все потерявшим. Благоприятные возможности, о которых так любил говорить Оскар, и вещи, и люди, увиденные ребенком на Пятой авеню и в "Голливудском доме", даже долго вспоминаемый вкус кушанья с названьем кэнвес-бак — все это сделало Алекса беспокойным, нетерпеливым, размышляющим о том, что он должен делать, чтобы продвинуться в этой жизни. И еще, пока его разум воспалялся всем виденным, он все еще не отважился выйти из дому по собственному усмотрению, ему не было разрешено ходить в кинотеатры, где демонстрировались фильмы, но он продолжал создавать свои собственные сюжеты в воображении, и все эти сюжеты отличались экстравагантностью, навеваемой на него смутно-неопределенными устремлениями к другой жизни, от которых кружилась голова. Он чувствовал, что он особенный, его отец часто говорил ему, что мальчик Сондорпф не такой, как другие мальчишки, те, что гоняют по улицам. Когда он попытался выразить своей матери все эти неопределенные переживания и устремления и спросил у нее, скоро ли они разбогатеют, она улыбнулась и сказала, что мечтать, конечно, хорошо, но тем временем ты просто живешь, как и весь остальной мир, и надо благодарить судьбу, что для этого у тебя есть здоровье, достаточно еды и крыша над головой.

* * *

Он ушел. Сбегая вниз по лестнице, Алекс чувствовал себя весьма отважно. До этого он никогда не уходил, не предупредив матери о том, куда идет, и обычно он выходил из дому с определенной целью: купить что-то в магазине, принести что-нибудь, но даже и в этих случаях он должен был идти прямо по курсу, не задерживаясь на улице. Теперь же он вышел без всякой цели. На ступеньках сидели дети, но они давно привыкли не обращать на Алекса внимания, они знали о нем только одно — воображала Сондорпф никогда не играет с ними.

— Эй! — окликнул их Алекс, сбегая с лестницы, но прозвучало это не очень уверенно.

Они будто не слышали его. Ну и ладно, он и так не собирается ни с кем из них иметь дела. Сутулясь, хотя отец всегда запрещал ему сутулиться, засунув руки в карманы, что тоже было запрещено, издавая шумное гудение и жужжание и даже нечто вроде свиста, он выкатился на улицу. Это был жаркий весенний день. Алекс свернул за угол и направился под эстакаду надземки, где было прохладно и сумрачно: стальная конструкция, нависшая над головой, отбрасывала на землю путаные и резкие узоры теней, а когда прошел поезд, земля под ногами задрожала и затряслась. Поезд уволок за собой тень, и солнце вновь ударило в глаза Алексу, заставив его зажмуриться. Собаки и кошки, тощие, пыльно-серые создания улиц, шныряли повсюду, вынюхивая что-то возле мусорных баков, вороша отбросы в поисках пищи, но, не находя почти ничего съедобного, все же картофельными очистками и арбузными корками пренебрегали. Они рычали и ворчали друг на друга, а подчас устремлялись на замеченную мельком большую крысу почти с кролика величиной, которая осмелилась юркнуть из-под эстакады надземки в сторону мусорных баков; визжа и лая, кошки объединялись с собаками, и начиналась большая охота: клубок двигался зигзагообразно, они мчались за крысой, но она постоянно меняла направление, и клубок катился назад и опять вперед, через улицу, по тротуарам, под эстакаду, и опять оттуда, и снова туда… Алекс не мог оторвать глаз от зрелища этой погони, которую раньше он наблюдал лишь из окна квартиры, а теперь видел вблизи; это всегда вызывало у него отвращение, а сейчас — особенно.

Пройдя немного, Алекс свернул направо, так, без особых причин; он шел теперь по совершенно незнакомой ему улице, ее не было видно из окон, а ни отец, ни мать не ходили с ним в этом направлении. Дома вдоль улицы в большинстве своем были того же типа, что и дом, в каком жил он сам: трех- и четырехэтажные особняки старой постройки, с железными перилами лестниц, ведущих к подъездам. Нижние этажи в основном заняты магазинами и деловыми конторами, а в остальных этажах размещались жилые помещения. Избыток тускло-коричневого цвета, которым окрашены стены, непривлекательный вид вывесок, написанных где по-еврейски, где по-английски, а где так и вовсе на незнакомых Алексу языках, все это обезображивало дома. Железные опоры, поддерживающие дверные проемы одного такого дома, кто-то выкрасил спиралеобразно красными и белыми полосами, как на вывеске парикмахера. На стекле полуподвального окна было выведено слово "Деликатесы". Другое окно на первом этаже было украшено тремя словами: "Бандажи, поясные ремни". Было множество других надписей, типа "Комнаты от полутора до двух долларов". Конная телега, наполненная большими деревянными бочками, разгружалась двумя людьми, катившими бочки вниз, по ступенькам, ведущим в полуподвальное помещение при ресторане, называющемся "Тригенос". Уведомление о ценах, кое-как нацарапанное мелом на школьной доске, приделанной у входа, гласило: "Тушеное мясо молодого барашка 25 центов, говядина тушеная 25 центов, отварная курица 35 центов, курица жареная 40 центов, жареная говядина 40 центов". Ароматы, распространявшиеся по улице, нельзя было назвать особенно аппетитными, и Алекс пошел быстрее. Дальше он увидел несколько портновских мастерских, в окнах которых он мог разглядеть женщин, строчащих на машинках, и мужчин в нарукавниках и подтяжках, которые гладили большими, тяжелыми утюгами, применяемыми в портновском деле для отпаривания, и из-под них действительно вырывались паровые облачка.

Группка ребятни, стоящая на улице, видя, что Алекс слоняется без дела, подозвала его, но он знал, что любой контакт с ними ему запрещен и от кого бы не исходило приглашение, дружелюбно ли оно или перемежалось задиристой бранью, он игнорировал его и быстро уходил. Приблизившись к перекрестку, мальчик заколебался, какой ему выбрать путь. Никогда до этого не было у него такой свободы выбора. Как бы то ни было, он привык всегда следовать тому маршруту, который назначала ему мать, и это не позволяло сбиться с пути. Теперь же он находился здесь — и это придавало ему злости и отваги — по собственной инициативе, здесь, на запретных улицах, наперекор матери, размышляя, какой путь выбрать. На минуту он почувствовал страх: если бы его мать знала, как он ее ослушался, она бы невероятно растревожилась, — но откуда ей было узнать? Она сказала, что вернется не раньше вечера; и это было так прекрасно, ясный день, а вокруг масса всего, на что стоило посмотреть, и чувствует он себя преотлично, взволнованно и оживленно: каждый его шаг увеличивал размеры мира, который он знал, давая ему возможность острее почувствовать все прелести приключения и вообще всю прелесть жизни. Вокруг было полно прохожих — люди идут и идут, со звоном проезжают трамваи, дети, такие же, как он, играют в свои игры, прыгая, скача и бегая друг за другом. У каждого перекрестка, к которому он подходил, ему открывались новые и удивляющие его перспективы. Теперь, стоя на углу и раздумывая, куда лучше пойти, он во всех направлениях видел богатейшие возможности разнообразия. В глубине улицы, продолжающей ту, на которой он стоял, виднелся разрушенный дом. Неподалеку прямо на тротуаре стояла груда вынесенной мебели, к которой продолжали и продолжали прибавлять то, что раньше стояло в комнатах; часть вещей уже была погружена на телегу; человек, стоя на высокой приставной лестнице, раскрашивал вывеску; женщина, высунувшись из окна четвертого этажа, спорила с кем-то стоящим внизу; другая женщина развешивала выстиранное белье на веревке, привязанной к пожарной лестнице. Мальчик смотрел и в других направлениях, и видел вдали главную оживленную улицу с весьма напряженным уличным движением. Он решил повернуть налево, потому что услышал доносившийся с той стороны нежный зов музыки; выясняя, откуда он исходит, мальчик обнаружил, что музыка слышится из полуподвального ресторанчика, чей владелец за неимением в этот час клиентов обучал своего маленького сына игре на цитре. Алекс постоял здесь немного, с удовольствием прислушиваясь к мелодичным звукам, но когда владелец ресторана, заметив его, поманил приглашающем жестом, он тряхнул головой и быстро убежал. Он продолжал бежать, чувствуя, как весь переполнен энергией. Воображая, что кто-то бежит за ним, он повернул в боковую улочку и отсюда еще раз повернул, попав в путаницу еще меньших и еще более узких проулков. На бегу он выдумывал истории о том, почему его преследуют. Грусть внезапно охватила его. С тех пор как он ушел из дому, прошло более часа, а ведь он никому не сказался. Ему стало жалко себя, он позавидовал другим детям, тем, которым не нужно сидеть с утра до вечера в своих комнатах и смотреть в окна. Правда, они, эти дети, были грязными и грубыми, но все же казались ему счастливыми в своей свободе. Он поднял камень и бросил его изо всех сил вдоль улицы; потом он поднял еще камень и попробовал забросить его дальше. Ненадолго он увлекся этой игрой, поднимая камни и бросая их и каждый раз стараясь докинуть дальше. Он так заигрался, что даже не заметил, как почти впритык приблизился к ветхому, доживающему свой век строению. Многие его окна были разбиты; после нескольких попыток он достиг цели — забросил камень в одно из окон второго этажа и услышал, как он стукнулся об пол и как на этот звук откликнулось гулкое эхо. Ступени перед ним были загажены, казалось, всеми собаками старого дома и вдобавок усеяны разнообразным мусором, скопившимся здесь за несколько месяцев. Дверь вся исписана словами, смысла которых он не понимал; каракули, намалеванные краской или процарапанные на дереве. Стоя на лестнице, он видел внутренность полуподвала, который с какого-то момента использовался, очевидно, как общая мусорная свалка: запах, исходивший оттуда, был весьма неприятен и заставил его сморщиться и зажать нос. Стоя у двери, он не решался продолжить свои исследования. Окна на этом уровне были забиты досками, мешая заглянуть внутрь, но он услышал звуки голосов и какой-то возни. Толкнув дверь, он обнаружил, что она не заперта. Он вошел.

После яркого уличного света здесь ему показалось очень темно; частицы пыли летали, как насекомые, в лучах света, пробивавшегося сюда между досок, которыми были заколочены окна. Сначала Алекс увидел только крошащуюся штукатурку; затем, когда глаза его освоились в темноте, он увидел в глубине помещения очертания фигур, движущихся в затененной части помещения. Несколько детей, подростков, не старше, чем он сам, во что-то здесь играли. Они катались по полу, смеясь, задыхаясь, борясь. Слышались выкрики: "Получай!", "Стой, стой, подожди!", и "Эй, вы меня совсем задавили!", и "Ну, смотри", и "Отпусти!". Алекс теперь мог хорошо разглядеть, что серьезной дракой не пахло, потому что целью игры не было нанесение повреждений, не было ни сильных ударов, ни других признаков драки, а только какая-то возня, с дерганьем за руки и за ноги, за волосы и за одежду, и всякие уловки, чтобы опрокинуть противника. Он видел теперь, что здесь было пять человек — три мальчика и две девочки, и они сражались друг с другом. Одну из девочек, поваленную на пол, пытались удержать двое мальчишек; один сидел у нее на груди и старался схватить ее вырывающиеся руки и прижать их к телу; другой мальчик никак не мог справиться с ее лягающимися ногами, которые он хотел удержать. В какой-то момент ей удалось вырваться и скинуть мальчика со своей груди. Ее подруга старалась помочь ей, руками и ногами отпихивая от нее мальчишек, но ей приходилось бороться и с третьим мальчиком, который, хоть и был меньше и слабее ее на вид, все же удерживал ее и оттаскивал от первой группы. Но Алекс все же видел, что девочки не предпринимают слишком уж сильных попыток отбить атаки нападающих и борьба перемежалась игривыми выкриками и смешками. Пока Алекс наблюдал, позиции участников борьбы опять изменились, первая девочка освободилась и даже умудрилась встать на ноги, но ее вскоре перехватили и вернули в прежнее положение. Теперь, по-видимому устав, она ослабила сопротивление и, всячески показывая, что она сердита, все же не делала больше активных попыток остановить сидящего на ее груди, и он ощупывал ее поверх платья. Не оказывала она большого сопротивления и второму мальчику, тому, что удерживал ее за ноги, а теперь начал задирать юбку. Другая девочка, раньше пытавшаяся выручить подругу, теперь, кажется, тоже устала и просто стояла, глядя и ничего не предпринимая, а в это время тот, с которым она сражалась, шарил у нее под платьем, стоя сзади нее. Алексу показалось, что все эти действия имеют весьма волнующий и странный смысл; лицо его покраснело, и сердце забилось сильнее, потому что он знал, из всех вещей, запретных для него, происходящее здесь было запретным и тайным. У девочки на полу юбка была задрана до пупа, и мальчик стаскивал с нее трусики, затем раздвинул ее колени; тот, что сидел у нее на груди, смотрел на это через плечо и ритмично двигался, будто скачет на лошади. Вторая пара тоже оказалась на полу, катаясь и борясь в наиболее темном углу комнаты, так что Алекс почти потерял их из виду. Это была самая ужасающая игра, какую Алекс когда-либо видел: он дрожал от возбуждения и страха, губы его пересохли, и он знал, что ему страшно хочется быть участником этой игры. В помещении стало тихо; крики, восклицания и смешки внезапно полностью прекратились; и теперь все, что можно было слышать, было звуком отрывистого, поверхностного дыхания, будто все они задыхались от быстрого бега, и еще — шорох одежды. Потом послышались резкие всхлипывающие придыхания первой девочки; в этой тишине каждый звук казался преувеличенно громким; из дальнего угла комнаты донесся скребущий звук, носки ботинок скребли по деревянному настилу пола; мерно, повторяя скребущий звук подошв, слышался другой звук, казавшийся нечеловеческим, и этот звук был известен Алексу. А первая девочка была теперь просто частью какого-то существа, бьющего руками и ногами. Это была странная, нелюдская свалка, монстр из человеческих рук и ног. Алекс чувствовал отвращение и, в глубине, стыд, вошедший в него через зрение и со звуками, сопровождавшими все это. Девочка дышала коротко и задышливо, потом она издала странные, булькающие всхлипы, следовавшие один за другим, растянутым "а-х-х…", призвуком, бывшим частью дыхания, и этот призвук все нарастал и нарастал, и казалось, что это тоже не мог быть звук, изданный человеческим горлом. В другой части комнаты слышалось хриплое бормотание: "Выродок! Выродок! Уходи, я сказала, уходи! О Боже! Только не ты. Пошел прочь, выродок, пошел, пошел прочь. О Господи! Ты, грязный ублюдок, все платье мне испортил…" Неожиданно в комнате стало тихо и спокойно, слышались звуки прерывистого дыхания. Ни одного движения. Неуверенно, с широко открытыми глазами, с бьющимся сердцем, почти в шоковом состоянии Алекс встал на колени и пополз к тому месту, где в нелепой позе лежала первая девочка, безразличная, в измятой задранной одежде, с частично обнаженным телом. Мальчики сидели возле нее на полу. Алекс дотянулся до нее и коснулся; он для пробы коснулся ее ступни, она и не пошевельнулась, его рука неуверенно двинулась вдоль ее ноги. Увидев незнакомое лицо и то, что незнакомец делает, она сердито сверкнула глазами, и ее губы свернулись с детским выражением отвращения. Она злобно лягнула его ногой, и Алекс, ужасаясь тому, что он натворил, отступил.

— Эй! — заговорила она. — Вы только посмотрите, что это тут ползает! Гляньте, что тут такое выползло из мусора?

Алекс неуклюже поднялся на ноги и начал отступать. Все они теперь уставились на него. В первый момент Алекс прекрасно рассмотрел девочку. Она была чуть старше его, лет примерно двенадцати-тринадцати, с темными, колючими, маленькими глазками, угрюмым капризным ртом и коричневыми волосами. Она была вполне хорошенькой в этой круглолицей разновидности грубоватой женской красоты.

— Тебя кто сюда пустил? — спросил один из мальчиков. — Тебя звали сюда?

— Ты шпионил за нами? — спросил тот, из дальнего угла, выходя вперед и на ходу застегивая брюки. В голосе его звучала угроза.

— Маленькая крыса, — сказала первая девочка. — Вы видите, он ведь был здесь, лапал мои ноги, маленькая грязная свинья!

— Нам бы следовало проучить его, дать ему как следует по башке, — откликнулся старший мальчик.

— Ну так что ж ты? Преподай этому отродью урок!

Ужасаясь, Алекс начал пятиться к двери, его обвинители угрожающе приближались к нему; он спотыкался, пятясь задом, ногами нащупывая свой путь. Один из мальчиков пнул его так грубо, что он отлетел к двери. Девочка, обнаружившая его, приблизила к нему лицо, жестко, презрительно уставясь в его глаза; она втянула щеки, будто сосала леденец, ее рот странно шевелился, и вдруг Алекс догадался, что она делает: она собирает во рту слюну; и вот, весьма демонстративно, она открыла рот и плюнула ему в лицо. Кто-то пнул его в голень, кто-то толкнул локтем в живот. Алекс попытался открыть дверь, но все дружно навалились на него, прижав к двери, так что открыть ее было невозможно. Все же он ухитрился приоткрыть ее и вставил ногу в образовавшуюся щель; ребята продолжали бить его и пинать, и теперь обе девочки плевались в него, часто и ритмично. С огромным напряжением он протиснулся большей частью тела в дверную щель, но ему все никак не удавалось освободить руки. В какой-то момент ему показалось, что он вообще не сможет освободиться, просто не хватит сил; те, внутри, пытались втащить его обратно, но Алекс отчаянно дергался в жажде освобождения. Наконец неимоверным усилием — ему даже показалось, что рука вышла из сустава — он ухитрился выдернуть себя окончательно, упав на колени на верху лестницы. Обе девочки выскочили за ним следом. Злясь на то, что он вырвался, они толкали его, безостановочно плюясь, бешено раздувая щеки и плюясь, раздувая щеки и плюясь… Все его лицо было в потеках слюны. Он качался на краю лестницы, руками стараясь защитить лицо от этих мерзких, унизительных атак; отшатываясь от них, он сделал шаг назад, оступился, потерял равновесие и скатился с лестницы на тротуар, сильно ударившись коленями о твердый бетон; в начале падения его руки пытались ухватиться за что-нибудь, чтобы задержать падение, но ничего не подворачивалось, что поддержало бы его, и он грохнулся вниз, со всех ступенек лестницы, и остановился только тогда, когда плечо его с размаху ткнулось в железную перекладину у основания. Боль от удара была так сильна, что у него потемнело в глазах, но все же он постарался скорее вскарабкаться на ноги и побежать, и бежал он так быстро, как только мог. Пробежав примерно сотню ярдов[3], он оглянулся, но погони не обнаружил и побежал дальше. Теперь боль в плече, пережитый ужас и унизительность посланного судьбой испытания возбудили в нем страшную жажду, удушливые рыдания вырывались из его груди. Каждый член его тела болел и причинял боль, но плечо причиняло наибольшие страдания, и он старался не сгибать левую руку, потому что малейшее движение вызывало такие вспышки боли в плече, что ему казалось, он вот-вот потеряет сознание, так это было невыносимо. В нескольких местах у него кровоточило — на плече, на коленях, на лбу; и еще он не мог, как ему казалось, вдохнуть достаточно воздуха, воздуха легким не хватало.

Уже начали сгущаться сумерки, и вдруг новый страх возник и овладел им: он не представлял, где находится, улицы вокруг были совершенно неизвестны. С нарастающей паникой он бежал к очередному перекрестку, безнадежно осматривался там в поисках знакомых примет, но нет, все было чужим и угрожающим. Он попытался пойти в другом направлении, но чем быстрее бежал, тем более ощущал себя потерянным. Он всхлипывал непрерывно, и не столько даже от физической боли, сколько от обиды. Но даже в таком плачевном состоянии, в силу своего воспитания, он не мог обратиться за помощью к людям, идущим по улице. Некоторые прохожие останавливались и спрашивали, что случилось, но поскольку мальчик не отвечал и тотчас убегал, они шли себе дальше, пожав слегка плечами. Мысль просить кого-то о помощи страшила его даже больше, чем то, что он потерялся. Эти чужие улицы имели вид грубый, холодный и жесткий, но люди казались Алексу еще грубее и жестче и, кроме того, он чувствовал, что просьбы о помощи еще больше унизят его. Становилось, однако, все темнее, и мальчик подумал, что ночью, возможно, ему легче будет отыскать дорогу домой. Мысли его путались, он все неистовее искал направление к дому, но бегал, очевидно, кругами, попадая туда, где он уже был. В сумерках, в состоянии боли, путаницы и головокружения, множество зданий — на расстоянии — казались знакомыми и внушали надежду, волнуя его и заставляя бежать быстрее, но, приблизившись, он видел, что снова ошибся. Он метался таким образом почти два часа и, наконец, почувствовал себя так скверно, что подумал, будто уже умирает, голова шла кругом, ноги подкашивались, и он увидел, что на него опрокидываются дома, как если бы весь земной шар сдвинулся со своей оси. Когда сознание вернулось к нему, вокруг стояла небольшая группа людей и крупный человек в униформе склонился над ним, спрашивая, что у него болит. Когда до его сознания дошли слова о госпитале и о карете скорой помощи, он испугался и начал кричать:

— Мама, мама, что скажет мама? Мама! Мама! Хочу к маме, к маме!..

— Где живет твоя мама? — расспрашивал его большой полицейский. — Скажи, где твоя мама живет, мы поможем тебе. Ты только скажи нам, где ты живешь?

Алекс успел пробормотать свой адрес и снова упал в обморок. В полицейском фургоне, который вез его домой, он очнулся, затем снова потерял сознание, и еще раз очнулся, когда фургон проезжал под эстакадой подземки. Когда они остановились перед его домом, его подняли и понесли, и тогда в небольшой группе людей, стоящих возле подъезда, он увидел мать, ее белое страдающее лицо, и он почувствовал, что воздух насыщен истерией. А она, увидев, что ее мальчика несут к ней на руках, испустила такой ужасающий крик, что он показался Алексу страшнее всего, что случилось с ним в этот кошмарный день.

— Мама! Со мной все в порядке, мама, мама, все хорошо.

* * *

Друзей в школе у него не было, он всегда довольно сухо разговаривал с другими детьми и плохо слушал на уроках. Он не мог сконцентрировать внимание на том, что говорят учителя. Писарро покорил Перу, 1532–1534 годы. Или это было в 1632 году? Или — в 1562-м? И этот специфический школьный запах, запах пыли и мела, новых книг и свежеотточенных карандашей, мочи и дезинфекции. Апатия приходила снаружи, как свет. То, как все темнеет и темнеет за окнами, то, как учитель слоняется по классу, — все, все навевало морок удушающей зевоты… А дальше что? Должен сконцентрироваться. Что ему отвечать? Что ему ответишь?.. Если А равно В, а В равно С, значит, А равно С. Почему? Почему? Улицы живут и двигаются снаружи, за тридевять земель от этого постылого однообразного зрелища, от этого прибежища скуки, где ничего никогда не может случиться, где ничего не случится еще сто лет, это будет тянуться сто лет, как тянулась война гугенотов, 1562— 98; крышка парты хлопает, звенит звонок, горячий асфальт под ногами… О, эта сердечная слабость спозаранку, страх натощак. Электрический свет с утра, когда встаешь затемно и сон не уходит из глаз — пенал, линейка, компас, учебники, цветные карандаши, ничего не забыл? Пузырек с клеем. Кожа и пот, и свежая древесина, и толстая циновка — холодное тело, дрожь по утрам. Иди, Сондорпф, старайся быть тверже. Сделай усилие, парень. Иисус, истекающий кровью на кресте, прощает коленопреклоненных, но это не моя религия. Снова запах, затхлый запах одиночества, запах отметин, оставляемых сонным вожделением. Все всё делают в унисон: встать, сесть, опуститься на колени, открыть молитвенник, положить его перед собой, петь, молиться. Он был рад, что его религия позволяла ему не участвовать во всем этом; пока все другие вели себя так странно, впадали в экстаз, он всегда делал что-нибудь другое: сидел, когда они вставали, молчал, когда они пели, исследовал в одиночку церковь, когда они были поглощены или изображали, что поглощены молитвой. Подошвы скребут по каменному полу, скребущий звук. А-а-х-х-х!.. Почему она так вскрикивала? Это причиняет страдание? Похоже на рану, на кровоточащую рану. Он не занимался и своей собственной религией тоже, его возмущало, что все это было предопределено, что все это установлено прежде, чем он появился на свет, без какого-либо согласования с ним. В нужнике, встав на сиденье и взглянув сверху, можешь поймать равнодушный взгляд… Никого не беспокоит, что ты смотришь. Ханна купала его, когда он был маленький, такое забавно-симпатичное чувство, вроде того что хочешь сделать пи-пи, но не имеешь возможности; выкупала и сушит, посадив к себе на колени — о, такая забава, такие игры, качать его взад и вперед, взад и вперед, сушить его на своем колене, пока он мучается от желания сделать пи-пи, потом положить его ручку туда, где все мокрое, все липкое и мокрое. Ханна плохая девочка, Ханна сделала пи-пи себе в штанишки. Что угодно, я думаю, могло случиться. Что угодно… Они все лягушки, все учителя лягушки. Квакают, квакают, квакают: "Ку-Ай-Ди, Ку-Ай-Ди" — дурацкая аббревиатура дурацкой фразы "что и требовалось доказать". Кому требовалось? Алгебра — куча вздора. Надо сосредоточиться…

— …ибо его кристальная работа демонстрирует ошибочность алгебраических и геометрических теорий, идущих от Эвклида и Пифагора, нечто, на что никто еще не отваживался, или действительно он обладает гениальной интуитивностью, раз дошел до такой… до такого… Мы удостаиваем Александра Сондорпфа наивысшего почета, каким мы только можем его удостоить: мы удостаиваем его первой докторской степени в школе Сондорпфианской математики, в школе, система которой заменит впредь все известные предшествующие системы…

На колени же, собаки! Все вы, учителя новоявленного ниспровергателя алгебраических и геометрических систем, должны быть казнены на рассвете.

— Сондор-пфф! Сондор-пфф! — неприятно брызжа слюной прямо ему в лицо, напирая на концовку его имени, преувеличенно выговаривая это "пфф", не то плюясь, не то дуя… Звук этого "пфф" и заставил мальчика очнуться и осознать, что над ним нависает учитель. — У тебя на коленях, Сондор-пфф, у тебя на коленях… Не прячь, я вижу! Ты там держишь свою тетрадь. Позволь нам всем взглянуть на нее. Всем и каждому!

Тетрадь Александра содержит все доказательства того, что владельцу тетради на все наплевать. Страницы, на которых он должен был решить алгебраическую задачу, сплошь покрыты странными каракулями, узорами и чернильными кляксами с пририсованными к ним ножками. Торжествующе демонстрируя позорные страницы, чтобы весь класс мог полюбоваться, учитель изрек:

— Вот каким образом Сондор-пфф решает задачи.

Издевательский смех класса единодушен. Повернувшись к Александру, учитель с тяжелым сарказмом вещает:

— Поскольку не все из нас достигли таких успехов, каких достиг ты, возможно, ты поделишься с нами? Объясни нам, Сондор-пфф, что все это значит?

То, как учитель напирает на "пфф", делает звучание имени невероятно комичным и вознаграждается дружным хихиканьем всего остального класса.

— Я жду ответа, Сондор-пфф.

— Это ничего не значит, сэр.

— Тогда почему я нашел всю эту пачкотню в твоей тетради вместо решения задачи?

— Я не разобрался в ней.

— Ты не смог разобраться в задаче. Хорошо. Тогда давай посмотрим, не удастся ли нам отыскать задачку полегче для столь ограниченного интеллекта. Можешь ли ты умножить семь на шесть? Сделай это для нас.

Александр сильно покраснел; цифра "42" мгновенно возникла в его уме, но его смущало то, что это пришло из памяти, а не возникло из суммы неких логических рассуждений. Он попытался сделать вычисление тем способом, которым он пользовался обычно при решении задач, но в своем замешательстве и униженности не мог найти верного хода для того, чтобы умножить семь на шесть.

— Что? Тоже слишком трудно для тебя?

— Я немного спутался… — запинаясь, сказал Александр.

— Это единственное точное утверждение, сделанное тобою за весь день, Сондор-пфф. Ну, а теперь, мальчик, постарайся все-таки сосредоточиться, напряги свои умственные способности, сколь бы незначительны они ни были. Семь перемножить на шесть. Даже семилетний ребенок знает это.

— Будет пятьдесят шесть?

— Нет. — Голос учителя изменился в тоне, и он напустил на себя вид искреннего удивления. — Я крайне, крайне удивлен, Сондор-пфф, тем, что ты не знаешь, как решить простейшую арифметическую задачку. Я всегда думал, что люди того племени, к которому принадлежишь и ты, всегда были в ладах с цифрами. Ни разу не встречал никого из ваших, кто бы оказался совершенно неспособным перемножить семь на шесть. Если кому-нибудь из людей твоего народа было это необходимо для выгоды, он брал и перемножал. Хорошо. Попробую предложить тебе ту же задачу в другом плане. Слушай, семь мальчиков-христиан задолжали тебе по три доллара каждый, а деньги ты им ссудил в рост при условии выплаты 100 %. Когда ты полностью взыскал долги и проценты, сколько всего денег у тебя оказалось? Ну? Только не говори мне, что еврей не найдет ответа на такую задачу! Итак, сколько ты получишь, мальчик?

Класс выжидающе похихикивал в предвкушении неких новых глупостей, готовых сорваться с уст Александра.

— Полагаю, я получу три месяца тюрьмы, сэр, — сказал Александр со всеми видимыми признаками внешнего спокойствия, но с колотящимся неистово сердцем, замирающим от собственного нахальства.

Класс озадаченно молчал.

— Три месяца тюрьмы, мальчик?

— Да. За ростовщичество, сэр. Сто процентов роста — это ростовщичество, а оно наказывается тюремным заключением, сэр.

В это время вышедший из тупика класс частично перешел на сторону Александра, хихиканья явно оказались направлены против учителя, и учитель нахмурился.

— Ты не просто дурак, Сондорпф, ты еще и нахал.

Александр видел, что учитель сильно разозлен, и это утешило его и успокоило; если так легко испортить человеку настроение, значит, не такой уж он грозный собеседник. Александр внезапно и исступленно-радостно почувствовал, как возросла его уверенность в себе, а парализующая застенчивость исчезла; он обнаружил, что получает удовольствие от того, что раньше так мучило, — от устремленных на него со всех сторон глаз; он центр внимания — сердце сильно билось, очень сильно, но не от страха, как раньше. Это возбуждение заставило его сердце так сильно колотиться — трепет вкушаемой победы. Внезапно он почувствовал себя так нормально спокойно, как чувствовал себя только в своих фантазиях; уверенность, ощущение превосходства над этим человечком который до настоящего момента так напыщенно и изуверски орудовал в его мозгу. Теперь он видит его вполне отчетливо, он вдруг впервые смог разглядеть его, и оказалось, что это незначительный и плюгавый человечек, и он, Александр, больше не боится его, он больше не даст себя ему на поругание, не позволит глумиться над собой, не даст себя запугать.

— Сондорпф, ты слышал, что я сказал?

— Что, сэр?

Вновь класс захихикал, пытаясь подавить свои смешки, ибо смех теперь стал наказуем; но как трудно его удержать!

— Я сказал, что ты дурак и нахал вдобавок. Что ты на это ответишь, Сондорпф?

— У меня есть выбор, сэр?

— Не умничай тут, ты, маленький грязный еврей!

Александр взглянул на него холодно.

— Это воистину так, сэр, — сказал он, — я действительно маленький и рожден в еврейской вере, но что касается грязи, я совершенно уверен, сэр, что вы моетесь не чаще, чем я, сэр.

В эту минуту класс затаил дыхание; никто не осмеливался, как обычно, и пошевельнуться из страха перед наказанием, которое не преминет последовать от учителя в будущем. Нижняя губа учителя очень смешно тряслась; Александр смотрел на него совершенно спокойно, почти с жалостью, он спокойно ожидал удара по лицу или жестокого шлепка линейкой по суставам пальцев. Учитель же, казалось, совершенно не владел своим лицом: один угол рта перекосился, съехав к тонкой, костлявой шее, болтавшейся в высоком тугом воротнике; он, казалось, страдает одной из разновидностей мышечных спазмов, действие которой исказило пропорции его лица и искривило черты. Слюна стекала из уголков рта к шее. Его жаркое, влажное дыхание весьма неприятно обдавало Александра: учитель дышал ему прямо в лицо. Лягушачьи глаза его того и гляди выскочат из головы. Но удара, ожидаемого Александром, так и не последовало.

— Я не намерен более тратить классное время на безнадежного идиота, — сказал учитель. — Если ты предпочитаешь оставаться дураком, Сондорпф, не стану отговаривать тебя от избранной тобой стези.

Александр заметил, что его имя некоторое время уже не подвергается глумливому искажению, и потому изо рта учителя перестали лететь неприятные брызги, сопровождавшие ранее акцентированное произношение букв "пфф".

* * *

Он начал предпринимать вылазки в город, не сказавшись матери. Но очень скоро он разочаровался: его путешествия и вполовину не были так заманчивы и фееричны, как в его фантазиях. То же самое в конце концов он обнаружил и по отношению к кинофильмам, но это произошло не сразу, а постепенно. Он пересмотрел массу фильмов, и это, кроме всего прочего, оказалось средством хоть как-то узнать о жизни людей в других слоях общества. Это интересовало Алекса весьма сильно. Ему нравились драмы из жизни светского общества с Френсисом К. Бушманом и Беверли Бейном. Сильное впечатление производили на него приключенческие ленты вроде "Графа Монте-Кристо"[4]. Он видел Роберта 3. Леонарда и Губерта Босуорта в "Кодексе чести". Видел Флоренс Лоуренс в "Кино-девушке" и во многих других фильмах. Если фильм демонстрировался неподалеку или на расстоянии короткой трамвайной поездки от Аллен-стрит и если находился удобный предлог, чтобы отлучиться на час, он шел его смотреть. И всегда, подходя к театру, он чувствовал, что сердце бьется быстрее, а входя в зал — смелел, так как поступал вопреки запрету отца. Но как только он оказывался в темноте и неотразимые образы начинали двигаться и жить на экране, он забывал обо всем на свете и совершенно погружался в историю, происходящую на экране. Он не осознавал в это время настоящего, того, что он сидит в кинозале, на скамье или расшатанном стуле, не замечал других людей вокруг себя, не замечал женщин (а частенько там были и прехорошенькие), он не слышал даже голосов, вслух читающих фильмы. И когда лента подходила к концу, он впадал в какой-то транс, из которого выходил не ранее чем на экране возникала надпись "Конец". После этого, осознав себя и увидев, что он находится в запретном для него месте, он старался незаметно его покинуть. Он становился просто одержим этими вылазками в кино; однажды, когда его мать ушла из дому почти на весь день, Алекс просмотрел четыре разных программы, переходя из одного кинозала в другой.

В самом начале этих тайных походов он получал удовольствие от всего, что видел; постепенно он научился уже даже по названиям угадывать, что такой-то фильм смотреть необязательно, и хотя он продолжал смотреть все фильмы, на какие удавалось попасть, он становился все более критичен и разборчив. Но интересно то, что даже и глупые истории, если они происходили в мире высшего света, продолжали его привлекать. Ему нравилось всматриваться в интерьеры этих прекрасных домов со множеством чинных слуг, неизменно преданных интересам своих господ. Ему нравилось наблюдать за элегантными мужчинами и женщинами, за тем, как непринужденно пользуются они изумительными приборами на огромных банкетах. Он старательно примечал, как джентльмен открывает дверь перед леди, как он подсаживает ее в экипаж, как сопровождает к обеденному столу, как он обольщает ее. Все это были вещи, которые, как он чувствовал, ему необходимо знать.

В один прекрасный день, когда он выходил после просмотра ленты с Диком де Лопесом, называемой "Смертно бледный на завтраке", владелец кинотеатра обратился к нему. В первый момент Алекс почувствовал себя виноватым; возможно, его отец как-то узнал, где он бывает, и теперь ему придется пострадать за свое дурное поведение и ослушание. Но владелец зала не выглядел строгим; наоборот, он приветливо улыбался. Его имя, известное всем посетителям кинотеатра "Бизу", было Вилли Сейерман. Человек слегка полноватый для своих тридцати, с головой, казавшейся великоватой для его невысокой, приземистой, мощной фигуры, не имевшей, в сущности, шеи. Он стоял в фойе, засунув руки глубоко в карманы брюк, пиджак расстегнут, несколько сигар торчит из жилетного кармана, тяжелая цепочка для часов с брелком украшала его брюшко. Он носил галстук-бабочку и смотрел на мир сквозь пенсне. Как только Александр подошел к нему, он вытащил руки из карманов и сложил их на своем животике с удовлетворенным видом человека, только что вставшего от славной трапезы.

— Понравилась постановка, сынок?

— Да, понравилась, — вежливо ответил Александр.

— Тебе и должно было это понравиться. Ты ведь приходишь сюда в третий раз на этой неделе.

— Это неплохая постановка, мистер Сейерман, — нехотя согласился Александр.

— Хорошо, я скажу тебе, сынок, что я собираюсь сделать. Я люблю поощрять хороших, постоянных клиентов. Я и раньше видел тебя здесь, разве нет? И не однажды. Хорошего клиента мы всегда примечаем. И раз уж я что-то решил делать, так я это делаю, и мальчик получит особый пропуск, который я даю особым клиентам. Ты можешь в любое время прийти сюда с двумя дружками, и тебя всегда свободно пропустят. Три билета по цене двух билетов, а-а? Ну, что ты на это скажешь?

— Не знаю, — неопределенно ответил Александр, не желая признаваться в отсутствии у него дружков и приятелей.

— Чего ты не знаешь, сынок? Я беру деньги и кладу их прямо в твой карман. Тебе ничего не надо делать, только привести своих дружков…

— Я не знаю, — повторил Александр, — не знаю, что вы имеете в виду, говоря о хороших постановках.

— Если тебе не нравятся постановки, так зачем тебе приходить сюда? — нотка удивления прозвучала в голосе Сейермана. — По три раза ты смотришь отвратительную постановку? И что при этом ты себе думаешь?

— Мне хочется понять, почему именно она отвратительна.

— Ты платишь по три раза, чтобы понять, почему тебе не нравится постановка? Что хорошего ты находишь в этом развлечении? Слушай-ка, сынок, ты пытаешься обмануть меня? Или что?

— Нет, я просто говорю, что мне это интересно. Раз вы показываете эту ленту, то я ее и смотрю. Хотите, я объясню вам, почему у вас почти пустой зал?

— Ну, летом бизнес никогда не бывает хорош.

— Это зависит не от погоды. Просто картины плохо смонтированы. Берется захватывающий сюжет, делается мелодрама, но почему же это не волнует зрителя?

Сейерман шумно засмеялся, обхватив свой животик.

— Ты мальчик, тебе не больше двенадцати-тринадцати лет, и ты хочешь доказать мне, что знаешь, как монтировать фильмы? И что ты знаешь это лучше, чем те люди, которые эти фильмы делают?

— Они не продержатся слишком долго, — парировал Александр, правда, немного смущенно. — Я знаю, я видел множество лент.

— Хорошо. Мы имеем в нашем бизнесе правило: публика всегда права. А ты ведь и есть публика. Ну так объясни мне, чем плоха эта картина, согласен? О'кей, я слушаю. Говори.

Александр глубоко вздохнул.

— Я объясню вам. Я сделаю больше, я посоветую вам, как обеспечить этой картине успех: все, что вам надо сделать, это поменять части местами. Это ведь просто. Вот история женщины, думающей, что кто-то пытается ее убить, она не знает — кто. Прекрасный сюжет — ситуация угрозы. В начале картины она говорит о своих подозрениях мужу, а он успокаивает ее, говорит, что у нее просто расстроена психика. Потом в нескольких сценах зритель видит, что он и есть тот, кто хочет ее убить, но это должно быть в конце. Сцена, где он отправляется покупать отраву для жены, должна завершать картину. В теперешнем виде в фильме нет ничего неизвестного. Зритель понимает, что она не все время в опасности, как думает она сама, а только в присутствии мужа. Вы берете эту сцену из начала фильма и ставите ее в конец. Тогда зритель на протяжении всего фильма не будет знать покусителя. Может быть, это муж, может, кто-то из окружающих ее людей, кто угодно; таким образом для зрителя (как и сама для себя) она все время в опасности. Мелодрама, героиня которой все время в опасности.

— Хорошо, допустим, — доброжелательно сказал Сейерман. — Твои критические замечания наверняка могут заинтересовать создателей фильма. Я уверен в этом. Но кое о чем, молодой человек, ты забыл. Если с самого начала не показывать, что муж и есть настоящий убийца, то придется выбросить лучшие сцены Дика де Лопеса, а он ведь кинозвезда, зритель только за то и платит, чтобы на него посмотреть.

— Я думал об этом, — сказал Александр. — Это, конечно, проблема. Очевидно, со стороны создателей фильма вообще было ошибкой приглашать в эту картину Дика де Лопеса, ведь в принципе это женская картина, по-настоящему им надо было приглашать кинозвезду женщину, а мужа может сыграть любой посредственный актер. Вот я и говорю, что, поскольку они допускают такие ошибки, вскорости они потерпят фиаско. Непременно.

Сейерман благодушно посмеивался.

— С такими идеями, молодой человек, надо идти в кинобизнес.

Глава третья

Александру исполнилось пятнадцать лет. Он ощущал свою юность как страшную обузу, нечто, что надо пережить, преодолеть, собрав все свои силы, чтобы потом подняться. Даже просто разговаривать с кем-нибудь было ужасным переживанием, заставляющим биться сердце; ладони его потели, рот пересыхал и щеки бледнели от мрачных опасений или вспыхивали от замешательства. Он не мог смотреть человеку прямо в глаза, хотя раньше это не составляло для него никакой трудности; он ни с кем, кроме матери, не мог установить достаточно доверительных отношений, не способен был поцеловать кого бы то ни было. И еще кроме поцелуев вокруг был мир взрослых, куда он так стремился войти.

Стояла жара. Дети, которые обычно бегали босоногими, нашли новое развлечение: привязав к ногам старые, изодранные башмаки, извлеченные из мусорных баков, они с бешеной скоростью носились по улицам. Запахи, витавшие вокруг, были в десять раз отвратительнее, чем обычно. Казалось, вот-вот не хватит воздуха для дыхания; а ночью кое-кто из жильцов спал на матрасах, вытащенных на железные площадки пожарных лестниц. В разгар лета не происходило никакой личной жизни. Ночи часто стояли беспокойные, со скандалами, шум которых пронизывал весь их старый дом насквозь, и у Александра, лежавшего без сна у открытого окна, возникало сильное беспокойство при виде ночного облика людей, тайного облика гнева и печали, принадлежавшего, казалось, каким-то иным существам, а не тем, которых он видел днем, когда они мирно шли по своим делам. Хриплый хохот помешанной из дома напротив гарантировал зловещий и полностью лишающий присутствия духа финал, более страшный, чем все эти перепалки, доносившиеся до Александра сверху и почти не замечаемые им. И все это подчас длилось долго, до всеочистительного рассвета, до первых свежих проблесков в небе, прогоняющих ночные тени и дающих возможность провалиться наконец-то в сон.

Но были беспокойные зрелища совсем другого сорта. Вот женщина, она переодевается в одном из окон напротив, причиняя своими движениями танталовы муки и доводя до дикого раздражения и надрыва, исчезнув в критический момент из поля зрения; немного погодя она появлялась опять, в домашнем платье или нижнем белье. Он видел клочки человеческой жизни, страсти, раздирающие мирное течение жизни, движения, жесты, взрывы невысказанных чувств: он видел изувеченные движением тела, творящие любовь, этот иступленный восторг членов. Долгие часы он просиживал у открытого окна, весь его разум воспламененно концентрировался, как солнечный луч, проходящий сквозь увеличительное стекло; в одной крошечной точке отдаленной деятельности — порочные движения, кусочки страсти, из которых он мог составить представление о полном акте. Род постоянного полуобморока искажал реальный мир, будто он виделся сквозь горячий туман; он мог подолгу качаться на самом острие этого резкого удовольствия, которое, завершаясь, становилось облегчением и одновременно падением. То, что он делал, было отвратительно и позорно; кроме этого, он знал — давно его отец говорил ему — что случается с мальчиками, занимающимися такими вещами; к тому же Александр имел сведения и из других источников: от этого бывают страшные болезни; могут раствориться мозги, разрушится позвоночник, выпадут волосы, поясница сгниет, и еще, все это может свести тебя с ума, лишить разума. Но все же он не мог остановить себя. Он охотно смирялся с возможностью своей ранней и мучительной смерти, с позором возможного разоблачения, с неизбежными отвращением и усталостью, приходящими вслед за кратким, захлестывающим, опустошающим разум, опустошающим плоть финалом. Вероятность того, что это может происходить во взаимодействии с кем-то, с другой персоной, с девушкой, казалась весьма нереальной, ибо взросление все не приходило. В этом состоянии было так много двусмысленности. Однажды он сидел в трамвае напротив девушки, такой хрупкой, смуглой, очаровательной, что лишь от взгляда на нее сердце его забилось острой болью: мука видимого и не имеемого, желание и неспособность просить. Она была свежа, живительна, солнечна и к тому же одета с иголочки, она казалась прекрасным дорогостоящим изделием, завернутым в нежнейшую папиросную бумагу. Думать о ней, мысленно применяя грубые термины, воображать ее участницей примитивных актов, теснящихся в его мозгу постоянно против его желания, он не мог, вся эта умственная гадость в столь прекрасный день, возле прелестной девушки казалась ему разновидностью вандализма. Однако он заметил, что ее глаза смелы, то есть смело устремлены на него, и не просто смело, а даже многозначительно: на расстоянии ее глаза казались переполненными — против ее воли — потоком ощущений, берущим исток в каком-то глубоком роднике, бьющем в ней самой. Смелые, посверкивающие, отважные глаза так не соответствовали этому спокойному, ясноочерченному лицу; длинная юбка, свежая блузка — все очень правильно и закрыто, ничто не выдает тайных очертаний тела, ничего вызывающего в манере держать себя, но все в конце концов так правильно и бесстрастно, что тем скорее, казалось ему, ее тело может принять запретные позы сладострастья. Дойдя в своих размышлениях о ней до этой точки, он почувствовал, что результат не замедлил сказаться; погода стояла жаркая, на нем была лишь рубашка и летние брюки, так что не заметить наступивших изменений было невозможно. Она и заметила. Но вся ситуация вдруг изменила смысл, превратив острое смущение в чувство волнующего приключения, — и это произошло от того, что вместо оскорбленного отвода глаз она слегка улыбнулась Александру как сообщница. Что-то вроде того, что она — не показывая виду — насладилась доказательством того эффекта, который произвела на него. Никогда раньше он не достигал такой мгновенно возникшей близости с кем бы то ни было. Проигнорировав все любезные предварительности, бесконечные общественные ритуалы, тщательно разработанные оговорки, она посмотрела на него весьма откровенно и слегка улыбнулась с пониманием того, что он ощущает, и улыбка ее будто смыла с него стыд происшествия, он почувствовал себя хорошо. Поощренный в этом, он, как ни странно, сумел посмотреть на нее без единой задней мысли, а прямота и резкость его голода возбудила, казалось, нечто вроде бесстрастной нежности в ее глазах, скорее милосердных, чем пылких; и сердечных, таких сердечных. Будто она прочла какие-то из его мыслей, но, несмотря на это, не рассердилась, не упрекнула его в непристойности, не отругала его, даже не нахмурилась. Он видел, что ее колени слегка раздвинуты, в других обстоятельствах это вряд ли имело бы хоть какое-то значение, но сейчас тот факт, что она не сдвинула их плотнее под его осознающим взглядом, породил в нем такое сильное переживание, что он начал медленно опрокидываться в это сладкое, в это болезненное острое… Он покусывал губы, пытаясь остановить себя, а она смотрела на него понимающими глазами, которые как бы ободряли его и были бесконечно милы; ведь эта сильная мужская вещь, происходившая с ним, была результатом ее воздействия на него. На следующей остановке она встала и покинула трамвай. Все случилось, и ничего не случилось. И ни слова не сказано между ними, ни одного прикосновения не произошло, но все настолько глубже и интимнее тех отношений, какие он когда-либо с кем-нибудь, кроме семьи, имел. Возможно, часто думал он впоследствии, все это событие он просто выдумал; возможно, она просто была погружена в собственные мысли, не имеющие к нему отношения, она могла просто-напросто не видеть его; возможно, перехваченный им взгляд, показавшийся ему понимающим, был просто рассеянным, ничего не видящим взглядом. Такое иллюзорное происшествие, но, однако, ее образ не покидал его памяти. И все последующие месяцы она была главной героиней его фантастических сюжетов, с ней он пережил такие превратности любви, какие только могло подсказать ему воображение.

В один прекрасный вечер, когда темнота нахлынула с внезапностью взрыва, Александр сидел у окна, рядом лежала открытая книга, в комнате на первом этаже многоквартирного дома двигалась раздетая женщина, и на таком расстоянии невозможно было определить, привлекательна она или нет. Но молодой она определенно не была и казалась слишком телесной… Платье она сняла, скорее всего, из-за жары, от которой задыхалась, тщетно пытаясь охладиться под душем. Но Александр не видел ее, он видел ту девушку из трамвая, такую свежую и хрупкую, изящную и в позах и в движениях, и вот она разделась, но не из-за жары, а исключительно для него, потому что она видела, что он смотрит на нее, и ее волновала мысль, что она показывает себя ему. Она уже сняла платье, полуотважно, полустеснительно, оставшись в длинной нижней рубашке с тоненькими бретельками на смуглых плечах и с очень красивой вышивкой, напоминающей те, которыми его мать украшала наволочки. Вот она выскользнула из этой одежды, и движения ее были вполне осознанны, а он слышал шуршание шелка по ее коже, и глаза ее были полузакрыты, она явно наслаждалась тем, что делает. Девушка из трамвая была не единственной вдохновительницей и обитательницей его грез; мысленно он создал дюжину воображаемых любовниц; он выдумывал их одежды, воображал, как они ходят, сидят, жестикулируют, когда и какие слова говорят. Эти образы немедленно отзывались на любой его каприз и на любое желание. Они были бесконечно предпочтительнее реальных девушек. Реальные девушки наверняка далеко не так отзывчивы, вряд ли они бросятся выполнять все его желания и именно так, как он хотел, нет, они могут нагрубить, поиздеваться над ним, посмеяться, могут унизить его, выпихивая из небольшого пространства едва-едва обретенной уверенности в себе. Иногда он пытался представить самое ужасное, что могло с ним случиться, если он подавит опасения и попытается сблизиться с какой-нибудь реальной девушкой, но видения ее действия так пугали его, что он выкидывал все эти мысли из головы. Да и как, собственно, это можно было реализовать? Ведь он никогда никого не встречал, да и сама мысль о необходимости заговорить с кем-нибудь — не обязательно только с девушкой — повергала его в подобие паралича, ему казалось, попытайся он заговорить, слова просто откажутся выходить изо рта. Много лучше, безопаснее фантазии. Мысленно он создавал такие утонченные, послушные творения. Он был глубоко убежден, что, когда придет время, он, при помощи некоего сверхчеловеческого усилия, громадной силы самоутверждения, при помощи узнанной тайны — пусть даже узнанной понаслышке — в конце концов, умело манипулируя реальностью, как он манипулировал ею в своих фантазиях, сделает необходимый шаг в мир реальной жизни. Все это возможно. Но жить в других условиях, диктуемых другими, было так болезненно; они должны любить его на его условиях. Мир, однако, оставался жестоким к нему, к его потребностям; жизнь была неуступчива и отказывалась становиться прозрачной. Но один день… один день был, конечно… Какое самомнение, думал он, не обольщаясь, какое чудовищное самомнение. И однако, разве у меня есть выбор? И то, что есть, и то, что может быть, — все ужасно.

Однажды жизнь предоставила ему нечто реальное, некое реальное переживание. Среди бела дня, в искусственном мраке кинозала. Рядом с ним, на соседнее место села девушка, поскольку других свободных мест не было. Внезапное сердцебиение настигло его от этого соседства с плотской тенью. Сначала между ними ничего не было, но в возникшем напряжении молчания оба слышали прерывистое дыхание друг друга — и даже не дыхание, а так, вздох, другой; значение этих вздохов постепенно обволакивало их обоих, переходя от одного к другому, как нарастающая паника. Их желания встретились в темноте: бедро коснулось бедра, головокружение от этого не проходило с минуту. Не слова, не взгляды, только прикосновение: ткань одежды и то живое, что под нею укрыто; продвижение неопытных ищущих пальцев, дрожь первого касания: колено, обтянутое чулком, непривычная, чуть шероховатая поверхность чулка, возбуждающее шевеление страха в глубине глотки; близкая материальность, вспотевшие ладони, но — ее бедра раздвинуты; материя смята, его рука потонула в этой скользящей шелковистости. Тянется сквозь слой оборок, от колена к бедру. Куда? Куда? Ее рука ведет его руку сквозь все эти волны одежды к тайной вершине. Теперь нет больше под пальцами прохладной, свежей, шелестящей ткани: теперь телесный жар, дышащий сквозь все ткани, все материи, но очертания непонятны — его пальцы, все его сознание, сконцентрированное в кончиках пальцев, двигаются медленно, ищуще, не зная пути. Как нежна может быть плоть! Как влажно могут дышать уста! Влажные ладони на влажном бедре, движение ее руки, его рука, влажность… Удовлетворенная, она изящно отстраняет его руку, так изящно, как достают кусок сахара из сахарницы. Она продолжает смотреть фильм, будто ничего не случилось. Сознание медленно возвращается из кончиков пальцев в мозг. Он смотрит на нее, мучительно пытаясь сформулировать фразу, которая перекинула бы мостик через провал тишины между ними. Но ничего не придумывалось. Что ей сказать? Все слева, которые он копил в себе, казались ему такими глупыми, так банально должны звучать, так нервно и не к месту. Он только и мог, что назвать себя дураком. Пару раз она взглядывала на него, захватывая его врасплох посреди безмолвия. Когда зажегся свет, она встала, чтобы уходить. Она оказалась женщиной лет тридцати. Оглянувшись на него, она увидела, как он юн, и это породило невольный ужас в ее взгляде, будто она обнаружила гадкое кровосмешение, вползшее в нее. Этот ее взгляд почти испортил ему все переживание.

Снаружи, в коридоре театрика, его владелец Вилли Сейерман узнал в Александре одного из своих постоянных посетителей и окликнул его:

— Хэлло, молодой человек. Я вижу, вы пересмотрели массу картин. С такими, как вы, скоро мы будем процветать.

— Ну что? Ваш бизнес не идет?

— Нет, пожаловаться не могу, не могу пожаловаться. В мире, полагаю, все теперь урегулировано, все прояснилось и всему даны прекрасные объяснения. Помните, все толковали о войне в Европе?.. Будто мы все потеряем в несколько дней, сами себя разорим… Однако, смотрите, прошлый год был неплохим годом, очень даже неплохим, и я не ошибусь, если скажу, что и этот год… Стучу по дереву. Дела, смею надеяться, пойдут лучше и лучше. Но что случится, если мы ввяжемся в войну, кто знает? Догадываюсь, что и вы, юноша, будете призваны в армию?

— Мне пятнадцать, — сказал Александр.

— Я думал, вы старше.

— Только выгляжу старше, я знаю.

— Вы еще учитесь в школе?

— Да, но скоро оставлю ее.

— Вы, сынок, наверняка пойдете в кинобизнес, разве нет? Мне пригодился бы такой умный молодой человек, как вы. Я расширяюсь, сейчас веду переговоры об условиях аренды нескольких залов. Если вы заинтересуетесь, приходите и повидайтесь со мной.

— Я об этом подумаю.

На улице, по дороге домой, он чувствовал себя прекрасно. У него было приключение, настоящее приключение. И ему предложили работу. И все в один день. Он почувствовал внезапную веселость, подъем уверенности в себе. Девушки, проходящие мимо, не казались ему теперь совершенно недоступными; он узнал их тайну. Идя по улице, он смотрел на людей, надеясь прочесть на их лицах, что они заметили эту его новую уверенность в себе, и в самом деле (или это казалось ему?), девушки теперь обращали на него внимание, тогда как раньше он был для них чем-то совершенно несущественным. Он остановился у витрины магазина и рассмотрел свое отражение в стекле: глубокие, темные, выразительные глаза; густые прекрасные темные волосы; упругая сдержанная улыбка; линия от скул к подбородку слегка вогнута — как у отца, кожа натянута и свежа, чуть полноватый женственный рот. Тревожная хмурость придавала его лицу интересное выражение, которое, однако, могло в секунду смениться улыбкой. А брови? Такие брови не отказалась бы иметь ни одна девушка. Чувствовать подобное — все это чего-то стоило! Ах, если бы и завтра он так себя чувствовал!

* * *

Война была чем-то, о чем они не говорили. Это надолго отошло прочь, и хотя Австрия была вовлечена в эту войну, это была давно уже не их Австрия. Обе их семьи, однако, находились там, и это огорчало. Они не могли больше, при затруднениях, рассчитывать на финансовую помощь европейских родственников. И об этом было тяжело думать семье, находящейся по другую сторону, тяжело понимать, что победа союзников, к которым может вскоре присоединиться и Америка, была поражением для них, для тех, кто оставался в Австрии. Это все было так непросто, противоречивые чувства и мысли становились просто невыносимыми. Лучше не думать о таких вещах… По крайней мере, хоть одно было благоприятно — Александр слишком юн для призыва в армию.

* * *

Когда Александр сказал своим родителям, что хочет оставить школу и идти работать к Вилли Сейерману, Оскар устало вздохнул и сказал, что он думает об этом. Его здоровье в последнее время пошатнулось, и теперь он совсем не тот, что прежде, силы уходят. Александр, как, впрочем, и многое другое в этой жизни, разочаровал его. Судя по некоторым признакам, мальчик вырос; в школе, наверное, нет ничего, что удерживало бы его. Он оказался тупицей и лентяем, слоняется по квартире или просиживает штаны в кинотеатрах, забивая голову дешевой чепухой! Мальчик не торопится, не проявляет инициативу.

Через несколько дней после этого Александр снова поднял вопрос о разрешении ему оставить школу. Оскар, усадив его рядом, произнес целый монолог:

— Ты, Александр, должен кое-что узнать. Иногда отец вынужден говорить сыну жестокие вещи, вещи, причиняющие боль, но необходимые… Александр, буду откровенен с тобой: мне не нравится то, во что ты превращаешься. Но позволь мне высказать тебе все до конца, ибо ты ведь понимаешь, что я говорю с тобой, желая тебе только лучшего, и я не тешу себя иллюзиями… Мне немного времени отпущено судьбой. Приходит час, и человек лицом к лицу сталкивается с определенными вещами. Всю мою жизнь, Александр, я жил во имя завтрашнего дня. Завтрашний день всегда приходил со своим добром, мы шли к тому, чтобы разбогатеть, стоит, казалось, лишь повернуть за угол. У меня никогда не было слишком много того, что можно назвать удовольствиями жизни, ибо я всегда нуждался, а если и заводились деньги, не тратил их понапрасну, я ведь был уверен, что завтра — через несколько дней — у меня не будет нужды экономить. Да, несколько дней, которые растянулись в пять, десять, тридцать лет. И что я имею теперь? Лишь то, что вижу впереди? Смерть? Мне осталось только повернуть за угол, и уж в этом-то сомневаться не приходится, уж этой-то цели я достигну. Я потому говорю тебе все это, Александр, что хочу предостеречь тебя от некоторых ошибок. У меня никогда не было ни какого-нибудь ремесла, ни профессии — вот почему я ничего не достиг. Я всегда ждал какого-то чуда, которое сразу перевернет всю мою жизнь. Множество надежд я возлагал и на тебя, Александр, но теперь вижу, что ты хочешь совершить те же ошибки, что и я. Ты хочешь работать в кино? Разве это профессия для молодого человека? Разве так сделаешь карьеру? Кинозалы, цирки, ярмарки — это для богемы, для бродяг. Какое у этого будущее? Я, наверное, и дня на смог бы провести в этом мире. Ты ведь знаешь, я никогда не посещал подобных мест. Посмотри на свою мать. Видишь, твоя мать все еще молодая женщина. Она ведь почти на двадцать лет моложе меня. И теперь подумай, что будет с твоей матерью, если ты не получишь ни ремесла, ни профессии? Александр, я надеялся на тебя, ты мог стать архитектором, инженером, адвокатом, врачом — здесь есть все возможности для того, кто хочет овладеть специальностью, получить профессию. Или ты хочешь быть таким, как твой отец? Посмотри на меня, мне пятьдесят семь лет, а я болтаюсь вокруг кафе и баров, устраивая дела… Дела! Ты знаешь, что такое мой бизнес? Ты как-то спрашивал меня… Я перекупщик хлама. У мануфактурщиков всегда есть товар, который они не могут сбыть, потому что или этот товар подпорчен, не того сорта, или не идет из-за цены, и вот я скупал у них такой товар по сниженным ценам и искал такого покупателя, который этот товар у меня купит, этот подпорченный, устарелый товар. Я знал всех людей на всех барахолках всех бизнесов; таким образом, когда у кого-то скапливалось немного неходового товара, они звали Оскара Сондорпфа. И иногда, если у меня выдавался хороший месяц, меня осеняло, как сбыть этот товар; к тому же я немного играл на бирже, ставя несколько долларов на одну безумную идею и несколько долларов на другую безумную идею, и вскоре приходилось снова бегать и вынюхивать вокруг, где есть подходящее дельце. Я говорю тебе, Александр, это не есть хорошая жизнь для мужчины в возрасте пятидесяти семи лет, и я начинаю уставать. Почему я рассказываю тебе все это? Ты сам посуди, работать, это тебе не учиться в школе, это пожестче; иди в университет и получай профессию. Это должно тебе понравиться, Александр. В крайнем случае, я помогу тебе поступить в университет, я чувствую, что должен сделать хоть что-то полезное в этой жизни.

Слова отца причинили Александру так много боли, что он должен был что-то отвечать, и отвечать определенно. Никогда не любил он отца так, как в эти минуты. Слова рвались от самого сердца. Видеть своего отца совсем седым, какая мука! Он мог бы сказать ему: "Не горюй, папа, я учту твои уроки. Ты жил в жестокое время, но теперь все будет хорошо. Ты боролся всю жизнь, но ты сохранил великий дар оптимизма и надежды, ты сохранил благородные качества своей души даже в труднейшие для тебя времена, на том поприще, где не имел ни радости, ни успеха. Да, я буду жить иначе. То, что кристаллизуется во мне, ты даже не представляешь, какой это принесет успех. Итак, не горюй обо мне. Я найду свою дорогу, я выберу ее правильно".

Это было то, что Александр хотел, но не мог сказать, ибо, хоть он и предугадывал свою будущность, как мог он доверять чувствам? Если он скажет подобное — пятнадцатилетний мальчик, не способный даже прилично учиться в школе, — любой сочтет его за сумасшедшего. Только самому себе мог он говорить такое. Но отцу сказать не решился. Вместо этого — негромко проговорил:

— Папа, я знаю, ты хочешь мне лучшего, но, думаю, в школе я только зря трачу время. Они не учат меня ничему из того, что мне интересно. Мне кажется, я и сам могу изучить все то, что мне нужно знать; я хочу заниматься тем, что мне интересно, и кинематограф — дело, которое по мне.

Оскар вздохнул.

— Картины, — сказал он, — двигающиеся картинки, еще одно чудо, стоит только повернуть за угол.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Глава четвертая

Первое место, которое облюбовал себе Билли Сейерман, было сиротским приютом. Обнаружив, что немецкий католический приют Поминовения Всех Усопших обеспечен пищей лучше, чем все остальные приюты Нью-Йорка, он, несмотря на то, что его родители живы-здоровы, да еще к тому же евреи, решил попасть в этот приют. Воспламеняющие аппетит слухи повествовали о тушеной баранине и черном хлебе, испеченном монашками, о картофельных супах, а чтобы питаться всем этим, надо только обратиться в католическую веру. Он кормился дома наравне с двумя братьями и тремя сестрами. Но он чувствовал, что его собственные потребности в деле прокорма и заботы родителей о шестерке голодных ребятишек не могут сочетаться удовлетворительным для него образом. Мысль о приюте для сирот явилась ему в проблеске вдохновения, когда он заметил, что дети улицы, те, чьи родители умерли, выглядят гораздо более сытыми, чем дети живых родителей. Сделав соответствующие выводы, он решил действовать. Два дня спустя, не взяв ни крошки еды на двадцатичетырехчасовую дорогу, чтобы слабость его была убедительней, он отправился в сиротский приют, позвонил в колокольчик тяжелых деревянных ворот, украшенных розетками из почерневшего металла, и как только одна из монашенок открыла ему, пробормотал несколько слов и упал без чувств. Его история, когда он оказался в состоянии поведать ее, выглядела весьма душещипательно. Недели напролет бродил он по улицам Нью-Йорка в поисках денег и хоть какой-то еды, спал на скамейках в парках, под мостами и в чужих подъездах. Но все это еще бы и ничего. А что действительно угнетало его, так это кошмарная судьба его матери, которая в этот самый момент, несомненно, горит в аду. Три недели назад, прямо у него на глазах, она выбросилась с шестого этажа многоквартирного дома, где они жили, и разбилась насмерть без покаяния, без отпущения грехов, без причастия, в смертном грехе. Монахиня, которой он все это рассказывал, была удивлена, ведь он мальчик из семьи, где наверняка исповедуется еврейская религия. Ах да, не растерялся он, это просто горе! Его отец был евреем, злым человеком, сластолюбцем, развратившим не одну девушку-христианку — и он не видел его уже два года, — но мать раньше была хорошей девушкой, примерной дочерью римско-католической церкви, до тех пор, пока отец не соблазнил ее и не вынудил стать еврейкой. В результате он, Вилли, так и не был крещен, и теперь ему страшно, что вот он умрет, не успев перейти в священную церковь Иисуса, и попадет за это в ад, как и его несчастная матушка; он пришел в сиротский приют, объяснил он, даже не зная, куда идет, но его таинственно влек сюда крест, который он видел огненным во мраке своего исступления. Он чувствует, что это Бог привел его сюда, и теперь, когда он здесь, ему стало так спокойно, как никогда в жизни еще не было, и если они прогонят его, ему не останется ничего другого, как пойти в еврейский сиротский приют, но тогда душа его навеки будет погублена. Монахиня, бравшая у него интервью, так сильно впечатлилась историей Вилли, что повела его к матери-настоятельнице, которая была так же сильно впечатлена; конечно, строго говоря, это было нарушением правил, принять его в приют Поминовения Всех Усопших, но какое значение имели правила, когда перед вами душа, нуждающаяся в спасении, душа и без того подвергшаяся стольким мукам и терзаниям.

Вилли в сиротском приюте понравилось все. Некогда в этих высоких, чуть мрачноватых стенах было действительно прелестное пространство, полное жизни. Дортуары, церковь и классные комнаты группировались на акре[5] с лишним запущенных теперь земель, среди заросших сорняком и лопухами газонов; арочный четырехугольник старых стен окружал внутреннюю территорию и соединял разные здания. Летом здесь можно было обнаружить нарциссы, встречался даже один из редких их сортов — бледно-желтые жанкилии; выпускают ростки ирисы, выпускают их наобум, наудачу, где придется, в густой траве по обе стороны дорожек, под стенами, на газонах. С прежних времен здесь сохранился небольшой фруктовый сад с дюжиной деревьев, приносящих вполне приемлемый урожай яблок и груш; был также неплохой огород, где произрастали картофель, латук, кабачки и морковь. Вилли, как особый мальчик, как исключение из правил, некрещёный язычник, победно возвращающийся теперь к истинной вере, был предметом особого внимания и забот монахинь, что доставляло ему громадное удовольствие и давало возможность чувствовать себя весьма значительной личностью. Цена, которую платил он за столь прекрасную жизнь, была невелика: посещение церкви, выслушивание бесконечных религиозных инструкций. Нет, эта цена не казалась ему чрезмерной, когда он добирался до уютной чистой постели или садился за стол в предвкушении питательной и утоляющей его вечный голод трапезы.

Но неожиданно выяснилось, что некоторые другие воспитанники сиротского приюта возмущались тем особым обхождением, которого удостаивался Вилли. И вот в один из дней четверо воспитанников поджидали его. Они будто бы не замечали приближения Вилли, занимаясь метанием тяжелого камня вдоль улицы. И даже когда он жизнерадостно окликнул их, они сделали вид, что не слышат его. Поровнявшись с ними, он обнаружил, что путь его прегражден; шаг вправо, шаг влево — все бесполезно, ребята не пропускали его.

— Пропустите, — сказал он, — хватит дурачиться, пропустите же, бросьте это!

Тогда один из них, сделав вид, что пропускает его, выставил ему подножку, и Вилли упал.

— Эй, зачем вы это делаете? — жалобно спросил он, сидя на земле и потирая ушибленные коленки. — Что я вам сделал? Пропустите меня, ребята, не валяйте дурака.

— Жиденок хочет, чтобы мы его не валяли, — сказал мальчик по имени Фредди. — Ну и ну! Сам себя называет дураком, вот это да!

И он, прицелясь, жестоко пнул Вилли сзади, так что тот, падая, ткнулся лицом в землю и больше уже не пытался встать.

— Ты куда бегал, жиденок? — насмешливо спросил мальчик, которого звали Вальтер.

Вилли взглянул в его сторону и обнаружил подошву ботинка, приближающуюся к его лицу; он попытался отклониться и даже сделал слабую попытку встать, но кто-то снова толкнул его, и как бы он ни крутил головой, все же не мог спастись от приближающейся подошвы. Она опустилась на его лицо, на нос и рот, разбив губы; кто-то наступил еще ему на руки, так что он не мог защитить лицо руками. Пока он находился в этом положении, мальчишки поочередно вытирали о его одежду свои башмаки, так что он весь покрылся мерзкой уличной грязью и сажей. Когда все по очереди сделали это, тот, что начал первым, придумал еще кое-что: он вывозил свои башмаки в куче лошадиного навоза, оказавшейся неподалеку, и вернулся вытирать ноги о тело распростертого Вилли во второй раз. Затею подхватили другие, выискивая еще и собачье дерьмо, которого вокруг хватало, затем они возвращались и тоже вытирали башмаки о Вилли. И хотя он отчаянно пытался вырваться, он был слишком слаб против всей банды, удерживающей его на земле.

— Гадкий жиденыш, — сказал мальчик по имени Вальтер.

— Да уж, это точно, гадкий жиденыш, — сказал третий мальчик.

— Пусть теперь знает, что мы думаем о таких вонючих жиденышах, — сказал Фредди.

— Боже, откуда такая вонь? Уж не от него ли? — сказал Вальтер, зажимая пальцами нос.

— Точно, — сказал Фредди, — это же запах евреев! Они все так воняют!

— Пошли отсюда! Пусть сам себя нюхает!

Когда все они убежали, Вилли, переполненный болью, сел. Неподалеку, ярдах[6] в десяти, зажимая нос, стояла опрятно одетая девочка лет восьми.

— Да уж, пахнет от тебя не очень-то… — она хихикнула.

— Ты же сама видела, это они меня испачкали.

Она энергично кивнула и снова хихикнула.

— За что они тебя?

— Теперь они меня доконают.

— Донесешь на них?

— Нет. Но теперь они меня доконают!

— Их было четверо.

— Знаю.

— Как ты попался им?

— Ты же сама видела.

В это время он услышал голоса своих мучителей, с криками носящихся по соседней улице и бросающих там камни. Почти не двигаясь, Вилли старался счистить с себя навоз, где мог достать. Около часа он сидел там, ожидая их возвращения, и девочка ждала тоже. Наконец она сказала:

— Тебе лучше смыться отсюда. Слышишь, они бегут сюда.

Вальтер прибежал первым, пинками гоня перед собой камень; последним пинком он направил камень в сторону Вилли, тот остановил камень ногой. Прибежали и остальные. И теперь, задыхаясь после беготни, четыре мальчика остановились, увидев свою недавнюю жертву.

— Жиденыш просит добавки, — сказал Фредди.

— Так и есть, — кивнул ему Вилли.

— Дай-ка мне вон тот камень, — сказал Фредди.

— Подойди и возьми сам, — ответил Вилли.

— Сам напрашиваешься, парень?

Фред вышел вперед, все еще тяжело дыша, остальные трое подпирали плечами стену в нескольких шагах, они никак не могли отдышаться после недавней своей возни и пробежки. Когда Фредди замахнулся, Вилли тоже замахнулся, будто хочет ударить кулаком ему в голову, и руки Фредди инстинктивно взметнулись к лицу, защищая его; но Вилли ударил его другим кулаком, и не в голову, в незащищенный живот, ударил сильно. От этого удара Фредди задохнулся, и тогда последовал еще удар, перекрыв и то немногое дыхание, которое у него оставалось; пользуясь растерянностью нападавших, Вилли энергично протаранил коленом пах другого подбежавшего мальчика, и тот согнулся пополам, замычав от боли. Трое других парней бросились на Вилли, но дыхание их все еще не было восстановлено; они хотели схватить его и прижать к земле, но произошла заминка, они брезговали прикоснуться к нему руками, ведь вся его одежда была вымазана навозом. Их движения от нерешительности замедлились и отяжелели; Вилли без особого труда избегал их попыток вцепиться в него, поскольку вцепляться в него им не очень-то было приятно. И от ударов, нацеленных ему в голову, хоть и неуклюже, но он увертывался. Он вертелся кругами, не подпуская их близко, и начал уже уставать. Но вот, осмотрительно выбрав момент, он пошел в атаку. Вальтер был первым, кто получил полный набор ударов от взлетающих кулаков Вилли, удар за ударом сыпался на его лицо, нос, губы; двое других попытались было вступиться, но неуверенно, силы их еще не были восстановлены, поэтому даже объединенные их усилия оказались малоэффективны. Завершив с Вальтером, Вилли теперь повернулся к этим двум. Один просто взял и убежал, другой же мальчик растерянно медлил с действиями, и Вилли схватил его за шею и за руку и, заломив ему руку за спину, продолжал нажимать, пока тот не заорал. Тогда он презрительно оттолкнул его в сторону и снова повернулся к Фредди, все еще катавшемуся от дикой боли по земле. Склонившись над ним, Вилли прижал его коленом и начал сдирать с него одежду. Раздев его догола, Вилли обратился к тому, что возился со своей вывихнутой рукой, и тоже его раздел. Свою собственную испоганенную одежду он снял и бросил на землю; Фредди мог выбирать: идти ли ему по улице нагишом или облачиться в вонючие тряпки. Девочка, наблюдавшая все это, теперь повернулась к Вилли — восхищенно и недоверчиво — и, глядя, как он с важным видом триумфально покидает сцену, сказала:

— Ты мог смыться, чем такое битье-колотье.

— Не понял, что ты сказала?

— Почему ты не ушел? Они могли проломить тебе голову.

— Я знал, что поколочу их.

— Знал?

— Конечно.

— Их же четверо!

— Да уж, четверо. Но я знал, что могу их поколотить.

— Ты, наверно, сильнее, чем кажешься.

— Нет. Просто я находчивый. Они же усталые, а я свежий. Когда я сидел и слушал, как они носятся, я подумал, что за бестолочи. После такой беготни я обязательно поколочу их, я вообще очень упрямый… — Тут он расхохотался. — Что они себе думали, когда носились как угорелые? Пока они там бегали, оставив меня отдохнуть, я тут отдыхал; давай поспорим, теперь они побоятся ко мне сунуться. А если бы я убежал, так они бы точно меня доконали.

* * *

Вилли пребывал в сиротском приюте с девяти до тринадцати лет. В течение этого времени он частенько навещал свое семейство, а иногда даже приносил им еды, которую ему удавалось вынести из стен приюта. С монашками он ладил хорошо, потому что всегда выполнял заданные уроки, а когда было нужно читать вслух, заменял их и даже умудрялся организовать лучшее выполнение уроков другими учениками. Пока Вилли пребывал в стенах сиротского приюта, он часто помогал слабому и почти ничего уже не способному выполнить в полную силу старичку, состоящему при саде и по мере возможности занимавшемуся всякого рода починками, что требовались здесь почти каждый день. В этих старых и плохо содержащихся, давно не знавших ремонта зданиях вечно что-то ломалось. Уже давно протекала крыша, и протекала она месяцами, прежде чем предпринималось хоть что-нибудь для устранения течи; сад был здорово запущен, неделями не выкашивалась трава; железо входной калитки ржавело из-за того, что не было хорошенько прокрашено; древняя древесина оконных рам и переплетов подгнивала; окна с выбитыми стеклами временно забивались кусками картона, и с этого времени шанс на производство более основательной починки почти исчезал. Для монахинь всего этого было слишком много; они просто не знали, с чего начинать и какие дела требуют большей срочности, и так — в недоуменном раздумье — ничего и не начинали, возлагая свои упования на Господа Бога и молясь Ему, чтобы Он сделал что-нибудь с протекающей крышей и разбитыми окнами, а заодно с грустью сообщали Господу о том, что в гардеробе священника, стоящем в ризнице, не закрывается дверца. Вилли обнаружил средство для решения большей части всех этих проблем. В приюте находилось сорок три воспитанника, из которых не менее тридцати способны научиться производить несложные починки и ремонты. У Вилли не было, разумеется, идей, как починить протекающую кровлю или чем застеклить разбитые окна, но он был готов использовать в этом деле древний метод проб и ошибок. Так он и начал помаленьку разворачиваться, имея под своим началом целый сиротский приют, силой вытащенный на работу. Он понимал, что успех в основном зависит от организации, от того, как он сумеет развернуть наличные силы и таланты и направить их к достижению хороших результатов. Нелишне было подумать и о способах вознаграждения лучших; поначалу не было трудности в отборе одного мальчика с художественными наклонностями для отскабливания от ржавчины железной калитки с дальнейшей ее окраской — сей избранник начинал работу весьма рьяно, но вскоре ему становилась очевидна вся гнусность поставленной перед ним задачи, что моментально сказывалось на качестве энтузиазма, — энтузиазм убывал, работа надоедала, мальчик становился беспокоен и в результате нерезультативен. Так что Вилли пришлось изыскивать другие методы; он назначил на эту калитку восемь мальчиков (не обязательно с художественными наклонностями), разделив их на четыре команды, по два человека в каждой, потом разделил калитку на четыре части, и каждой команде выделил для работы кусок калитки. Команда, которая закончит первой, награждается освобождением от уборки туалетов — а уборка туалетов была наименее приятным заданием из всех, какие давались в приюте, — на месяц! Дети в наибольшей своей части оказались способными принимать и выполнять задания, даваемые им Вилли, и объяснялось это не в последнюю очередь тем, что он с легкостью давал себе такие задания и сам, — он в любую минуту мог начать делать что угодно и проявлять так много энтузиазма и энергии, что вскоре недовольные зрители превращались в более или менее способных помощников, и когда деятельность охватывала всех, Вилли спокойно мог выскользнуть из трудового процесса, чтобы уделить внимание и другим участкам кипучей деятельности.

Тогда же, пребывая в сиротском приюте, он отважился приступить к своему первому бизнесу. Он прослышал, что неподалеку произошло разорение одной лавочки — старик хозяин умер, а вдова его была слишком слаба и больна, чтобы вести дело самой. Запасы лавки, состоявшие главным образом из дешевой кожаной галантереи, дамских сумочек, записных книжек, кошельков, школьных ранцев и дорожных сумок, — были распроданы по сильно сниженным ценам. Но Вилли интересовали не кожаные изделия, а оставшаяся после распродажи партия зонтиков — штук пятьдесят, которые, очевидно, никому не понадобились. Он пошел к судебному исполнителю и сделал предложение. Он сказал, что уверен в том, что найдет покупателя для этих зонтов, а заминка в том, что у него нет денег. Они сказали ему "нет", они не могли. Как доверить десяти-одиннадцатилетнему ребенку товар, да еще поверив ему в долг? Вилли, не растерявшись, решил обратиться к вдове и отправился на свидание к ней, прихватив букет цветов, сорванных в приютском саду. К тому моменту, как им распрощаться, они пришли к соглашению; она решила, что мальчику можно на время доверить с десяток этих зонтов для продажи, а если ему не удастся их сбыть, он их просто вернет. Вилли исходил из того, что желание купить зонтик никогда не возникает у людей в сухую, солнечную погоду, и стал ждать дождливых дней. Так что время для торговли зонтами было определено. Имея на руках партию товара — свою первую партию в десять зонтиков, — Вилли раздраженно ждал подходящего дня. И такой день пришел через неделю. С утра и до раннего вечера было солнечно и тепло, но часам к восьми пошел сильный дождь. Вместе с пятью прошедшими тщательный отбор торговцами, рекрутированными из числа воспитанников сиротского приюта, Вилли вышел с товаром на Бродвей. Люди, одетые по-летнему легко, выходили из театров и ресторанов и видели, что им грозит здорово промокнуть; тут-то и появлялся Вилли и его торговцы со своими зонтиками. И момент совсем не подходил для того, чтобы поторговаться. А если кто из покупателей выражал слишком уж неблагоприятное мнение относительно того, что, мол, в хорошую погоду такие зонтики не стоят и десятой части той цены, которую им сейчас предлагают, то юные торговцы, заранее проинструктированные Вилли, отвечали, что они дети сиротского приюта Поминовения Всех Усопших и что процент от продажи зонтиков пойдет на ремонт кровли, протекающей так сильно, что Святая Мария вынуждена все время мокнуть под дождем. Все зонты были распроданы в полчаса! Остальные зонтичные запасы реализовались в течение двух следующих недель. Вилли пришел к заключению, что, если бы у кого-то была бы уверенность в том, что каждое лето обязательно будет дождливым, зонтичный бизнес на Бродвее мог бы сильно процвесть.

Но пребывание Вилли в сиротском приюте подходило к концу. И произошло это следующим образом. Хотя родители его и не были слишком уж религиозны, они настояли на том, чтобы Вилли по достижении тринадцатилетия прошел церемонию посвящения во взрослые — Бар-мицву, как делали некоторые другие еврейские мальчики. Тот факт, что он воспитанник католического сиротского приюта и, следовательно, католик, никого не смущал. Двойственность его статуса могла, очевидно, быть утаена от рабби, приготовлявшего Вилли к церемонии Бар-мицвы, а также от монахинь и священников, обративших его в католическую веру. Сам же Вилли рассуждал так: если Бог существует, то шансы Вилли понравиться Ему только удвоятся от того, что он исповедует сразу две религии; ведь неизвестно, которая из них более истинная, а в случае с Вилли возможность исповедовать не ту религию, которая истинна, существенно уменьшается. И потом, разве Бог станет возражать против лишнего усердия и против молитв, произносимых одним мальчиком на разных языках? Монахини, однако, оказались существами не столь широко мыслящими, тем более, что до них дошло, как жестоко обманул Вилли их христианское простодушие в самом начале. А обнаружилось все это дело из-за глупой случайности. Поглощенный столь широкой религиозной осведомленностью и несколько переутомленный подготовкой к приближающейся церемонии Посвящения во взрослые, Вилли допустил досадный промах: вместо того, чтобы прочитать наизусть отрывок из катехизиса, он по-еврейски отбарабанил недавно вызубренный им кусок из Торы. После этого незамедлительно последовало исторжение Вилли из католического сиротского приюта Поминовения Всех Усопших.

Глава пятая

Отсутствие у Вилли внешней привлекательности было нечто такое, о чем он узнавал постепенно, по мере того как взрослел. Но сам-то он не считал себя некрасивым; разве это не плечи боксера? — говорил он себе; несомненно, он парень вполне хорошего физического развития, немного, возможно, грубоватой выделки, но, что называется, хорошенький мальчик; однако так думал Вилли, считающий, что он человек, который прекрасно выглядит. Другим же, как он с огорчением обнаружил, он казался нелепым. Поначалу он немало удивился, обнаружив, как часто его появление побуждает людей к веселью. Он не понимал этого. Что было такого смешного? Все время он натыкался на людей, ухмылявшихся при виде его. Он постоянно подлавливал совершенно незнакомых людей, просто встречных на улице, на том, что они с трудом подавляют веселье, пытаясь стереть со своих лиц глупые усмешки. Были и такие, что не заботились о приличиях, а смеялись прямо ему в лицо. Один раз он спросил напрямик:

— Что так смешно?

И мгновенно получил такой же прямой ответ:

— Парень, ты глянь на себя в зеркало, тогда не нужно будет задавать таких вопросов.

При первом же удобном случае Вилли внимательнейшим образом осмотрел себя в зеркале, но не нашел ничего, что показалось бы ему забавным. Несмотря на тяжеловатое сложение, он был необычайно легок на ногу, почти изящен. Ноги, правда, были коротковаты, и из-за вечной спешки походка его действительно могла показаться смешной. Но даже не в походке дело, людей смешили его манеры, у всякого наблюдавшего за Вилли появлялись ассоциации с нацеленным оружейным дулом. Его желание пробиться в этой жизни, его неприкрытое рвение, его подход к вещам и взгляд на вещи, в которых он нуждался, его неспособность утаить или хотя бы вежливо замаскировать свои желания, та очевидность, с которой все его ощущения и чаяния прорисовывались на его лице, эта постоянная балансировка между раболепием и агрессивностью, в зависимости от того, что выгоднее в отношении того или иного человека в данный момент, — все это делало его существом несколько шутовским.

Поначалу Вилли страшно огорчался из-за того, что люди позволяют себе смеяться ему в лицо, но постепенно он свыкся с этим и даже стал поощрять. «Делать людям смех, — думал он, — даже лучше, чем смеяться самому». Итак, он делал людям смех. Он брал на заметку те свои выходки, которые казались всем наиболее забавными, и намеренно преувеличивал их. Так что с юного возраста он слыл настоящим чудаком, смешным парнем.

— Ты мог бы запросто играть в водевилях, — говорили ему люди вовсе не с целью ему польстить.

Вилли часто рассматривал молодых людей, слывших красивыми, тех, что излучали привлекательность и внушали всем, не только девушкам, желание разделить их компанию. Как легко это им давалось! Как важно иметь личное обаяние! Таинственной своей улыбкой они просто зачаровывают людей. Как приятно, должно быть, иметь привлекательную внешность и пропорциональное телосложение! Что вернее может приблизить человека к цели, что больше может волновать, чем это? Взять девушек; если ты неважно выглядишь, тебе доставит массу хлопот познакомиться с какой-нибудь из них, вот что обнаружил Вилли. А тем, другим, это давалось легко — потому что нос у них был другой формы и они носили поменьше плоти на своих костях. А сколько зависит от таких пустяков! Вилли был уверен, что когда придет время, он окажется лучшим любовником, чем все эти щеголеватые парни. Он чувствовал в себе такие аппетиты, такие неукротимые желания — еды, любви, женщин, удовольствий, славы, богатства, власти и владений! А что могли эти стройные юнцы, потягивающие жизнь через соломинку! Разве им ведома настоящая страсть? Вилли не сомневался, что они не чувствуют и десятой части того, что чувствует он. Разве кровь его не ревела как океан в его венах? Он уверен, что сильнее и мощнее их. Но они — привлекательны, а Вилли считался некрасивым. Все это было так горько.

* * *

Фирма оптовой торговли швейными изделиями "Германн Глэнц и сыновья" размещалась в трехэтажном здании: рабочее помещение находилось на третьем этаже; рулоны тканей хранились в подвальном складском помещении; когда они требовались наверху, это была работа Вилли, доставить их туда; правда, он недолго проработал в этой должности, скоро он стал закройщиком. Ну а пока в его распоряжении был люк, через который ткани подавались наверх при помощи системы блоков. Трос с петлей, с крепкой петлей на одном конце, где закреплялся рулон ткани; наверху трос проходил через систему блоков, и Вилли, закрепив тюк мануфактуры, бежал на третий этаж, к люку, выходившему в рабочее помещение, и оттуда тянул товар наверх. Так как этот примитивный лифт был несколько узковат, а ткань довольно увесиста, операция требовала немало времени и сил, а запас необходимых материалов должен был оказаться наверху в течение утра. Наверху рулоны тканей доставлялись к огромным раскроечным столам, и это тоже была работа Вилли, и работа весьма изнурительная; но он был вполне доволен тем, что имеет дело с тканями, получая знания о разных текстурах, сортах и артикулах, — полосатые и клетчатые бумажные ткани, льняные ткани из крашеной пряжи, тонкое полотно, грубое полотно, муслин, тафта, креп, сатин, тарлатан — жестко подкрахмаленная кисея, вельвет, бархат разных сортов, батист, тонкая кисея органди, кринолин — ткань из конского волоса для отделочных работ. Нравилось ему также наблюдать за работой закройщиков, которые кроили материал, сначала обязательно прикрепив ткань к раскроечному столу. Затем на расстеленный и выровненный материал накладывались и прикреплялись специальными булавками выкройки, и раскладывались, причем, так, чтобы использовать минимальное количество ткани, а если обрезки оказывались слишком большими, это считалось признаком плохой раскройки. Таская рулоны тканей ко всем раскройщикам, Вилли приметил, кто из раскройщиков был растратчиком ткани, а кто даже излишне экономным. Но главное, он сделал вывод, что между теми и другими установилось своеобразное равновесие, ибо если первые кроили размашисто, но быстро, то вторые кроили экономно, но теряя гораздо больше времени; закройщик, который бесконечно примеривал и перемеривал, прикладывал и перекладывал выкройки, к тому же еще и нервничал, что истратит больше ткани, чем это допустимо, и в результате, он был так же плох, как и тот, который быстро и бесстрашно кромсал, оставляя большие обрезки.

Примерно в половине седьмого, когда рабочий день заканчивался, здесь всегда толпились молодые люди, прохаживаясь по улице в ожидании девушек, работающих в фирме "Германн Глэнц и сыновья". Их там было не меньше двадцати — швеи, бухгалтеры, служащие, машинистки и девушки разных других специальностей, — некоторые из них казались решительно прехорошенькими. Выйдя на улицу, они торопились, бросая вызов жадным мужским взглядам; они, эти неприметные создания, что усердно трудились, работая иглами или печатая письма и считая весь долгий день, вдруг превращались в таинственных влекущих кокеток, с глазами, излучающими тайный призыв. В сумерках они казались пылкими и светящимися от огня в крови, возгорающегося и расцветающего ежедневно в половине седьмого вечера.

Для молодых людей это были минуты триумфа или поражения; что именно, они узнавали по мимолетным взглядам, случайно оброненным словам, недомолвкам, жестам, по всему тому, что целый день копилось в девушках и чему сейчас позволено было проявиться. Воздух насыщен ожиданием и надеждами. Кое-кого из этих парней с уверенностью можно отнести к общепризнанным красавчикам, владельцам обаятельных и неотразимых взглядов; они стояли в небрежных позах или лениво бродили, полные самоуверенности, внушенной предшествующими успехами; ну а другие, менее уверенные в себе, те были напряжены и беспокойны, как бегуны перед стартовым выстрелом. Красавчики разговаривали в грубовато-хвастливой манере, а другие, не очень везучие, пытались им подражать, претендуя на то, что и у них якобы есть опыт успеха; но были еще и те, что угрюмо молчали, надеясь, возможно, что их молчание сочтут за джентльменскую сдержанность.

И Вилли каждый вечер стоял с молодыми денди, представляя из себя постоянную жертву юмора, подчас весьма жестокого, но с улыбкой принимая все эти насмешки и улыбки. Парням нравилось его присутствие, ибо, когда девушки приближались, Вилли выполнял роль комической фигуры, на фоне которой шансы остальных как бы повышались, давая возможность развлечь девушек и тем их заинтересовать. Шутки придумывались на ходу; вот кто-то приближается к девушкам с намерением познакомить их с Вилли — это была одна из любимых игр, всегда вызывавшая смех; это к тому же помогало им самим подойти к девушкам, раз у них есть такой уважительный повод; заодно представлялась возможность продемонстрировать себя в более выгодном свете на фоне неуклюжего Вилли. Один из парней, обладатель неотразимого взгляда, красавчик по имени Эд Сейлер, был главным заводилой этих развлечений. Высокий, прекрасного сложения, с суровой мужской улыбкой, исполненной шарма, с движениями и жестами вкрадчивыми и сексуально призывными, он как-то в один из вечеров затеял все ту же забаву:

— Вилли, — сказал он. — Я беспокоюсь за тебя, уж не влюбился ли ты? Такой бледненький, лицо у тебя такое несчастное… Ну что молчишь, парень? Раз уж мы, ребята, притрюхали сюда, давайте поможем Вилли в сердечных делах. Раз уж мы все равно сюда притопали, так давайте найдем ему сочную штучку. Ну что, Вилли? Не возражаешь?

Пока остальные хохотали, Эд показал на стайку из пяти девушек, выпорхнувшую из здания.

— Глянь-ка, Вилли! Какая блондиночка!

Остальные аж замычали от неудержимого смеха. Глаза Вилли устремились на девушку и буквально пожирали ее, он даже смачно причмокнул губами, чем вызвал новый взрыв смеха.

— Трина! — окликнул Эд девушку. — Подойди на минутку, крошка. Хочешь познакомиться с моим дружком? Он только о тебе и мечтает.

Трина обернулась и подмигнула Эду, а потом с улыбкой о чем-то заговорила с подружками, будто включая в игру и их. Поразительно неторопливо шествовали они в сторону парней.

— Трина, детка! — вновь обратился к ней Эд, когда девушки поровнялись с парнями. — Мой приятель, Вилли Сейерман, совсем истосковался по женскому обществу. Посмотри, как он отощал, скоро от него ничего не останется. Знаешь, говорят, под этой прыщавой кожей бьется прекрасное сердце. Кто бы мог подумать?.. Посуди сама, легко ли ему? Разве не ужасно иметь такую внешность, как у Вилли? Пожалей его…

Кое-кто из девушек тоже смеялся, и Вилли, привыкший к постоянным насмешкам, вполне искренне присоединился к общему веселью.

— Серьезно, шутки в сторону, — продолжал Эд, — может, кто из твоих подружек окажется сердечнее тебя и пожалеет умирающего от любви парня? Разве он виноват, что он такой противный? Как ты думаешь?

После всех этих шуточек и подковырок Вилли тоже решил высказаться, и это оказалось смешнее всего.

— Я уверен, что смогу оценить ваше внимание, — сказал он, пылко глядя на Трину. — Пригласите меня к себе домой.

Они все просто давились от смеха, они сбились в кучу и гоготали до смерти, никто не мог и слова выговорить из-за душивших всех приступов смеха. Наконец один из них, насилу переведя дыхание, выговорил:

— Вилли хочет пойти к ней домой! — И, едва сказав это, он сразу же был низвергнут обратно, в волны спазматического хохота.

Трина не соблаговолила даже вымолвить слова; она сделала вид, что с ней произошло нечто неслыханное, что ей сделали неслыханное дотоле предложение.

Когда они все немного успокоились, одна из девушек, на которую обычно никто не обращал внимания, поскольку она была самая некрасивая, вышла вперед и негромко, но твердо сказала:

— Я вижу, вы все скверные и жестокие люди. Я буду очень рада, если мистер Сейерман примет мое приглашение и зайдет ко мне домой.

Это вызвало хор иронических замечаний:

— Ну, Вилли, ты даешь!

— Везет тебе, парень!

— Вилли, это твой самый великий день!

— Двигай, малый! Чего ты ждешь! Не жди другого раза!

На самом-то деле Вилли не очень хотелось принимать приглашение этой девушки, которую он видел уже более года и причислял к тем, с кем у него и мысли не было познакомиться. И даже не потому, что она была абсолютно непривлекательна, а скорее из-за строгого выражения и достойно-неприступной осанки, внушавшей всякому, что здесь ничего не обломится. Кроме того, она была тонкая, можно даже сказать, хилая, и одевалась таким образом, что невозможно было понять, есть ли у нее хотя бы грудь. Чаще всего она носила, как и теперь, закрытые платья с высокими воротничками, по всему лифу пышно украшенные воланами или присборенными кружевами, да и волосы ее, гладко зачесанные назад с пучочком на макушке, казались Вилли чем-то школьным, унылым. Вокруг этой девушки никогда не крутились парни, и теперь Вилли казалось особенно обидным достичь цели там, куда никто не стремился. Он считал, что ее шансы на фоне такой девушки, как Трина, равны нулю. Но теперь, когда его шутливо-жестоко подтолкнули к этой некрасивой девушке по имени Сара, он не видел возможности отклонить ее приглашение и решил, хотя бы из вежливости, проводить ее.

— Я буду рад зайти к вам, — сказал он тихо и, когда девушка отвернулась, незаметно пожал плечами, взглянув при этом на Эда.

— Не вздумай отказываться, — прошептал последний. — Тебе тут, конечно, ничего не светит, зато подкормишься, у ее старикана деликатесная лавочка.

Саре Эсбергер было лет восемнадцать-девятнадцать; ее работа в фирме "Германн Глэнц и сыновья" заключалась в писании счетов и писем — Вилли заметил чернильные пятна на ее пальцах. В молчании прошли они пару кварталов, и, когда исчезли из поля зрения веселой компании, девушка сказала:

— Вам не обязательно идти ко мне, мистер Сейерман, я пригласила вас просто потому, что они слишком жестоко обошлись с вами и…

— О, да они просто шутили, — сказал Вилли, — они не хотели меня задеть, я ведь могу оценить шутку.

— А я ненавижу жестокость.

— Да они просто хотели немного повеселиться.

— За ваш счет?

— Да, конечно. Но что в этом такого?

— Вы очень добродушный человек, мистер Сейерман. Немногие люди могут мириться с такими шутками.

— Это ничуть меня не задевает, — сказал Вилли, начиная все более ощущать собственное благородство. — Если им нравится ржать по-жеребячьи и глупо гоготать, пусть их, я считаю, что они имеют на это право.

— Вас это действительно не раздражает? Или вы просто не показываете вида?

— Если и раздражает, мисс Эсбергер, то самую малость. Может, это и бесчеловечно с их стороны, но я и правда, почти не обижаюсь. Я даже думаю, что если люди делают что-то плохое, то хуже от этого бывает только им, позже это принесет им страдания. Но я на них зла не держу. Я не хочу сказать, что вот сейчас провожу вас и побегу к ним назад, но я не люблю, когда меня жалеют, это для меня хуже всего. Если я захочу, я могу сделать так, что человек, который был жесток со мной и причинил мне боль, больше не поступит так. Я знаю, что я это могу. Это моя жизненная философия, понимаете?

— Хорошая философия. Очень.

— С вашей стороны очень мило было согласиться с этим, мисс Эсбергер.

Какое-то время они шли в молчании, а потом Сара Эсбергер, бросив на Билли робкий, искоса оценивающий взгляд, сказала:

— Вы знаете, мистер Сейерман, я пригласила вас не только потому, что они обижали вас… Они смеются над вами из-за того, что вы так выглядите… Я не думаю, что вы… Что вы так уж плохо выглядите, как они говорят…

Вилли, посмеиваясь, сказал:

— Я и сам знаю, что я далеко не Адонис.

— Нет, я не то имела в виду, — сказала она, снова осторожно оглядывая его. — У вас выразительное лицо. Но, если позволите, я скажу, что… — Она запнулась, подумав, что она, возможно, и так уж зашла дальше, чем могла себе позволить.

— Продолжайте, мисс Эсбергер. Вы хотели мне что-то сказать.

— Да, мне кажется, я должна… Я хотела сказать, мистер Сейерман, вам просто нужно… нужно лучше продумать, как вам одеваться.

Вилли явно пришлось по вкусу, что кто-то проявляет о нем заботу.

— Да, — сказал он. — Я догадываюсь, что… Вы правы. Но дело в том, что я не могу много на себя тратить, у меня кое-какие планы. Я хочу подняться, преуспеть, а для этого не мешает иметь в банке хоть сколько-то денег, капитал. Ведь здесь столько разных возможностей для человека бережливого, который поднакопил деньжат. Когда-нибудь, когда у вас будет время, я расскажу вам о своих планах, потому что, когда я встречал вас в фирме, я всегда думал, что мисс Эсбергер — изящная юная леди с головой на плечах, и ваша точка зрения — это такая точка зрения, которую я, конечно, приму во внимание.

— Я буду рада послушать вас как-нибудь, мистер Сейерман, и благодарю вас за то, что вы хорошо обо мне отзываетесь.

— Вы правда рады? Это прекрасно!

И так, с разговорами, они продолжали свой путь, время от времени поглядывая друг на друга, и один раз Вилли даже показалось, что девушка слегка раскраснелась. Тогда Вилли подумал, что она, возможно, и не самая красивая девушка в фирме, но есть в ней что-то такое, что не позволяет людям говорить при ней слишком распущенно, у нее такая подчеркнуто-строгая манера держать себя… Может, она его шанс?

— Вот здесь я и живу, мистер Сейерман.

Он осмотрелся. Вокруг стояли доброкачественные особнячки старой постройки, очень симпатичные на вид, здесь росло даже несколько деревьев, а главное, не видно было всей этой босоногой сопливой ребятни, гоняющей вокруг с воплями и криками. Местность выглядела вполне респектабельно, совсем как сама мисс Эсбергер. В общем, это был спокойный жилой район с небольшими лавками и магазинчиками на первых этажах и жилыми помещениями наверху.

— У моего отца небольшой бакалейный бизнес, — сказала мисс Эсбергер. — Возможно, вы не откажетесь зайти на минутку?

Внутри, подвергаясь танталовым мукам от необходимости вести себя сдержанно, Вилли видел и обонял мясные филеи и большие круги ливера, свернувшиеся в мисках, копченые сельди, возлежащие на лотках, и картофельный салат в широких салатницах; здесь красовались плетеные корзины, наполненные свежеиспеченными булочками с тмином, бублики, а также караваи черного хлеба с румяными корочками; на одном прилавке, связка на связке, лежали жареные рыбешки и рыбешки копченые, здесь плавал в своем озерке заливной карп, благоухали маленькие блинчики с сочной рыбной начинкой, висели длинные гирлянды сосисок и сарделек, стояли банки со шпротами и длинные подносы с ватрушками и штруделем. Вилли никогда еще в своей жизни не видел так много хорошей еды сразу и в одном месте. Ароматы всей этой снеди довели его до изнеможения, ноздри его трепетали, он забыл, где он и кто он.

— Папа, — послышался голос мисс Эсбергер, — позволь познакомить тебя с моим сослуживцем, это мистер Сейерман, он работает у Германна Глэнца закройщиком.

— Мне очень, очень приятно, мистер Сейерман, сделать наше знакомство. Вы зашли попробовать мой штрудель? Пожалуйста, прошу вас, угощайтесь! Возьмите кусочек.

— Премного благодарен, мистер Эсбергер.

Вилли внимательно всмотрелся в штрудель и выбрал самый большой кусок, тут же откусив от него большую часть. Род экстаза выразился на его лице.

— Это же прекрасно! — воскликнул Вилли. — Более чем…

Но рот его был так основательно занят, что дальше говорить он не мог.

— Возьмите еще, пожалуйста. Смотреть на то, как вы аппетитно едите, для меня истинное удовольствие.

— Спасибо, мистер Эсбергер, я возьму еще, у вас тут такие восхитительные вещи! Только кто-нибудь вроде меня, обожающего хорошо покушать, может оценить все это по достоинству.

— Я вижу, мой дорогой, — сказал мистер Эсбергер, глаза которого светились одобрением, — вижу, что вы, мой юный друг, как раз и есть такой человек, который способен оценить добрую еду, а мне на таких людей даже смотреть приятно.

— Иногда, — сказал Вилли, похлопав себя по намечающемуся животику и даже укоризненно посмотрев на него, — иногда мне хотелось бы иметь аппетит поменьше.

— Вот это да! — удивленно воскликнул мистер Эсбергер. — У молодого человека небольшой животик! Человек не должен иметь живот? Для чего же тогда Господь дал людям животы? Чтобы они держали их пустыми? Или что, они должны скрывать их и стыдиться? Ешьте больше, мистер Сейерман, и не позволяйте мне слышать ваши толки обо всем этом вздоре, а лучше разрешите предложить хороший кусочек жареной камбалы. А может, вам больше хочется карпа?

Отношение Вилли к мисс Эсбергер улучшалось прямо на глазах; и если другим молодым людям, уделявшим время от времени внимание Саре, очень быстро становилось с ней скучно, и они, видя, что тут им делать нечего, куда-то исчезали, то с Вилли все обстояло не так; Вилли с удовольствием провожал девушку домой и не жалел потратить вечер на заполнение своего живота яствами деликатесной лавочки ее уважаемого папаши. Это стало установившейся традицией, чтобы не сказать установившейся трапезой, что четыре или пять раз в неделю происходила в семействе Эсбергер с участием Вилли. А когда подошла еврейская пасха, Вилли проводил с папашей Эсбергер пасхальные трапезы и даже сопровождал его в синагогу, где весьма старательно подпевал ему, и все это в конце концов стало причиной того, что Вилли и Сара Эсбергер весьма сблизились. Один или даже два раза Вилли неумело пытался поцеловать ее, но она, увы, оттолкнула его, а он, к его чести, поступил наивежливейшим образом, то есть не настаивал на своих притязаниях. Когда Вилли не ел, он рассказывал Саре о своих планах, и это времяпрепровождение нравилось девушке больше всего, потому что она любила слушать его разговоры о деньгах, которые он собирается сделать, поскольку как-то так получалось, что эти его мечты о будущем включают в себя и ее. И вот, когда они были знакомы уже более месяца, папаша Эсбергер выбрал удобное время — его дочери в тот вечер по каким-то причинам не было дома — и решил поговорить с Вилли с глазу на глаз.

— Вот что, мой мальчик, — сказал он энергично, — ты знаешь, что я о тебе самого наилучшего мнения и что как отец я натурально имею право представлять сердечные интересы своей дочери. И вот к какому выводу я пришел, и, надеюсь, ты понимаешь, что я имею в виду, мой мальчик, я думаю, я стал бы счастливейшим из отцов, зная, что судьба моей дочери решена. У меня только одно дитя, и моя покойная супруга, упокой Бог ее душу, всегда говаривала, что все наше будущее — это наш ребенок…

— Мистер Эсбергер, — сказал Вилли, вставая из-за стола, уставленного остатками роскошнейшей трапезы, которую они имели случай вкушать, и начал торжественно вышагивать по комнате. — Дорогой мистер Эсбергер, нужно ли мне говорить вам о своих чувствах к Саре? Думаю, вы их знаете, так же, как и сама Сара. И ничто не сделало бы меня более счастливым, чем исполнение того, о чем я так хотел бы сказать вас сейчас, и что, надеюсь, вы выслушали бы с удовольствием. Но, увы, так случилось, что я не могу сейчас этого сказать, ибо весьма убедительные причины… И он театрально остановился, чтобы придать заключительным словам своей тяжелой речи эффектное звучание: — Я не уверен, что Сара… что она ответит на мои чувства.

— Но это вздор, мальчик мой, вздор!

— Мистер Эсбергер, вы человек мира и вы знаете, что между двумя людьми, которые любят друг друга, существуют определенные чувства — определенные, я бы сказал, выражения этих чувств, и вот я должен сказать, что Сара не дает мне понять, имеет ли она эти чувства…

— Сара застенчивая девушка, и она очень скромная девушка, возможно, даже слишком строгая девушка, поскольку мать-покойница всегда приучала ее к этому, но она девушка с чувствами, это я гарантирую… Человек с ней может быть счастлив, я даю тебе мое слово, мальчик мой.

— Мистер Эсбергер, вы, конечно, искренни со мной, но на чем же основано ваше слово, которое весьма, конечно, мною уважаемо, но на чем, на чем оно основано? Тут вашего слова недостаточно. Слова фактически здесь вообще ни при чем; любовь, мистер Эсбергер, она совсем не то, что может быть сказано словами.

— Вилли, сынок, я поговорю с Сарой, обещаю тебе. Я выясню этот вопрос.

— Да, спасибо… — сказал Вилли очень грустно, — но есть еще и другая проблема, даже важнее первой. У меня хорошая работа в фирме Германна Глэнца, я приношу домой двадцать долларов в неделю, и это неплохой заработок для человека моего возраста; но вы можете завести на эти деньги семью? Кроме того, я не хочу всю жизнь оставаться человеком заработка, человеком, получающим двадцать или пусть даже тридцать долларов в неделю, нет, я не хочу быть человеком заработка. Вот поэтому каждую неделю из этих двадцати долларов девять я прямиком помещаю в сберегательную кассу и набрал уже небольшую сумму. Но на одиннадцать долларов в неделю жениться, создать семью?..

— Может, тебе не надо откладывать так много, пока ты не встал на ноги?..

— Нет, мистер Эсбергер, как же я встану на ноги, если не буду откладывать? Я имею кое-какие виды, хочу завести небольшое портновское дело, мое собственное дело, но начать я смогу не раньше, чем накоплю еще четыреста долларов.

Мистер Эсбергер минуту помолчал, напустив на свое лицо некое недоуменное и одновременно размышляющее выражение, подчеркнутое поднятием бровей. Наконец он заговорил:

— Скажи мне, Вилли, чтобы я точно знал; значит, будь у тебя еще четыреста долларов и начни ты свой бизнес, ты уже сможешь жениться? Дело только в этих четырех сотнях долларов?

— Да. Но есть еще первый вопрос.

— Первого вопроса, мне кажется, вообще не существует.

— Ну тогда, значит, это вопрос только четырех сотен долларов.

— И ты ведь еще где-то должен жить, что тоже требует денег. Доллара два с половиной?..

— Я думал об этом, — сказал Вилли. — Но если мы сделаем большую свадьбу, мы получим, я уверен, массу подарков, не так ли? Но ведь мы можем сказать заранее всем, кого будем приглашать, что они могут не беспокоить себя покупкой подарков, а просто взять и отдать нам все деньги, на эти-то деньги мы и снимем жилье. Много ли мебели нам надо? Кровать, стол, несколько стульев…

— Вилли, — сказал мистер Эсбергер, — я такой человек, который не любит ходить вокруг да около. Итак, я скажу тебе, что я сделаю. В день вашей свадьбы я дам тебе в виде свадебного подарка четыреста долларов, и ты сможешь начать свое дело.

— Мистер Эсбергер, — сказал Вилли, широко улыбаясь, — вот это дело!

В результате вышеописанных переговоров следующая попытка Вилли поцеловать Сару увенчалась успехом, Сара не оттолкнула его. Нельзя, правда, сказать, что она ответила на его поцелуй страстно, но все же она была более уступчива. И, как бы понимая необходимость подчинения, она даже позволила ему приобнять ее и потрогать груди, и даже погладить тело в других местах, но все эти потрагивания и поглаживания ничего существенного не прояснили: на девушке было столько всякой одежды, а на одежде — оборок, что Вилли так и не выяснил подлинных очертаний своей избранницы. Однако все-таки это было каким-никаким сближением, намеком на интимность, возбудившим Вилли до такой степени, что он поборол свои колебания относительно того, стоит ли тратить деньги на проституток, и оплатил несколько визитов, которые он вместе с Эдом Сейлером нанес в заведение Толстушки Анны.

Глава шестая

Вилли, собственно говоря, не рвался исполнить свое намерение начать пошивочный бизнес, а было нечто, о чем он не сказал мистеру Эсбергеру, излагая свои перспективы на будущее в той знаменательной встрече с глазу на глаз. С первой же встречи с мистером Эсбергером изумительная проницательность Вилли шепнула ему, что человек, решивший жениться на Саре, вполне может получить от папаши кругленькую сумму, ибо невозможно было не заметить, что деликатесная лавочка процветает. Учитывал Вилли и то, что папаша Эсбергер был замечательно экономен, не разбрасывал денег зря и не вкладывал их в то, что считал делом рискованным; к тому же и здоровье его не было особенно хорошим, так что, возможно, он не долго и протянет. Как выяснилось в дальнейшем, Вилли ошибся только в последнем. Все же остальное получило подтверждение в жизни, в большей или меньшей степени. Пока же Вилли не заглядывал слишком далеко, а просто установил курс ближайших действий. Со времени его успешного предприятия с зонтиками он постоянно находился в готовности, высматривая, не подвернется ли где еще какое выгодное дело. Он знал, что портновский бизнес в должной мере обеспечил бы его вполне приемлемой жизнью, и он даже, начав с маленькой мастерской, мог в конце концов основать на ее базе процветающий пошивочный концерн. Но Вилли не вдохновлялся портновским делом, он давно пришел к выводу, что портновский бизнес — не путь к процветанию, во всяком случае, не такой путь к процветанию, какого хотел для себя Вилли. Из наблюдений на фирме "Германн Глэнц и сыновья" он узнал, что прибыль, хотя и вполне солидная, все же не была слишком большой; множество людей занято в мануфактуре, и всем им надо платить немалое жалованье; кроме того, у Глэнца было заведено, что его работницы могут ежегодно покупать себе некоторое количество одежды по сниженным ценам. Короче говоря, накладных расходов в этом бизнесе было предостаточно. Но не было в этом бизнесе того, что так нравилось Вилли, — не было внезапного (хотя и в какой-то мере подготовленного) прироста спроса, как это было в случае с зонтиками, а была только скучная конкуренция с родственными фирмами из-за того спроса, который обычно существовал. Нечто, относительно чего Вилли и находился в постоянной боевой готовности, могло бы принести быструю прибыль в несколько сотен с цента. И вот с чем он это связывал. Он был убежден, что большие деньги можно сделать вокруг нескольких новинок века, о которых он постоянно слышал, — телефон, лампы электрического света, автомобили, аэропланы, кинетоскоп, беспроволочный телеграф. Люди посмеивались при упоминании всех этих новинок, ведь и в самом деле это были, скорее, вещи поэтические и фантастические, и часто, беседуя с Сарой Эсбергер в пору ухаживания, он в несколько напыщенном тоне говорил ей о всем том новом, что начинает входить в жизнь человечества, и скоро, не пройдет и нескольких десятков лет, совершенно изменит ее. Самые обыкновенные люди, говорил он в моменты таких поэтических бесед, смогут разговаривать друг с другом через огромные расстояния с помощью устройства, называемого телефоном. Огромные воздушные корабли, построенные людьми, станут переносить людей по воздуху через весь Американский континент. Но хорошо было все это говорить и расхваливать девушке во время ухаживания и совсем другое убеждать твердолобого бизнесмена, пусть это даже будет мистер Эсбергер, что какой-то юный закройщик из фирмы "Германн Глэнц и сыновья" собирается сделать серьезную ставку на что-то из области научной утопии. Потому-то Вилли, хотя он и мог говорить о новинках века весьма возвышенно и красиво, помалкивал о своих намерениях, не советовался ни с кем, а просто строил свои, вполне конкретные практические планы. Если же мистер Эсбергер узнает раньше времени, на что решил пустить Вилли полученные им к свадьбе четыреста долларов, он может просто не согласиться с этим и денег не дать, он может фактически и вообще изменить свое мнение о Вилли и не считать его больше подходящей кандидатурой для того, чтобы занять место зятя.

Было в то время одно местечко на Четырнадцатой улице под названием "Автомат", и Билли, еще до своего знакомства с Сарой Эсбергер, частенько захаживал туда, стоило лишь у него появиться свободному времени. Это было одно из развлекательных заведений, что начинали процветать в Нью-Йорке. "Автомат" содержал в себе все новые выдумки и изобретения, обычные для таких заведений: мешки, по которым ударяли кулаком, чтобы узнать свою силу; фонографы; автоматы для определения вашего веса; машины, выкидывающие жевательные резинки; кинетоскопы, демонстрирующие движущиеся картинки, — словом, все, что помогает клиентам освободить свои карманы от мелочи. Это заведение весьма нравилось Вилли, но не потому, что ему важно было измерить силу своего кулака, определить вес или посмотреть в щелочку кинетоскопа на завлекательные картинки, — вовсе нет; больше всего ему было интересно наблюдать за всем тем, что происходило в полуподвальном зале "Автомата", где находилось одно из самых захватывающих и впечатляющих зрелищ, какие он когда-либо видел. И зрелище это к тому же было весьма поучительно. Здесь, в полуподвале, была смонтирована миниатюрная железная дорога, по рельсам которой бегал открытый вагончик: когда он останавливался у маленькой станции, в него из специального устройства ссыпались никели[7], и вагончик продолжал свой путь, неутомимо бегая по круговой колее, а когда он достаточно заполнялся, то переходил на другие рельсы, делал поворот к дальней стороне подвала и сбрасывал свой груз в специальный бункерчик. Это был не простой бизнес, не тот бизнес, который просто делает деньги, это был бизнес, который делает деньги на том, что дает посмотреть, как делают деньги, и свечение всех этих падающих никелей, дождем ссыпающихся в бункер, а оттуда — в воображении зрителей — в их собственные карманы, заставлял зрителей еще раз слазить в карман за кормом для юркого вагончика. Такой бизнес глубоко волновал и восхищал Вилли. Разве это похоже на портновское дело? Нет, здесь не было пота, не было огромного штата, которому надо платить, — здесь все делали забавные механизмы, и делали это играючи. Посетители входили, бросали свои монетки в щели, маленькие железнодорожные вагончики собирали их и очищали карманы посетителей. Только один человек обслуживал машины, присматривал за их исправностью, а так как служитель был один, то и возможности для злоупотребления со стороны персонала были сведены к минимуму. А у владельца этого заведения была только одна забота: пару раз в неделю забрать кучу никелей и положить их в банк. Вилли такой способ деланья денег казался прямо-таки научным. И — воистину современным.

Когда Вилли наносил визиты в "Автомат", несколько и его пятицентовиков нашли свою дорожку в карман владельца этого заведения, но больше всего времени тратил он на исследовательские наблюдения, на разговоры с постоянными клиентами, на размышления, приводящие его к определенным выводам. Эти люди не знали, что им с собой делать по окончании рабочего дня, вот что он обнаружил. Рабочий человек получает слишком мало для того, чтобы повести семью на представление водевиля. Он только и может, что взять пару-тройку кружек пива в салуне, а позднее, ближе к ночи, доходило и до более крепких напитков, уж таков этот вид развлечения. А так как в большинстве своем это все был человек женатый, то жена его, вероятно, неодобрительно относилась к такой форме отдыха, особенно в тех случаях, если муж напрочь исключал жену из подобных видов отдыха. По своему жизненному опыту и благодаря наблюдениям, Вилли знал, что пустое это дело пытаться наполнить пустые дома, если ты предпочитаешь бездельничать после рабочего дня; он все знал о той тяжелой усталости, которая накатывает с сумерками и заставляет тщетно стремиться к волнению и приключению. Некоторые молодые люди, вроде Эда Сейлера, имели свои специальные способы провождения времени, но большинство были такие, как Вилли, — с постоянной усталостью в конце рабочего дня. Вообще это было величайшее в его жизни открытие, когда он в миг озарения понял, что он был как большинство людей; а великой эту мысль он считал потому, что сделал из нее хороший вывод; раз он принадлежит к большинству, то, значит, то, чего он хочет, и то, что ему нравится, так же необходимо и желанно для большинства. Единственное, что отличало все-таки его от большинства, говорил он себе, это то, что он обладает энергией, решимостью и готовностью эксплуатировать новинки века. Подобные мысли занимали его несколько лет. И все эти годы он выжидал момента, когда сможет воплотить свои замыслы в действия. В течение этих выжидательных лет он внимательно наблюдал и многое примечал; например, приливы и отливы доходов в увеселительных заведениях; дождливый, например, день наполнял залы бурлеск-шоу до отказа, чего нельзя было сказать о ясных звездных и лунных вечерах; и еще, всякая новая мания (вроде танца Саломеи), внезапно вспыхивая и взлетая, принося известность своим исполнителям и обильную прибыль учредителям, как правило, навлекала на себя ярость полуофициальных общественных деятелей и охотников за скандалами, и вот отрасль, процветшая на время, так же внезапно умирала под аккомпанемент улюлюканий и насмешек и под ропот возмущенной, морально уязвленной публики. Как холостяк, изголодавшийся по необходимым половым контактам, бегал Вилли в "Автомат", наслаждаясь этими новыми развлечениями и сожалея, что мораль крестоносцев (как он называл про себя христиан) всегда пыталась уничтожить их; но как человеку, стремящемуся к бизнесу, ему казалось, что зрелище, которым люди могут себя развлечь, более того, развлечь и своих жен и детей, принесет в конечном счете больше пользы, чем может быть пользы от той незначительной суммы, которую человек, никогда не развлекавший себя и семью, скопит под старость.

Эти и подобные размышления убедили Вилли, что свой первый большой бизнес он рискнет начать, открыв такой или похожий пенсовый зальчик для развлечений: он сделал все необходимые предварительные запросы о найме машин и о сдаваемых в аренду подходящих помещениях. Недели он потратил, жонглируя цифрами, сводя цены к абсолютному минимуму, но, как ни крути, по самому скромному счету для начала ему нужно никак не меньше тысячи долларов. Он же имел только шестьсот и, следовательно, ему не хватало еще четырехсот долларов.

Вскоре после знаменательной беседы с глазу на глаз с мистером Эсбергером, Вилли сделал официальное предложение Саре, и была назначена дата свадьбы — через три месяца. На следующий день, в те полчаса, что предназначались для ланча, Вилли нанес один из своих периодических визитов мистеру Брейли, в местную контору недвижимости "Брейли и Бергенсон".

— Удачно, что вы зашли повидаться со мной сегодня, — сказал мистер Брейли, — я только что получил информацию о помещении, которое, полагаю, вам стоит посмотреть. Да и цена, которую за него запрашивают, вполне может вас устроить.

— Могу ли я спросить, какую цену они хотят?

— Не хочу вводить вас в заблуждение, это все еще нуждается в уточнении. Но для той цели, которую вы себе наметили, помещение в самый раз. Как только я увидел его, я сразу сказал себе: это как раз то, что ищет мистер Сейерман. Пара стен внутри разборные, можно расписать их красками, потом вы укрепляете их в том месте, где вам хочется, а надоест — переставите по-другому, и вы имеете дворец для развлечений.

— Где же именно находится это помещение?

— Только повернуть за угол. Несколько кварталов отсюда — на Рейбурн-стрит.

— Но Рейбурн-стрит считается трущобной улицей.

— Что вы хотите? Вы хотите обосноваться на Лонгакр-сквэе?

— Ну хорошо… Так сколько они запрашивают?

— Я скажу вам кое-что, мистер Сейерман. Эта собственность принадлежит человеку, владеющему массой недвижимости, и он не имеет никакой нужды беспокоиться о столь незначительном зале. Он готов отдать его такому предприимчивому парню, как вы, за сущие пустяки.

Пока мистер Брейли все это говорил, он внимательно изучал Вилли, прикидывая его финансовые возможности на манер ростовщика, оценивающего стоимость принесенного ему в заклад предмета.

— Восемьсот долларов вы заплатите за двухгодичный найм, — сказал он наконец.

— Восемьсот долларов? Не многовато ли для такой местности?

— Многовато? Эта сумма включает в себя одногодичную арендную плату авансом. Слушайте, место будет сказочно рентабельно! А вы хотите потерять его из-за того, что жалеете пары сотен? Посмотрите-ка сами это помещение, тогда скажете. Я пойду с вами.

— Да, мистер Брейли, не мешало бы взглянуть на него, — задумчиво согласился Вилли.

Владение под номером 14 на Рейбурн-стрит имело не очень-то свежий вид, занято оно было парикмахерской и татуировщиком по имени Чарли Гофф. Главная витрина разбита и заколочена досками, вывеска, висящая над входом, гласила: "Бритье 5 центов; стрижка 10 центов". Ниже висела маленькая вывеска, извещавшая: "Татуировка, нижний этаж". И на каждой стеклянной панели входной двери было по примитивному изображению человеческого глаза, а ниже слова: "Черные Глаза Сделаем Натурально". Внизу корявыми буквами приписка: "Чарли Гофф, мастер-татуировщик. Все виды работ 20 центов. Входите".

Рейбурн-стрит выглядела мрачновато. Неподалеку от Чарли Гоффа располагалась лавка старьевщика, все вокруг загромоздившая и обезобразившая своим хламом, сквозь который пробирались по узкому проходу. Содержимое лавки, переполняя ее, вывалилось на улицу, на тротуар, поражая разнообразием предметов, — рамы от картин, латунные кровати, тазы и кувшины, неожиданное чучело лосиной головы, резные дубовые стулья, на которых тоже стояли предметы, керосиновая лампа, например, большой медный поднос, загроможденный всякой мелочью, и возвышающийся надо всем довольно изящной формы самовар; тут же припали к стене замурзанные и щербатые мраморные плиты, старинные рукомойники, мясницкие колоды. По другую сторону от Чарли Гоффа располагался ночлежный дом, взимавший за ночлег 30 центов, а дальше галантерейная лавочка, торгующая пуговицами и детскими товарами, еще дальше находился ресторанчик, решительно сообщавший нечто о своем меню: "Бобовый суп — 5 центов".

Вилли знал эту улицу; здесь был салун, возле которого вечно околачивались проститутки, а немного дальше, за перекрестком, располагалось известное заведение Толстушки Анны. Одним словом, это была не очень здоровая улица. Но Вилли понимал, что именно здесь и можно сделать хороший бизнес; он прикинул, что и люди, коротающие ночь в ночлежке или возле Толстушки Анны, и те, что ждут, когда в аптеке на углу им приготовят по рецепту нужное лекарство, и те, что выходят из салунов, — все это его потенциальные клиенты. В посетителях лавки старьевщика и покупателях детских товаров он не был уверен, но все же место прекрасное, а главное, недалеко от магистрали, и многоквартирных домов здесь хватает, а в них живет немало любопытных и желающих убить свое время.

— Мистер Сейерман, вы только посмотрите на этот фасад, — сказал мистер Брейли. — Тридцать футов[8], не меньше. Прямо специально для вашей будущей световой рекламы, о которой вы мечтаете. Советую вам только купить на окна зеркальные стекла, хоть оно и дороговато выходит, но послушайте меня, сделайте так, и потом сами скажете спасибо.

Лицо Вилли приняло довольно раздумчивое выражение; он помнил, что все время должен быть начеку, чтобы не сказать лишнего, не выдать своего истинного отношения к месту.

— Давайте войдем внутрь и все осмотрим, — сказал он.

Мистер Брейли отпер висячий замок и открыл дверь, ведущую в большое помещение, будущий зал развлечений. Подстригальщик с татуировщиком уже устранили свое снаряжение и всякий хлам, и место выглядело удручающе пусто. Тут же была довольно большая комната, служившая раньше парикмахеру чем-то вроде лавочки, за ней находилась комната поменьше, которую Чарли Гофф приспособил под свои трапезы и даже — послеобеденный сон, если бизнес шел из рук вон плохо. Отсюда в подвал вела винтовая лестница. Сам же подвал, когда-то тоже занимаемый татуировщиком, был довольно поместителен, сух и не так темен, и Вилли подумал, ощутив прилив радости, что тут можно устроить превосходное жилое помещение; в задней комнате наверху имелась железная печка, а в передней — бывшей парикмахерской лавочке — сохранилась система водоснабжения. Если он возьмет это помещение, отпадет нужда платить еще и за жилье.

— Да, хоть местность и не из престижных, ну, ничего, — сказал Вилли, когда они вышли на улицу. — Ничего. Хорошенько все тут устроить, и — ничего. Как-нибудь…

— Да что вы! Я вам говорю, для такого предприимчивого человека, как вы, если он возьмет это помещение оно окажется просто золотоносной жилой. А вы говорите!

— Вот что я скажу вам, мистер Брейли, — продолжал Вилли, я не хочу торговаться. Сдача внаем практически ничего не стоит в этом случае. Позвольте сказать, я решил потратиться, пусть это место будет за мной. Но вы видите, какие тут предстоят расходы, чтобы привести его в порядок? Я скажу вам так: я заплачу шестьсот долларов годовой арендной платы и подпишу арендную плату на другой год с последующей выплатой.

— Мистер Сейерман, я буду с вами откровенен, я думаю, что мой клиент может получить и лучшее предложение, а я ведь должен действовать исключительно в его интересах, я, конечно, могу посоветовать ему принять ваше предложение, но единственное, что может заставить меня приступить к уговорам клиента, это то, что нам удастся уладить все дело через двадцать четыре часа. Это единственное, что может показаться ему привлекательным, поскольку он не хочет снова и снова утомлять себя долгими переговорами.

Вилли быстро думал. Потом он достаточно твердо сказал:

— Двадцать четыре часа — невозможно. Но сорок восемь часов — это другое дело. За сорок восемь часов, мистер Брейли, я достану деньги и мы все уладим, если, конечно, вы пообещаете подождать эти сорок восемь часов.

— Сорок восемь часов… Значит, в среду, в двадцать часов тридцать минут вы придете ко мне в офис с шестьюстами долларами, а я подготовлю все необходимые бумаги, и место, мистер Сейерман, будет ваше.

В этот же вечер Вилли пошел провожать Сару Эсбергер домой. Он пребывал в молчании, прерываемом лишь неясным ворчанием, издаваемым им в ответ на всякую всячину, сообщаемую девушкой.

— Ах вот что! В плохом настроении? — сказала Сара. — Мой Вилли сегодня в плохом настроении. А что так расстроило моего Вилли?

— Сара, — заговорил Вилли, стараясь быть как можно более убедительным. — Есть нечто, чего я не хотел бы обсуждать с тобой.

— Но мы теперь помолвлены, мы ведь собираемся пожениться, так какие же у нас могут быть друг от друга секреты?

— Ну ладно, хорошо, я скажу тебе, но это с моей стороны жестоко, говорить с тобой об этом. — Он умолк, но тотчас, будто что-то взорвалось в нем, выпалил: — Это все ожидание, Сара, ожидание! Я все жду и жду, когда же мы наконец поженимся. Ты не представляешь, как мне тяжело ждать. Что ты думаешь, я каменный? Я вижу тебя каждый день и все время, Сара, думаю о тебе. Я так больше не могу, я хочу, чтобы мы скорее поженились.

Внезапно он остановился посреди тротуара и, к ее величайшему удивлению — ибо он никогда не позволял себе ничего подобного, да еще при публике, — обнял ее и страстно поцеловал.

— Вилли! — протестующе выдохнула она, когда он отпустил ее.

— Прости, я не мог удержаться, — сказал он довольно вызывающе. — Человек не может скрыть своих чувств. Сара, разве я виноват, что судьба наделила меня такой страстной натурой? Это грех, что я люблю женщину, которая будет моей женой? Сара, дорогая моя, ты знаешь, я не попрошу тебя ни о чем, что противоречит твоим правилам, потому что я уважаю твои правила и уважаю тебя, но ты должна понимать, что человек нетерпелив в любви. Весьма, Сара. И человеку очень трудно ждать три долгих месяца.

Она взглянула на него обиженно и одновременно кокетливо.

— Ты должен учиться быть терпеливым, Вилли.

— Но тогда, Сара, может, нам лучше не видеться пока так часто до свадьбы, потому что для меня это пытка. Скоро я просто заболею. Я уже потерял сон.

— О Вилли, Вилли! — воскликнула она.

Мистер Эсбергер прекрасно понимал желание Вилли поскорее жениться, понимал его нетерпение, но он полагал, что слишком уж торопиться не совсем прилично. Это наверняка все воспримут, как нетерпение Сары, как ее желание поскорее выскочить замуж. Но с другой стороны, возможно, и три месяца ждать необязательно. Тем более что Вилли прямо заговорил о второй причине своего нетерпения. Он сказал, что в тот день осматривал помещение, и оно оказалось не просто хорошим, а идеальным — для пошивочного бизнеса, да к тому же там они с Сарой могли и сами жить, не снимая специально жилья. Это великая удача, второй раз такая удача может посетить не скоро. И все дело в том, что ответ необходимо дать через сорок восемь часов. И сразу внести деньги. Нужно внести девятьсот долларов, а у него только шестьсот. Мистер Эсбергер выразил желание тоже осмотреть помещение, но Вилли сказал, что сначала хочет привести все в порядок и уже только после этого показать Саре и своему будущему тестю. Правда, он подробно рассказал о своем будущем приобретении, обрисовав все подробности.

— Ну что ж, — задумчиво проговорил мистер Эсбергер, — это, правда, не совсем то, что я назвал бы добротным домом старой выделки, но ты, Вилли, взялся начать дело, и, как я вижу, взялся горячо. Думаю, что ты сумеешь сделать свой бизнес. Цена приемлема, и, как ты говоришь, там имеется и жилье для будущей твоей семьи. Так я скажу тебе, что я сделаю. Я дам тебе четыреста долларов прямо теперь, не дожидаясь свадьбы, чтобы ты мог совершить эту сделку. Ну а затем вы поженитесь. Полагаю, что три месяца вам с Сарой ждать не обязательно. Достаточно будет и одного.

В этот момент Вилли страстно поверил в Бога и в то, что Он, Бог, на его стороне.

* * *

Великое дело было сделано за те четыре недели, что оставались до свадьбы. У Вилли была идея соединить свадьбу с торжественным открытием его "Галереи развлечений". Папаша Эсбергер был уважаемым членом местной еврейской общины; его друзья и постоянные клиенты (включая нескольких членов городского управления), видные деятели торговой палаты, юристы, врачи, владельцы лавок и магазинов, бизнесмены, религиозные лидеры и даже редактор местной газеты — все они приглашались на торжество. За двадцать три года, что папаша Эсбергер держал свою деликатесную торговлю, он завел великое множество друзей, и свадьба его дочери обещала стать видным событием для его окружения. Одним из пунктов серьезных обсуждений был вопрос, кого приглашать — полицейского комиссара или мэра Нью-Йорка? Ну а для Вилли это было удобным случаем, которого упустить никак нельзя. Что может быть лучше для знакомства местных властей с фактом его нарождающегося дела? Как еще он мог собрать столько замечательных людей в свою "Галерею развлечений"?

В среду Вилли явился в офис фирмы "Брейли и Бергенсон" с суммой в шестьсот долларов. Через полчаса он положил бумага, говорящие о новом приобретении, в свой карман; еще через час он подал Герману Глэнцу заявление об уходе и покинул здание, унося с собой восхитительные и приятные воспоминания о недолгом времени пребывания там служащим, хотя время, проведенное там, не было еще временем, когда он мог бы назвать себя человеком бизнеса и владельцем собственности. И вот новоиспеченный собственник прогуливался по улице. Вот он, сам не зная почему, остановился возле витрины со шляпами, постоял, посмотрел и вошел в лавочку. Там он купил себе коричневый котелок. Новомодная шляпа была ему к лицу; подумав, что остальная одежда слегка потрепана, он не смутился, а, напротив, почувствовал себя этаким несколько небрежно-развязным, почти залихватским пешеходом. Неспешно прогуливаясь, он практиковался в улыбках собственника — это были теплые, дружелюбные, вежливые, но не раболепные улыбки; вежливо, добросердечно, но только не раболепно. Он репетировал улыбки, которые пристало иметь независимому человеку, игнорируя насмешки праздношатающихся парней, пытаясь придать лицу оттенок отчужденности. Это было не просто — искоренить многолетние подобострастные повадки. Он должен перестать стараться сразу понравиться людям; собственник совсем не то, что человек зарплаты, он не должен раболепствовать, с кем бы он ни разговаривал. Скорее всего, он должен выглядеть несколько несговорчивым и тем утвердить себя.

Глава седьмая

Несмотря на холод, возле синагоги столпились зрители, желающие поглазеть на гостей, выходящих из пролеток и экипажей. Темно-голубые, довольно поистертые ковровые дорожки вели от края тротуара к дверям синагоги, где людям, прибывшим без шляп, выдавались ермолки; было немало забавного с гостями нееврейского происхождения, непривычными к этому типу головного убора. Вокруг толпилось великое множество улыбающихся, кланяющихся, обменивающихся рукопожатиями и весьма эмоционально обнимающихся гостей, а поклоны папаши Эсбергера становились все ниже и ниже и все более и более любезными, ибо чем ближе был час начала церемонии, тем более знатные гости прибывали, которые и задержались-то, скорее всего, потому, что их прибытие должно увидеть как можно большее количество людей. Когда из своей кареты вышел комиссар полиции с супругой, папаша Эсбергер был так преисполнен благодарности к ним, так усердно кланялся, что совсем небольшим оставалось расстояние от его лба до земли.

Вилли, сопровождаемый своим отцом, матушкой и старшим братом, прибыл в наемном экипаже. (Остальные члены семейства проделали свой путь к синагоге пешком, поскольку Вилли рассудил, что было бы слишком экстравагантным, в рассуждении величины расходов, заказывать для этого случая еще один экипаж.) Сам он выглядел человеком, чувствующим себя крайне неловко в высоком шелковом цилиндре, черном фраке, светлосерых в полоску брюках, жемчужно-сером жилете и рубашке с высоким воротничком, врезавшимся в плоть его шеи, выпятив его второй подбородок более, чем он выпирал обычно. Все, что он на себя надел, было самой последней моды, от края воротничка до башмаков, застегивающихся на пуговицы. Он нес на себе свой новый пышный наряд, будто боясь, что любое неловкое движение может нанести костюму непоправимый вред и выставит его перед всем приглашенным обществом голым. Лицо его пылало, частично от холода, частично от волнения, и весь он выглядел очень нервозно, поглядывая на карманные часы (подарок его батюшки), ибо начало церемонии все приближалось. Голова его была так забита хлопотами и заботами, что он опасался, как бы не перезабыть и не перепутать тех еврейских слов, которые он должен был сказать в определенном месте обряда, и он твердил их про себя, одновременно обшаривая взглядом гостей, пытаясь выделить наиболее значительных и оценивая величину общества в целом, и он был удовлетворен осмотром, несмотря на то, что несколько значительных лиц из числа приглашенных отсутствовало.

Он едва видел свою невесту. В конце концов, он и так знал, как она выглядит, и вообще нет смысла напоминать лишний раз себе и ей, что женитьба — прекраснейшее и значительнейшее событие в их жизни. Они вместе стояли под чипахом — шелковым покровом, укрепленном на четырех шестах; вокруг стояла ближайшая родня жениха и невесты, а раввин совершал богослужение, соблюдая все, что положено. Вилли все-таки искоса посмотрел на невесту. Она выглядела очень бледной и вдруг слегка покачнулась, так что жених с ужасом подумал, что она может упасть в обморок. Он воображал себе, какие непристойные шуточки будут результатом этой могущей произойти катастрофы. И он взглянул на Сару взглядом, полным любви и готовности поддержать ее. Она слабо улыбнулась в ответ, а он молил Бога, до сих пор бывшего к нему достаточно добрым, чтобы Он не покинул его, допустив позор и бесславие. Если Сара уже теперь почти в обмороке, как она выстоит на ногах всю эту долгую церемонию, включая приветственное и напутственное обращение раввина, которое может длиться полчаса, час или даже больше, как сочтет нужным рабби, поскольку и ему хочется произвести впечатление на почтенное общество. Вилли не особенно удивился, что Сара находится в обморочном состоянии, ведь на ней столько всего надето! Он никогда раньше не видел свадебного — или любого другого — платья, на которое пошло бы так много тканей, и все для того, чтобы окутать нечто маленькое и прекрасное, что таилось там, внутри. Свадебное платье Сары было не сшито, а выстроено, его строили, накладывая слой за слоем и сверху еще слои. Вилли мог только гадать, что там еще надето у нее под платьем, но, уже немного зная Сару, был уверен, что и под платьем масса всего этого; он подумал о том, как долго одевали ее, и о том, что раздевание может оказаться еще более сложным и трудоемким процессом. Именно эти мысли занимали его мозг, когда раввин в ходе церемонии обратился к Вилли на еврейском языке. Вилли ожидал этой реплики, после которой он должен был произнести по-еврейски, что он согласен взять Сару Эсбергер в жены, но в тот момент кроме размышлений о трудоемких процессах он еще тревожно сравнивал вместимость синагоги с вместимостью "Галереи развлечений" с целью выяснить, вместит ли его зал всех гостей. И вот, поглощенный этими заботами, он прослушал те слова раввина, которые должны были послужить ему сигналом для начала его собственной реплики, так что раввин вынужден был дважды повторять упреждающую фразу, и только тогда Вилли очнулся и произнес свои слова, как положено, ничего не перепутав. Он, правда, забыл смысл слов, которые произносил, но суть их прекрасно передал звучанием голоса, который и действительно был сильным и исполненным искренности. Его невеста, понимающая по-еврейски, произнесла свой монолог намного более нерешительно, с запинками, дрожащим голосом. Когда эта часть церемонии завершилась, раввин широко улыбнулся, все повернулись, и послышался шуршащий и скребущий звук от того, что множество людей садилось на пол, и в этот момент Вилли осознал, что он теперь женатый человек. Обращение раввина, как он и опасался, длилось весьма долго, и если гости могли выслушать его довольно спокойно, поскольку они сидели, то невеста с женихом слушали его стоя в нескольких футах от рабби. Вилли переминался с ноги на ногу, дело в том, что одна его нога затекла, и он ощущал нестерпимые покалывания, будто ногу набили иголками, вот он и пытался очень осторожно потоптаться на месте, чтобы рассеять онемение члена. Но это оказалось делом мудреным, ибо как ты постучишь ногой и потопчешься на виду у всего приглашенного общества? Раввин уже несколько раз строго взглядывал в его сторону. Вилли ответил ему слабой улыбкой, в то же время неистово стараясь пробудить спящий член и разогнать застоявшуюся в нем кровь хотя бы движением пальцев в ботинке. На добродушную физиономию рабби начала наползать хмурость, ему не нравилось, что Вилли ерзает и портит церемонию, а тот ничего не мог с собой поделать, приходя в отчаяние от того, что рабби все продолжает и продолжает, игнорируя или вовсе не понимая, что с женихом не все ладно. От тщетных усилий глаза Вилли переполнились слезами, но и это рабби воспринял, как эмоциональную реакцию на свою прекрасную речь, и решил продолжать в том же духе. Сара также находилась в некотором недоумении, поглядывая на мужа все более и более нежно, особенно когда увидела, что по щекам его катятся слезы; она, естественно, отнесла это на свой счет. Но церемония наконец завершилась, появилась легальная возможность потопать ногой! Вилли обнял свою мать, обнял отца, папашу Эсбергера он тоже обнял, обнял двух своих братьев и трех сестер и не забыл, конечно, обнять свою жену. На какой-то миг, держа ее в объятьях, вернее, держа в объятьях ее застывшие матерчатые формы, он подумал об удовольствиях первой брачной ночи, на которые имел теперь полное право, но быстро прогнал эти мысли прочь, поскольку предстояло еще слишком много хлопот и забот, связанных с празднеством. Выйдя из процесса объятий, пожимания рук, медленной раздачи поцелуев подставленным щекам и похлопываний по плечам людей, которые и его похлопывали по спине, он поторопился покинуть синагогу, сел вместе с молодой женой в ожидающий экипаж и, понукая возницу во весь дух скакать к Рейбурн-стрит, помчался туда. Ему необходимо было попасть в "Галерею развлечений" раньше всех гостей.

Когда они приближались к цели, он велел Саре закрыть глаза, поскольку ее ожидал сюрприз. Хихикнув, она зажмурилась и из экипажа позволила себя вывести за руку. У Вилли был тщательно разработанный план, по которому он предпринял массу предосторожностей с тем, чтобы предварить негодование папаши Эсбергера и Сары, когда они обнаружат, какой именно бизнес он затевает. Механизмы были установлены только два дня назад. Вывеска появилась лишь утром, и так было устроено, что еда и выпивка, поставщиком которых являлся папаша Эсбергер, были доставлены на Рейбурн-стрит в те часы, когда шла церемония в синагоге. Вилли теперь видел результат всех своих хлопот на прошлой неделе: это его первые шаги к последующей славе; еще вчера фронтон был укрыт от взглядов полотнищами. Теперь все открылось и все сияло. Сердце его билось с гордостью; он подал знак, и из внутренней аркады фонограф начал изливать звуки свадебного гимна "Грядет невеста". Некоторые гости, появившиеся раньше других — наиболее незначительные, из числа его бывших сослуживцев по фирме Германна Глэнца — присоединились, громко подпевая, хотя и не попадая в такт пения других и звучания фонографа. И вот тогда Вилли разрешил хихикающей Саре открыть глаза. Ее реакция, однако, была совершенно не той, какую он предвкушал. Она удивилась, конечно, но удивление ее было столь сильным, что она рухнула на колени, и он вынужден был подхватить ее, чтобы предотвратить падение. Взгляд ее выражал то единственное, что может в такой ситуации выражать взгляд порядочной благовоспитанной девушки — лишь смущение, сопровождаемое принужденной улыбкой в сторону свидетелей публичного конфуза.

— Вилли, — пробормотала она наконец, — но это же не пошивочный бизнес.

— Да, — ответил он, совершенно не обеспокоенный ее реакцией и сияя от гордости. — Это "Галерея развлечений" Вилли Сейермана. Лучшая галерея из всех в этом роде.

В это время начали прибывать экипажи с гостями, как раз в тот момент, когда Вилли, специально для фотографа местной прессы поднял свою невесту на руки и держал ее в традиционной позе на фоне "Галереи". Чтобы как-то оправдать выражение ужаса на лице невесты, он стремительно приблизил к камере ее лицо вместе со своим, будто бы в страстном порыве.

А гости все подъезжали. Некоторые забавлялись, обнаружив, какого рода дело затеял Вилли без ведома папаши Эсбергера; другие едва могли скрыть свое ужасное потрясение. Те, что улыбались, невольно начали прощупывать свои карманы в поисках мелкой монеты для игры с автоматом. Один гость — член городского управления — определял мощь своего кулака, а его супруга, успевшая, судя по всему, хлебнуть до брачной церемонии, вступила на площадку автомата, измеряющего вес, и когда на циферблате показались цифры — а они говорили о весьма солидном весе, — это послужило сигналом для вспышки веселья, распространившегося по всей "Галерее". Несколько фонографов в разных концах играли одновременно: свадебный марш, таким образом, вынужден был конкурировать с "Любовной песнью Готтентота", в другом конце звучало "Я возвращаюсь домой в темноте", еще дальше — "Плесни-ка мне, а я плесну тебе"[9] и другие модные песенки. На стенах, среди бесчисленных афиш и листов с правилами игры с машинами, висели цветные изображения, рекламирующие движущиеся картинки, которые можно было посмотреть здесь же, в щелки кинетоскопов. Одна из таких афиш, написанная размашистыми буквами, гласила:

Восхитительный Кинетоскоп!

Движущиеся картинки, сфотографированные в Жизни!

Опустите никель в щель — поверните ручку вправо — и вы увидите, как

ПУЭРТОРИКАНОЧКИ РАЗВЛЕКАЮТ СОЛДАТ ДЯДЮШКИ СЭМА[10]

Тут же висело изображение того, что более подробно можно увидеть в кинетоскопе. Три кокетливо улыбающиеся девушки в больших шляпах и в платьях, которые они предположительно должны снять, дабы остаться в своих натуральных костюмах. Один из солдат дяди Сэма в кепке с козырьком обнял одну из девушек, ту, что была в середине, за талию и намеренно пялил глаза на ее шею в области затылка, пока другие девушки смотрели на него поверх своих развернутых вееров.

Один из молодых людей, из служащих Германна Глэнца, уже бросил свой никель в щель и — под аккомпанемент грубых подшучиваний со стороны сослуживцев, толпящихся вокруг, — ознакомился с тем, как именно развлекают южанки солдат дядюшки Сэма.

— Ну и дела! — пробормотал он, когда повернул рукоятку автомата. — Ну и дела! Блеск! Просто не верится!

Когда просмотр закончился, он нахмурил брови, делая вид, что истощен тропическими девушками, которых сейчас увидел, и громко сказал:

— Хорошо еще, что Вилли успел жениться. С такими возбуждающими штучками, вроде этой, девушке просто опасно было бы находиться рядом с ним.

Возле другого автомата висело нечто вроде предуведомления, которое так и называлось:

"ПРЕДОСТЕРЕЖЕНИЕ:

Эти двигающиеся картинки не должны смотреть люди моложе восемнадцати лет или люди, слишком быстро сексуально возбуждающиеся. Это было публично осуждено священником и названо им "лирикой скотопригонного двора" из-за того, что главные герои слишком долго целуются. Дирекция "Галереи развлечений" не может согласиться с подобным мнением. Итак, мы даем публике возможность пораскинуть собственными мозгами и решить, каковы установленные нам нормы демократии. Спасибо!

Вилли Сейерман, владелец"

Эта надпись попала на глаза Эду Сейлеру, и он читал ее вслух, веселя окруживших его девушек. Одна из девушек от смеха чуть не сложилась вдвое. Официанты с самого начала приема разносили в неограниченных количествах довольно крепкий пунш, теперь начали разносить и деликатесные кушанья от папаши Эсбергера. Невеста стояла со своей лучшей подругой, еще более некрасивой, чем Сара, и смеющейся резким, полузадушенным хохотом, напоминающим скорее выкрики того рода, что издают нервные женщины, напуганные павшей на них тенью проходящего поезда или внезапно вырулившим на дорогу велосипедистом. В этом случае полузадушенность была даже как-то к месту, поскольку девушка вскрикивала довольно часто, почти непрерывно, но вскоре, именно благодаря придушенности, этот странный смех стал восприниматься частью основного гула голосов. Сара косилась на подругу и улыбалась, высматривая, не видно ли отца, и спрашивая подходивших к ней с поздравлениями, не видел ли кто его. Кто-то сказал, что видел, как ее батюшка подъезжал в экипаже с комиссаром полиции. Вилли в это время сновал между гостями, спрашивая, хорошо ли они проводят время, не нуждаются ли в чем, и вручал им рекламные карточки своего заведения. На их неистовые расспросы о том, где молодые думают проводить медовый месяц, он бойко отвечал:

— Прямо здесь! Я установлю в центре зала большую кровать.

— Великолепно! — обрадовался Эд Сейлер, — это будет зрелище, которое кто-нибудь сочтет, пожалуй, за движущиеся картинки! Да, тут будет на что посмотреть! Первая брачная ночь Вилли Сейермана!

Грубоватые разговоры, пунш, прибытие все новых гостей, непрерывные высказывания, порожденные фактом Виллиной свадьбы, афишами Вилли, движущимися картинками Вилли, — все это здесь было как нельзя более к месту. Кое-кто из молодых людей, протиснувшись в толчее поближе к стайке девушек, почувствовал удобный случай: поцелуи были сорваны, груди слегка притиснуты, руки тянулись к бедрам, пока их с некоторой игривостью не отталкивали прочь, ноги прижимались к ногам, и неуловимые тайные прикосновения приводили к вспышкам веселого девичьего негодования. Эд Сейлер опутывал чарами одну из девушек и так в этом преуспел, что смутил нескольких гостей, мимоходом заметивших парочку в простенке между двумя автоматами.

Папаша Эсбергер прибыл через час, но один, без комиссара полиции и без супруги комиссара полиции. А случилось вот что. Их экипаж действительно подъезжал к "Галерее развлечений", где их и видел один из гостей, и было это минут через двадцать после начала приема, но папаша Эсбергер глянул и решил, что они не туда заехали. Он был немало сконфужен. Это что? Это Рейбурн-стрит? Но это невозможно! Какая-то вульгарная гулянка идет здесь у тех, что пооткрывали все эти новые развлекательные заведения, но что-то не видно портновского бизнеса, и пошивочного бизнеса не видно тоже. Может, он ошибся? И им надо на Ромунд-стрит? Он велел вознице поворачивать и ехать туда, бормоча извинения полицейскому комиссару и его супруге; в суматохе и волнении предсвадебных приготовлений он мог перепутать адрес — хорошо, но ведь не каждый день взрослая дочь выходит замуж? Да, он позволил себе маленький стаканчик вина еще до начала церемонии, для нервов… На Ромунд-стрит опять большое смущение, страшная озадаченность. Нет вывески портновского дела и нет вывески пошивочного бизнеса. Потерять единственную дочь в день ее свадьбы — это какое-то безумие; а хуже всего, что эти сумасшедшие поиски происходят в компании полицейского комиссара и его супруги; что за странная путаница и ерунда? Возможно, лучше всего будет возвратиться к синагоге, кто-нибудь там наверняка есть, кто знает, где происходит свадебный прием. Но возле синагоги им сказали, что люди, которые знают, где проходит прием, уже все находятся там. Тогда папаша Эсбергер в великом отчаянии предложил доехать до деликатесной лавочки: уж там-то наверняка должны знать, где проходит прием, поскольку весь день его люди носили туда пищу. Но тут полицейский комиссар попросил извинения, сказал, что сожалеет, но считает, что уже поздновато еще для одной поездки. Перед тем как расстаться, он сказал папаше Эсбергеру — и это было хуже всего — что если он не найдет свою дочь в течение вечера, то может обратиться за помощью к ним, в полицию. Комиссар, правда, не допускал мысли, что имеет место случай похищения людей; всякое, конечно, бывает, и невест похищают, но он никогда не слышал, чтобы кто-нибудь захотел похитить невесту вместе с женихом и со всеми свадебными гостями…

Так что когда папаша Эсбергер вернулся к празднеству, происходившему на Рейбурн-стрит, чтобы все проверить еще раз, он был в весьма плохом расположении духа. И когда он увидел сцены, представшие ему, всю эту вакханалию, происходившую на свадебном приеме его дочери, в развлекательном заведении, облепленном неприличными афишками, он огорчился еще сильнее и, не будучи обычно буйным человеком, здесь не мог сдержать гнева, клокотавшего в нем. Он пробился сквозь толпу гостей, подошел к Вилли и закатил ему пощечину, после чего совершенно лишился чувств. Сара вскрикнула, поднялась суматоха, папашу Эсбергера потащили из зала на свежий воздух, где он, очнувшись, кругами ходил по тротуару, а затем и вовсе присел на бордюрный камень, обхватив голову руками. Все это послужило для гостей сигналом расходиться, иные, не знавшие о том, что случилось с папашей Эсбергером, выходя на улицу и видя его сидящим на краю тротуара с расстегнутым воротником, обхватившего голову руками, а рядом видя его заботливую дочь, прикладывающую к его лбу смоченный носовой платок, говорили между собой, что, мол, вот, старый человек позволил себе слегка перебрать, и, проходя мимо, старались подавить смешки, чем еще больше раздражали его.

Когда все остальные гости ушли, Эд Сейлер и несколько других парней и девушек из фирмы Германна Глэнца все еще оставались здесь. Вилли и Сара, усталые и приунывшие, ожидали их ухода. Но все намеки, просьбы и даже требования, чтобы они наконец удалились, не имели никакого успеха.

— Не беспокойся о нас, Вилли, — говорил Эд Сейлер, — теперь ты поднимешься, приятель, встанешь на ноги, наладишь с кем надо хорошие отношения, а насчет того, парень, что нам будет поздно возвращаться, ты не волнуйся, мы по-настоящему рады…

Что же, в конце концов, оставалось им делать? Не звать же в самом деле полицию, чтобы выпроводить загулявшуюся компанию за дверь.

Вилли и Сара оба с содроганием думали о том, что внизу их ожидает брачное ложе.

— Думаю, нам пора идти спать, — сказал Вилли.

Сара ничего не ответила; на душе у нее было тяжело, она выглядела так, будто вот-вот упадет в обморок. Внизу она попросила его отвернуться и не смотреть, как она будет раздеваться, но Вилли настоял на том, чтобы она раздевалась прямо перед ним, ведь он теперь ее муж. Он решил даже, что сам разденет ее. Но как он отяжелел от бесконечных выпивок, как измучил его этот день, да и Сара отнюдь не возбуждала в нем эротических вожделений, Вилли был странно бесстрастен, он даже побаивался, что не сможет взбодрить себя и окажется вовсе неспособным выполнить супружеские обязанности. Неуклюже, грубовато он обхватил ее и втиснул ей в губы дикий, душный поцелуй, он даже будто почувствовал жар чувственности, но при мысли о том, какие большие труды ему предстоят, мгновенно охладел. Во-первых, Сара выглядела просто отвратительно, и потом, у нее на лице появилось выражение мученицы, вынужденной покориться неизбежной женской участи. И во-вторых, предстояло великое дело освобождения ее от одежд. Вилли даже перепугался, его дрожащие пальцы вовсе не знакомы со всеми теми тонкостями и разными штучками, которыми скреплены и на которых держатся женские одежды. После того как он разделался со свадебным платьем, он столкнулся с необходимостью удаления белых крахмальных юбок, весьма деликатных вещей, обшитых пышными присборенными кружевами. Далее предстояло обнажить бюст, к чему Вилли отнесся более ответственно, — но вот без всего того, что он снял, оказалось, что Сара, в сущности, плоскогруда, в чем он теперь окончательно убедился; и еще, далее он обнаружил в руках фигурное изделие, нечто вроде небольшого турнюра, прикрепляемого под одеждой к поясу. Затем шел корсет, зашнурованный как спереди, так и сзади. Он попытался найти источник возбуждения хотя бы в процессе расшнуровывания, и он уже даже почти начал возбуждаться от столь эротического занятия, но его руки, пустившиеся блуждать по ее телу, ощутили только жесткие полоски китового уса, какой идет обычно на изготовление дамских корсетов, и — кости своей жены. Ее панталоны оказались тоже достаточно сложно сконструированным изделием, отделанным такими же широкими кружевными оборками, что и на нижних юбках. Стянуть панталоны с жены оказалось не так-то просто. Она дрожала — но совсем не от страсти, — плечи ссутулены, сведены вместе, вся она одеревенела от напряжения, особенно когда он начал снимать белые туфли и шелковые чулки. И вот она обнажена, а он ничего не чувствует, кроме удивления: разве такой мизерный слой плоти, натянутый на довольно банально устроенные кости скелета, может быть рассмотрен как источник возбуждения хоть каких-то чувств в ком бы то ни было? При его неудачной попытке повернуть ее обнаженное тело к свету, он начал паниковать. Он быстро разделся, придерживая длинную рубашку, скрывающую от Сары его сугубую неготовность, которую, кстати, она вполне могла воспринять как должное, поскольку опыта в этих делах абсолютно никакого не имела, будучи вполне невинной и целомудренной девушкой. Грубо — понукая и принуждая себя — он повалил ее на кровать и развел ее бедра; грубость его была простительна, ведь здесь обманутые мужские ожидания; но его мужское бессилие было их общим позором. Он попытался обшарить местность между ее ног, но она не позволила его ищущим пальцам разведать свой путь. И он никак не мог пробудить себя к действию. Он закрыл глаза и попытался представить такую картину: Эд Сейлер и Трина. Девушка перегнулась через стул — это был способ, детально расписанный самим Эдом, — вот поднято ее платье, трусики спущены до колен, обнажена прекрасная плоть ягодиц, ее сочные губы призывают Эда к великой страсти… Представив себе все это, Вилли получил легкий эффект, и он подумал: теперь или никогда, усилие должно быть сделано; дав себе приказ, он сделал это усилие, но промахнулся. На ощупь, в темноте он заставил себя предпринять вторую попытку, но все время помнил, что должен достигнуть цели быстро, иначе эффект, возникший от игры его воображения, может пропасть. Он произвел нажим — ничего: вообще ничего, только сплошная плоть. Где это место? Как, черт побери, его найти? Досадуя, он немного передохнул и задумал вообразить нечто более интересное, чем то, что он вообразил про Эда и Трину. Вновь он призвал на помощь соблазнительные видения, снова они помогли ему добиться желаемого эффекта, снова он предпринял атаку, и снова неудачно. Обратиться за помощью к Саре он не решился. Она же не вызывалась помочь, поскольку думала, что, принимая все на себя, он знает, что надо делать. Таким образом, Вилли промучился почти час, предпринимая попытку за попыткой, но лишить свою невесту девственности так и не смог; в конце концов усталый, истощенный, не способный более к возобновлению атак, поскольку соблазнительные видения, если и мелькали еще, то больше не помогали, Вилли признал свое поражение. Сара, почувствовав облегчение от того, что он перестал, наконец, получать свое противное мужское удовольствие и хотя бы на время успокоился, нанесла ему хладнокровный поцелуй и тотчас заснула. Компания наверху до сих пор еще не угомонилась. Вилли не мог даже уснуть. После того как он проворочался провертелся в постели еще час, он встал, надел рубашку и брюки и поднялся наверх, чтобы сказать Эду Сейлеру и всей честной компании, что человек не может заснуть в свою первую брачную ночь, когда над головой у него такой шум и гам, и спросить, не могут ли они развлекаться немного потише. Но когда он вошел, не успев вымолвить и слова, он стал объектом шуточек определенного разнузданного толка. Вроде того, мол, как он справился с задачей? Итак, наконец-то Вилли позволил себя сцапать. Браво, браво! Кто бы мог подумать, что такое возможно? И как там Сара? Одно из тишайших и чистейших созданий оказалось темной лошадкой! Растрепанные одежды парней и девушек красноречиво говорили Вилли, что во время его катастрофических переживаний они тут неплохо проводили время. Вилли оглядел "Галерею развлечений", замусоренную отшумевшей свадьбой, и подумал: "Вот, значит, каким образом въехал я в свой распрекрасный развлекательный бизнес!"

Книга 2

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава первая

По завершении последнего сеанса Вилли Сейерман спустился в фойе и рассматривал выходящих зрителей. Он любил пообщаться с кем-нибудь из них, если тот не возражал, любил расспросить, что они думают о только что увиденной картине, получили ли они удовольствие от ее просмотра, а если нет, то почему? Понравилась картина, сэр? Рад слышать это. Весьма рад. Одобрение зрителей — музыка для моих ушей. Надеюсь иметь удовольствие вскоре видеть вас здесь вновь. Это ваш сынок? Прелестный ребенок. Как тебя зовут, мальчик? Понравилась картина? Ах ты умница! Прелестный ребенок. Сам я тоже человек женатый, но все еще Бог не благословил ребенком, однако мы с женой не теряем надежды. Рад буду снова видеть вас, сэр, мадам…

С недовольным зрителем он тоже находил способ полюбезничать:

— Я вижу, сэр, вам картина не понравилась. Это огорчает меня, потому что зритель должен уходить довольным, и если я вижу, что он недоволен зрелищем, я сделаю все, чтобы в следующий раз этого здесь с ним не случилось. Да, уверяю вас, я все сделаю, и вы будете вполне удовлетворены моей работой. Вот вам моя карточка, она подписана мною лично, по ней вас пропустят в следующий раз, когда вы придете к нам, три билета по цене двух. Вы согласны? Приходите еще, не пожалеете.

Пройдя туда, где на выставочном подиуме стояла огромная чаша с цветами, Вилли извлекал оттуда слегка поникший длинноствольный тюльпан и возвращался с ним к недовольному клиенту.

— Вы позволите? — спрашивал он преувеличенно учтиво, с легким поклоном, перед тем как преподнести цветок сопровождавшей зрителя даме. — Позволите преподнести эту милую малость вашей супруге? Примите с моим восхищением!

Когда уходил последний зритель, Сейерман заходил в зал и наблюдал, как девушки, светя себе фонариками, ходят между рядами кресел, глядя, нет ли там какого мусора. После этого он доставал из жилетного кармана сигару, снимал с нее целлофановую обертку, откусывал кончик и сплевывал его так сильно, что он планировал до противоположной стены, оставляя там еще одно пятно на краске, и без того уже давно потерявшей свежесть. Перекидывая сигару из одного угла рта к другому, он медленно окутывал себя облаком приятного аромата.

— Все хорошо, девушки, — говорил он, когда они заканчивали уборку. — Все хорошо, можете идти домой.

Он причесывался и затем поднимался по каменной лестнице на первый этаж офиса, где Александр проверял дневную выручку, принесенную кассирами четырех Сейермановых кинотеатров в черных жестяных коробках.

— Не так уж густо, не так уж густо, — сказал Сейерман, прикидывая выручку на глаз. — Но бизнес повсюду плох, здесь ни у кого нет денег. Однако, даст Бог, на все Его воля, война закончится в этом году и дела опять пойдут в гору. У меня масса идей. Трудность в том, что повсюду крутят военные фильмы, а публика не хочет их. Люди потеряли на войне близких, сыновей и мужей, они хотят смотреть такие картины, чтобы забывать, а не вспоминать. Комедии они будут смотреть с удовольствием. "Ружье" — прелестная картина, глядя ее, люди вновь обретают способность улыбаться. "Рождение нации"[11] — это великолепно, ведь если это и о войне, то о прежней, на которой у публики никто не погибал, вот это — развлечение. Но "Берлинский зверь" это не то, что они хотят смотреть. Разве с них и без того недостаточно ужасов?

— Вы ничего не хотите сказать насчет письма из "Эссеней", мистер Сейерман? — спросил Александр. — Уже почти три недели прошло, а они говорят, что хотят получить чек…

— Деньги, деньги, деньги! — взорвался Сейерман. — Они только и могут думать, что о деньгах. Воображение, художество, картины, на которые публика идет с удовольствием, обо всем этом им некогда подумать в их бешеной гонке. Только деньги… Ладно, они не хотят иметь дело с Вилли Сейерманом, это их похороны. Я пойду к своим друзьям из "Вайтаграфа"[12], "Любина", "Патэ"[13], я пойду в "Байограф", пойду в Ай-Эм-Пи[14]. Там сколько угодно режиссеров, и они делают гораздо лучшие фильмы…

— Ай-Эм-Пи и "Патэ" тоже настаивают на предварительной оплате, перед тем как предоставить какой-нибудь фильм для проката.

— Да, это они умеют делать! — с негодованием бурлил Сейерман. — Они делают свои вшивые картины, не стоящие ни цента, и разгоняют зрителей по домам своими вшивыми картинами, а после этого они хотят иметь деньги вперед! Александр, ты знаешь, что мы с тобой сделаем? Мы напишем им письмо. Все как есть. Я скажу тебе, что писать, и ты напишешь гораздо лучше меня. Я нахожу, что пишу не очень-то грамотно, а ты к тому же можешь написать зажигательно! Ты меня понял? Ты напишешь им, что я собираюсь открыть еще с десяток больших кинозалов, так как капитал, который все растет у меня, вполне позволяет мне это сделать, и если они хотят потерять такого хорошего клиента с четырнадцатью кинотеатрами из-за того, что трясутся над несколькими жалкими долларами, добрый им путь, ну а я сделаю свой бизнес где угодно и с кем угодно. Если они предпочитают обходиться без Вилли Сейермана, крупного владельца кинотеатров, то это их могила, а не могила Сейермана. Я полон грандиозных планов, напиши им; если они не желают давать мне своих картин, я открою свою собственную прокатную контору, ты так и напиши им. Пусть они в своих вшивых ослиных норах тискают свои вшивые фильмы, добрый путь! А я, если захочу, могу и сам делать картины! Напиши им все, как я сказал, только грамотно.

Сейерман неистово затянулся своей сигарой и покинул комнату чуть не боком, потому что комната была невелика и так забита множеством предметов, что показать здесь хорошую походку было делом невозможным. Но через некоторое время Сейерман вернулся, пробравшись между рядами деревянных сидений, поставленных друг на друга кабинетных стульев, грудами коробок из-под фильмов и кипами газет и торговых журналов. Сейерман вернулся с выражением бурной целеустремленности на лице.

— А знаешь что?! — сказал он наконец, втиснувшись в кожаное вращающееся кресло. — Это не такая уж плохая идея.

— Какая, мистер Сейерман?

— Делать собственные картины. Почему нет?

* * *

Работа у Вилли Сейермана не была легкой. Александр писал деловые письма, сам их как мог печатал на машинке; он таскал коробки с фильмами от одного театра до другого; он помогал делать экспозицию афиш в их фойе; иногда ему приходилось сидеть в билетной кассе, а подчас, когда демонстратор ленты болел или переходил на другую работу, он заменял его в проекторской, и, таким образом, изучил процесс демонстрации фильмов. Иногда лента рвалась, и Александр научился склеивать ее, сделав, тем самым, открытие, что склейка фильма технологически дело не сложное, и однажды он даже рискнул тайно поэкспериментировать, переклеив части фильма в другом порядке, существенно изменив ритмы и построение сюжета. Он открыл, что если публика до этого просто терпела фильм, едва досиживая до конца, то теперь, в новом варианте, она смотрела его с удовольствием до конца. С комедиями это было вполне возможно. Чтобы выжать как можно больше смеха из какой-нибудь ситуации, достаточно было подчас просто ввести в нее фрагмент из другой части; иногда успех зависел даже от величины вводимого фрагмента или даже от того, что он снят в ином темпе. Можно было играть в это на слух, на ощупь, методом проб и ошибок, можно было монтировать и перемонтировать до тех пор, пока не получалось максимально смешно. Александр разнообразил свои эксперименты, он, например, перемещал фрагмент с информаций, которую режиссер фильма считал нужным поставить в начало ленты, в конец. Такое перемещение не всегда оправдывало себя, но чаще замена была правильной; поступал он и наоборот: то, что режиссер не спешил обнаружить, он перемещал в начало, и это тоже нередко давало хороший результат.

* * *

Однажды Александр пришел в офис и обнаружил своего хозяина сидящим за столом, его большая тяжелая голова покоилась на ладонях, он плакал, не стыдясь своих слез.

— Что с вами, мистер Сейерман?

Тот поднял на Александра глаза, но ничего не делал, чтобы осушить на своих щеках слезы.

— Десять недель я ожидал, я ждал, и я ждал и ждал, и еще ждал, и еще… Ты знаешь, я терпеливый человек. Я обещал им десять сотен долларов за место на Рейбурн-стрит, я обещал, ибо я, конечно, еще не имел этих денег. И я ждал столько, сколько они находили нужным…

Сейерман встал, засунул руки в карманы брюк, а голова его еще глубже погрузилась в воротник рубашки.

— Александр, — сказал он в своей трагифилософической манере, — ты знаешь разницу между никем и кем-то? Я скажу тебе. Когда ты никто, ты должен ждать; когда ты кто-то, ты заставляешь ждать других. Десять недель я ждал, а они все заставляли и заставляли меня ждать. Я ненавижу эти грабительские ухватки, но что я мог им сказать? Теперь-то я сказал бы им что угодно, но тогда у меня такой возможности не было. Я ждал, и улыбался, и говорил: спасибо, сэр; и еще говорил: я предугадываю ваше дальнейшее решение, сэр; и еще говорил: я надеюсь, мы сумеем довести наши переговоры до быстрого и положительного решения. Вот все, что я мог им говорить: спасибо, сэр, вы совершенно правы, сэр. А тем временем, ты знаешь, как я нашел деньги? Ох! Мои мучители, они не ждали меня: хотите покупать покупайте, только решайте в сорок восемь часов, сорок восемь часов мы подождем, у нас есть и другие покупатели, и все в таком роде. Они знают, как загнать тебя в угол, они даже знают, что ты чувствуешь, когда они лягают тебя копытом в кишки…

Текущие дела и заботы сделали из Сейермана своеобразного рефлектанта, размышляющего ветвисто и замысловато. Александр все никак не мог понять, к чему он клонит, но из следующей тирады смысл вышесказанного разъяснился.

— Александр, — продолжал Сейерман после минутного молчания, — в браке я несчастный человек, я женат на женщине, нисколько для меня не привлекательной. Я женился на некрасивой девушке, и что еще хуже, я женился на тощей девушке. И вот я тащу все это на себе, Александр, это наказание за то, что я женился не по любви. Я женился из-за ее приданого, из-за вшивых нескольких сотен баксов, которые дал за ней отец. Я думал тогда начинать свой бизнес, вот почему я и женился. Никогда не делай таких вещей, Александр, ты жестоко поплатишься за это. Теперь я за это плачусь. У всякого человека бывает трудный момент в его деле, но он, по крайней мере, приходит домой, к женщине, которую он любит, которая дает ему некоторое наслаждение, некоторое удовлетворение — это уже немало. Но вот я — я прихожу домой, как в могилу. Пойми меня, Сара неплохая женщина, она добрая мать, добрая, светлая натура, но она тощая, тощая — ты понимаешь? Тощая на взгляд, на ощупь и тощая в своем сердце, — он для убедительности прижал руку к своему сердцу. — Как ей удается быть такой тощей? Я не понимаю. Дочь человека, который держит деликатесную лавку. И эта лавка набита такими вещами — пальчики оближешь. Холодное мясо и фаршированная рыба, и бублики, и связки сосисок и сарделек, и свежеиспеченные булочки с тмином, и заливной карп, и рулеты, и копчушки, и штрудели. Но она — тощая! Никогда не женись на тощей девушке, Александр. Они раздвигают для тебя свои ноги всегда с таким выражением, будто приносят себя в жертву.

В то время, как он говорил, вошла мисс Тоулби, кассирша, она принесла черную металлическую коробку с выручкой. Сейерман молча следил за ее движениями и проводил ее взглядом, когда она, положив коробку и приветливо сказав: "Доброй ночи!", направилась к двери.

— Вот что я называю женщиной, — заявил Сейерман с пылким энтузиазмом, когда дверь за ней закрылась. Александр, соглашаясь, кивнул. — Но она и не смотрит на меня. Я ведь вижу. А почему? Скажи! Я, конечно, не виню ее. Я тут как-то шлепнул ее разок по заду — невинный легкий шлепок, совсем не больно — но она повернулась ко мне и серьезно так говорит: пожалуйста, мистер Сейерман, не делайте больше этого, или я, мистер Сейерман, подам вам заявление об уходе… Вот как они мне говорят. Но в один прекрасный день все переменится, Александр. Они еще будут благодарить меня, если я шлепну их… Я знаю, у меня смешная наружность. Знаю. Но я говорю тебе, Александр, в один прекрасный день они перестанут говорить мне свое: пожалуйста-не-делайте-так-мистер-Сейерман…

— Мне не кажется, что у вас такая уж смешная наружность, мистер Сейерман.

— Ах, тебе не кажется… Ты, Александр, добрый малый. Мне хотелось бы иметь такого сына, как ты.

Сейерман подошел к окну и смотрел, как мисс Тоулби спускается по лестнице; каждое ее движение нравилось ему, и он вспомнил, как всегда вспоминал в грустные минуты, свою молодость, время, когда он работал закройщиком в фирме "Германн Глэнц и сыновья". Вспомнил, как в шесть тридцать вечера девушки выпархивали из здания, бросая вызов множеству алчных глаз; не было там более алчных и голодных взоров, чем у Вилли, уже даже тогда. Ах, как менялись эти девушки! Днем, на работе, такие бесцветные и невыразительные. Но в шесть тридцать!.. В сумерках они казались такими горячими и сияющими от жара, разгорающегося в их крови. Они светились совсем как светлячки!

* * *

— Ты ничего не ешь, — сказала Леушка.

— У меня совсем нет аппетита, — ответил Александр.

— Возьми, поешь еще немного. Человек должен есть.

— Я не голоден.

— Съешь, по крайней мере, кусочек мяса, это легкая пища, даже инвалид может это есть.

— Оставь, мама, съем потом, не хлопочи из-за меня.

— Я не знаю, чем тебя кормить, ты ничего не ешь.

— Мне нужно кое-что обдумать, я совсем не голоден. Не сменить ли нам тему?

— О чем же нам говорить? Ты ведь считаешь, что я не могу дать тебе ничего, кроме еды.

— Ради Бога, прошу, перестань так говорить.

— Мать есть мать, и она выполняет свой долг.

— Ты все время раздражаешь меня, мама.

— Разве не о твоем благе я забочусь?

— Я знаю, знаю, ты желаешь мне добра, но ты раздражаешь меня, впихивая в меня пищу, когда я совсем не голоден. Позволь мне самому определять, когда я хочу есть, а когда — нет.

— Я сделала тебе пюре, совсем немного картофеля с молоком.

— Нет, мама. Я вообще не хочу есть. Ничего не хочу, — с этими словами он сильно оттолкнул от себя тарелку.

— Впервые слышу о таких вещах.

— Хорошо, ты услышала о них теперь.

— Ты не заболел, Алекс?

— Нет, я здоров. И я миллион раз просил тебя не называть меня ни Алексом, ни Элекси. Меня зовут Александр.

— Это так важно?

— Раз я говорю тебе об этом, значит, это для меня важно, — сказал он с возрастающей яростью. — Ты и сама прекрасно знаешь, что для меня это важно. Человека можно довести до безумия этой привычкой постоянно его опекать…

— Хорошо же ты говоришь с матерью. Я могу довести его до безумия! Как такие слова могли сорваться с твоих уст?

— Да неужели ты не видишь, что большинство твоих слов постоянно выводит меня из себя? Оставь же меня в покое, прошу тебя.

— Это от того, что ты все время сидишь дома, — сказала она с проницательным видом. — Сколько раз я говорила твоему отцу, что это нехорошо для ребенка, все время сидеть дома. Никогда ничего не видеть. Что это за жизнь? Ты слишком много думаешь, вот почему тебе так трудно справиться со своими нервами. Ты робок с девушками, а ведь этого не должно быть, ты такой изящный мальчик…

— Ради Бога, мама! — крикнул он, вскакивая из-за стола и бросив кож, который до того вертел в руках на стол. — Прошу тебя, замолчи! Оставь все эти свои замечания при себе. Мне надоело все это слышать, уйди, уйди! Я не вынесу больше, не выводи меня из терпения. Все время, все время! Это как гвозди, которые забивают тебе в голову!

Ее лицо стало трагичным и мрачным, оно исказилось тем выражением, которое, как он знал, было предвестьем слез.

— Как ты разговариваешь с матерью, — сказала она. — Неужели я этого заслуживаю? В муках родила его на свет — в муках! И вот что я получаю! И это вся моя награда!

— О, перестань, перестань!

Он чувствовал, как гнев неудержимо поднимается в нем, он почувствовал негодование; скоро он может сорваться на тот самый отвратительно высокий крик, каким кричат, ругаясь, соседи. В такие минуты все заботливо привитые ему американские манеры сходят на нет, невозможность сдержаться, казалось, опустошает его, и он превращается в одного из тех типов, которых так ненавидит и презирает. Размахивающих руками, говорящих запальчиво и громогласно… Это было похоже на то, что из него выламывается наружу некая другая персона.

— Не плачь! — угрожающе закричал он, дико и хрипло от напряжения. — Не плачь! Не используй против меня это оружие!

Его мать плакала; на лице выражение мученичества, рука ее прижата к сердцу, словно его пронзила острая боль. Им овладело нечто вроде бешенства. Она использует слезы, чтобы заставить его замолчать, чтобы он подошел к ней — как он привык делать, — чтобы она могла обнять и поцеловать его и сказать ему, как она его любит, и что живет только для него, и что желает ему только самого лучшего. Но он не мог заставить себя подойти к ней. Он не мог сейчас даже подумать о том, чтобы поцеловать ее. Между ними возник огромный разлом, которого этого он не мог преодолеть, по крайней мере сейчас. Он знал, что позже, когда это состояние пройдет, он почувствует страшные угрызения совести, но сейчас он ничего не мог. Он сделает этот шаг навстречу ей в другой раз, он выразит ей свою любовь, хотя бы косвенно, но потом, потом. Разгневанный, он выскочил из кухни, хлопнув дверью, и бросился на большую кровать. Эти сцены были так отвратительны! Позже, когда он немного успокоился, он возвратился на кухню. Он извинился перед ней, зная, что иначе будет терзаться весь вечер.

— Мама, — сказал он спокойно, холодно, наполовину овладев собой. — Я не люблю этих ссор с тобой, но постарайся ты понять. Все, что другие люди считают правильным, меня не интересует. Я не выношу этого. Я не похож на других людей. — И затем, ссылаясь на слова, так часто повторяемые его отцом, слегка застенчиво улыбнувшись, он прибавил: — В конце концов, Сондорпф я или нет?

* * *

В 1919 году Вилли Сейерман имел восемь залов для просмотра кинофильмов, дающих хорошую выручку, в рабочих кварталах. Вдобавок к имеющимся кинотеатрам он занялся прокатным бизнесом. Существование контор, распределяющих картины, которые сами этих картин не делали, а были только посредниками между кинопроизводчиками и теми, кто демонстрирует фильмы, всегда раздражало Сейермана, так что в конце концов он сам решил заняться этим делом. Прибыль здесь можно было получить без особых затрат, и Сейерман не видел, почему бы ему не заняться этим. Его контора "Прокат Превосходных Картин" была сравнительно небольшим предприятием; но она была связана с солидными студиями, снимающими наиболее ходовые фильмы. Дело он имел в основном с иностранными фильмами и сомнительными комедиями, а также с фильмами о путешествиях — словом, со всем тем, что наиболее крупные прокатчики-демонстраторы не хотели брать. Он рассматривал прокат как побочное занятие; главной его заботой были кинотеатры, ежедневно собирающие реальные деньги. По этой причине он поручил вести дела в "Прокате Превосходных Картин" Александру. В целом это были хорошо отлаженные операции. Распределитель записывал договорную сумму за право давать в прокат определенные картины или серию картин — на своей территории. Первоначальные издержки от пересылки денег производителям составляли от 35 до 50 % от возможной выручки. Создатели картин имели право проверять книги учета, чтобы удостовериться, что их не надувают, но держатель таких книг был, как правило — особенно при небольших партиях продукции — не всегда надежен. Для Сейермана, погруженного в работу со своими кинотеатрами, это вообще являлось делом незначительным, — он считал это нормальной практикой бизнеса и не относился как к чему-то нечестному к факту существенного занижения суммы выручки на бумаге, тем самым сводя сумму назначенную создателям фильма, к абсолютному минимуму. Зная, что невыгодность больших обменов служит как бы оправданием и что прокатчики, так или иначе, все равно получат выручку от ленты в гораздо большем размере, чем первоначально затратили на ее получение, к нему приходили в основном низкосортные производители-поставщики, да и то лишь до тех пор, пока не были сметены более солидными компаниями. В таких обстоятельствах было весьма сомнительно, что "Прокат Превосходных Картин" вырастет когда-нибудь во что-нибудь крупное. Предложение Александра просматривать некоторые картины до того, как "Прокат Превосходных Картин" согласится взять их для дальнейшего распространения, не вызвали у Сейермана особого энтузиазма. Он думал, что это пустая трата времени. Картины о путешествиях по Африке были картинами о путешествиях по Африке, и короткометражки Стенли Лупино были короткометражками Стенли Лупино. Зачем тратить время на просмотр дешевых лент? Главное здесь определить масштабы платежей, и если удается заплатить меньше цен, существующих на рынке, Сейерману этого вполне достаточно. Но если Александр желает тратить свое время, — он подчеркивал: свое собственное свободное время — Сейерман не станет возражать против его занятий просмотрами. Александру же эти просмотры нравились, потому что на них он знакомился с некоторыми создателями картин и в разговорах с ними узнавал о стоимости картин, и на какую выручку может рассчитывать постановщик, когда деньги начинают поступать с разных рынков. Скоро — хотя в школе у него были сложные отношения с арифметикой — он научился производить вычисления в уме в то самое время, как небрежно разговаривал с кем-нибудь на совершенно не относящуюся к финансам тему. В деловых отношениях он не робел перед постановщиками и не стеснялся их; как представитель покупателя, он обращался с ними вежливо и уважительно, но не более того. Его мнением дорожили. Если лента ему нравилась, постановщики были, естественно, довольны. Если же он разочаровывался в ленте, то они были разочарованы тем, что он разочарован лентой. Действительно, он был в деловых отношениях с людьми нижнего эшелона бизнеса, но никто из этих людей не льстил ему, не искал его расположения, отношения были вполне естественными.

На этих просмотрах он несколько раз встречал молодого человека по имени Льюис Шолт, служившего по торгово-финансовой части в компании, производящей картины о путешествиях, предназначенные для показа Америки американцам. Эта компания имела частые деловые контакты с отдаленными общинами страны и была одним из поставщиков Сейермана. Александр не видел Льюиса Шолта на просмотрах вот уже несколько месяцев, потому что — как тот позже объяснил — фирма, в которой он работал, разорилась; но в один прекрасный день он объявился в офисе театра "Бизу". Кажется, он работал теперь в нескольких местах, и пришел к Александру с предложением. Он обратился именно к Александру потому, что имел высокое мнение о его проницательности, и хотел что-нибудь дать ему на пробу. Александр, напротив, почти не вспоминал о Льюисе Шолте, когда он отсутствовал, и вообще думал о нем, как об изворотливом, вспыльчивом и, в общем-то, ненадежном человеке; он не доверял ему и даже испытывал к нему нечто вроде подозрительности. Но он научился сдерживать свои чувства там, где это касалось дела, и, увидев его, выказал некоторый интерес, осведомившись с изрядной долей небрежности о том, где он пропадал. Объяснив причину отсутствия, Льюис Шолт сказал ему:

— Я получил для вас картину Вальтера Стаупитца.

Он знал, что ему не надо объяснять Александру, кто такой Вальтер Стаупитц: для Александра Стаупитц был бог, стоящий в одном ряду с Гриффитсом[15], Строухеймом, Чаплиным[16] и де Миллем[17] как одна из величайших фигур американской киноиндустрии.

— Ну и что вы предлагаете мне делать с картиной Стаупитца? Он же выпускается через Ай-Эм-Пи. Они финансируют его.

— Я знаю. Но у него сложились с ними такие отношения… При определенных обстоятельствах он может забрать свою картину и отдать кому-нибудь другому.

— Любая крупная компания будет счастлива взять картину Стаупитца, — сказал Александр. — С какой стати они отдадут ее нам?

— Ну, тут кое-что есть… — сказал Льюис Шолт конфиденциально. — Там какие-то хитрые штуки в картине, думаю, что небольшое предприятие, вроде того, что принадлежит Сейерману, проглотит эти штуки лучше кого бы то ни было. В конце концов, я заведую у Стаупитца торговой частью, и я предлагаю вам это, если вы захотите, конечно, взять.

— А что за хитрые штуки?

— Ну, как сказать… В принципе это вас интересует?

— Я должен поговорить с мистером Сейерманом, но в принципе — в принципе это меня интересует.

— Думаю, неплохо бы вам сначала посмотреть самому, а потом уж говорить с Сейерманом о сорте покупки. Если сделка состоится, вы тоже можете кое-что получить.

— Это не обязательно. Но все же скажите мне, почему вы хотите продать Сейерману картину Стаупитца? Две его последние ленты сорвали неплохой куш. Вообще, о какой картине идет речь? Вы имеете в виду "Арлезию"?

— Ух, верно! Откуда вы знаете? Название, конечно, вшивое, но его можно заменить. А что конкретно вы знаете об этой картине?

— Знаю, что он делал ее четыре месяца, я прочитал об этом в "Варьете". Они писали, что сюжет засекречен.

— Все верно. Именно об этой картине я и говорил, — сказал Льюис Шолт.

— Нельзя ли о деле поконкретней?

Льюис Шолт подбирал слова осторожно, но понемногу становился искреннее и наконец сказал:

— Буду честен с вами, Александр, с этой картиной есть проблемы. Именно поэтому у меня и появилась возможность предложить вам это выгодное дело. Надо заплатить пятьдесят тысяч долларов, и только двадцать процентов от дохода — создателю.

— Но какие же там проблемы?

— Думаю, вам лучше посмотреть картину самому, боюсь, что не смогу объяснить, в чем дело, я не специалист по художественной части. Это их проблемы. Все эти штуки-трюки. Это великая картина, возможно, даже величайшая, но трюки…

— Хорошо, — сказал Александр, — когда я смогу посмотреть ее?

— Завтра. Во второй половине дня. Годится? Я оставил ее в одном кинотеатре.

— Ладно. А где?

— Увидимся завтра после обеда и пойдем. Но вы смотрите, не назначайте на этот вечер свиданий, картина идет четыре часа двадцать минут.

На следующий день в маленьком просмотровом зальчике при одном из кинотеатров Бродвея Александр увидел "Арлезию". Льюис Шолт следил за его реакцией, но Александр старался не выказывать своих чувств, что было не так просто. Он просмотрел самый замечательный фильм из всего, что он видел. Все ленты, виденные им до того, показались ему примитивными и неуклюжими в сравнении с "Арлезией", на которой лежал отпечаток экстраординарной личности его создателя, Вальтера Стаупитца. Рядом с существующей стандартной продукцией фабричного производства эта картина выглядела неповторимой, как отпечатки пальцев. Но Льюис Шолт оценивал картину невысоко из-за, как он говорил, хитрых штук. На самом деле это была история двух привлекательных сестер, уничтоживших человека, путавшегося с ними обеими по очереди. Но было нечто, придающее едкий саркастический оттенок стереотипной, в общем-то, ситуации, — весьма модному тогда сюжету о двух сестрах, соперничающих из-за некоего господина. В "Арлезии" все обстояло чуть иначе. Обычный сюжет начинал здесь потихоньку разворачиваться во что-то такое, что имело двойное дно; оказывалось, что господин в этой истории только пешка, с помощью которой обнаруживалась неестественность отношений между сестрами. Первая сцена, вызывающая шок, показывала Арлезию в тот момент, когда она подглядывает за сестрой, Лоттой, занимающейся любовью с офицером австрийской кавалерии, чью роль сыграл сам Стаупитц. Сначала кажется, что слежка вызвана ревностью Арлезии, поскольку кавалерийский офицер ее любовник; но когда она входит, прерывая тем самым то, чем они заняты, становится ясно, что это вызвано ее любовью к сестре. Герой, типичное создание Стаупитца, сам стал жертвой чувственности: бездушный соблазнитель, невольно разбудивший чувства, которые в конце концов погубят его самого. Этих двух женщин он счел за прекрасную добычу, за двух благовоспитанных дурочек. Отдельные темы, многие интимные сцены публика могла счесть непристойными, в лучшем случае — нелепо-странными, но в основном и тем и другим. Запомнилась сцена, где Арлезия перебирает шелковое нижнее белье сестры, рассматривая каждую вещь отдельно и от этого возбуждаясь. В той сцене, где Арлезия своим появлением прерывает любовный акт между сестрой и офицером, последний намекает, что он с радостью может сделать одолжение обеим сестрам одновременно. Были и еще сцены того же сорта. Первое, что подумал Александр, что этот фильм никогда не будет показан.

По дороге домой он размышлял об этом фильме и у него появилась идея, которую, как он считал, стоило попытаться внушить Сейерману. Он обсудил с ним это на следующий же день. Причем, едва услышав название, Сейерман сказал, что он все об этой "Арлезии" знает. От этой ленты отказались уже все прокатчики страны. Компания, финансировавшая создание этого фильма, уже решила списать его. И было бы просто безумием брать такой фильм хотя бы за цент, если по всей стране невозможно найти кинозала, согласного его показывать. Даже если кто и решился бы прокатать эту ленту, им просто не дали бы этого сделать: моментально поднимутся все общественные моралисты, группами и поодиночке, и уж они постараются подключить сюда полицию и добиться закрытия зала, который имеет наглость показывать такие фильмы. Александр выслушал все это и ответил:

— Но я вот что придумал. Картина идет четыре часа двадцать минут, вы можете вырезать из нее кое-какие фрагменты так, чтобы это выглядело простой историей двух сестер, любящих одного человека; на такой сюжет с удовольствием пойдет публика, это модный сюжет. Вы просто вырежете все сексуальные и сомнительные сцены, а на поверхности останется вполне приличная история. Пусть это и будет немного дерзко, но дерзко в допустимых пределах. Я могу так вам изрезать этот фильм, что никто против него и не пикнет. А вы завоюете публику, поскольку фильм, кроме всего прочего, будет еще иметь репутацию полемической ленты. В таком виде у фильма может быть большой успех. На этом даже можно сделать рекламу: картина, которую никто не хотел показывать. И вообще, они предлагают весьма выгодное дело, я имею в виду финансовую выгоду.

Финансовый аспект дела имел для Сейермана, конечно, решающее значение. До этого он никогда не записывал столь крупную сумму — пятьдесят тысяч долларов; к тому же создателям фильма нужно было отчислить только 20 % дохода, в то время как обычно отчислялось от 30 % до 50 %. Компания, очевидно, не надеялась получить что-нибудь существенное, кроме этих пятидесяти тысяч долларов. Конечно, это большая сумма, тем более что картину почти нельзя показывать. Но вот если сделать так, чтобы прокатывать этот фильм в обычном порядке, он принесет уйму денег. Сейерман отважно силился представить себе эту уйму. Но у него была довольно своеобразная фантазия, фантазия, которая вечно дает себе окорот. Вот и здесь что-то мешало… Очевидно, имелся какой-то неучтенный пункт, который не позволит ему сделать здесь уйму денег. И, сосредоточившись на этом, он быстро понял в чем дело: компания, финансировавшая Стаупитца, могла и сама все это проделать с фильмом.

— Здесь может быть заминка, — сказал Сейерман.

— Я скажу вам, что за заминка, — ответил Александр. — Стаупитц, когда подписывал контракт со своими финансистами, указал в нем, что его картины не могут быть купированы без его разрешения, а он заранее оговаривает запрет на вырезку хоть одного фута пленки.

— Так как же мы будем резать?

Александр засмеялся:

— Разве Стаупитц с нами подписывал контракт? И потом, мы ему просто не скажем.

— Ты думаешь, что он ничего не заметит? — ехидно спросил Сейерман.

— Нет, он заметит, но будет поздно. Мы сделаем сотню копий и пустим ленту одновременно в сотне мест. Он имеет право наложить запрет на демонстрацию картины, но я знаю, что делать, я сохраню все вырезки из его фильма. Допустим, он обратится в суд. Кого он переиграет? Он и сам не пойдет в суд, ибо он знает, что ему нечем оправдать те сцены, которые мы купируем. Как он объяснится перед присяжными, этими моралистами? Его угрозы действенны только в споре с Ай-Пи-Эм, поскольку те могут выпустить картину только в ее первозданном виде. Но в первозданном виде они ее выпустить не могут; и даже если они опередят нас, разорвут с ним контракт, искромсают картину и начнут ее прокатывать, он все равно не станет с ними судиться. Но они, конечно, и сами на это не пойдут. Так что, мистер Сейерман, я уверен в успехе нашего предприятия и готов лично вложить пятьсот долларов в картину.

Сейерман засмеялся:

— Итак, он вложит пятьсот долларов, а мне останется только выложить остальные сорок девять тысяч пятьсот.

Глава вторая

В те вечера, когда он не был занят в конторе, Александр совершал прогулки вдоль Пятой авеню до угла Сорок второй улицы; он шел спокойным размеренным шагом мимо тех великолепных львов, что охраняют вход в мраморное великолепие Публичной библиотеки. В главном читальном зале с его итало-ренессансным потолком, с его бесплатной выдачей бумаги и карандашей, с его постоянно сменяющимся населением — студентами, научными работниками, священниками, писателями, биологами, химиками и другими искателями знаний самой разнообразной наружности, от изящно одетых матрон до слегка неряшливых юнцов, — Александр проводил немало свободного времени. Он предпочитал Нью-Йоркскую Публичную библиотеку всем другим, меньшим библиотекам города главным образом потому, что здесь царил дух космополитизма, здесь запросто можно было сказать новоприбывшему иностранцу, что его кожаные каблуки чиркают по мраморному полу, оставляя черные отметины, и добавить, что натуральные американцы и даже натурализированные иммигранты, отправляясь в библиотеку, обуваются обычно в туфли на резиновой подошве. Он наслаждался роскошеством убранства, и всегда, входя в свойственную этой библиотеке благоговейную тишину, он ощущал присутствие знаний; путь благочестивого верующего есть постоянное ощущение присутствия Божия. Здесь, в непосредственной близости двух или более миллионов книг он чувствовал, что именно здесь может найти некий ключ, которым откроет для себя мир, ключ, который сокровища мира сделает его сокровищами. Этот магический ключ, этот "Сезам, отворись!" несомненно находится здесь, в бесконечных отвесных утесах книг, надо только правильно выбрать фолиант и открыть его на нужной странице, и тогда он узнает нечто — он не мог себе даже представить, что именно, — что объяснит ему мир исчерпывающе и всесторонне. Он должен отыскать это интуитивно, и он даже думал, что найдет здесь то неведомое, что придает лицу вечного его преследователя из детских кошмаров тот странный, знающий взгляд. Сначала он читал беспорядочно, выбирая книги из-за названия, обещающего некое открытие; позже его интерес привлекли определенные темы — философские дискуссии, научные феномены, некоторые аспекты природы и разума; смотрел он и другие книги, отыскивая неуловимые ответы в джунглях ненужностей. И чем больше он читал, тем больше, казалось, усложнялись вещи, явления и связи между вещами и явлениями, идеи, найденные в одной книге, давали временное удовлетворение, позволив проникнуть в некий предмет, но часто другая книга ставила под сомнение ценность предыдущей, оспаривала ее. Он научился читать очень быстро, пролистывая страницы в поисках самого существенного, что находится в данной книге, причем нередко он, читая все быстрее и быстрее, чувствовал, как им овладевает волнение, почти азарт, нарастающий с каждой страницей, и чем ближе к концу, тем больше надежда, что вот-вот несомненно он найдет то, что нужно. Но книга кончалась, он как бы вылетал из нее, а смысл так и не был найден, вновь удаляясь от него в мировое пространство; тот кульминационный миг открытия, которого он ждал, тоже неуловимо отдалялся, и тем быстрее, чем быстрее он за ним гнался. Всякий раз отчаяние овладевало им: он никогда не будет способен уловить этот некий великий смысл всего.

В конце концов, чувствуя головокружение и даже стыд от своей неспособности разобраться во всей этой противоречивой информации, он принял практическое решение: отныне он будет читать только энциклопедии, начнет с буквы "А" и, перескакивая через то, что ему неинтересно, дойдет до буквы "Z". Потом, по крайней мере, он будет знать все, что надо знать людям в разумных пределах.

Он составил план действий на десять месяцев, и уже дошел до статьи "Аристотель", так что начал даже думать, что, хоть и приходится отвлекаться, но все же он реально может выполнить задуманное, как бы оно ни казалось невозможным. А отвлекаться приходилось, поскольку часто рядом могла сесть девушка, и тогда его сосредоточенности приходил конец; вместо того, чтобы прочесть тридцать тысяч слов, он настраивал себя на возможность проведения вечера с этой девушкой; он мог бесконечно перечитывать некую сентенцию, пока его мозг прокручивал разные варианты предполагаемого знакомства: как он обратится к ней, что скажет, одним словом, он переключался на ту область, которая была не меньшей частью самоусовершенствования, — область возвышенную и благородную. Воображаемые им события, исполненные таинственности, более способствовали озарению, нежели все эти энциклопедические знания; вот что стояло между ним и его тягой к просвещению. Он слишком часто уносился вдаль, подхваченный мощным потоком грез, и у него не было сил для противодействия. Вот и сейчас неподалеку расположилась пухленькая притягательная блондинка, листающая книгу с эскизами моделей одежды, в то время как глаза ее блуждали по залу, будто призывая кого-то прийти и прервать ее неопределенное состояние, тоже далеко не похожее на поглощенность поисками познаний. Александр был не единственным, кто приметил ее и принял сигналы ее взоров. Через стол сидел молодой человек, которого он и раньше встречал в библиотеке; у него были довольно длинные, соломенного цвета волосы, широкие ноздри и постоянно улыбающиеся серо-голубые глаза. Александр не мог точно определить, из какой именно страны он прибыл, но было в незнакомце что-то славянское. Он взглянул на девушку холодноватым, оценивающим взглядом, вроде бы искательным, но без малейшей тени неуверенности. Весь его облик был окрашен непринужденностью и какой-то — отнюдь не вызывающей — самоуверенностью, которой Александр так завидовал. Их глаза встретились, красноречиво говоря о том, что интересы их пересеклись, и молодой человек славянского типа поднял брови в любезно-состязательной вопросительности. Это была скорее уступка, похожая на то, как уступают в трамвае единственное свободное место. Александр отклонил предложение небольшим покачиванием головы, после чего молодой человек встал и подошел к девушке.

— Не слишком ли долго вы читаете эту книгу? — спросил он.

— Дело в том, что… Да, собственно, нет. Можете взять ее. Я только заглянула, но это совсем не то, что мне нужно.

Он взял книгу и посмотрел название. "История костюма".

— На какой предмет вы ее читаете?

— Просто интересуюсь. А вам она зачем?

— Мне она не нужна.

— Но вы же спросили…

— Нет, я не так спросил. Я хотел сказать этим, что вы устали. Я хотел спросить, куда вы пойдете, дочитав эту книгу?

— О, я поняла, — сказала она с внезапной холодностью.

— Хорошо, но какой еще повод мог я найти, чтобы подойти к вам и заговорить? Ну, что вы на это скажете?

Она пожала плечами, как бы говоря, что это ей совершенно безразлично.

— Послушайте, — сказал он, понижая голос почти до шепота. Вот вы читаете "Историю костюма", и вам она надоела. Уверяю вас, что мне почти так же, как вам ваша "История костюма", надоели "Schonsten Heiligenlegenden in Wort und Bild"[18].

— Ваши… что?

— Это книга немецкого священника XIX века, изданная неким Шмидтом. Я читал ее в надежде услышать призыв Божий. Но, потратив на это двадцать минут и усиленно прислушиваясь, так ничего и не услышал, поэтому я решил освободить себя от этого занятия и подумать о том, как лучше и интереснее провести этот вечер. Вы, полагаю, тоже думали о вечере?

— Да, я должна была встретиться тут кое с кем.

— Вот это да! Как же он посмел заставить вас ждать его понапрасну? Вы ведь уже полчаса ждете, не меньше. И вы что, намерены ждать его до закрытия библиотеки? Как вас зовут?

— Джоанна Прингль.

— Вы спорщица, Джоанна Прингль… А я вам сразу должен сказать, что я ненавижу спорщиц. Я очень редко обращаюсь к женщинам, если в них нет полного послушания и полного согласия. Кроме того, я весьма не жаден. Иногда я дохожу даже до того, что позволяю себе угостить даму ужином, если, конечно, это не разорит меня вконец.

Его насмешливо-агрессивная манера смягчалась галантной улыбкой, все время играющей на губах, и обезоруживающим мальчишеским смехом в глазах.

— Ну а теперь хватит вам цепляться за "Историю костюма", как за соломинку, натягивайте-ка ваши перчатки, отбросьте тяжкие размышления — это губительно для цвета лица — и марш вперед. Все наиболее удачные решения принимаются быстро, под влиянием минуты. Ну а если вы отклоните мое предложение, вы будете раскаиваться всю оставшуюся жизнь, ибо никогда уже не узнаете, от чего именно отказались. Ваше неудовлетворенное любопытство будет терзать вас вечно. С другой стороны, если вы примете мое приглашение, вы доживете до глубоких седин с надежным знанием того, что вы могли отклонить, но не отклонили. Вы следите за логикой моей мысли, не так ли? Ну хорошо, Джоанна Прингль, дайте мне вашу руку… Дайте же мне вашу руку.

Вопросительно, с озадаченностью в глазах она покорно подала ему руку. Он взял ее, рассмотрел, сильно сжал в своей и за ручку, как взрослый ведет ребенка, повел ее через зал к выходу и увел из библиотеки. Перед тем как скрыться за дверью, он обернулся и через плечо подмигнул Александру.

Александр наблюдал за ходом всей операции с восхищением. Он видел, как знакомятся с девушками американские парни, и они всегда казались ему бестактными, непристойными или смущенно банальными, их методы знакомства были примитивны. Притом они сохраняли страшное самодовольство. Но манера этого человека знакомиться с девушкой была так спокойна, лишена напряжения, так остроумна и естественна, а главное, легка и без малейшей тени непристойности или угодничества. Александру всегда казалось, что ухаживание за девушкой требует чуть ли не раболепства, но этот молодой человек продемонстрировал ему, что можно обойтись и без всего этого. Он просто брал на себя руководство действиями. И он даже не был особенно хорош собой, просто остроумен и властен.

Через несколько дней он, вновь появился в библиотеке и, увидев Александра, подошел к нему с разговором. О той девушке он не упомянул.

— Боже, — сказал он, садясь рядом с Александром, — вы так усердны в работе. Ваше усердие просто бросается в глаза. Я не первый раз вас вижу. Если я прервал ваши занятия в важный момент, просто скажите, и я исчезну. — Но он не стал дожидаться ответа и продолжал говорить: — Люди, прерывающие ваши труды, когда вы пытаетесь усердно работать, просто адские отродья. Не так ли? Я и сюда-то прихожу только потому, что ищу тишины и покоя, здесь хорошо думается. Там, где я живу, всегда полно людей. Трудность еще в том, что людей-то я люблю, люблю, когда они толкутся вокруг меня, но как освободиться от них, когда тебе надо побыть одному? Я вижу, у вас нет таких проблем, вы умеете погружаться в работу, железная дисциплина. Боже, как я завидую вам. Вы фантастичны. Вы студент?

— Нет, просто читатель.

— Меня зовут Пауль Крейснор, — сказал он, пытаясь рассмотреть, что Александр читает.

— А я Александр Сондорпф.

— Немец?

— Нет. Родом из Австрии.

— Простите мое любопытство, но почему вы читаете об Аристотеле в энциклопедии?

— Я не читаю об Аристотеле. То есть читаю, но не специально об Аристотеле. Просто я начал с буквы "А".

— Вы хотите сказать, что вы читатель энциклопедий?

— Да.

Пауль Крейснор разразился сочным, необузданным, раскатистым смехом, так что на него стали оборачиваться другие читатели.

— Я знал, конечно, — заговорил он, понизив голос, — что американцы, черт возьми, обожают самоусовершенствование и все такое, но читать энциклопедию от "А" до "Z"! Просто фантастика! Это настолько абсурдно, что почти героично! Фактически это скорее трогательно, такая Прометеева борьба с культурой.

Александр сильно покраснел.

— Я не понимаю, что так рассмешило вас, — сказал он оборонительно, стараясь отвернуться, чтобы скрыть жар своей плоти, выдаваемый зардевшимися щеками.

— Виноват, — сказал Пауль Крейснор. — Приношу свои извинения. Я всегда забываю, что невозможно не обидеть человека, если не знаешь его достаточно хорошо. Каждый раз, как я видел вас здесь, вы всегда так усердны, так сконцентрированы на своих занятиях, что это не могло не привлечь моего внимания. Я люблю наблюдать за людьми, что и как они делают, я писатель, и простое наблюдение дает мне очень много. Ну вот, я наблюдал за вами и пришел к выводу, что вы еврей — верно? — рожденный в Америке, но в семье выходцев из Германии, Румынии или Австрии. И я размышлял и спрашивал себя, если этот молодой человек готовится к экзаменам, то для поступления на какой факультет — правовой? Исторический? Я, конечно, могу ошибаться, но что-то именно в этом роде, именно гуманитарное. Я просто не подумал, что человек, делающий такие усилия, делает это просто так, без конкретной цели… Но цель, оказывается, у вас есть, и достаточно конкретная: вы — читатель энциклопедий.

— Я просто хочу быть хорошо начитанным человеком, — сказал Александр, чувствуя, что сказал глупость; лицо его еще больше покраснело.

Пауль Крейснор смотрел на него как-то неопределенно, очевидно сдерживая новые приступы импульсивного смеха и пытаясь прикрыть насмешку выражением важным и внимательным.

— Сколько вам лет?

— Семнадцать.

— Только семнадцать? Выглядите вы старше.

— Я знаю.

— Вы работаете?

— Да. В кинобизнесе.

— В кинобизнесе? Вы хотите сказать, что снимаете картины?

— Нет. Показываю их и всякое другое. Я работаю у человека по имени Вилли Сейерман, владельца кинотеатров.

— Что вы делаете у него?

— Ну, я покупаю картины, сначала просматриваю их на специальных просмотрах, и если они мне нравятся, я покупаю их. Теперь я покупаю картину Вальтера Стаупитца, которую никто не хочет прокатывать.

— Вы покупаете "Арлезию"?

— Да. Вы знаете эту ленту?

— Так вы хотите показывать "Арлезию"? Я не ослышался?

— Это шедевр, — сказал Александр.

— Все мои теории о людях, создаваемые на основе простого наблюдения за ними, сегодня рушатся, — сказал Пауль. — Ну, допустим, я-то знаю, что это шедевр. Но вы! Вы как узнали? Как может персона, до такой степени наивная, что взялась читать энциклопедию с буквы "А", персона, наспех заглатывающая куски культуры, иметь способность к восприятию и пониманию таких вещей, как шедевральный фильм, на пятнадцать лет опередивший свое время и превзошедший любое американское произведение: фильм, создавший особую сексуальную трагедию?.. Стриндберг[19] делал подобное и другие европейцы, понимающие в этом толк, но американцы — нет. Американские писатели — а есть очень хорошие: Марк Твен[20], Мелвилл[21], Крейн[22], даже Генри Джеймс[23], — они в основном совершенно несексуальны. Они не достигают даже самого поверхностного, лишенного простоты реализма Шницлера[24]. В американских произведениях секс это то, что люди делают до него и в промежутках между ним, ставя акцент на том, что главные проблемы человеческих судеб связаны с деланием денег, становлением кем-то, доказыванием героизма и все такое прочес. Здесь, в Америке, секс вторичен по отношению к главным проблемам, вот почему Стаупитц — этот гигант — так одинок здесь. Они возненавидят "Арлезию". Они просто не смогут отнестись к этому фильму иначе. Каждый образ этой картины вдребезги разбивает их уютные самодовольные отношения, привнося страдание в проблему секса, тогда как они привыкли думать, что секс — это подслащенный, приятно журчащий ручеек. Смотрите, я виноват, я прервал вас на середине Аристотеля… Я застиг вас в самом начале этого долгого пути к букве "Z". Но если вы чувствуете, как этот день зовет нас на улицу, и если вы хотите продолжить нашу беседу, почему бы нам не пойти ко мне и не выпить по чашечке кофе? Я должен разузнать о вас побольше. Тот, кто способен оценить "Арлезию" и, более того, действительно может организовать ее просмотр, тому нельзя позволить себе тратить время на чтение энциклопедий.

Александр обрадовался полученному приглашению, и он принял это приглашение. Пауль Крейснор жил в одной из квартир старого, изрядно обветшавшего большого особняка на Восточной Одиннадцатой улице, на западном конце Гринвич-Виллидж, неподалеку от реки Гудзон. Подобно многим некогда изящным особнякам Одиннадцатой Восточной, перестроенным под квартиры, этот дом был в таком состоянии, что вполне мог быть удостоен звания трущобы. Пауль Крейснор жил в помещении, именуемом студией, на верхнем этаже. Студией оно называлось потому, что состояло из одной обширной комнаты (стены имели сногсшибательный вид, что являлось следствием затеянной некогда реконструкции, так и не доведенной до конца); помещение имело доступ дневного света, но большинство оконных стекол было разбито и эти места заколочены фанерками. Первое впечатление у входящего создавалось такое, что он попал на склад, набитый разнородными предметами. Уж чего-чего, а чопорного порядка, в каком обычно расставляется мебель, здесь не наблюдалось. Прямо в центре комнаты возвышалась кровать с балдахином, задрапированная тяжелой тканью. В отдалении, с правой стороны, куда дневной свет еще кое-как достигал, помещался длинный стол из грубых неотесанных досок, на котором угадывалась пишущая машинка, почти полностью погребенная под грудами и кипами бумаги, журналов, книг и разных предметов, окружавших ее, как могильная ограда. Дальше, за столом, стояло видавшее виды парикмахерское кресло. Пол из голых обшарпанных половиц, кое-где прикрытых тряпичными половиками, частично был завален книгами, которые, видимо, по мере накопления складывались одна на одну, постепенно наращивая высоту груд. Эти нагромождения книг, а также корзины, забитые книгами, заполняли пространство таким образом, что для прохода оставались как бы подобия тропинок, протоптанных путниками в узких теснинах. У стены, противоположной той, возле которой стоял стол, возвышался громадный гардероб с затейливой резьбой по дереву, возле которого ютился мраморный рукомойник, а с другой стороны стояла весьма изящная, но, увы, пожилая французская софа. Комната освещалась газовыми рожками, стены и потолки почернели от сажи; одна часть стены была промыта (что делало ее окружение еще более мрачным), и кто-то начал было создавать громадную фреску с обнаженным телом в натуральную величину, но по каким-то причинам художник забросил работу еще до того, как успел наметить в овале женского лица его черты; а кто-то другой (если не сам художник) на месте лица, задуманного как главное украшение женской фигуры, создал месиво мазков — красных, зеленых, коричневых и желто-кровавых. Попытка украсить другую часть стены (а заодно и прикрыть ее грязь) привела к созданию огромного коллажа — нечто вроде книги посетителей на выставке экспрессионистов, где каждому разрешалось оставить свою подпись или любой другой знак в той манере, которая была ему свойственна. Некто оставил пару оправ от лорнетов, давно лишившихся стекол, повесив их на крюк от висевшей здесь некогда картины; другой прибил к стене пару невыразимых брюк; а третий украсил эти брюки серебристой мишурой, какой дети опутывают рождественское дерево, деревянное штурвальное колесо висело, напоминая что-то водное; газетные шапки, пыльные суперобложки, рукописные страницы, нотные записи, рулоны туалетной бумаги, распущенные как вымпелы, великое болото телеграфных лент и масса прочих ингредиентов, в общем и целом составляющих коллаж. Произведение казалось незавершенным и было склонно разрастаться и далее, покрыв уже треть стены. Остальные предметы размещались в комнате более или менее наобум; можно было видеть фонограф с огромной трубой, пару кушеток, превращенных в кровати, с простынями, не менявшимися, судя по цвету, месяцами, большую круглую печь с трубой, идущей прямо к потолку и исчезающей в нем бесследно.

— Вот здесь я и живу, — сказал Пауль Крейснор с видимым удовольствием. — Это адское место. Зимой не натопишься, мы все сидим вокруг печки в пальто, меховых шапках и рукавицах, совсем как русские беженцы. Туалет и умывальня — этажом ниже. Газовые рожки. Паутины. Нет возможности уединиться — люди вокруг, внутри и снаружи все время, живешь, как на перекрестке между Большим Центральным вокзалом и борделем "Новый Орлеан", чем тебе не кабинет доктора Калигари[25]? Но мне нравится. И плата только четыре доллара в неделю. Но надо нам узнать, есть ли кто дома. Эй! Дома кто есть? — крикнул он, оглядываясь вокруг, будто ожидая, что люди, крадучись, появятся из-за книжных завалов или попрыгают на пол с коллажа.

Когда он повторил свой вопрос трижды, заспанный девичий голос, исходящий, как кажется, из-за тяжелых драпировок, спускающихся с балдахина кровати, ответил:

— Книги, между прочим, можно взять почитать, но поскольку я воровала их для себя, я настаиваю на их возвращении мне. На что это похоже? Я хожу, волнуюсь, с риском ворую книги из библиотек и книжных лавок, а все для чего? Чтобы теперь мои друзья-приятели начали воровать их у меня? Эй, кто там? Кто бы ты ни был, если тебе нужна книга, пойди и укради ее, но только не у меня.

Пауль Крейснор снова крикнул:

— Лейла?.. Лейла!

Немного погодя, взъерошенная и сонная девичья голова высунулась в щель между драпировками и спросила:

— Сколько времени?

— Почти десять.

— Ох, — сказала она и добавила: — Кофе есть?

— Сейчас заварю.

— Думаю, пора вставать, — сказала она, позевывая. — А где все?

— Уехали, должно быть, — сказал Пауль. — Не знаю, меня не было.

— Ох, — опять сказала девушка.

И вот она повисла на драпировках, подтянулась и выдернула себя из кровати, изобразив сцену, чем-то напоминающую ленивое пробуждение полуобнаженной нимфы. Она безразлично глянула на Александра и спросила у Пауля:

— Ну, чем займемся?

— Не знаю, как ты, — сказал Пауль, — а я сегодня завалюсь спать. Завтра много работы.

— Ну что ж, раз вы предпочитаете это… — проворчала нимфа и вновь скрылась за драпировками.

Пауль улыбнулся Александру:

— Лейла, — сказал он, — это фантастика. — Он не счел нужным дополнить свое высказывание хоть какими-то объяснениями и комментариями. — Проходите, я обещал вам кофе. И совет. Можете пользоваться всем, что здесь найдете, кроме этой странной женщины, естественно. Вы интересуетесь женщинами? Хотя, что я спрашиваю?.. Наверняка. Женщины подобны книгам, они могут быть заимствованы, но их нельзя красть. Вы какой кофе предпочитаете? Черный?

Пока он готовил кофе, предварительно перемолов зерна в кофемолке, он произносил долгий автобиографический монолог.

Он прибыл в Нью-Йорк в 1909 году в возрасте семнадцати лет для того, чтобы писать. Его родители — выходцы из среднего класса, занятые в занудном пуговичном бизнесе в Праге. У них была небольшая фабричка, вполне процветающая, и типичная ненависть буржуа к художнику и нонконформисту. Перспектива продолжать пуговичный бизнес так угнетала его, что он серьезно подумывал покончить с собой, считая это одним из нескольких возможных вариантов выхода. Но в конце концов он решил уехать в Америку. Хотя бы потому, что это дальше Парижа, а, кроме того, он бегло говорил по-английски, поскольку воспитывался в двуязычной среде: семья часть бизнеса держала в Англии; и вот он так все спланировал, что в один прекрасный день добился, чтобы ему поручили ведение дел в лондонском филиале. Кроме того, читая Конрада[26], он великой любовью воспылал к английскому языку. Это был единственный язык, на котором он хотел писать. К несчастью, когда он прибыл в Америку, то обнаружилось, что американцы не говорят по-английски, что они стараются навсегда сохранить язык и культуру, данные им Буффало Биллом и Джесси Джеймсом[27]. И вот в результате он теперь испытывает ностальгию по Европе и, как только поднакопит деньжат на билет, сразу же уедет в Париж. Теперь же он писал роман, под который надеялся взять приличный аванс, достаточный, чтобы хватило на отъезд в Европу, тем более что доллар сейчас высоко котируется на бирже. Ну а в Париже всегда можно сделать немного денег, стоит только отложить на время роман и написать одну-две эротические книжки, не особенно развратные, а приятные и легкомысленные. Чтобы писать такие книжки, нужно быть не столько честным, сколько легким и занимательным, а потом сбросить этот хлам в многотиражные американские журналы. Ну а пока он старается писать роман, хотя это чертовски трудно, ведь запросы плоти это то, что реально существует, и женщины это то, что реально существует.

Александр был просто покорен Паулем Крейснором; никогда раньше он не слышал подобных разговоров, таких свободных и открытых. Этот человек, в возрасте Александра сменивший страну, жил, как он хотел жить, как он сам выбрал, не проклиная все то, что обычно проклинают не имеющие денег люди. Нет, Пауль не особенно огорчался тем, что к своим двадцати семи годам не достиг никакой солидности, он не испытывал тех горестных чувств, какие другой человек испытывает, считая свою жизнь прожитой впустую. Отношение Пауля к жизни было чуть небрежное, ироническое. Но больше всего на Александра производила впечатление громадная уверенность Пауля в себе, такая уверенность, которая может родиться только внутри человека, ибо во внешнем мире не было ничего существенного, кроме, пожалуй, его успехов у женщин, что могло бы вселить в человека такую уверенность. Все это так, и Александр знал теперь, что время от времени Пауль продавал свои статьи и рассказы не очень известным журналам и периодическим изданиям, платившим весьма скромно, а иногда и вообще ничего не платившим. Но у Пауля не было другого источника доходов, кроме писательства, а когда приходилось особенно трудно, он брал заказы на проведение экскурсий по Гринвич-Виллиджу: посмотрите, господа путешественники, как работают и отдыхают художники, где ютится богема…

Александр взял за привычку регулярно наведываться в студию Пауля Крейснора. Правда, когда там были другие люди, он особенно не задерживался, ибо стеснялся незнакомых и нервничал, если приходилось выражать свои мысли на публике. Но с Паулем ему было легко и просто. Он, не задумываясь, мог говорить ему что угодно, даже глупые вещи, он не боялся при нем не так выразиться, не боялся показаться необразованным. И это было самое ценное в их отношениях, то, что он не боялся обнаружить перед Паулем, до какой степени простирается его невежество. А так как Пауль был всегда абсолютно прям и не колебался, когда надо было указать Александру на ошибочность, поверхностность, банальность, видимое правдоподобие, бестолковость, бестактность, филистерскую узость, буржуазную ограниченность, нелепость или что бы то ни было другое, что подчас содержали в себе мнения Александра, его рассуждения, взгляды и намерения, то эта крайняя честность Пауля позволяла Александру поверить Паулю и тогда, когда он говорил нечто обратное. Похвала Пауля была для него драгоценна. Однажды, например, Пауль сказал ему:

— Знаешь, когда ты говоришь что-нибудь, ты это не выдергиваешь у кого-то, из какой-нибудь низкосортной книжонки или вспомнив что-то, сказанное твоим отцом, нет, но ты обычно бываешь прав. Даже если раньше ничего не знал об этом предмете. У тебя способность понимать определенные вещи в мгновение ока. Ты отсекаешь все извилистые, промежуточные процессы, основанные на необходимости выяснить причинность, просчитанность, взвешенность, оценочность, и прибываешь к решению, минуя все предварительные стадии, через которые другие люди вынуждены последовательно проходить. Твой разум, кажется, имеет сноровку делать много быстрых связей. Это весьма забавно. Ты, по-моему, обладаешь способностью пробовать предложение на звук. Они звучат в тебе или они в тебе не звучат, не так ли? И когда ты полагаешься на это звучание, ты обычно делаешь правильный вывод. Но вот когда ты принимаешься рассуждать о вещах обычным, общепринятым способом, ты почти всегда делаешь неверное заключение, потому что для правильной, интеллектуальной разработки этих вещей у тебя маловато знаний. Это великий дар, Александр. Конечно, это весьма раздражает людей вроде меня, поскольку ты идешь непредсказуемо, игнорируя многие элементарные вещи, и в озарении видишь нечто, что мы получаем после того, как упорно корпим месяцами, читая, дискутируя и анализируя. Мы стараемся ехать на велосипеде правильно, держа руль по инструкции, под определенным, точно вымеренным углом, поскольку мы хотим предотвратить падение. А ты просто садишься, черт возьми, на седло и едешь себе.

Друзья Пауля не разделяли его веры в то, что Александр представляет из себя нечто замечательное, поскольку с ними он не отваживался вести себя так раскованно, как с Паулем. Он не мог еще правильно оценить достоинство своих идей, не мог самостоятельно выбрать между теми, что были весьма наивны или глупы, и теми, что действительно были оригинальны; кроме того, он еще потому опасался выставлять себя перед малознакомыми, что они могли сыронизировать на его счет, а это было непереносимо для его самолюбия. При Пауле никто не стеснял себя правилами хорошего тона. Потому Александр держался незаметно, стараясь не вступать в долгие и часто крайне эмоциональные споры о психоанализе Фрейда[28], например, о марксизме, русской революции, экспрессионизме, дьяволизме, капитализме в Америке, правах женщин, Чаплине, Вальтере Стаупитце, Д.В. Гриффитсе, негритянских предрассудках, Гертруде Стайн[29], Ницше[30], Джи Пи Моргане, Стефане Рейли и других известных и неизвестных субъектах. Пока бушевали эти споры, часто находящиеся на грани взрыва, Александр внимательно слушал, но ничего не говорил. В его отсутствие о нем всегда отзывались с легким пренебрежением, ибо в этом кругу такая необщительность считалась просто неприличной и даже вызывала недоумение. Никто не относил это за счет его застенчивости, которая естественна и потому простительна. Нет, все они считали, что если это и застенчивость, то именно та, что является крайним проявлением высокомерия.

Кроме студии Пауля было и еще одно место, посещаемое этой компанией — салун, прозванный "Крысиной норой". Там они могли взять кружку пива или пятицентовую порцию виски, да еще бесплатную закуску вдобавок (в тс времена в салунах еще можно было получить закуску в виде приложения к выпивке), "Крысиная нора" получила свое прозвище из-за сырости подвала, озаренного газовыми рожками, где любили собираться художники, оставляя верх ирландцам, бывшим боксерам, игрокам в покер и разным прочим типам. Подвал с запахом сырости, пролитого пива и опилок функционировал на принципе самообслуживания, еда подавалась вниз кухонным лифтом, служившим еще и переговорной трубой для приема заказов. Тарелки с бесплатной закуской стояли в верхнем зале салуна, на зеркальных полках витрины, висящей на одной из стен. Александр обнаружил, что люди неделями могут жить буквально без денег. Пауль и другие, такие же, как он, люди, всегда могли положиться на случай, который предоставит им ночлег, а в "Крысиной норе" они в любую минуту могут рассчитывать на бесплатный ланч, даже не покупая порции выпивки, — свои закуски им охотно отдавали заядлые выпивохи. Не составляло также труда завернуть лишний ланч в бумагу и унести домой, на вечер.

Было нечто, что говорило о приеме Александра в компанию Пауля: примерно через месяц после его первого появления, ему дозволено было прочитать рукопись неоконченного романа Пауля "Невинный и виновный". И когда он прочитал это, он удивился серьезности Пауля, как писателя. Но, увидев теперь несомненность его таланта, он устыдился того, что раньше сомневался в способностях своего нового друга.

Глава третья

Поздней осенью Оскар как-то явился домой неожиданно, прервав свое очередное отсутствие слишком скоро. Александр был дома один — Леушка ушла за покупками. Кашель отца на ступеньках лестницы звучал необычно: конвульсивно-лающий, такой, что, казалось, голосовые связки издают призвук, потом спазм продолжался, все усиливаясь, но уже без звука, будто вся энергия голосовых связок исчерпалась. Александр бросился открывать дверь.

— Папа! Что с тобой?

Оскар остановился в дверях, почти вдвое согнувшись от приступа кашля, на лице страшно напряженное выражение, будто он пытался ухватить в легкие хоть немного воздуха. Его прошиб холодный пот, черты лица исказились, пришли в беспорядок, как предметы на обеденном столе терпящего бедствие корабля.

— Я неважно себя чувствую, — смог, наконец, выговорить он. — Где твоя мама?

— Она вышла за покупками.

— Ладно. Думаю, мне лучше лечь.

Александр проводил отца до кровати.

— Тебе помочь раздеться, папа?

— Нет, Александр, — он коснулся холодной влажной рукой лица сына и любовно погладил его, почти так, как это делают незрячие. — Я хочу, чтобы моя Леушка поскорее пришла, — сказал он, и глаза его увлажнились.

— Папа, тебе плохо? Может, вызвать врача?

— Нет, — сказал Оскар, — никакой необходимости. Я просто устал как собака, что верно, то верно. Устал даже говорить, а это уже не смешно. Я немного посплю, с полчасика, мне нужно отдохнуть. Ты иди, Александр.

Александр вышел из комнаты, страшно боясь за его сердце и легкие. Он не знал, что делать. Может, сходить за доктором Фрайерхофом? Но тогда придется оставить отца одного. Может, попросить кого-нибудь из соседей сходить за врачом? Он никогда не разговаривал с соседями, и теперь это препятствовало ему обратиться в столь сложных обстоятельствах к ним за помощью. Может, просто дождаться прихода матери, тогда и пойти за врачом? Это лучше всего. Он довольно сильно прикусил палец, пытаясь загасить нарастающую панику. "Пожалуйста, Боже, не допусти, чтобы с папой случилось плохое, — взмолился он. — Господи! Пожалуйста, прошу Тебя. Он не видел в жизни ничего хорошего. Я так хочу, чтобы ему было хорошо. В последнее время он выглядит таким разочарованным, когда смотрит на меня, таким печальным и разочарованным. Пожалуйста, Боже, дай мне возможность изгнать эту разочарованность из его глаз!" На глаза Александра навернулись слезы, а во рту появился мерзкий привкус страха. Он вышел из кухни и стоял возле закрытой двери в спальню; он прислушивался. Ничего. Ни звука. Он продолжал вслушиваться, чувствуя, что страх улетучивается: отец спокойно спал, он понял это, как только расслышал дыхание. Просто он ослабел от того, что его прошиб холодный пот; с его склонностью к бронхитам, это истощило его; он нуждается в отпуске, в некотором времени для восстановления сил, в отдыхе без обычных забот. В этот момент Александр понял, что с радостью ограбил бы банк, если бы это было необходимо для того, чтобы дать отцу возможность полноценно отдохнуть.

— Он имеет право, — сказал он почти беззвучно, с рыданием в голосе. — Бог мой, он ведь имеет право!

А потом он услышал это. Это был долгий шипящий звук, похожий на звук проколотой шины. Однако, хотя он понял, сразу почуял странно оледеневшим сердцем и скребущей болью в кишках, что именно означает этот звук, все же его первой реакцией было оглянуться вокруг, безнадежно ища каких-то других источников этого звука. Он открыл дверь и вошел.

— О Господи! — Беззвучно шевеля губами, произносил он. — О Господи! О Боже! О Боже! О Боже, О Боже! О Боже!

Он не знал, что делать. Тело отца и ноги его были на кровати, но голова и руки свесились через край. Лицо — страшного, лиловато-розового цвета, воздух выходил со свистом, короткими отрывистыми выдохами, какими-то сдвоенными мычаниями. Александр подбежал к нему и попытался положить на постель, но он был довольно неловок, да и тело лежало слишком близко к краю, так что в результате его усилий отец соскользнул с кровати на пол. Зубы его стучали, в глотке что-то клокотало.

— Папа! — крикнул Александр в отчаянии. — Папа!

Оскар был в сознании, он взглянул на сына сквозь необъятное пространство, его глаза, казалось, что-то говорили, но в этом характерном еврейском взгляде было извечное стремление уклониться.

— Ну вот, ты видишь, Александр, и это — жизнь.

Он еще пошевелил губами, но слова больше не шли с них.

— Папа, папа, послушай меня, я выйду только на секунду. Попрошу соседей позвать доктора.

Лицо отца выражало одно только неодобрение; он повернул голову и сделал неимоверное усилие, чтобы процедить сквозь сжатые зубы:

— Не… нет… оставь. — Потом, собрав остатки сил, прохрипел: — Твоя мама… скажи ей осторожно…

Его лицо, казалось, изменяется, становится отталкивающе лиловым, и Александр вдруг увидел все крошечные тонкие сосудики, только сейчас открывшиеся взгляду, будто кожа стала прозрачной. Губы обесцветились, рот отвисло открылся; грудь его тяжело, несколько раз, с долгими интервалами поднялась и опала с хрипящим, исходившим из глотки звуком, который все затихал. Александр хотел нащупать пульс, но не нашел его; он приложил ухо к отцовской груди, но ничего не услышал. Тогда он выбежал из квартиры и постучал в дверь напротив. Никто не ответил, там, очевидно, никого не было. Он поднялся этажом выше, постучал. Открыла женщина в домашнем халате.

— Моему отцу очень плохо, — задыхаясь, сказал он. — Пожалуйста, позовите врача. Пожалуйста. Быстрее.

Она смотрела на белое лицо мальчика и на его панически мечущиеся глаза.

— Я схожу за врачом, — сказала она и повернулась к мужу, стоявшему за ней: — Элмер, дай мальчику чего-нибудь хлебнуть. И спустись с ним в квартиру, не отпускай его одного.

Она сразу же ушла, а ее муж полез в буфет и достал полбутылки шерри-бренди. Он налил спиртное в тонкий ликерный стакан, и Александр залпом проглотил выпивку; сладкий, тягучий, обжигающий ликер проскользнул по его стиснутой страхом глотке.

— Еще глотни, — сказал человек, протягивая ему бутылку.

Александр поднес бутылку ко рту и жадно глотнул; он почувствовал пресыщение, но выпивка только усилила его ужас и страх.

— Пойдем вниз, — сказал человек озабоченно. — А бутылку прихватим с собой.

Сосед пошел с Александром в его квартиру, и на полу он увидел Оскара, пощупал ему пульс и послушал сердце, а затем, взяв мальчика за руку, увел его на кухню. Появилось несколько соседей, стоящих снаружи, на улице, и выходящих из дверей дома, открытых нараспашку, и все они стояли там, внизу, или свешивались через перила лестницы, окликая ранее вышедших и спрашивая, что случилось.

Когда пришел доктор — это был молодой человек, неизвестный Александру — он послушал сердце Оскара стетоскопом, пощупал его пульс, оттянул и рассмотрел глазные веки и даже простукал грудь. Он делал все это, явно оттягивая время; так, например, он очень долго держал свои пальцы на пульсе. Некоторые из соседей зашли в комнату, безмолвно ожидая, их головы скорбно покачивались. Наконец доктор снял свои пальцы с пульса, который уже не прослушивался, и бережно опустил руку Оскара на пол. Затем повернулся к Александру:

— Это ваш отец? Бедный человек, боюсь, он уже покинул вас.

При этих словах, послуживших неким сигналом, женщины издали сочувственные возгласы — хотя ни одна из них никогда не слышала от Оскара ничего, кроме слов "Добрый день". Доктор внимательно посмотрел на Александра.

— Помогите мне положить его на кровать, — сказал он сухо.

Он взял тело за ноги, а Александр — под руки, и они положили тело его отца на большую кровать и накрыли его лицо полотенцем, единственной вещью, которую смог в таком состоянии найти Александр. Когда доктор мыл на кухне руки, он спросил:

— Вашей матери нет? Значит, она ничего не знает?

Подумав о том, что ему предстоит сказать обо всем матери, Александр начал непроизвольно всхлипывать. Доктор закончил вытирать руки и, сочувственно глядя на всхлипывающего мальчика, сказал:

— Что делать… Вы должны успокоиться до того, как она вернется. Вам придется присмотреть за ней. Я оставлю для вашей матушки кое-что, успокоительное и снотворное. Но это для нее, а не для вас. Не думаю, что вы в этом нуждаетесь. Ну вот, я вижу, теперь вы успокоились.

Затем он присел, написал что-то на листке бумаги и отдал Александру:

— Здесь то, что необходимо для соблюдения формальностей, но этим, думаю, можно заняться завтра.

— Как я скажу ей? — задохнулся Александр.

— Вы хотите, чтобы ей сказал я? — спросил доктор. — Хорошо. Но только это вряд ли будет правильно, это лишь усугубит ее страдание. Вы, именно вы должны взять это на себя, вы близкий ей человек. Конечно, это тяжкое испытание, но, если я скажу ей, вам потом будет только хуже, вы будете укорять себя, что не были с ней в тяжелую для вас обоих минуту. Смотрите, если вам трудно, я скажу ей.

— Нет, — немного подумав, ответил Александр. — Нет, я сам скажу. Спасибо вам, доктор.

Доктор ушел, но соседи все еще толпились на этажах и на улице; и та женщина, в чью дверь он стучал, и ее муж оставались с Александром на кухне. Снаружи уже темнело, в окнах дома напротив там и сям зажигался свет. Александр смотрел в окно и видел все, что там происходит, все до мелочей. На рынке несколько владельцев прилавков, складывая товары, добродушно перекликались между собой; лошади меланхолично пережевывали корм; женщина в белой косыночке на шее снимала свежевыстиранное высохшее белье с веревки, привязанной к пожарной лестнице; две другие женщины, высунувшись из окон, обменивались новостями, причем, довольно громко, — а там, у него за спиной, в спальне лежал его отец с лицом, накрытым полотенцем.

Почти час прошел после ухода доктора, когда Александр увидел свою мать, идущую по улице; она шла неторопливо, в каждой руке неся по сумке, набитой покупками; ее глаза поднялись к окну, потому что она знала, Александр часто смотрит в окно, чтобы увидеть, как она возвращается. Он, зная, что она сейчас взглянет на него, отшатнулся от окна; не доходя ярдов десяти до подъезда, она что-то почуяла, увидав группу соседей, молчаливо наблюдавших за ее приближением, и ужас, вошедший в нее с их взглядами, отразился на ее лице. Она пошла быстрее, почти побежала; Александр видел, как она вбежала в подъезд, и тотчас послышались ее шаги на лестнице. Когда она подходила к дому и уже видела лица соседей, она не стала задавать им вопросов, стараясь лишь скорее укрыться от их трагических взглядов, не видеть их скрученных рук, покачивающихся голов. Войдя в квартиру и сразу увидев Александра, на какой-то момент она почувствовала облегчение: с ребенком все в порядке. Затем, увидев его страшную бледность, страдающие глаза, она вновь вспомнила, как покачивали соседи головами, и лицо ее исказилось от волны неслыханной боли, захлестнувшей ее.

— Оскарче! — вскрикнула она.

Александр повел ее в кухню и усадил на стул: она все еще держала в руках сумки с покупками. Она смотрела в лицо Александра и в лица посторонних, которые здесь были.

Она настояла на том, чтобы ее пустили взглянуть на мужа; полотенце было откинуто, и она долго, очень долго стояла у изножья кровати, беззвучно крича, все время издавая глубокие вздохи; и этот, рвущийся из нее беззвучный крик переменил, казалось, все ее черты, строение ее лица до неузнаваемости. Ноги плохо держали ее, она покачнулась раз, еще раз; Александр попытался дать ей успокоительные таблетки, оставленные доктором, но она отказалась их принимать.

— Для чего? — спросила она. — Чтобы ничего не чувствовать? Такую боль, как эта, надо пережить.

Потребовалось немало усилий, уговоров и убеждений, чтобы увести ее от большой кровати, вывести из спальни на кухню; и только там, на кухне, поток боли вырвался из нее таким криком, который был слышен на всех этажах дома и даже долетел до соседних зданий; и в дюжине разных квартир люди поднимали головы, вопросительно и тревожно смотрели друг на друга и подходили к окнам; а помешанная из дома напротив высунулась из окна и все смеялась, смеялась.

Той ночью Александр и его мать спали — когда им удавалось забыться на несколько минут — в кухне, на складной кровати, не снимая одежды и теснясь друг к другу.

Александр как приклеенный держался возле матери, пока не прошли похороны. Он все время находился на краю чего-то, он чувствовал это. В ночных кошмарах он переживал смерть отца в разнообразных вариантах. Он ощущал такое сильное напряжение, что, казалось, малейшее прикосновение разрушит его, он чувствовал истечение из него всей энергии, резервуар был пуст, и не было уверенности, что он когда-нибудь вновь наполнится.

Сильное сердцебиение началось дней через десять после смерти отца. Сердце билось так сильно, что он все время ждал, что оно разорвется, он не мог унять этого неистового буханья; он лежал на постели, дыша с хрипом и присвистом, пока его мать держала лед, завернутый в полотенце, на его сердце и делала маленькие уксусные компрессики из носовых платков. Он слышал свой пульс, но биения были такие частые, что по отдельности он их не различал, страшное стеснение в груди и тупое давление на сердце всего, что его окружает, было похоже на медленное сжимание сердца в тисках. Мать пригласила врача, и явился тот же молодой человек, что приходил, когда умер отец.

— Ну, что теперь случилось? — спросил он, нащупывая у Александра пульс.

— Я не могу дышать, — прошептал Александр, — и сердце колотится…

Доктор прослушал его груде стетоскопом, посадил его в кровати и прощупал пальцами в нескольких местах, потом он попросил его встать и снова прощупал, после этого он велел ему бежать на месте, пока есть силы; по завершении каждой процедуры он прослушивал сердце.

— В детстве, — спросил он у Леушки, — у него не было ревматической лихорадки?

Она отрицательно покачала головой.

— Корь. И немного хлопот с его гландами и аденоидами. Но их удалили.

— Хорошо, — сказал он. — Но в его сердце я ничего плохого не нахожу.

— Тогда что же с ним, доктор? У него такие сильные страшные приступы.

— Нервы.

— Он всегда страдал из-за нервов. Так это и теперь всего лишь нервы?

— Вы позволите, я хотел бы поговорить с ним с глазу на глаз…

Когда Леушка вышла, доктор, чье имя было Диррер, задумчиво сказал:

— Смерть вашего батюшки потрясла вас. Конечно, это большое несчастье, тем более что вам пришлось видеть его конец…

— Мне сейчас очень плохо, — сказал Александр. — Я чувствую себя так, будто я при смерти.

— Ну, до этого далеко, — твердо сказал доктор. — У вас нет никаких органических нарушений. Я убежден. Хотя, если желаете, мы можем обследовать вас в госпитале более тщательно.

— Чтобы узнать, что со мной? Я чувствую себя таким больным. Едва ли я могу ходить. У меня совсем нет сил. И все время эти дикие боли вот здесь, вокруг сердца.

— Это нервы, — сказал доктор Диррер. — То, что мы называем неврастенией; один из симптомов заключается именно в том, что пациент считает себя физически больным. Поверьте мне, у вас нет абсолютно никаких органических нарушений. Ваше сердце здорово.

— Но что мне делать, если я так ужасно себя чувствую?

— Как у вас обстоит с сексуальной жизнью? — деловито спросил доктор.

— О, все в порядке.

— Вы практикуете прерывание коитуса?

— Я не понял.

— Ну, досрочное изъятие… Как противозачаточное средство?

— Нет.

— Хорошо. И не делайте так, если не хотите себе навредить. — Доктор убрал стетоскоп в сумку. — Стимуляция без нормальной реализации разрушает нервную систему, поэтому я рад, что вы не практикуете прерывание коитуса. Намного лучше пользоваться презервативами; во Франции об этом знает любой простолюдин. Ну хорошо, я уверен, что с вами все будет в порядке. Неврастения в значительной степени есть нечто, что поддастся лечению. Если почувствуете себя хуже, приходите, и мы поговорим с вами у меня в приемной. Что бы не озаботило вас, — приходите. Пусть даже это обыкновенное сердцебиение. Но особенно о своем сердце не беспокойтесь; даже если оно бьется слишком быстро, никакого вреда это вам не причинит. Подумайте, как быстро бьется сердце спортсмена.

Какое-то время после посещения доктором Диррером Александр чувствовал себя лучше; в течение нескольких дней ему казалось, что тяжкий груз, давивший на сердце, исчез, и он снова способен дышать и ощущать сладость воздуха. Но затем он снова заболел. Поднимаясь по лестнице в квартиру, он упал в обморок, соседи подняли его и понесли наверх; но когда они внесли его в квартиру и хотели положить на большую кровать, в нем поднялась страшная паника.

— Нет, — закричал он, — только не сюда!

После этого он не отваживался уходить далеко от дома; он мог лишь выйти на улицу и пройти дюжину ярдов, да и то чаще всего чувствовал внезапное головокружение, когда все вокруг вертелось, вертелось, дыхание затруднялось, и он торопился скорее вернуться домой и лечь на свою складную кровать. Страх находился внутри него, как некий мертвый предмет.

Его осмотрели несколько докторов, и все они говорили более или менее то, что и доктор Диррер, что нет никаких органических нарушений, что он страдает из-за нервов, что отчасти роковую роль в его теперешнем состоянии сыграла смерть отца, отчасти же — обычные юношеские эмоциональные перегрузки. Но Александр не верил докторам с их похлопываниями, постукиваниями, успокоительными фразами и бойкими маленькими ярлычками, которые они навешивали на ту боль, которую он реально испытывал. Он верил своим ощущениям: все увеличивалось его опасение, что едва ли когда-нибудь теперь оставят его эти напасти — тяжесть в конечностях, недостаток крови в сердце, ночные кошмары и ужасы. Он не ходил на работу. Он боялся, что приступ в любую минуту может настичь его, и от одной мысли, что это случится вдали от дома, среди незнакомых, чужих людей, его охватывал ужас. Он чувствовал себя инвалидом. Любое усилие истощало его. Он проводил в постели почти все время, а если и двигался, то не дальше окна, да и то старался скорее возвратиться от окна в постель, поскольку уставал и от этого короткого перехода и нуждался после него в отдыхе. Он решил, что вообще не может выходить, что подъем по лестнице так труден для него, что способен его убить. Ел он очень мало и все больше худел, его лицо стало казаться сильно вытянутым, под глазами появились большие темные круги. Глядя на себя в зеркало — а он глядел в него постоянно, — он уверился, что умирает: он выглядел как умирающий, как человек при смерти. Доктора лгали ему; они не могли сказать ему правду, состоящую в том, что он неизлечим: вот почему ему не назначили лечения. Может ли быть другое объяснение тому, что они ничего не делают, когда ему так плохо все время? Это же очевидно, что они просто бессильны. Несколько раз он думал, что последний момент настал, он чувствовал, что засыпает навеки; но когда приходил доктор, это всегда приносило небольшое облегчение; и действительно, он начинал думать, что, возможно, он не умрет. Но какая в том польза? В том, что он не умрет сейчас? Ведь он все время страдает, и рано или поздно ему станет еще хуже… Так не лучше ли умереть сразу? Теперь? Перед ним растягивалась бесконечная вереница болей и припадков.

По истечении четырех недель его отсутствия на работе мистер Сейерман прислал ему письмо следующего содержания:

"Мой дорогой Александр, меня сильно огорчает то, что я слышал о Вашей печальной потере, и я приношу вам мои соболезнования. Потеря отца в столь юные годы ужасное событие, случающееся, увы, со многими, и мое сердце переполнено скорбью о Вас. Однако, прошло более четырех недель с того печального дня, как Ваш батюшка почил, и я все это время считал ваше отсутствие на работе вполне объяснимым и имеющим весьма уважительную причину; я считал, что, конечно, можно и еще день подождать, и еще день, но вот прошло уже более четырех недель, и я не могу не напомнить Вам об этом, как бы я ни уважал Ваше горе, потерю отца, с точки зрения изложенного я должен сказать Вам, Александр, что поскольку, как письменно сообщила мне Ваша матушка, вы еще далеко не так здоровы, чтобы вернуться на работу, я, к несчастью, должен был взять на Ваше место другого человека. Я уверен, что вы сможете меня понять: бизнес есть бизнес, и я не могу позволить себе, чтобы сентиментальные переживания моего персонала были помехой делу. Между прочим, я возвращаю Вам Ваши пятьсот долларов, вложенных Вами в "Арлезию", поскольку я теперь услышал от моих партнеров по этому рискованному мероприятию, что они не считают правильным принять вложение бывшего служащего, не являющегося постоянным инвестором и ничего не вложившего ни в какие другие предприятия, имеющие долю в этой картине. Вам скоро, надеюсь, станет совсем хорошо. С наилучшими пожеланьями здоровья и успехов, а также с соболезнованиями по поводу Вашей утраты — Уильям Сейерман, президент "Проката Превосходных Картин".

Чек на пятьсот долларов был вложен в конверт. Но оплата была произведена до того момента, как Александр перестал ходить на работу. Все это, однако, он воспринял как знак неизбежного падения, которое уже началось. Он уволен. У него нет работы. А при таком ненадежном состоянии здоровья разве он может начать другую работу? Да что там начать, даже найти ее… И все это влечет за собой необходимость отстаивания своих прав… Все вдруг обрушилось на него, а он даже и не думал о том, что может произойти и эта катастрофа. А если его мать заболеет? Может оказаться, что у него не будет средств даже на ее лечение. Он погружался все глубже и глубже в подобные настроения, в темные объятия страха и тупой инерции: он сидел часами, странно глядя перед собой, но даже не в окно, а в пустоту стены, и Леушка, глядя на него, начинала даже подумывать — с ужасом гоня эти мысли, — что он, возможно, лишился рассудка.

Пять недель прошло со смерти его отца; однажды Леушка вошла в его спальню — теперь он проводил все время в большой кровати — и сказала, что какой-то человек пришел повидать его. Был полдень, но в комнате стоял мрак, Александр настоял, чтобы тяжелые занавеси, которые его мать все время поднимала, были опущены, так как от дневного света у него болят глаза. Окна не открывались уже недели две, и в комнате был тяжелый, сырой и спертый воздух. Пауль Крейснор стоял в дверном проеме, всматриваясь в этот мрак, его глаза пытались найти Александра среди всех этих теней, а ноздри его подергивались от отвращения.

— Александр! Черт, где вы? Это Пауль Крейснор. Вы не возражаете, если я открою шторы? Я тут ни черта не вижу.

— Нет, пожалуйста, прошу вас, Пауль, не делайте этого. — Пауза. — Дневной свет причиняет боль моим глазам.

Пауль на ощупь пробирался через комнату, двигаясь на звук слабого голоса, ударяясь коленями и локтями о предметы; в конце концов он вынул из кармана спички и одну зажег. В ее тусклом свете он увидел Александра, очень бледного и со взглядом некоего медленно чахнущего существа, сидящего в постели среди трех огромных полушек, с лицом, ничего не выражающим.

— Я зажгу свечку, — запоздало предложил Александр.

Пауль уселся рядом с кроватью и бросил на Александра резкий, оценивающий взгляд: он увидел пустоту глаз, мертвенную бледность и полное отсутствие хоть какой-то реакции на его приход.

— Я слышал, вы были больны? — спросил Пауль.

— Я и сейчас болен, как видите.

— Что с вами?

— Врачи, кажется, не знают. Или не хотят говорить…

— Вы ведь заболели вскоре после смерти вашего отца?

— Да.

Наступило молчание. Затем Пауль задал вопрос, показавшийся Александру весьма странным в данных обстоятельствах. Он спросил:

— Какого сорта человек он был?

— Как?

— Ваш отец. Какого сорта человек он был? Вы уживались с ним?

— Я был для него великим разочарованием. Он хотел видеть меня студентом и человеком, получившим профессию. Вы знаете, я видел его смерть. Он только слегка всхлипнул. И все.

— Да, — сказал Пауль задумчиво. — Да… Ну ладно, есть одна идея. Знаете, что мы решили сделать для вас? Для начала мы все хотим вытащить вас отсюда. Если вы будете продолжать дышать этим смрадом, вы и вправду разболеетесь не на шутку.

— Вы, как и другие, — огорченно сказал Александр. — Думаете, что я неврастеник… Скажите, разве я умираю для того, чтобы всем доказать, что я болен?

— Позвольте мне сделать одну вещь. Позволите? Разрешите мне отдернуть шторы и открыть окна.

При свете свечи Пауль увидел, как оцепенело от ужаса лицо Александра, услышавшего это предложение. Однако, он еле слышно прошептал:

— Если хотите, откройте…

Двигаясь быстро и целенаправленно, Пауль поднял шторы и распахнул обе створки окна. Солнечный свет ранней зимы хлынул в комнату так бурно, что зашевелилась от движения воздуха пыль; секунду спустя резкий, свежий и вкусный воздух так быстро заполнил комнату, будто здесь был вакуум. Александр закрыл глаза, пытаясь хоть так защититься от внезапно явившегося света.

— Где ваша одежда? — спросил Пауль. — Ах вот, она здесь, вот брюки, рубашка… а где все остальное?

— Д… для чего? За… зачем это? — испугался Александр.

— Думаю, мы прекрасно можем прогуляться. Такой великолепный сегодня день!

— Вы, кажется, не понимаете, что я болен. Я слишком слаб, чтобы прогуливаться по улицам. И потом у меня совсем нет сил, чтобы подняться потом по лестнице.

— Все будет хорошо, — сказал Пауль спокойно и уверенно. — Мы можем нанять кэб, чтобы он сопровождал нас во время прогулки, и если вы не сможете идти, мы сразу посадим вас в кэб. А если случится приступ… Хорошо, но с кэбом под боком мы скорее доставим вас туда, где вам окажут медицинскую помощь, даже скорее, чем из этой комнаты. И с лестницей. Если вам так тяжело подниматься, я — то ведь рядом, я охотно помогу вам. Я смотрю, вы так отощали, что не велик труд донести вас на руках. Ну как? Какие еще имеются причины, чтобы отказаться от прогулки?

В следующие восемь дней Пауль аккуратно приходил, чтобы вывести Александра на улицу; длина прогулочного маршрута увеличивалась каждый день, и уже на седьмой день Александр рискнул прогуляться без сопровождения кэбом.

Он, однако, носил с собой походную фляжку с бренди и потягивал из нее глоток-другой, когда чувствовал подступающую слабость; но теперь он начал нормально есть, и слабость потихоньку отступила.

— Видите, вам становится лучше. Вы согласны? — спрашивал Пауль.

— У меня еще эти ужасные ночные страхи, — пожаловался Александр, — и потому я не могу спать, боюсь, что приступ случится во сне, и мне все время мерещится лицо отца, лиловое и отталкивающее. Думаю, то, что отталкивает в нем, это смерть, это ужасает меня больше всего.

Пауль улыбнулся:

— Хорошо еще, что вы себя не видите мертвецом.

— Разве вы не боитесь смерти, Пауль?

— Нет. Ничуть. На самом деле, я думаю, что и вы не боитесь ее. Вы не смерти боитесь, а небытия, которое есть нечто более всеобъемлющее, чем просто смерть. Но если вы все еще думаете, что вы умираете, у меня для вас предложение. Сначала вы должны убедить себя, что вы не умираете — успокойте ваш рассудок. Затем, добившись этого, начните серьезно погружаться в проблему в целом — рассмотрите смерть с точки зрения философии, искусства, в свете метафизических представлений. Полагаю, однажды вы сможете принять идею собственной смерти и не содрогнуться при этом от ужаса — все это перестанет вас тревожить. Сначала, тем не менее, надо убедить себя в том, что вы действительно не умирающий, не смертельно больной человек. Как это сделать? Предлагаю вам предпринять род интеллектуального исследования, которое не может вам не помочь. Ваша тревога основана на том, что вы не верите врачам, которые обследовали вас и сказали, что ничего серьезного не находит. Даже когда вы им начинали верить, стоило возобновиться паническим приступам, как вы тотчас возвращались к мысли, что они вам солгали и что вы все-таки безнадежно больны. Я точно все изложил? Да? Хорошо. Дальше я предлагаю вам простои способ проверки, лгут ли вам врачи или говорят правду. Скажите, много ли у вас денег?

— Около четырехсот долларов.

— Превосходно. Так вот пойдите в страховую компанию и застрахуйте свою жизнь на все эти четыреста долларов. А теперь слушайте внимательно. Прежде чем застраховать вас, они обязательно проконсультируются с врачами, которые вас обследовали. И если после этого они все-таки застрахуют вашу жизнь — а как ни говори, сумма получается приличная, примерно тысяч десять долларов, — значит, вы можете быть уверены, что с вами все в порядке. Врач может утаить правду от смертельно больного человека, но он никогда не утаит ее от компании, решающей, застраховать вас или нет. Смертельно больного человека они не будут страховать на столь большую сумму. Таким образом вы получите вполне надежный, рациональный аргумент, который поддержит вас в случае очередного панического приступа. Обязательно сделайте это. Поверьте, это не может не убедить вас в том, что вы не являетесь смертельно больным.

Александр поступил по совету Пауля. Он пошел к врачу страховой компании и обследовался; он получил у него письменное подтверждение того, что он здоров; далее он был застрахован компанией как абсолютно здоровый человек; и теперь начал чувствовать себя все лучше и лучше.

* * *

Ему снилось, что он находится неподалеку от океана, в каком-то туннелеобразном пространстве, вмещающем множество других людей; некоторые из этих людей спали, валяясь беспорядочной кучей, как беженцы, прямо на земле, среди своего разбросанного повсюду убогого скарба. Другие танцевали, их движения были странно замедлены, музыка напоминала шарманку. Он дошел до того места, где с потолка свисал шнур с пустым патроном, и ввернул в него электрическую лампочку. Но когда он повернул выключатель, вместо света из лампы начала сочиться вода, вся лампа оказалась в дырочках, напоминая дождевальную установку. Александр сказал: "О Боже мой! О Боже мой!" Вода прыскала вниз, вымачивая танцующих и спящих; танцующие продолжали свой неестественно медленный танец, а те, что спали, теперь в панике вскочили на ноги, хватая свое барахло и своих детей и глядя в глубину туннеля; потом они побежали все вместе, сбиваясь в кучу, к той точке света в конце туннеля, где находилась мать Александра. Она была впереди всей этой обезумевшей толпы беглецов и искала взглядом Александра, но никак не могла его увидеть. Вода доходила им до колен и прибывала все быстрее: теперь она доходила им до бедер, до пояса, до груди, до шеи. И вот уже видны только головы между поверхностью воды и потолком туннеля; Александр был снаружи, на открытой, огибающей гору дороге, издалека, откуда-то снизу до него доносились стоны и крики тонущих. Там люди шли долгой дорогой в долину смерти. Он был жив, он знал, что выживет теперь, и начал подниматься выше и выше, и неожиданно перед ним открылся весь мир, который оказался огромной равниной, с возвышающимися кое-где — как верхушки айсбергов — горными пиками. Он стоял на одном из пиков и был жив. Потом он увидел то, что увидел; он увидел — это: вдали, очень далеко, небо потемнело, и это затемнение двигалось медленно, но неумолимо, и оно приближалось к нему; чем ближе оно подходило, тем все больше ускорялось его движение, и он увидел, что это огромная волна — будто прорвалась тысячефутовая плотина, и вся вода, которую она удерживала, теперь хлынула на него. Эта волна была высотой до неба, она сама была небом, и нигде на земле не было такой вершины, на которой можно было бы спастись. Когда эта гора подошла ближе, он оглянулся и увидел, что рядом стоит человек и медленно поворачивается к нему лицом. Это был его отец, он узнал его по тому странному знающему взгляду, какой был и у вечного преследователя из его детских кошмаров. Однако, приблизясь, отец стал более походить на Моисея, которому только что вручены Заповеди. Он печально качал головой — и делал это как-то намеренно, — и они вместе ожидали приближения огромной волны, и волна все приближалась и приближалась, и такое разочарование было в глазах отца, что Александр подумал: это моя вина! Зачем я включил свет? Спастись можно было только одним способом: проснувшись. И он проснулся.

* * *

Александр не работал уже пять месяцев. Большую часть времени он проводил в студии Пауля. Когда его мать поднимала вопрос о поисках работы, он говорил, что достаточно хорошей работы пока не нашел. Его отец когда-то застраховал свою жизнь, и согласно его воле по истечении некоторого срока Александр получил тысячу долларов, остальные четыре тысячи получила Леушка. При жизни Оскара у них никогда не было так много денег. Кроме того, провизию Леушка покупала теперь только на двоих, и не было нужды постоянно "одалживать" деньги Оскару для его рискованных финансовых предприятий, к тому же се заработков от шитья на заказ и за починочные работы для галантерейщиков было достаточно для поддержания скромного уровня их жизни. Она, конечно, тревожилась о том, что у Александра нет работы, но вовсе не по финансовым соображениям; просто она думала, что работа поможет ему встать на ноги; а с другой стороны, она не была уверена в том, что он выздоровел окончательно, и раз у него нет уверенности в себе, достаточной, чтобы приступить к карьере, то, возможно, это хорошо, что он пока ничего не предпринимает. Она страшно боялась, что то ужасное время, которое он провел минувшей зимой, может вернуться, и была счастлива уж тем, что он гораздо лучше теперь выглядит и силы его восстанавливаются. Ее рассудок сосредоточился, однако, на том, что, хотя он стал лучше выглядеть и нормально питаться, все же он застыл в некой неподвижности, ни от чего не получая удовольствия, а удовлетворяясь ничегонеделанием в кругу своих приятелей, среди этой богемы. Она признавала, что Пауль сделал для Александра очень много, выведя его из той страшной прострации, в которую он впал зимой, и что он помог Александру там, где не могли помочь никакие врачи, но одобрить новых друзей Александра она действительно не могла. Ей не могли нравиться люди, месяцами живущие неизвестно на что, не имеющие ни работы, ни каких-либо других регулярных доходов. Но и позволить себе вмешательство она тоже не могла; многие в возрасте Александра женятся, обзаводятся семейством, затевают какой-нибудь неплохой бизнес, но Александр не такой, как многие, он более чувствителен, нервозен — вероятно, имея единственного ребенка, да еще такого, как Александр, надо быть терпеливой, и, как знать, не помогут ли эти его качества найти в дальнейшем свой путь.

Глава четвертая

Статья в "Варьете" лежала перед ним. Он прочитал ее:

"Прокатчик Уильям (Вилли) Сейерман, который, как истинный хирург, спас экранную жизнь "Арлезии", вырезав из нее все грязное, говорит, что он сам собирается заняться производством фильмов. Очищенная "Арлезия" срывает успех везде и повсюду как нечто единственное и неповторимое в своем роде. Наибольшую часть прибыли она приносит Сейерману. По непроверенным сведениям можно предположить, что на этой ленте он сделал уже миллион долларов, а она все еще не сошла с экранов и о ней не перестали писать. Есть нечто, предсказывающее стремительный будущий взлет владельца кинотеатров и прокатной конторы: на этой неделе мы уже упоминали, что главное управление его "Проката Превосходных Картин" похвалялось новым помещением созданного на крыше кинозала с названием "Бродвейский Купол", рассчитанного на три с половиной тысячи зрительских мест".

Александр перечитал эту статью несколько раз, прежде, чем показать ее Паулю.

— Да, — сказал Пауль, — я видел новую "Арлезию". Он ее разделал по-мясницки. Вырезано полтора часа, и они превратили эту талантливую картину в чопорную благопристойную историю двух сестер, влюбленных в одного человека. Конечно, это все равно в десять раз лучше любого другого сюжета на подобную тему, но это бессмысленно. Это не тот фильм.

— А ведь это я убедил его взять "Арлезию", — сказал Александр, — и научил, что с ней делать, чтобы можно было ее прокатывать, а теперь они пишут, что он сделал на ней миллион долларов.

— Ну что ж, эти люди делают деньги, — сказал Пауль. — Надо быть таким филистером, как он, таким толстокожим и невежественным, чтобы позволить себе по-мясницки разделывать ленту мастера. Но мы не имеем всех его качеств, мы в такой ситуации вытащим неискромсанный фильм, потерпим, скорее всего, банкротство, если не того хуже, то есть если не приземлимся в тюрьме, отбывая наказание за публично продемонстрированную непристойность. А эти Сейерманы возьмут верх повсюду — в кинопроизводстве, в издании журналов и газет, в театре. И теперь они начинают захватывать радио. Они контролируют все. А мы — и такие как мы — не хотим пачкать ручки, впутываясь в коммерцию. Мы сидим по своим углам и теоретизируем, но мы ничего не делаем. А эти Сейерманы, они берутся за все и на всем делают бизнес. У них собачий нюх: они пришли из стада и работают для стада, — они знают, чего желает стадо и что надо стаду дать, чтобы сорвать хороший куш. Они всегда будут победителями, потому что мы бессильны, мы слишком щепетильны и нас тошнит от процесса накачивания силы. Да и всегда было то же: самое большее, на что мог рассчитывать художник, это стать придворным фаворитом, патентованным шутом, объектом покровительства. Вот, например, ты гений, ты Вальтер Стаупитц, ты сидишь и думаешь, что никто не осмелится вторгнуться в твое произведение, но приходит некто безграмотный, ничего не имеющий за душой, кроме звериного чутья на все, что припахивает деньгами, и он не только делает миллион на разрушении картины гения, но по ходу дела ставит себя в положение человека, который гения может взять или не взять на службу; ты вдумайся: держать на службе Стаупитца и таких, как Стаупитц! И эти Сейерманы еще будут решать, какого сорта работу давать Стаупитцам, то есть что они должны делать, а чего — не должны. Ты читал статью Стефана Рейли в "Нью-Републик"? — Пауль достал газету и качал из нее читать: — "Здесь нет живого художника, который мог бы (при всех преимуществах и достоинствах художнической неповторимости) иметь доступ в разрастающийся комплекс каналов коммуникации, и он попадает в зависимость от этого комплекса, позволяющего ему продолжать создание произведений искусства или литературы. Но ирония ситуации в том, что бизнесмен, контролирующий эти каналы, даже более зависим от художника, чем художник от него. Ибо художник — и не пользуясь услугами бизнесмена — может донести плоды своего творчества до публики, пусть даже это будет небольшое количество публики. Но бизнесмен этого типа без художника вообще никто и ничто, ему нечем будет торговать. Решение проблемы состоит, возможно, в том, что художник должен преодолеть свое естественное нерасположение к необходимости быть вовлеченным в коммерцию, и постараться получить контроль над коммуникационными каналами, от которых он зависит". — Пауль сложил газету и сказал: — Это то, в чем Рейли большой дока, потому что он работает в газетах и прекрасно разбирается в машинерии коммерции. Его книги раскупаются, он делает большие деньги; механизм коммерции — это его конек, он может говорить и писать об этом, не скрывая своих самых горестных обвинений. Я восхищаюсь им едва ли не больше, чем кем-нибудь еще в сегодняшней Америке. Он мужественный человек и никогда не напишет ни одного лживого слова. Полагаю, что его "Манипуляторы" — лучший американский роман нашего времени и самая честная и бескомпромиссная вещь, и, думаю, никто, как он, из пишущих сегодня в такой пуританской стране, как Америка, не понимает так хорошо неосуществимость здесь сексуальных направлений, завоеваний и триумфов в искусстве и литературе, он и об этом пишет прямо — как о некоей постоянной подмене — секс заменен деланьем денег и стремлением к накопительству и самоутверждению.

— Я рад, Пауль, что вам нравится Рейли, — сказал Александр. — Я преклоняюсь перед ним с детства. Помню, отец однажды показал мне его в ресторане. Рейли тогда написал статью о коррупции в… кажется, в «Нью-Джерси», или что-то в этом роде. Помнится, это сразу показалось мне благородным: он выступал против могущественных концернов, мэра, деловых кругов, полицейских сил; он действовал против них только словами — и одолел. После этого я читал все его статьи, и с тех пор отношусь к слову с громадным уважением, поскольку слово имеет мощную силу и власть.

* * *

Несколько раз Александр приближался к подъезду "Бродвейского Купола", всматриваясь — с надеждой на случайность — в роскошный интерьер холла, где, кажется, была постоянная охрана, состоящая из дюжины билетеров, напоминающих, скорее, швейцаров; их бежевые ливреи сияли золотыми эполетами, золотой тесьмой и алыми узорами. Был там еще некто, более позлащенный, чем все другие, и носящий в руке короткую офицерскую трость с перламутровым набалдашником; выглядел он особенно грозно, расхаживая повсюду и тщательно, с генеральским видом исследуя входящую публику; было ощущение, что он только и ждет случая, чтобы дать какому-нибудь нарушителю чинного порядка сокрушительный отпор. Каждый раз, как Александр приближался к подъезду, он незаметно рассматривал замеченные им в стороне белые мраморные ступеньки; вообще, глядя на все эти тяжелые хрустальные к, более позлащенный, чем все другие, и носящий в руке короткую офицерскую трость с перламутровым набалдашником; выглядел он особенно грозно, расхаживая повсюду и тщательно, с генеральским видом исследуя входящую публику; было ощущение, что он только и ждет случая, чтобы дать какому-нибудь нарушителю чинного порядка сокрушительный отпор. Каждый раз, как Александр приближался к подъезду, он незаметно рассматривал замеченные им в стороне белые мраморные ступеньки; вообще, глядя на все эти тяжелые хрустальные кенными процентами прибыли. Но ему все время казалось, что у него недостанет мужества, чтобы даже просто пройти мимо разодетого привратника, который может, несомненно, остановить его и спросить, что ему угодно; разговор с Сейерманом не казался ему чем-то более страшным, чем такая встреча с привратником, с Сейерманом он мог говорить спокойно, он, как и раньше, способен возражать ему и, если понадобится, он сможет убедить его в своей правоте. Он сердился на собственное тело, мешающее ему осуществить свой план, превращая его исполнение в столь трудное мероприятие, фактически почти невозможное… Как сделать, чтобы он, его ум принял решение двинуться и решительно войти? Когда он в очередной раз приблизился к подъезду — теперь он почувствовал, что замечен всей этой раззолоченной обслугой, — его сердце забилось так сильно, что даже перехватило дыхание, будто он пробежал милю[31]. Что, черт возьми, он думает? Если я сейчас грохнусь тут в обморок, они схватят меня и отправят домой в карете скорой помощи. Вот черт! Я не могу справиться с собственной плотью? Он решительно вошел, расстояние до мраморной лестницы показалось ему огромным. Толстое ковровое покрытие напоминало болотную трясину, прогибаясь под ногами, он шел, глядя прямо перед собой, гипнотизируемый громадной монограммой "Б.К.", выполненной в центре ковра в виде изображения куска киноленты, свернувшейся в необходимые буквы. Он продолжал шествовать прямо вперед. Один из билетеров-швейцаров подошел к нему и спросил:

— Сэр? Чем я могу вам помочь?

— Спасибо, все хорошо. Я знаю, куда идти.

Его нервность делала голос более резким, чем обычно. Он держался прямо и уверенно, поднялся по мраморным ступеням, пересек площадку, глаза его искали дверь лифта, о котором, помимо других странностей и новшеств офиса мистера Сейермана, было много толков. И вот он увидел эту дверь, поблескивающую бронзовой отделкой. Он решительно нажал на ручку: никакого движения — лифт был заперт. Что же теперь делать? Александр обернулся, увидел, что швейцар-билетер продолжает смотреть на него, подозвал его и сказал:

— Милейший, будьте добры открыть мне лифт.

— Это личный лифт мистера Сейермана, сэр, — сказал ливрейный человек. — Главный вход во все офисы находится со стороны Пятьдесят первой улицы.

— Я знаю, знаю, — раздраженно ответил Александр. — Теперь прошу вас сделать то, что я сказал. Откройте мне лифт.

— Мистер Сейерман ожидает вас, сэр?

— Послушайте, как ваше имя? Вы, очевидно, новенький? — спросил Александр небрежно, вполне барственным тоном, происходящим более от недостатка дыхания, чем от уверенности в себе. — Мне что-то не знакомо ваше лицо.

— Виноват, сэр, — сказал ливрейный, смешавшись, и отпер дверь лифта.

Когда он вошел в лифт и, нажав кнопку, стал подниматься, то постарался привести в порядок свое дыхание. На седьмом этаже вышел из лифта и оказался в огромном пустом холле. Проходя по нему, он не обращался с вопросами к секретарям других офисов, а подошел к третьей, сводчатой двери и постучал: ответа не было. Он прислушался, ему показалось, что за дверью кто-то говорит. Он еще раз постучал и, одновременно повернув ручку, вошел и попытался придать своему лицу невинно-незнающее, удивленное выражение.

— О-о! Мистер Сейерман! Виноват, очевидно, я ошибся дверью.

Сейерман повернулся на стуле в сторону неожиданного визитера. Он вынужден был прервать свою диктовку секретарше.

— Александр! — воскликнул Сейерман в каком-то мгновенном испуге, тотчас сменившемся рассерженностью. — Вы что, поднялись в моем личном лифте?

— Боюсь, что так, — сказал Александр, застенчиво улыбаясь. Теперь, когда он был в офисе, нервозность его пошла на убыль. — Я не знал, что это ваш личный лифт, мистер Сейерман.

— Но как же так? Как же так? — кипятился Сейерман. — За что же я плачу всем этим людям, если любой Том, Дик или Гарри — виноват, Александр, лично к вам это не относится — может взять и зайти в мой офис? Для чего мне тогда секретарь и все мои прочие служащие? Хорошо, хорошо! Не ваша вина, — прибавил он примирительно. — Виноваты все эти мои укротители львов, которыми забит нижний холл. У них столько времени уходит на полировку пуговиц, что работать им просто некогда. Ну, Александр, как вы себя чувствуете? Теперь получше?

— Гораздо лучше, спасибо, мистер Сейерман, но раз уж я здесь, надо бы нам с вами кое-что обсудить.

— Конечно, конечно, друг мой. Но только не теперь. Может быть, вы заглянете чуть позже? Сейчас я очень занят.

— Как? Вы не можете уделить мне несколько минут?

Сейерман с устало-мученическим видом взглянул на секретаршу.

— О, конечно, Александр, для вас я всегда могу найти несколько минут. Мисс Трой, оставьте нас на несколько минут.

Когда она вышла, Сейерман встал и, поведя рукой вокруг огромного офиса, сказал:

— Немножко больше места, чем в "Бизу", а-а?

Александр быстро окинул взглядом офис: дубовые панели, черные кожаные кресла и кушетки, окно во всю стену с венецианскими шторами, опущенными на треть, оставляя открытым вид на противоположные здания.

— Впечатляет, — сказал он. — Весьма впечатляет.

— Садитесь, Александр. Скажите мне, как ваше здоровье? Лучше теперь? Я был немало огорчен, когда вы заболели. Много думал о вас, Александр. Вы ведь знаете, я всегда испытывал к вам большую симпатию, но не больше, чем предприниматель может позволить себе испытывать по отношению к своему служащему. Вы были еще ребенком, помните, когда мы познакомились; а теперь вы совсем взрослый и стали таким видным молодым человеком. Так о чем же, Александр, вы хотели со мной поговорить?

— Что ж, я скажу напрямик. — Александр набрал в легкие побольше воздуха. — У меня такое ощущение, что вы должны мне кое-какие деньги. Собственно, это даже не ощущение, а уверенность.

— Я недоплатил вам жалованье? — невинно спросил Сейерман. — Если так, будьте уверены, я немедленно это исправлю.

— Нет, речь идет не о жалованье. Я имею в виду свое вложение в "Арлезию". Вы помните, я ведь внес тогда пятьсот долларов.

— Да, что-то смутно припоминаю. Но разве я не вернул вам этих денег? Насколько я помню, я их возвратил вам вместе с разъяснением, по какой причине я не смог зачислить ваше вложение на счет тех…

— Это не дело, мистер Сейерман.

— Может, вы не получили этих пятисот долларов назад? Тогда, конечно, я все проверю, и вам их выплатят.

— Мистер Сейерман, дело в том, что мое вложение, эти пятьсот долларов, как я понимаю, дают мне право на один процент от всей дальнейшей прибыли — вашей прибыли от "Арлезии". Я читал в "Варьете", что вы сделали на ней миллион долларов. Так что часть, причитающаяся мне, составляет десять тысяч долларов.

Ошеломленный, с болезненным выражением, проступившим на лице, Сейерман сказал:

— Боюсь, что я вас не понял, Александр. Вы действительно вносили пятьсот долларов, и действительно я принял ваш взнос. Но, как вы должны помнить, после консультации с другими инвесторами, я вынужден был вернуть вам деньги, то есть ваше вложение.

— Мистер Сейерман, вы вернули мне деньги после, обратите внимание на это слово — после того, как картина была показана, после того, как ее уже можно было видеть на экранах, после того, как она дала вам большую прибыль. Я не думаю, что существует закон, который будет в этом случае на вашей стороне, ни один закон не подтвердит, что юридически принятое вложение может быть просто возвращено при таких обстоятельствах. Мои деньги уже работали, и вы вернули их мне после того, как они участвовали в создании вашего миллиона. Ни один юрист вас не поймет. Вы должны согласиться с тем, что я имею право на часть прибыли.

— Александр, вы думаете, что я хитрю с вами? Или что? Хорошо ли это, говорить подобное мне, мне, который всегда так по-родственному к вам относился, скорее как к сыну, а не как к служащему?.. Я и теперь… Я позволил тебе зайти в мой кабинет как близкому другу, я позволил тебе подняться на моем личном лифте, — кто-нибудь другой на моем месте просто дал бы тебе по шее… Ну а ты теперь? Что ты себе позволяешь? Хорошего же ты мнения об мне!

— Я вовсе не думаю, что вы пытаетесь меня обмануть, мистер Сейерман. Я просто сказал, что имею право на десять тысяч долларов и до сих пор их не получил.

— Он имеет право, имеет право! — взорвался Сейерман. — Все так могут заявить, любой Том, Дик или Гарри, что они имеют право. Дай-ка я объясню тебе кое-что о бизнесе, Александр. Когда ты пришел ко мне и попросил разрешения вложить пятьсот…

— Попросил разрешения?! Мистер Сейерман, разве вы не помните, что вы в тот момент безнадежно рыскали повсюду в поисках денег? Вы даже спрашивали меня, не знаю ли я кого-нибудь еще, кто сделает вклад в покупку "Арлезии".

— Думаю, все эти твои воспоминания — только игра воображения, но мы, Александр, не будем спорить об этом. Итак, я сказал, что когда ты попросил принять твои пятьсот долларов, я позволил своим личным чувствам к тебе, которые, как ты знаешь, всегда были теплыми, взять над собой верх. Дело было не в твоих деньгах, просто мне доставило бы радость видеть, что ты сделал себе немножко денег; но что бы я ни испытывал по отношению к тебе, есть еще деловой аспект. В бизнесе, Александр, как в жизни, существует своя этика. А что это будет за этика, если я позволю теперь войти тебе в нечто такое, что некоторое время имело несомненный успех? Что я скажу другим своим вкладчикам, которые вносили деньги, когда был успех и когда не было успеха, Тем, которые находили со мной, но которые со мной и теряли? В такой ситуации, как эта, мои личные чувства нельзя считать чем-то существенным. Чувства в бизнесе ничего не значат и ничего не стоят. Я писал тебе после того, как посоветовался с другими инвесторами, я должен был согласиться с их мнением; они тогда совершенно справедливо указали мне, что по отношению к ним было бы несправедливо принять от тебя деньги; я сказал, что они правы, и вернул тебе деньги самым прямым, честным и законным способом.

— Вы забыли, мистер Сейерман, что это вообще была моя идея, что вы купили "Арлезию", вы помните, потому что я объяснил вам, как надо поступить, чтобы ленту можно было прокатывать? Ведь фактически я устроил вам все это дело.

— Но и ты, Александр, кое-что забыл. Ты забыл, например, что в то время работал у меня и я платил тебе хорошее жалованье и что бы ты ни предлагал мне тогда, что бы ты мне тогда ни советовал, это было частью твоей работы, за которую ты получал жалованье. Помнишь? Я! Я все это организовал, я устанавливал кредит, я искал инвесторов и находил их, и все эти мои усилия сделали возможной покупку "Арлезии". Когда Льюис Шолт пришел к тебе с предложением, это ведь он не к тебе лично пришел, а к служащему предприятия Сейермана. Вы что думаете, мистер Сондорпф, он решился бы сунуться ко мне со своими вшивыми пятью сотнями баксов, накопленными в сберегательной кассе? — Сейерман начинал все более эмоционально разогреваться. — Это причиняет мне боль: после всего, Александр, что я для вас сделал, вы приходите сюда с такими обвинениями. Мне следовало бы вышвырнуть тебя отсюда к чертовой матери! Обвинитель! Вот мне и поделом! Вот благодарность за то, что стараешься быть добрым к людям.

— Мистер Сейерман, — сказал Александр, сильно покраснев, — я не обвиняю вас.

— Нет, ты обвиняешь! Ты практически обвинил меня в мошенничестве, — горячился Сейерман. — Ты практически назвал меня жуликом. А я не желаю выслушивать подобное от кого бы то ни было, тем более, от какого-то сопляка, которого я выдернул с улицы и научил тонкостям проката картин. Я трезвомыслящий человек и я человек уравновешенный, меня не так-то просто вывести из терпения, но некоторых вещей я не могу допустить. Ты хочешь прибавить мне хлопот? Ну так я тоже прибавлю тебе хлопот, раз ты идешь против Вилли Сейермана, я сильно огорчу тебя, закатив пощечину… Посмотрите только на этого красавчика, приперся прямо ко мне в офис — как вор — в моем личном лифте, которым никому, кроме меня, не позволено пользоваться, во всяком случае, без моего разрешения…

И в этот момент, когда Сейерман взвинтил себя уже до трагического крика, зазвонил телефон, и он, замолчав, взял трубку:

— Да? — сказал он и, внезапно просветлев, заговорил в своей обычной манере: — Сара, дорогая моя, у меня сейчас деловое совещание. Да? У меня, говорю, сейчас так много работы… не могу сказать, когда приду. Возможно, придется даже остаться здесь ночевать, да, в офисе. Конечно, мне здесь удобно. Скорее всего, придется работать до поздней ночи, так что лучше мне не беспокоить тебя и детей… Не волнуйся, я взял себе кое-какой еды здесь, за углом. Да, да, конечно. Поцелуй за меня детей.

Он чмокнул трубку и положил ее на место, причем даже стукнул трубкой, чтобы немедленно возмутиться тем возмущением, которое было прервано телефонным звонком.

— Ты понял, что я тебе сказал? — спросил он Александра. — Я не желаю терпеть никаких подозрений и обвинений.

— Мистер Сейерман, я не подозреваю вас ни в чем. Полагаю, что все это дело мы можем обсудить спокойно.

— Тогда почему ты пришел и обвиняешь меня?

— Мне кажется, я имею право на некоторую сумму от прибыли. Пусть не один процент, я не знаю… но какую-то сумму вы мне должны заплатить. В конце концов, должны же вы признать за мной моральное право на некоторую часть прибыли.

— Моральное право, — заговорил Сейерман, чрезвычайно отчетливо выговаривая слова. — Вы уверены, что у вас есть моральное право? Хороший пинок под зад, вот на что вы имеете моральное право. — Он полез в ящик стола, достал оттуда и бросил на стол несколько папок. — Вот здесь, — сказал он, открывая одну из них, — здесь хранится копия письма. Вот она. Я прочту: "Дорогой Александр, я подтверждаю получение от вас пятисот долларов, которые вы пожелали внести на приобретение прав на часть дохода от проката фильма "Арлезия"…" Пожелали, пожелали, — повторил Сейерман, — которые вы пожелали внести… Где контракт? Где тут сказано хоть слово о процентах? Если вы думаете, что этот клочок бумаги дает вам право на один процент от прибыли, то вы сильно ошибаетесь, молодой человек. — Он, казалось, делает огромное усилие, чтобы сохранить спокойствие и быть убедительным. — Вот вы, Александр, взяли газету и прочитали там, что я сделал миллион долларов. Так я вам скажу: все это чушь, что они пирлезия"…" Пожелали, пожелали, — повторил Сейерман, — которые вы пожелали внести… Где контракт? Где тут сказано хоть слово о процентах? Если вы думаете, что этот клочок бумаги дает вам право на один процент от прибыли, то вы сильно ошибаетесь, молодой человек. — Он, казалось, делает огромное усилие, чтобы сохранить спокойствие и быть убедительным. — Вот вы, Александр, взяли газету и прочитали там, что я сделал миллион долларов. Так я вам скажу: все это чушь, что они пикаждый тянется к моему карману. Ото всех от них только одно слово и услышишь: надо, надо, надо. И всем возьми и дай. Вот двое моих братьев… Ты думаешь, я когда-нибудь слышу от них хоть слово о чем-нибудь, кроме того, что им нужно немного денег? И через две секунды, не успеешь застегнуть кошелек, они уже снова здесь: это настоящая стая волков, которых невозможно накормить досыта, они всегда голодные. И потом, у меня появилась масса родственников, которых я даже не знаю, я вдруг обнаруживаю, что у меня повсюду кузины. Куда бы я ни шел, ко мне подходят какие-то женщины и говорят: "А вы знаете, мистер Сейерман? Вы будете очень смеяться, вы даже не поверите, что это правда…", а я говорю: "Да, да! Знаю! Вы — моя кузина!" — и они говорят: "О, Вилли, дорогой! Как ты догадался? Наверное, ты заметил фамильное сходство в лице?.." Так много кузин! Так много! И все внезапно объявились. Можно подумать, что мои дядья, не злом будь помянуты, засевали их, как дикий овес, по всем местам, отсюда до Китая…

Вся искусственно возбужденная уверенность в себе оставила теперь Александра. Он чувствовал себя неловко и скованно, понимая всю абсурдность своего появления здесь с требованием десяти тысяч долларов, на которые, как выяснилось, он не имеет ни морального, ни юридического права.

— Виноват, мистер Сейерман, — сказал он. — Приношу свои извинения за то, что побеспокоил вас. Очевидно, я ошибся…

Доброе, прощающее выражение расплылось по лицу Сейермана, что повлекло за собой возникновение ласковой, ласковой улыбки. Ярость бесследно исчезла.

— Александр, я знаю, что вы болели, понимаю, как вам пришлось страдать из-за ваших нервов, и я не держу на вас зла. Я не такой человек, который повсюду собирает сплетни о ком бы то ни было. Все это простительно. На самом деле я пойду еще дальше, я скажу вам, что я по отношению к вам чувствую и какие имею намерения. Вот послушайте, Александр! Если вы снова захотите у меня работать, вы в любой момент получите эту работу. Мой брат Лео заведует обменным фильмофондом нашего предприятия. Если вы захотите, можете быть его ассистентом. У нас хороший год, поэтому я могу себе позволить повысить жалованье на десять процентов. Ну как, вы согласны? Подумайте о моем предложении и дайте мне знать в ближайшие три дня, потому что потом я вынужден буду уехать на Западное побережье по делам своей новой студии. Возможно, вы читали, что я затеваю собственное производство? Решил сам делать фильмы. Мне кажется, наблюдая и размышляя, я достаточно хорошо понял, за какие зрелища люди хотят платить свои деньги, так что почему же мне не создавать картины, которые принесут успех? Я позволил себе размечтаться, Александр, я мечтаю делать превосходнейшие картины — картины, нужные людям. Картины, которые сделают их жизнь чуточку лучше, дав им немного красоты и счастья. А если что проскользнет некрасивое, грубое, так вы подскажете, поправите, у вас ведь хороший вкус, Александр. Взять хоть этого Вальтера Стаупитца, — разве мы неправильно поступили с его "Арлезией"? И я вам больше скажу, я бы такого Вальтера Стаупитца, если бы он пришел ко мне, не взял бы к себе на работу. Он извращенец. Больной ум, полный блудливости и грязи, — вот что такое этот Вальтер Стаупитц. Я случайно нашел прекрасного, глубоко порядочного человека, Гарри Роланда, он мастерски вычищает все грязное и непристойное. Они вот говорят, Стаупитц — гений. И пускай себе. Но мы в таких гениях не нуждаемся. Пусть себе будут гениями на скотном дворе, которому они по праву принадлежат, пусть валяются в грязи вместе со свиньями. В своих картинах, Александр, я покажу людей, живущих прекрасной жизнью, я покажу их нежность и любовь. Потому что в их сердцах есть все то, чего они хотят.

Всю дорогу домой на губах Александра был кисловатый привкус поражения, он чувствовал тупую опустошенность, нахлынувшую в результате всех тех усилий, которые он совершил. Пока он шел, его рассудок жил поражением, анализируя которое, он проходил разные стадии разговора, пытаясь понять, где и что он сказал неправильно, и что именно позволило Сейерману одержать над ним верх. Чем больше он думал, тем ему становилось очевиднее, как нелеп он был и как неумело вел все дело. Надо было четче выразить уверенность в своей правоте, тогда бы он получил с Сейермана эти деньги. Но он позволил себе быть неуверенным и — проиграл. Теперь он наверняка впадет в депрессию на несколько дней, а то и недель. Ах, как он не гибок, совершенно не способен быстро найти выход из затруднительного положения. Несколько мизерных пустяков, реальных или воображаемых, могли вывести его из равновесия на многие дни, а главное, обратить в бегство, разбить наголову, заставить страдать, как он страдал, потерпев такое позорное, унизительное поражение; сердце его билось неровно, случайные пропуски ударов каждый раз пугали его. Как и почему все это происходит? Почему со мной не случается ничего хорошего, с отчаянием спрашивал он себя. Каждое поражение раз от разу все жестче и жестче. Сколько усилий мне надо, чтобы преодолеть боль и снова встать на ноги, и сразу же что-то другое сбрасывает меня вниз. Сколько еще ударов могу я выдержать? Сколько еще раз смогу встать на ноги? Все время вытаскивать себя за шнурки башмаков… могу ли я это? И есть ли у меня выбор? Остаться внизу? Умереть? Карабкаться всю жизнь, как мой отец, проживая в пустом ожидании день за днем, без профессии, без настоящего дела, расталкивая локтями таких же, как ты? Отец думал, что я ни на что не годен. Ну что же, возможно, он прав. Депрессия может сокрушить меня в очередной раз. Так не лучше ли, не честнее ли просто покончить с собой? Разве в этой жизни мало у меня было такого, что гораздо страшнее смерти? Забавно, но эта мысль неожиданно успокоила его. Если есть вещи действительно настолько отвратительные, что рядом с ними и мысль о самоубийстве не кажется такой уж страшной, то тем более смешно огорчаться из-за сегодняшнего поражения, из-за этого маленького болтуна Сейермана. Ведь и без него все плохо.

Глава пятая

Пауль вынул затычки из ушей и возник из-за ширмы, за которой пытался работать.

— Ну, дети, — сказал он Лейле и Александру, — сегодня моя Муза молчит. Где моя расческа? Неплохо бы смотаться отсюда к чертовой бабушке.

— Полезно! — воскликнула Лейла, лежавшая на кровати и слушавшая звуки музыки, исторгаемые трубой граммофона.

Александр расположился на полу, на дне ущелья, образованного отвесными стенами книжных отложений, и читал.

— В конце концов, — сказал Пауль, — не каждый день накатывает вдохновение писать рассказы для "Сатеди Ивнинг Пост".

В это утро он получил чек на восемьсот долларов за рассказ, настуканный за одну ночь и отправленный некоторое время назад в "Сатеди Ивнинг Пост". Он цинично заявил при этом, что, поскольку рассказ хуже всего им написанного, его обязательно напечатают. Впоследствии он даже колебался, брать ли ему положительную рецензию и чек, но, перечитав рассказ, пришел к заключению, что, возможно, рассказ не так уж плох, как ему показалось сначала. Получить восемьсот долларов за одну ночь работы было удачей, эта сумма превышала все, что он ранее получал за писательский труд в течение одного года.

— Надо бы это отметить, — заявил он. — Ну а завтра — мешок со льдом, и черный кофе, и работа, работа, работа. А поскольку вы, — сказал он, указывая пальцем на Лейлу, — никак не хотите понимать, что такое особая писательская атмосфера, где не место граммофонам и декламации Бодлера[32] в то время, как писатель пытается творить, вы будете наказаны. Мы оставим вас дома, а сами устроим настоящий холостяцкий загул. Вы как, Александр? Сегодня вечером меланхолия, мизантропия и все такое прочее изгоняются и предаются забвению. Мы идем беспутно провести время, и я решительно вам заявляю, что мы весело проведем его. А вы уж, будьте любезны, настройте себя на хорошее. Я знаю, куда нам идти. Мы начнем с Джека.

У Джека был "Устричный домик" возле пересечения Шестой авеню и Сорок третьей улицы; там собирались писатели и журналисты, и там, как заявил Пауль, они могут рассчитывать на лучшую кухню в Нью-Йорке, специализирующуюся на кушаньях из даров моря. Они вполне вероятно к тому же могут встретить там Стефана Рейли, поскольку он любит это местечко. Драйзер[33] и О'Нил[34] тоже частенько заходят туда. Но в ту ночь единственным человеком из писательско-журналистской братии, известным Паулю, оказалась девушка-репортер из "Нью-Йорк Дейли Ньюз", и она пожаловалась, что Нью-Йорк будто вымер, абсолютно нигде ничего не происходит. После того как они насладились дарами моря, они сидели кружком, попивая кофе, а так как они не заметили здесь ни Драйзера, ни Стефана Рейли, ни даже О'Нила, ни вообще кого бы то ни было, кого можно было бы счесть за знаменитого писателя, девушка — ее звали Мерфи Хилл — сказала, что она знает прекрасное местечко, где они смогут выпить, и называется оно "Вторая половина ночи". Это в Гринвич-Виллидж, а Пауль сказал, что знает это место, но оно только для туристов. Девушка, однако, настаивала на том, что она была там несколько дней назад и там просто восхитительно. Пауль сказал:

— Ладно, это надо проверить.

Они взяли кэб. У дверей девушка предъявила карточку, на которой было написано: "Дружище, это мои друзья. Джек". Владелец заведения, итальянец, подозрительно посмотрел на карточку, еще более подозрительно — на них и не очень охотно, но все же пустил их в маленький бар перед пустым рестораном с клетчатыми скатертями, и он даже принес им имбирное пиво, и это действительно было имбирное пиво, а не что-нибудь еще.

— Вы что, не помните меня? — жалобно спросила девушка. — Я же была здесь совсем недавно.

Владелец пожал плечами и удалился.

— Но это же не то место! — сказала она. — Совсем не то!

— Ну, хорошо, — сказал Пауль, — пусть это выглядит иначе, но мы ведь уже здесь.

Через несколько минут хозяин, однако, вернулся к их столику, угрюмый, как и раньше, и сказал:

— Идемте со мной.

Они послушно встали — девушка-репортер триумфально улыбалась — и последовали за ним в дверь, за которым тянулся длинный коридор, упиравшийся в другую, гораздо более массивную дверь, возле которой хозяин остановился и достал прямо-таки исполинский ключ. Теперь они находились в небольшом холле, почти не освещенном, и вот, наконец, дверь перед ними была отперта, и почти на ощупь они спустились на несколько ступенек вниз, где наткнулись еще на одну дверь, в которую хозяин постучал; сначала там мелькнул приоткрывшийся смотровой глазок, а в нем чье-то быстрое око, и вот, наконец, они были впущены. Они увидели, что находятся в сравнительно небольшом помещении, стены которого расписаны фресками с изображением нимф и сатиров, развлекающихся и танцующих в позах затейливой непринужденности, а за всеми ними из-за деревьев подглядывает рогатый джентльмен с длинным раздвоенным хвостом. Деревянные скамьи, с разбросанными по ним там и сям подушечками обегали вокруг всего зала, а возле них во множестве стояли миниатюрные столики. Новые гости были замечены одним из официантов в блестящем смокинге. Он подошел и спросил:

— Виски или красное вино?

В центре зала пар примерно двадцать танцевало под звуки музыки, издаваемой маленьким оркестриком, расположившимся на помосте. Среди танцующих было несколько негритянок, танцующих с белыми мужчинами, и один негр с лоснящимся лицом, который танцевал с белой женщиной. Девушка-репортер уставилась на негра, будто хотела перехватить его взор.

— Он баснословный танцор, — заметила она своим спутникам. — Это то самое место, где я была. В ту ночь, когда я была здесь, некая светская дама пришла сюда, танцевала с этим негритянским парнем, и это так захватило ее воображение, что на следующий день, сев в лифт в своем доме на Парк-авеню, она вдруг вообразила себя катающейся в стоге сена с мальчиком-лифтером. Ну разве это не уморительно?

— А вы? — спросил Пауль в своей слегка ироничной манере. — Вы когда-нибудь катались в стогу сена с одним из них?

— Кто задает такие вопросы? — спросила она не без кокетства. — Но знаете, что я вам скажу, я вполне могу себе это вообразить. Когда дело доходит до… до этого, так они дадут белой расе сто очков вперед.

— Я не знаю, как обстояло дело у тех представителей белой расы, с которыми вы лично водили компанию, — Пауль явно хотел ее подзадорить, — но, полагаю, вы просто не успели прожить так долго, чтобы оценить в этом смысле всю расу поголовно.

— Вы хотите мне доказать, что я не права?

— Я не хвастлив, — сказал Пауль с ухмылкой.

— И потом, в конце концов, вы ведь не американец. Американские парни просто мертвецы.

Когда музыка кончилась, негр вежливо поклонился своей партнерше и покинул ее. Когда он проходил мимо ее столика, девушка-репортер обратилась к нему:

— Привет!

— Привет, — ответил он автоматически, но, когда обернулся и узнал ее, черное его лицо расплылось в огромной улыбке. — О, да это никак вы? Привет, привет!

— Не хотите ли пригласить меня на танец?

— Если ваши друзья не возражают, буду рад.

— Смелее вперед! — сказал Пауль.

Когда оба они вышли на середину и девушка обвилась вокруг большого негра, Пауль сказал:

— Уверяю вас, эта девица — девственница. Ни о чем другом просто думать не может, но никак не соберется попробовать это на самом деле. Будет делать все, кроме нормального полового акта. Ее сильно волнуют все эти разговоры, притворяется, дразнится, немного играет на публику, на скамейке, в парке, в кафе, в припаркованном авто — везде, где можно многое, но только не нормальный половой акт.

Девушка танцевала, совершенно влипнув в негра, и на лице ее блуждало блаженное выражение. Музыка звучала слишком громко. В помещении было довольно темно, светился только прожектор для подсветки, монотонно поворачивающийся туда и обратно и выхватывая своим лучом то чье-то лицо, то качающиеся в танце ягодицы. Они перестали смотреть на девушку с негром. Когда музыка кончилась, она вернулась к столику. Выглядела весьма победительно, выражение ее лица напоминало то, какое можно увидеть на лицах женщин, пришедших на боксерский матч в тот момент, когда кровь их начинает закипать.

— Куда провалился ваш приятель? — спросил Пауль.

— Куда бы он ни провалился, там ему и место, — бойко ответила она.

— Мне показалось, вы останетесь с ним, ведь вам так хорошо с ним, разве нет?

— Неплохо, конечно. Да он для меня не новинка, я ведь уже бывала здесь. Почему бы вам не повести меня куда-нибудь, где я еще не бывала?

— К несчастью, — сказал Пауль, — туда, куда мы собрались, мы вас взять не можем.

— О! Почему?

— Женщин, детка, туда не пускают.

— Но это нелепо, — пробормотала она чуть уже пьяновато. — А я настаиваю.

— Нет, туда не пускают даже настаивающих женщин, — сказал Пауль, смеясь.

— Впервые слышу, что существуют такие места.

— Мы пойдем в один дом…

— Дом?

— В бордель.

— О! — воскликнула она и сразу превратилась в маленького взволнованного ребенка. — Возьмите меня с собой, я никогда еще не была в настоящем борделе.

— Ну, нет. Нет. Они там играют не в такие игры, в какие играете вы.

— Пожалуйста, возьмите меня. Это, должно быть, ужасно возбуждает.

— Да что вы там будете делать?

На минуту она задумалась, озабоченно хмурясь.

— Я буду наблюдать, — сказала она, смышлено и вопросительно глядя на Пауля. — Я люблю приходить куда-нибудь и наблюдать.

Александр почувствовал нечто вроде опаски перед возбуждением, прокрадывающимся в него; девушка-репортер взяла его под руку и прижалась.

— Вы ведь хотите, чтобы я пошла с вами, не так ли? Уговорите своего друга взять меня с собой.

— Вы хотите, чтобы мы взяли ее? — спросил Пауль.

— Я не знаю, что за место, куда мы идем. — Александр старался говорить как можно более естественно. — To есть я хочу сказать, я еще сам не знаю, хочется ли мне идти туда сегодня.

— Почему нет? — отозвался Пауль. — Я поведу вас в прелестное местечко, его владелица — женщина просто фантастическая, гречанка, мадам Менокулис. Для нас она устроит нечто специальное — коронный номер. Продемонстрирует, возможно, девочек. Как знать, а вдруг это зрелище вам понравится.

Александр пожал плечами; рот его пересох, и он не осмелился довериться своему голосу, над которым, казалось, потерял контроль.

— Так вы берете меня? — спросила девушка.

— Конечно, нет, — иронично сказал Пауль. — И вообще, я не стал бы советовать ничего подобного примерной девочке. Ну что вы настаиваете? Что вы там сможете увидеть?

— Я люблю приходить… — проговорила она куда менее уверенно, чем раньше, бравада ее как-то слиняла.

— Приходить и наблюдать?

— Да.

— Не принимая участия?

Она чуть испуганно кивнула; Пауль смотрел на нее твердо, с тем истинно мужским упорством, которое Александр замечал у него в разговорах с женщинами.

— Виноват, — сказал Пауль, — а если вам пойти с нами и раздвинуть эти свои молочно-белые бедра, открыв все, что они скрывают?

— Как проститутка? — спросила она с дрожью.

Пауль положил деньги за выпивку на стол и начал подниматься; она подняла руку и позволила концам своих пальцев коснуться места, где находились у него отличительные половые признаки, и в момент прикосновения закрыла глаза.

— Так вы не возьмете меня? — спросила она еще раз.

— Нет, — ответил Пауль, — там не место для маленьких девочек.

Заведение, куда Пауль повел Александра, находилось на Западной Сорок третьей улице, имело дверь с непрозрачными стеклами "а-ля мороз", окантованную кованым железом и освещенную изнутри. Подойдя к подъезду, Пауль нажал на кнопку возле морозного стекла, после чего дверь незамедлительно открылась, и учтивый великан проворковал замечательно вежливым голосом:

— Добрый вечер, джентльмены. — И, принимая их шляпы и пальто, медоточиво продолжал: — Пожалуйста, входите, джентльмены. Мадам сейчас подойдет.

Он раздвинул несколько тяжеловатые бархатные портьеры, закрывающие пару двойных дверей, открыл двери и указал им плавным движением руки путь в длинное тихое помещение, очень деликатно освещенное, со стенами, декорированными красным сатином, и с потолком, тоже обтянутым какой-то светлой тканью. В центре, в небольшом углублении для танцев, около полудюжины пар интимно двигалось под музыку, исполняемую на пианино лысым, среднего возраста человеком, приветливо улыбнувшимся Паулю и Александру, как только они вошли. Он со своим роялем находился в одном из альковов, напоминающих личные ложи в театре и образующих нечто вроде галереи вокруг всего помещения, немного возвышаясь над танцевальной площадкой. Пауль дружелюбно кивнул пианисту. Несколько альковов, мимо которых они прошли, были закрыты шторами; в других девушки сидели в глубине, разговаривая с мужчинами, составляющими им компанию, с выражением увлеченности долгими и серьезными дискуссиями, от которых они будто только на минутку отвлеклись, чтобы мельком бросить нежный, завлекающий взгляд на вновь прибывших мужчин, проходящих вдоль галереи, показывая им этим выразительным взглядом, что они вполне могут расстаться со своими собеседниками и что здесь они еще доступны для выбора. В других альковах группки девушек сидели без мужской компании, их слегка скучающее выражение исчезало, тотчас сменяясь призывом, но эти взгляды казались немного грубоватыми; вот и сейчас, когда двое молодых мужчин приблизились и один из них подверг девушек внимательнейшему осмотру, сопровождаемому сильной улыбкой, две девушки улыбнулись Паулю как бы специально для него выстроенными улыбками, означающими приятность узнавания, он же отвечал небольшим учтивым поклоном, а иногда посылал воздушный поцелуй. Когда они обошли всю галерею, Пауль указал Александру на один из свободных альковов, где они и уселись. На столике стояла бутылка шампанского в ведерке со льдом, стояли и другие бутылки с этикетками, на которых значилось: "Высшее качество — сухой джин. 1740. Оригинальный сухой джин". Или "Предназначено только для медицинских целей". Официанту, который будто вырос из-под земли, Пауль сказал:

— Карло, забери-ка все это отсюда. А нам принеси из запасов мадам бутылочку "Гранд-Марниера". Хорошая штучка, а-а?

— Конечно, сэр. Сейчас принесу, заодно скажу мадам, какие у нас гости.

— Тащи! Да, Карло, скажи-ка, у вас появились новые таланты?

— О да, сэр.

Он склонился над ухом Пауля и что-то зашептал, показывая на группу девушек в алькове напротив. Он был крайне важен при этом, и оба они с Паулем переговаривались еще несколько минут весьма серьезно, сблизившись головами и по очереди подставляя друг другу ухо для очередной тайны, чем весьма напоминали биржевых маклеров на фондовой бирже.

Когда официант ушел, Александр сказал:

— Все это, должно быть, чертовски дорого.

— Не беспокойтесь об этом, — с легкостью ответил Пауль. — Эта мадам — высший сорт — делает скидку для художников. Я когда-то написал коротенький рассказ об этом месте, и она пришла от него в восторг. Это феерическая женщина. Вот почему я не хотел брать сюда эту дрянную девчонку-репортершу. Мадам весьма щепетильна по отношению к своим клиентам. Уж если кого невзлюбит, тому лучше сюда не показываться, хоть и карман у него будет набит деньгами, не поможет… Но вы не беспокойтесь, вас она будет просто обожать. Она будет присматривать за вами, как еврейская мать.

Александр, к собственному удивлению, почувствовал необычайное расслабление; он выпил уже достаточно, чтобы достичь своего естественного состояния, да и атмосфера этого места была так приятна, так элегантно распутна и так полна сдерживаемой возбужденности, что он получил истинное удовольствие от новизны всего, что он нашел в этом первоклассном борделе. Он ощутил остроту и позволил себе смелее смотреть на девушек, чьи глаза сияли навстречу ему с такой готовностью, так возбуждающе. Все они к тому же выглядели примерными девушками, что не вполне соответствовало его представлению о проститутках, которых он воображал грубыми, вызывающе размалеванными, полными презрения к своим клиентам и с постоянными ухмылками на лицах. Здесь он с удивлением и удовольствием обнаружил, что это не так, и потому с величайшим удовольствием глядел на очаровательных обитательниц этого заведения. Мысль, что любая из них может быть с ним близка, порождала дрожь и легкое жжение внизу живота.

Когда мадам Менокулис появилась, неся с собой "Гранд-Марниер", Пауль встал и весьма корректно поцеловал ей руку, она с некоторой деловитостью приобняла его и звонко чмокнула в щеку.

— Пауль Крейснор! — сказала она. — Очень, очень рада вашему приходу. Месяцами ко мне не заглядываете…

— Мадам, дорогая моя, — сказал Пауль. — Я бедный художник. Меня останавливают ваши цены.

— Вот это да! — воскликнула она. — А просто зайти ко мне, прихватив бутылочку коньяка, вы что — не можете? Ну нет, как же, — и она адресовалась к Александру, — он приходит только когда захочет девочек, противный малый. Нет чтобы просто заглянуть ко мне.

— Ах, — с величайшей галантностью ответил Пауль. — Если б я знал, что моя компания вам интересна, мадам, я бы вообще все время торчал здесь, не выходя за дверь.

Пауль представил Александра, и они обменялись рукопожатием, она смотрела на него ласково, но зорко. Это была низкорослая, очень полная женщина лет примерно пятидесяти, с глубокими темными жалостливыми глазами под тяжелыми веками, с полными большими губами и мягкими манерами человека, живущего, несомненно, в богатстве. Это было лицо, полное энергии и доброго юмора, матриархальной силы и некоторой меланхоличности. Сначала на лице ее сияло выражение величайшей веселости, но через несколько минут оно сменилось на нечто вроде доблестного призыва повеселиться, и это возникало из большого, печального и подробного знания человеческих дел. Легко было вообразить эту женщину плачущей горячими слезами от печальной истории или грустной, хорошо исполненной песенки, но тот, кто принял бы эти слезы за признак женской мягкости, легкой уязвимости и слабости, тот жестоко ошибся бы. Она принадлежала к тому типу женщин, которые могли плакать, не теряя при этом своей властности и способности давать непререкаемые приказания, но все же властность ее не была резкой, она была скорее сдержанной и учтивой.

— Мадам, — сказал Пауль, — мой друг еще не имел чести быть в вашем прекрасном заведении, ну а я как раз сегодня получил гонорар за рассказ…

— Мои поздравления! — прервала она его восклицанием неподдельной радости и всплеснула руками. — Я всегда говорила, что вы — талант. Очень, очень за вас рада. И благодарна за то, что вы пришли отметить свой успех в мое заведение…

— Рассказ написан для "Сатеди Ивнинг Пост", — сказал Пауль небрежно-смущенно, будто стыдясь этого.

— И что? Разве это плохо, что для "Сатеди Ивнинг Пост"? Я слышала, что они очень хорошо платят. В этом мире, мой дорогой, вы нигде не получите именно и точно то, чего вам хочется. Рассказ-то хороший?

— Строго говоря, не очень.

— Вы напишете лучше. Сделайте сначала немного денег, ну а там сможете позволить себе писать не для журналов, а для чего-то более серьезного. Ну а сначала надо сделать имя. Я знакома с писателями, знаю об их проблемах. Первая проблема всегда деньги. Они только и говорят о своих финансовых затруднениях. Любой из них, уверяю вас, был бы счастлив опубликовать свой рассказ в "Сатеди Ивнинг Пост". Вы должны гордиться. И вообще, это большая удача, она поможет вам выделиться, заявить о себе. Вы согласны?

— Послушать вас, — сказал Пауль, — все действительно выглядит очень привлекательно, мадам.

— Ну, хорошо, не буду вас долго задерживать. Вы пришли, взяли выпивку, а я покажу вам девочек. Можете не торопясь осмотреть их и выбрать. Вы и ваш друг. Поднимайтесь пока наверх, официант принесет вам туда вашу выпивку. Ну а я пойду приготовлю девочек. Вы, может быть, хотите чего-то не совсем обычного? Оригинальные одежды? Что-нибудь чуть-чуть особенное?

— У вас, говорят, есть новенькие?

— Да, да, конечно. И потом, если хотите, у меня есть захватывающая кинолента…

— Нет, мадам, не надо, эти специальные ленты, как правило, очень плохо сняты.

— Да, вы правы, сделаны они неважно, в расчете больше на простую публику.

— Так что посмотрим просто девочек. Надеюсь, они окажутся большими энтузиастками.

— Конечно.

— Хотя, мадам, должен вам сознаться, когда их несколько, выбрать бывает совсем не просто.

— Ну, тут уж вы положитесь на меня, я знаю, что делаю.

— Мадам, — сказал Пауль, — я всегда знал и говорил, что в своем деле вы — художник.

— От человека, опубликовавшего свой рассказ в "Сатеди Ивнинг Пост" я с удовольствием принимаю этот прекрасный комплимент. Ну а теперь я вас покину, мне-то ведь нет нужды демонстрировать вам себя. Так что поднимайтесь наверх, куда идти — вы знаете. И пожалуйста, заходите повидаться со мной просто так, у нас всегда найдется, о чем поговорить из области литературы. Придете? Я с удовольствием читала некоторые ваши вещи, мне доставило это истинное удовольствие.

— Непременно зайду, мадам. Не сомневайтесь.

Когда мадам удалилась, Пауль налил вина и отнес его пианисту; они с Александром выпили и сами и вслед за тем поднялись по винтовой лестнице в гостиную бельэтажа. Пауль объяснил, что это собственная гостиная мадам, которую она, кроме всего прочего, использует и для демонстрации девушек, выстроенных в шеренгу, на что в наше время могут рассчитывать лишь избранные клиенты. Основная часть посетителей заведения мадам Менокулис вынуждена была выбирать из того, что было внизу, без льготы предварительного осмотра девушек без одежды. Мадам осуществляла это действо не очень охотно, так как оно не вполне соответствовало ее представлению о том, как надо содержать приличное заведение. Но теперь было так много желающих посмотреть стриптиз, что приходилось идти на уступки, правда, только для избранных клиентов. Иногда она устраивала эти далеко не бесплатные представления для довольно большого числа клиентов, но это отнимало много времени и не так уж хорошо окупалось финансово. Но для клиентов, которых мадам знала лично и которым симпатизировала, просмотр устраивался, и при этом совсем не обязательно было брать после этого кого-то из девушек в номер, если никто из них не понравился клиентам. На своих любимчиков мадам не обижалась, поскольку мадам была не того сорта мадам, чтобы пытаться сбыть вам товар против вашего желания.

Все это Пауль объяснил Александру, пока они ожидали появления девушек, потягивая свой "Гранд-Марниер" с видом благопристойных визитеров прекрасного заведения. Они находились в большом зале, но оформленном так, что он казался уютным и интимным. В одном углу располагалась огромная оттоманка со множеством разноцветных подушечек, а около нее — напольная лампа из кованого железа с зеленым шелковым абажуром, украшенным кисточками. Занимая большую часть одной из стен, висела огромная картина, изображающая стайку алебастрово-белых обнаженных нимф, — все они прыгали, скакали или плавали в голубом прозрачном ручье; их позы были романтичны и изысканны, а за ними следила группа темных мужских фигур с копытцами. Возле окна стояла черная лакированная конторка с крышкой на роликах, отделанная накладками из бронзовых узоров, а рядом — большое дубовое кресло, чью спинку и сиденье украшали цветочные узоры обивки. На черных обоях посвечивало золотом изображение греческих ваз. Пальмы в кадках и вазы с папоротниками стояли в разных местах помещения. Пауль и Александр сидели в центре гостиной, на полукруглой, обтянутой бархатом кушетке, такой же, как стояли в альковах нижней галереи. Когда девушки вышли и построились в шеренгу, это скорее напоминало стайку школьниц на перекличке; девушки заняли свои позиции напротив высокого зеркала в позолоченной раме с херувимами, трубящими в свои трубы на самой верхотуре. Всего вышло двенадцать девушек, и в этом богато убранном помещении они выглядели немного неуместно: хоть опрятно и модно одетые, но державшиеся как-то угловато, иные даже слегка сутулясь. Мадам появилась сзади, мысленно пересчитывая свое стадо и глядя, все ли на месте; потом подошла и уселась между Паулем и Александром. Александр заметил, что у нее некрасивые руки, очень толстые вены, кожа вся в крапинках, и видно было, что она с отвращением пыталась как-то скрыть эти возрастные орнаменты: на левой руке у нее был золотой браслет в виде змеи Клеопатры, обвивавший руку чуть не до локтя, а со стороны кисти от запястья змея наползала на руку, касаясь головкой среднего пальца.

— Восхитительно, — сказал Пауль, одобряя девушек.

Мадам казалась довольной. Пока они просто рассматривали их, девушки стояли неодушевленно, сутуля плечи, будто каждая ожидала, чтобы ее выбрали, и тогда она оживет. Глаза приятелей блуждали по шеренге девушек туда и обратно, и снова туда и обратно, а затем останавливаясь на каждой в отдельности.

— Вот эта, справа, — сказал Пауль, — четвертая от края.

— Да, — глубокомысленно произнесла мадам Менокулис. — Да, Петси.

При звуке своего имени девушка подала некоторые признаки жизни: ее с трудом открывшиеся глаза устремились на них, наполняясь призывом. Она была смугла и изящна, волосы острижены и уложены завитками, идущими от ушей к щекам. Одежда ее состояла из единственного куска светлой ткани, в который она была задрапирована, причем ткань едва прикрывала колени, а с шеи спадал каскад черных бус, опускающихся чуть ниже талии.

— Очарование, — политично промурлыкал Пауль, глядя на нее с улыбкой.

Его глаза, однако, двинулись дальше, почти не задержавшись на двух следующих девушках, потому что взор его привлекла высокая блондинка, слегка худощавая и угловатая, с льдисто-голубыми глазами и лентой вокруг головы; была в ее неуклюжести определенная надменность. Пауль поднял брови и спросил мадам Менокулис:

— Новенькая?

— Да, вы интересуетесь?

— Определенно.

На девушке была блуза, перехваченная по диагонали, через грудь широкой лентой, бантом завязанной у талии. Юбка длинная и футлярообразная, сильно сужающаяся ниже колен.

— Соланж, детка, покажись джентльменам без юбочки, — деловито сказала мадам.

Девушка завела руку назад, что-то там расстегнула, и юбка скользнула вниз. Она была в туфлях на высоких каблуках, с острыми мысками и в чулках с замысловатыми подвязками.

— И штанишки, дорогая, — добавила мадам.

Несколько девушек равнодушно наблюдали, как она сняла эластичный пояс и то, что было ее последним прикрытием. Обнажились ее мальчишеские бедра, плоский живот, а под ним треугольник нежных завитков. Она стояла, демонстрируя себя, одно колено расслабив и чуть повернув внутрь, что придавало всей ее позе специфическую соблазнительность. Она избегала встречаться с молодыми людьми взглядом, а смотрела в какую-то точку пола примерно в середине разделяющей их дистанции.

— Немного высокомерна, — сказал Пауль, усмехнувшись.

— Дело вкуса, — ответила мадам Менокулис.

— А вы как думаете, — спросил Пауль, перегнувшись через мадам к Александру.

— Она очень хорошенькая, — ответил Александр.

Но глаза его вернулись к смуглой девушке, встретившей его пристальный взгляд теплым, нежным взглядом, придающим ее телу прелестную напряженность. Она будто тянулась к нему глазами и, переводя взгляд на мадам, будто спрашивала дозволения раздеться и, получив его, расстегнула сзади крючки и через голову сняла юбку. В отличие от блондинки она раздевалась будто специально для Александра и открыто наблюдала за его реакцией. Под платьем у нее была розовая комбинация, отделанная кружевом по лифу и подолу, одной рукой приподняв ее, она продемонстрировала гладкость кожи, которую складки смятой ее рукой ткани подчеркивали еще сильнее. Девушка не ждала дальнейших указаний; не спеша она подняла комбинацию с бедер, будто давая ему почувствовать, как он сам может провести по ее бедрам руками, и подняла подол до талии, показывая нижнюю часть своего тела — никакой другой одежды под комбинацией не было. Она, как и блондинка, ритуально выставила колено, чуть направив его внутрь, но в отличие от блондинки все ее движения были весьма эротичны. Живот слегка выпуклый, а бедра приятно круглились нежной плотью. Она ждала, пока ее осматривали, а затем опустила комбинацию и снова приняла позу более или менее застывшую, как у других девушек.

— Думаю, Александр сделал свой выбор, — смеясь, сказал Пауль. — И мне кажется, что его выбор неплох.

— Петси прелестная девочка, — заметила мадам Менокулис. — Типичная американочка, в ней нет, конечно, экзотики, но очень шикарная, очень современная, просто модерн. Но посмотрите на Тойлу — мне кажется, она весьма неординарна.

Тойла была светло-коричневой ямайской девушкой в черных бриджах в обтяжку, чуть ниже колен. У нее были полные губы, но очертания фигурки, отчасти из-за смуглости — весьма западные.

— Разденься, детка, — скомандовала мадам, — и не забудь показать джентльменам свою славную маленькую попочку.

Когда Тойла исполнила команду, Пауль забормотал:

— Восхитительно… просто восхитительно. Вы разрешите, мадам, — сказал он, вставая.

Мадам одобрительно, с грандиозным воодушевлением помахала своей узорно-пятнистой рукой, как бы говоря, что разрешает ему производить осмотр, как он хочет. Пауль приблизился к девушке, вдохнул ее терпкий запах и слегка ощупал ее ягодицы, пока он делал все это, она повернула голову и улыбалась ему через плечо весьма поощрительно. Приблизив голову вплотную к ее шее, он еще раз глубоко вдохнул и, очевидно удовлетворенный, дышал ее ароматом, поглаживая в то же время рукой, заведенной вперед.

— Пусть будет Тойла, — объявил он, когда она натягивала свои бриджи. — Ну а вы, Александр? Берете блондинку или Петси? А может, еще кого?

Глаза Александра снова скользнули вдоль шеренги: здесь была еще девушка с тяжелым взглядом, в белом платье с блестками. Другая, более взрослая женщина — в платье без рукавов с V-образным вырезом, открывавшим белую кожу; глаза ее были сердиты, он видел, что они выражают неизлечимую скуку. Другие тоже не показались ему интересными, и взгляд снова вернулся к блондинке с льдисто-голубыми глазами, высокомерие которой определенно имело какую-то изюминку; но нет, он остановил свой взор на смуглой Петси, так нетерпеливо ожидающей, что ее выберут.

— Вот эта, — сказал он, указав на нее.

Она подмигнула ему, но так, что это даже не казалось подмигиванием в полном смысле этого слова. Мадам похлопала в ладоши, и остальные девушки, как стайка школьниц после окончания уроков, спешащих из класса в предвкушении ленча, внезапно оставили свое позирование и, переговариваясь между собой, вышли из помещения. Пауль отпил из своего бокала и теперь проводил финансовые расчеты с мадам. Обе девушки, улыбаясь, пассивно ждали.

— Она отведет вас в одну из комнат, — сказал Пауль Александру. — Дадите ей на чай. Сначала три доллара и потом — три. Можете дать больше, если вам с ней очень понравится. И сразу скажите ей, что чаевые она получит только в том случае, если будет с вами хороша, но авансом много не давайте. Она кажется миленькой, но вы не упрекайте их за то, что они стараются побольше содрать с клиента. Скажите, что вы бедный художник, если она окажется слишком требовательной. Ну а если она пустится рассказывать вам душещипательные истории, скажите ей, что они почти так же трагичны, как ваши, и сразу начинайте рассказывать ей свои. Это сбивает их с колеи. Ох, да! Чуть не забыл. Купите шампанское, это у них тоже источник дохода, но это входит в стоимость всего. Не заказывайте больше полбутылки. Они выпивают очень быстро, так что если заказать бутылку вначале, они тут же хотят еще. Пара полубутылок, особенно если у вас будут с ней трудности или вы захотите остаться на ночь. Во всяком случае, вот, возьмите, здесь пятнадцать долларов, — нет, нет, берите, я же сказал, что сегодня за все плачу я, это мой вечер. Деньги можно далеко не прятать, из карманов здесь не воруют, дорожат местом. Если какая попадется на воровстве, мадам просто выгонит ее на улицу и ей трудно будет найти работу. Ну, идите, порадуйте себя: она миленькая девочка.

— Да, конечно. Как и ваша.

— Точно! Тойла — это нечто удивительное, не правда ли?

Петси вывела Александра из гостиной мадам, они поднялись на несколько ступенек, миновали длинный коридор — им встретилась голая девушка, идущая в ванную — и вошли в маленькую, занавешенную тяжелыми портьерами спальню, почти полностью занятую огромной высокой кроватью. Александр весьма удивился и даже обрадовался, почувствовав, что он совершенно не боится. Сейчас, находясь в этой комнате, с этой девушкой, он чувствовал, что все достижимо и просто. Он, правда, не знал, где заказывают шампанское — по объяснениям Пауля это было целое дело, — но решил ни о чем не беспокоиться, все как-нибудь само устроится; это состояние напоминало ему пробуждение ночью, после кошмара, когда зажигаешь свет и видишь: все просто, ясно и отчетливо, предметы реальны и знакомы, нигде нет жуткой неопределенности, монстров и чудовищ, которые только что так страшно двигались в темноте. Он был окрылен этим открытием, окрылен и странно легок. Трудно было бы сказать, какое из наслаждений слаще: волшебное отсутствие страха или этот медленно стягивающийся в нем узел чувственности. Девушка стояла возле двери и улыбалась. На минуту его заняла пикантная мысль, что спешить не надо, лучше как можно дольше оттягивать реальный контакт, поскольку предвкушение экстаза сладостнее самого экстаза. Девушка так и была в розовой комбинации — платья в гостиной она не надела — и память о ее теле, находящемся под шелковой материей, возымела свое действие. Она глянула вниз, потом на его лицо, и улыбка ее стала шире. Он подошел и положил руки на ее плечи, пальцами касаясь затылка, расстояние между ними медленно уменьшалось, пока она не сделала одно легкое движение и не прильнула к нему. "М-м-м!.." — издала она оценивающий и как бы удивленный звук, почувствовав его мужскую силу и напряженность, и затем, смеясь, восхищенно прибавила:

— Вот это я понимаю!

Он тоже засмеялся и позволил своим ладоням соскользнуть вниз, сначала по ее рукам, потом по талии, по бедрам. Она едва заметно покачивалась, чувственно прижавшись к нему, так нежно, как если бы они танцевали. Было такое ощущение, что их большое неподвижное объятие свободно существовало в пространстве и вот его начало сносить, постепенно сносить течением, каждая минута несла их все ближе к некоей желанной точке, и он почувствовал сильный, задорный порыв этого течения. Он двигался немного быстрее ее, чем неуловимо разрушал странное равновесие большого объятия; все в нем возрастало, он хотел целовать ее, ему казалось, что губы самое интимное, самое сокровенное, что у нее есть, но он откуда-то знал, что с подобными девушками не целуются… Ее руки подобрались к его брюкам, и она умело расстегнула их, он слегка сдерживал ее, хотел раздеться сам, но она покачала головой, как бы прося у него дозволения раздеть его; прикосновение се прохладных пальцев, шоковое ощущение от прикосновения нежных женских рук к самому его интимному месту сделало так, что у него перехватило дыхание. Она трогала его бесстыдно и со знанием дела, все время следя за его лицом и его реакцией, затем она чуть раздвинула свои нога, медленно полуприсев на край высокой кровати, а его поставила перед собой, продолжая ласкать и ритмично двигать бедрами: ее округлые бедра сжимали его, прикасаясь чувствительно, легко и влажно. Несколько раз он ощущал приближение кульминации, но нет… когда она читала это по его лицу, она уменьшала контакт, отвлекала его и удерживала на самом острие. После одного такого момента она прервала контакт совершенно и, одернув комбинацию, уселась на кровать глубже, тотчас погрузившись в мягкую постель так глубоко, что Александр чуть не потерял ее из виду. Когда он приблизился к ней, он увидел, что она дергает ленточку колокольчика.

— Как насчет шампанского? — спросила она. — Выпьете немного?

— Не могу себе этого позволить, — улыбаясь, сказал Александр, — я художник, я беден.

— Ну, для такого случая уж позвольте себе.

— Ладно. Сдаюсь. Но только полбутылки.

— Идет! А как насчет маленького презента для меня?

Он достал из кармана три доллара и отдал ей.

— Вот, возьмите это, это все, что у меня есть.

— А на шампанское?

— Ну уж, наскребу по карманам несколько долларов мелочью.

Она пожала плечами:

— Особенно щедрым вас не назовешь, но зато вы симпатичный. Идите ко мне и поиграйте со мной, я обожаю играть.

Он лег с ней рядом, и она широко раскинулась, вся открывшись его любопытным, игривым пальцам. Через несколько минут дверь приоткрылась и юная особа вошла в номер, неся шампанское в ведерке со льдом. "О-ох!" — произнесла она с большим неудовольствием; казалось, она недовольна тем, что помешала им в интимный момент, но Петси совсем не смутилась и Александр, к своему удивлению, обнаружил, что он тоже совершенно не обеспокоен этим вторжением извне. Напротив, что-то подсказывало ему, что юная особа, одетая совсем не так, как одеваются проститутки, составляет как бы часть их игры. В ведерке со льдом стояла полная бутылка, но Александр сел в кровати, высвобождаясь из объятий Петси, и сказал:

— Детка, заберите это и принесите полбутылки.

— Полбутылки, сэр? — переспросила она с видом неподдельного удивления, глядя на него сверху вниз и медля.

— Да, полбутылки. А если нам понадобится еще, я вас вызову.

Когда она вернулась с полбутылкой шампанского, он сам открыл ей; мимоходом заметив свое отражение в зеркале, он обрадовался тому, как уверенно и жизнерадостно выглядит. Находясь здесь, в такой ситуации, с этой девушкой, он оставался светски сдержанным. "Бог мой, — думал он, — значит все возможно". Это развеселило его. Он выпил вместе с Петси шампанского. Она сказала:

— Вы мне нравитесь.

— Приятно слышать.

— Но какой вы тощий, однако. Ваша мамочка что, не кормит вас?

— Отощал от забот.

— Что-то вы не похожи на человека, который сильно чем-нибудь озабочен.

— Неужели?

— Да уж. Скорее, вы человек хладнокровный, ни от кого не зависимый. Вы будто всем посторонний, но, может, это и неплохо. Может, хорошо, когда человек слегка окружен тайной.

— Вы милая, — сказал он уклончиво, ставя свой стакан и прикоснувшись к ее груди.

— Ну так идите ко мне, — ответила она после небольшой паузы.

Она приняла его и руководила им; он чувствовал огромное желание и великое ощущение мужской силы, он обладал ею. "Да, так! — шептала она. — Так! — И затем жадно: — Еще, еще!.." Он двигался естественно и легко, и пробуя и ощущая; отчасти его наслаждение увеличивалось от того, что он видел, какое удовольствие доставляет ей, — он переживал изначальную мужскую гордость производителя, несущего семя. Было ощущение, что это делается не просто для чувственного наслаждения, а для чего-то большего, хотя это делалось именно для чувственного наслаждения.

Потом, после того, как они немного отдохнули, она помыла его и смотрела, как он одевается. Затем она расчесала ему волосы. Он должен был еще дождаться Пауля. Перед тем как им уйти, оба расплатились с мадам Менокулис и выразили свое безмерное восхищение ее заведением.

Выйдя, они молчаливо брели сквозь холодную темноту, зыблющуюся на грани наступления утра, и отдаленные огни Бродвея, рассеянные высокими зданиями, конкурировали с наступающим рассветом. Александр шел невесомо, совсем не чувствуя усталости. «Боже мой, — Думал он, — значит, все возможно. Все возможно!»

Вернувшись в студию Пауля — домой ему было возвращаться слишком поздно — он сел писать письмо.

"Дорогой мистер Зукор! Вполне вероятно, что мое имя Вам ничего не скажет, однако я пишу Вам, веря, что Вы могли бы использовать меня в качестве Вашего личного ассистента. Причина моей уверенности кроется в том, что я несколько лет работал личным ассистентом мистера Вилли Сейермана и был инициатором подготовки к демонстрации фильма "Арлезия", купирование которой сделало ее пригодной к прокату. Как Вы знаете, эта лента принесла прокатчику Сейерману миллион долларов, чем он в немалой степени обязан выгодным условиям, которых я добился в результате переговоров с представителем создателей картины. Я сообщаю Вам все это с тем, чтобы Вы имели представление о роде моей деятельности. Утвержденное мною в этом письме может быть подтверждено мистером Льюисом Шолтом, который проводил переговоры от лица первоначальных владельцев "Арлезии". Далее сообщаю Вам, что у меня есть некоторые идеи, основанные на многолетней практике и опыте работы в кинобизнесе, и эти идеи я могу использовать в Ваших интересах, ибо всегда рассматривал Вас, как видную фигуру в области кинопроката. Я могу быть весьма полезен Вам в случае нашего сотрудничества. Было бы хорошо нам увидеться, чтобы я мог представиться Вам лично и обсудить с Вами некоторые из моих идей. Если вы сочтете возможным назначить время встречи, и узнаю об этом, позвонив вашему секретарю в следующие два дня.

С уважением, Александр Сондорф".

Выбросив из своей фамилии букву "п", он будто отбросил назад какую-то часть своей юности, из которой исходила его неуверенность в себе. По окончании этого письма Александр написал еще несколько идентичных по содержанию, адресовав их к влиятельным в мире кинопроизводства и кинопроката фигурам. Когда он опускал письма в почтовый ящик, небо стало уже совсем светлым.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Глава шестая

В восемь часов пополудни девушки начали прибывать; молча, поодиночке и парами, в спешке пробираясь сквозь толпу мужчин, ожидающих перед входом в "Палм-рум" открытия платного танцзала. Небрежно приветствуя привратника, девушки проходили внутрь, а угрюмые мужские глаза смотрели на них сверху вниз, пока они протискивались мимо, поднимались по ступенькам, шли мимо билетного киоска и терялись из виду в глубине тусклого коридора, в потемках которого они, чуть оживившись, копались в сумочках; мужчина в рубашке с засученными рукавами, стоявший у прохода в стене, выдавал им куски измятого, потрепанного картона с номерами, нацарапанными карандашом. Девушки устроили здесь небольшую сутолоку, топчась в этом омуте женственности, подолгу поправляя прически, стараясь рассмотреть себя в маленькие карманные зеркальца, тщательно доводя до совершенства макияж, оправляя складки и оборки платьев; вдевались в мочки ушей незатейливые сережки, срочно принимались меры по закреплению лопнувшей не ко времени бретельки бюстгальтера и устранению других мелких неполадок в костюме. Потом их улыбки начинали все более светиться, будто электрическая иллюминация разгоралась в сумерках, — они входили в зал "Палм-рум".

Каждый раз, как очередная девушка появлялась в дверном проеме, Джим Кэй видел в рамке своей фотокамеры их перевернутые изображения. Он, надеясь на чудо, пытался схватить тот миг, когда в проеме возникнет необыкновенная девушка, сияя возбужденной соблазнительной улыбкой на фоне сутолоки, созданной другими девушками, только еще собирающимися войти, еще оправляющими платья, подмазывающими глаза, еще не включившими своих улыбок. Он надеялся сделать такой снимок, который наиболее полно выразит этот момент — вход десятицентовой платной танцорки, и он представлял это так: огни, вспыхнувшие над танцевальной площадкой, мгновенно заливают ее сиянием, делая костюм ее драгоценным, бусы и зрачки глаз — сверкающими, в движениях или выражении лица она явно подражает Норме Толмейдж, или Глории Свенсон, или Кларе Боу. И те, за ее спиной, контрастом, еще без улыбок, в суете последних приготовлений, еще не готовые явиться на свет. Этот снимок он сделал позже. А пока же… Трудность была в том, что большинство этих девушек не были красавицами, да и одеты они в основном в дешевое готовое платье или во что-то собственноручно пошитое; к тому же, войдя и обнаружив, что огромный "Палм-рум" еще почти пуст, они тут же теряли всю свою приготовленную веселость и завлекательность и на лицах их застывало прежнее угрюмое выражение.

Музыканты оркестра, в смокингах, потея в своей плотной одежде, настраивали инструменты, и все эти гудки, скрежеты, хрюканья, сопенья, стоны и хныки убивали в душах девушек последние остатки романтической приподнятости, которую они так долго в себе взвинчивали, готовясь выйти. Хотя было уже пять минут девятого, а объявление гласило: "Свободные танцы. Вход с 8 часов вечера до 8.30", в зале было не больше десятка мужчин, уныло ожидающих начала. Они сидели на длинных, обитых потрепанной кожей скамейках, расставленных по всему периметру танцплощадки; двое-трое в опрятных, но вышедших из моды костюмах, другие — в брюках и рубашках с расстегнутым воротом; все они, казалось, совсем не интересуются девушками, уже выстраивающимися в ряд для демонстрации себя, чтобы клиентам было удобнее рассмотреть их и выбрать ту, что понравится. Мужчины и девушки будто составляли две отдельные партии, не имеющие друг к другу никакого отношения и лишь случайно оказавшиеся в одном месте в одно время. Бумажные фонарики и номера свисали с потолка, а над залом висела пара-тройка гирлянд с флажками и несколько транспарантов с ободряющими пожеланиями, типа: "Выигравший номер получает десять свободных танцев", и "Джаз! Джаз! Джаз!", и "Сегодня вечером — Хойджи Браустер и его ритмичные парни". Сквозь окна, расположенные вдоль одной стены, виднелись вспышки неоновых букв, ползущих по световому табло: "Глория Свенсон и Джеймс Нелсон в "Отдельных постелях""; "Паулина Фредерик — Королева Страстей в "Трофеях"", ""Ведь было хорошо" — история Пламенной Юности"; "Назимова[35] в "Саломее".

Когда оркестр заиграл первую танцевальную мелодию и мужчины молчаливо заняли свои позиции напротив шеренги девушек, в дверном проеме, прерывисто дыша, появилась опоздавшая, и Джим Кэй, увидев ее перевернутое изображение в рамке своей камеры, тотчас ее сфотографировал. Она вошла так поспешно, приняла такую нарочитую позу, что во всем ее виде было что-то от провинившейся школьницы, напроказившей и делающей вид, что это не она. Девушка, казалось, вплыла в голубом тумане, окутавшем ее, как облако окутывает вершину горы. Джим Кэй щелкнул затвором, его вспышка сверкнула еще до того, как она заметила камеру. Он удивился странной и краткой оптической иллюзии, схваченной им на пленку, и невольно усмехнулся, поняв, в чем дело, — это была пыль, облаком поднявшаяся с пола; попав в голубой луч софита, пыль мгновенно преобразилась в этот магический туман, И теперь, развеявшись, голубое облако исчезло. Но он уже знал, что сделал этот снимок, снимок, который можно выгодно продать, ибо на нем запечатлена хорошенькая девушка, очень хорошенькая, застигнутая мгновенной иллюзией волшебства, — а разве не это является сутью подобного заведения? Временами он останавливал свое внимание на других объектах "Палм-рум"; вот девушки, сжимающие в руках длинные, сложенные петлями ленты танц-билетов, определяющих размер их ночного заработка; вот пухленькая брюнетка, присев возле маленького круглого столика, ест булочку; неподалеку дородный мужчина с засученными рукавами рубашки, с лицом водителя грузовика на большие расстояния, вспотев, но восторженно танцевал чарльстон со смуглой, густо накрашенной девицей, сверкающей преувеличенно жаркими взорами. Свет в зале был трюковой: цветные лучи прожектора отражались в гранях вращающегося хрустального шара, свисающего с центра потолка. Случайные световые зайчики пробегали по лицам танцующих, от чего эти лица казались нежнее и тоньше; отраженные от хрустальных граней лучи создавали эффект блуждающих линий и пятен, придавая всему действу мягкость и таинственность. Девушка, которую он сфотографировал входящей, была блондинкой, лицо ее казалось неподвижным, будто ее миловидность это всего лишь маска, хотя взгляды ее, как и взгляды других девушек, казались возвышенными и чем-то наполненными, но бесспорно одно — не имеет значения, как и отчего возникла в нем эта притягательность — от эффекта ли тайно и непредсказуемо блуждающих всполохов или от умелого макияжа — эффект ее появления был ошеломляющим не только для Джима Кэя; мужчины засуетились вокруг нее, наперебой предлагая длинные ленты билетов. Джим Кэй продолжал наблюдать за ней, и он видел, что в выборе партнеров она была беспристрастна, не выискивая кого поинтересней, никому не отдавая предпочтения, не отвергая некрасивого, и в этом было что-то от полного равнодушия ко всей здешней публике, вместе взятой. Она танцевала со всеми с одинаковой долей энтузиазма, и движения ее были для всех одинаково сексуальны в рамках допустимого, был ли это маленький робкий, коротконогий клерк или гладколицый, с черными волосами итальянский тип в какой-то разбойничьей полосатой рубашке и комбинированных двуцветных туфлях. Она не делала различия между ними, была одинаково приветлива и одновременно одинаково равнодушна с любым из выбравших ее партнеров; Джим Кэй ощутил острую боль, точное местонахождение которой он даже не мог определить. Казалось, ее трогательность и осязаемость так близки, но она так безразлична ко всему, что это заставляло его страдать. Что-то было в ней, какое-то неуместное сияние пробивалось сквозь маску миловидности, и это была именно та неуместность, которая сделала фотографию, обещающую принести успех. Его чувство композиции позволило ему мгновенно угадать ее в маленьком окошке рамки, что-то сразу подсказало ему: здесь может получиться нечто свежее, и это, конечно, была интуиция, благодаря которой он считался удачливым фотографом. Можно, фотографируя девушек, сделать пару более-менее удачных снимков, но при этом истощив все свои силы; а с опоздавшей девушкой все не так: что бы она не делала, как бы не двигалась, она все время готова для портрета. Видимо, этот портрет уже у него в руках, и каждый раз, как он думал об этом, он чувствовал ответный удар сердца, потому что ему ли не знать, как много работы, как много ухищрений понадобилось бы ему, снимая в студии, чтобы получился такой удачный снимок; эта девушка все делала безупречно, что так важно при фотографировании. Он с опаской думал: может, я ошибаюсь, может, сегодня ночью моя уверенность исчезнет, но пока, черт возьми, я уверен, что снимок удачен, и другие — тоже. Скоро я проявлю их и узнаю, действительно ли это удача или все это мне приснилось.

Он фотографировал ее весь вечер, наудачу выбирая и щелкая и других девушек, какие попадутся, и снова возвращаясь к той, что так оригинальна и неповторима. Около десяти зал начал помаленьку заполняться, запахи пота, плоти и дешевой парфюмерии становились почти нестерпимыми; примерно в это время девушки, после долгих перешептываний с партнерами по танцам, начинали исчезать. Очевидно, здесь было правило, что каждая девушка должна "отработать" определенное количество танцев ежевечерне и только тогда имела право уйти. Но если кому-то из мужчин не терпелось скорее увести девушку, согласившуюся с ним пойти, он прикупал ей билеты, недостающие до нормы. Практически это означало, что большинство мужчин, желающих увести понравившуюся девушку, вынуждено было скупать почти все билеты, нуждающиеся в реализации. Тут были свои хитрости и тонкости, свое коварство и масса уловок со стороны девушек, которым всем, конечно, хотелось побыстрей улизнуть, но не каждая жаждала продолжить общение с поклонником, выкупившим ее свободу. Тут не обходилось без притворства, мелкого жульничества, интриг и обманов, но хуже всего было тем девушкам, что пользовались наименьшим спросом, им приходилось трудиться в поте лица, танцуя и танцуя и не очень рассчитывая на билетные ленты, презентованные поклонниками. Однако позже им могло и повезти, поскольку наиболее хорошенькие, те, что исчезали первыми, нередко оставляли потратившихся парней с большими носами.

Когда более или менее сносно выглядящие девушки исчезали, зал, частично опустев, снова впадал в уныние и казался сонным. Время от времени стимулирующее световое волшебство возобновлялось, тела и мечты слипались в душном полумраке, но теперь, когда и девушками мужчинам одинаково надоело ожидание и уговоры, все это принимало совсем уж унылый вид. Камера Джима Кэя запечатлела и эту часть танцевального вечера. Ближе к полуночи оставалось с полдюжины девушек; оркестранты, начинающие поглядывать на часы, да несколько мужчин, сидевших на кожаных сиденьях скамеек, и мужчины эти, видно, сами не могли взять в толк, почему они до сих пор не ушли. Одна только оригинальная девушка, приглянувшаяся Джиму Кэю, казалась такой же свежей, как в начале, и, очевидно, она даже не замечала, как все вокруг помрачнело, поскучнело и обезлюдело, так энергично она танцевала. Ему необходимо было разузнать о ней кое-что — имя, откуда она, что надеется тут найти. Он купил в кассе на три доллара билетов, предыдущий танец кончился, и он подошел к ней.

— О, — сказала она, — вы что, хотите протанцевать здесь до утра? — Она улыбнулась, кивнув на ленты билетов.

— Это для вас.

— Через десять минут тут все закроют, вы лучше оставьте эти билеты на следующий вечер.

— Благодарю за заботу. Да держите, держите же!..

— Вы настаиваете?

— Настаиваю.

— Весьма великодушно, — сказала она, беря билеты.

— Я фотографировал вас, — заметил он, когда они начали танцевать.

— Да уж, я заметила. — Она засмеялась, и манера смеяться была у нее весьма заразительная, она смеялась как-то самозабвенно.

— Вы фотогеничны.

— Да? — она обронила это совсем незаинтересованно, скорее просто из вежливости.

— Вы когда-нибудь позировали?

— И снималась в кино.

— Вы?

Она опять засмеялась.

— Давно уже. Мне было восемь лет. Я играла маленькую девочку, которую крадут в фильме "Страдания матери". Вы смотрели?

— Нет.

— У меня там была одна сцена. Скажите, вы так много сегодня фотографировали… Вы что, помешаны на фотографиях?

— Я профессиональный фотограф.

— А, значит, вы снимаете свадьбы и все в таком роде?

— Нет. Я снимаю портреты. Для журналов.

— Так вы, значит, можете отдать мой портрет в журнал?

— Надеюсь, что так. Зависит от того, получился ли он. Но мне кажется, что снимки будут превосходными. Вот потому-то я и подошел к вам, мне хотелось бы кое-что о вас разузнать.

— О, как же иначе!.. — в ее голосе послышалась слегка колючая, если не сказать ехидная нотка.

Он усмехнулся.

— Не верите? Возможно, вы и сами видели мои работы в журналах. Меня зовут Джим Кэй. А как ваше имя?

— Джанет. — Она задумалась, потом сказала: — Джим Кэй? Джим Кэй — забавное имя.

— Вот потому-то я и выбрал его. Короткое, и легко запомнить.

— Нет, кажется, ваше имя мне нигде не попадалось.

— Джанет? Джанет… А дальше как?

— Джанет Деррингер.

— Дер-рин-гер?

— Да, совершенно верно.

— Джанет Деррингер!..

— А в каких журналах? О кино или что-нибудь в этом роде?

— Что-нибудь в этом роде.

— А вы снимали портреты кинозвезд?

— Приходилось.

— И Джеймса Нелсона?

— Вообще-то кинозвезд я снимаю редко, не люблю их снимать.

— А я обожаю Джеймса Нелсона. Вы смотрели фильмы с ним?

— Нет. Но я делал портрет Джекки Гилберта.

Он почувствовал некоторую неловкость, не в его правилах было использовать имена знаменитостей, чтобы произвести впечатление на девушку.

— Да? — на ее лице появилось едва заметное недоверие и даже хмурость. — Что-то мне не верится. Если вы сделали портрет Джона Гилберта, почему же вы тогда не хотите сделать мой портрет как полагается, а щелкаете на ходу? — На лице ее возникло всезнающее бесстрастное выражение. — Наверное, это непросто было сделать портрет Джона Гилберта?

— Как сказать… Мне предлагают большие деньги за портреты такого сорта. Но, как я говорил, мне не очень нравится их снимать.

"Почему, черт возьми, я так хочу заинтересовать ее? — думал он. — Надо просто взять ее данные, имя, возраст, откуда она родом, где работает, ее интересы, замужем она или одинока, а я тут черт знает что накручиваю ей про знаменитостей… Разве фотография девушки нуждается в большем, чем подпись под ней в несколько строк?"

— Что вы будете делать, когда выйдете отсюда? — спросил он.

Она пожала плечами. Это был обычный вопрос с подходом, и так она его и поняла.

— Домой пойду.

— Скажите мне вот что… Мне надо разузнать о вас побольше. Вы хотите есть?

— Да, хочу, — ответила она, но неуверенно.

— Тогда это займет немного времени. У меня тут машина, я довезу вас до вашего дома, а по пути мы заглянем в одно местечко и съедим по гамбургеру.

— Нет, извините, этот вариант не годится.

— Почему же?

— Я не хожу с клиентами, — ответила она прямо, но вежливо. — Если хотите, можете забрать ваши билеты, вы ведь использовали только четыре. Остальные вам пригодятся для кого-нибудь еще.

Он нетерпеливо вздохнул.

— Разве я выгляжу искателем приключений? Хотите, я покажу вам мою журналистскую карточку? Ну хорошо, я покажу вам кое-что еще… Он перестал танцевать, обдумывая свою идею, сравнительно дешевую идею, но ничего другого не приходило в голову. — Давайте присядем на минутку.

Он посадил ее на один из маленьких столиков, сам сел на соседний, чуть придвинув его, и вытащил бумажник.

— Гляди-ка! — смеясь, сказала она. — Вижу, что вам нечем заняться и вы в самом деле ищете приключений. Но я ведь сказала вам, что не хожу с клиентами.

— Да постойте! Я достал бумажник не для того, чтобы предлагать вам деньги. Я хочу показать вам один документ, чтобы вы поверили, что я, как обо мне иногда пишут, серьезный, достойный уважения фотограф. Вы слышали о журнале "Ярмарка тщеславия"?

Джим Кэй достал из бумажника листок, свернутый несколько раз и протянул ей.

— Смотрите.

Она взяла листок, развернула его и прочитала, но выражение се лица мало изменилось, даже, пожалуй, стало более недоверчивым. В руках у нее был чек компании на восемьсот пятьдесят долларов от журнала "Ярмарка тщеславия", выписанный на имя Джима Кэя за фотоработы.

— Восемьсот пятьдесят долларов! Ничего себе! Только за то, что вы сделали фотографию? В таком случае, думаю, можно и вправду не возвращать вам ваших билетов.

— Ну а я думаю, что могу себе позволить раскошелиться и купить нам по гамбургеру, поскольку не испытываю финансовых затруднений, — сказал он, смеясь.

— Ладно, серьезный и достойный уважения фотограф, так и быть, позвольте себе это.

Ночь стояла тяжелая. Весь день небо предвещало бурю, но она все еще не собралась разразиться, — в этой части света бури часто только приходят к назначенному времени, но, постояв над вами, так ни на что и не решаются и проходят мимо. Звезд видно не было, а на месте луны мерцало только тощее серебрящееся пятнышко. Огни нижней части Лос-Анжелеса пробивались в мозг через раздраженные зрительные нервы разными сообщениями: слово "Шевролет" вспыхивало побуквенно, с косым сиянием и триумфальной серией коротких вспышек, образующих слова Лучшие шины"; в другом месте вам сообщалось о чем-то, что "Не имеет медицинских противопоказаний"; бесконечно более честолюбивый шедевр царствовал еще выше, прямо в небе, изображая женщину, попавшую под дождь: ее зонт мгновенно раскрывался, обнаруживая этикетку; еще выше были только размашисто начертанные красным неоном слова: "Иисус нас спасет, Иисус нас спасет". А над тем местом, где в темноте расположился Голливуд, пара прожекторов обшаривала глубины небес в тщетных поисках неизвестно чего. Джим Кэй и девушка подошли к пересечению Весенней и Восьмой, где он припарковал свой взятый напрокат "паккард".

— Куда бы вам хотелось пойти? — спросил он, заранее радуясь приятной возможности повести девушку в такое место, где она, возможно, никогда не была. — Может, в ночной клуб?

— Нет, что вы! В этой одежде?..

— Вы прекрасно выглядите.

— Нет, нет, нечего и думать… давайте просто съедим по гамбургеру, как вы и предлагали.

— Прекрасно. Где?

— Где-нибудь около океана.

— О'кэй. Там есть пара мест возле пристани Санта-Моники. Кафе-поплавок? Или "Нэт Гудвин"?

— Это ведь все места, куда ходят кинозвезды. Я читала в газетах… Нет, что-то меня туда не тянет.

— Хорошо, поедем куда-нибудь. По дороге множество разных мест. Вы можете выбрать, какое хотите. Своим посещением мы сделаем это место знаменитым. Ну как?

— Вы смешной, — сказала она, садясь в автомобиль, дверцу которого он придерживал.

— Почему?

— Не знаю. Просто… Смешной, и все тут.

Он не понимал ее. Она будто удивлена тем, что он знаменитый фотограф; она поверила в это, но его изменившийся в ее глазах статус не изменил ее отношения к нему. Она осталась все так же недоверчива, и это слегка задевало его, поскольку многие девушки везде и повсюду узнавал его и оборачивались, когда он проходил. Свернув с Гранд-авеню, он не поехал, как хотел сначала, по дороге к Санта-Монике, а выбрал маршрут, пролегающий по бульвару Сансет. Девушка спокойно и как-то уютно сидела рядом, не чувствуя, очевидно, себя обязанной поддерживать беседу. И хотя она была серьезна по отношению к нему, когда она смотрела на него, то едва ли не так же, как на тех, других мужчин, с которыми танцевала, которые тесно прижимали ее тело, получая, видимо, от этого какое-никакое удовольствие. А вообще она смотрела больше в окно автомобиля.

— Я люблю ездить, — сказала она через некоторое время. — Люблю само это ощущение: едешь куда-то…

— Вам много приходилось ездить?

— Не очень. Но больше всего мне нравится ездить одной.

— Вы водите машину?

— Да.

Он немного удивился, но расспрашивать ни о чем не стал.

Возле Голливуда, у Виноградной, где они увидели статистов, уже с вечера сидящих здесь на каменной скамье под перечными деревьями, чтобы оказаться первыми у дверей киностудий, когда их откроют, — нежная печаль осенила лицо девушки и осталась на нем. Это придавало странную причудливую остроту ее взгляду, так что взгляд начинал казаться принадлежащим другому лицу, к ее лицу он как-то не подходил. Чтобы носить такой взгляд, лицо должно быть более основательным, с прочным костяком, а здесь — лишь нежный овал с плавными покровами юной кожи, глядя на которые как-то не думаешь, что под ними находятся кости.

Голливудский бульвар был почти безлюден; Джим Кэй думал, как удручающе провинциально выглядит иногда местность, как некий закоулок, затерянный вдали от главной магистрали, не слышащий ее гула. Несколько юнцов околачивалось у фасада Египетского павильона, разглядывая портреты Ниты Нэлди и Рода ла Рокки, возле отеля "Голливуд" останавливались такси и лимузины, выпуская стайки людей в вечерних туалетах, чей смех и прощальные возгласы перелетали через утреннюю свежесть зеленых газонов, разрушая унылую тишину, и постепенно затихали в колоннаде здания, укрытого деревьями. Он поехал быстрее в сторону Санта-Моники. Океан был тих и темен. Девушка сказала, что она не голодна, и предложила пройтись и просто подышать воздухом. По дороге у взморья, идущей вдоль пляжей, он поехал медленнее, чтобы она могла увидеть дома кинозвезд. Когда они проехали немного, он остановил машину, они вышли и побрели через песок, потом шли вдоль океанского берега, по ту сторону прибоя. Так они добрели до высоких ворот, укрытых пальмовыми деревьями, раскидистыми и высокими, и живой изгородью кустарника, ворота днем и ночью охранялись патрулем "Пасифик-Палисада", в глубине которого стояли дома кинозвезд, казавшиеся Джанет Деррингер бастионами непроницаемого мира. Случайно взглянув в просветы затейливой кованой решетки массивных ворот, можно было мельком увидеть каких-то мифических людей, пересекающих неогороженную часть автомобильной дороги или появляющихся на лоджиях верхних этажей, чтобы осмотреть свой личный вид с лоджии, свою личную часть небосклона. Еще дальше, слегка размытая расстоянием, звезда?.. Очевидно, звезда — белые лисьи меха, окутывающие изнеженно-млечные плечи, султан белых перьев над тесно прижатой маленькой черной шапочкой; она садится на заднее сиденье черного "роллса" с откинутым верхом. Ее шофер в черной кожаной куртке и черных кожаных крагах открывает тяжелые подъездные ворота ее дома.

Легкий бриз, посылаемый океаном, будто большое опахало, овевал эти большие дома, как девочка-рабыня. Природа здесь казалась прирученной, она не безобразничала, не нарушала наведенный людьми порядок. Беспокойные конвульсии земли создали некогда эту подковообразную горную цепь, предгорьем обращенную к океану, — благодатное пространство, и безветренная, не знающая морозов зона. В летнюю пору океанский бриз поднимал излишки тепла над защищенными холмами и уносил в окрестности пустыни. Зимой холодный ветер с севера со скоростью сорок миль в час пролетал над головой, никогда не попадая в это привилегированное пространство. Дожди являлись сюда как по расписанию, но едва ли когда перевыполняли раз и навсегда назначенную норму — шестнадцать дюймов[36] в год, выпадающих обычно в период между ноябрем и мартом, предварительно заявив о себе двухдневной облачностью, — дождевые излишки задерживались в предгорье и проливались там весьма обильно на радость полевым цветам. Специально для тех, кто любит смотреть на горы, отсюда виднелись горные вершины; не было здесь только одного — не было никакого беспокойства жителям этой местности от дикой природы. Это климатическое совершенство Голливуда всякий раз, как он приезжал сюда, делало Джима Кэя странно беспокойным и одновременно утишало волнения плоти, оздоровляло и влекло к уединению. Бесконечный, предсказанный и выполняемый солнечный свет, теплые февральские голубые небеса, мягкие серебристые пляжи — обласкивание тебя с головы до ног природой, твое слияние с естественной прелестью окрестностей — все это будоражило и успокаивало. В этих местах покончено с пневмонией, ибо здесь даже кровь человеческая течет по жилам лениво. Он посмотрел на девушку. Он подумал, что она родилась здесь, где-нибудь в Южной Калифорнии; казалось, она вскормлена этим воздухом идеальной мягкости. Два прожекторных луча все еще блуждали в небе над Голливудом. Иллюминации этого сорта заказывались знаменитыми обитателями здешних домов для гостей или просто так и продолжались всю ночь независимо от того, есть ли вокруг хоть кто-нибудь, чтобы видеть это, или все давно спят. Лучи обшаривали небо до тех пор, пока не истекал заказанный период.

— Я всегда думал, что эти прожектора — изрядная глупость.

— О нет, нет! Мне они нравятся. Я люблю видеть нечто поднимающееся ввысь и знать, что кто-то не спит. Это успокаивает.

— Успокаивает?

— Я люблю чувствовать, что рядом есть люди, бодрствующие всю ночь.

Она повернулась к нему с широко открытыми глазами. Он подумал о ее танцах с теми мужчинами; о том, как они все прижимали ее к себе, а она оставалась забавно неприкасаемой, будто кто-то другой, будто не ее тело возбуждало их.

— Поэтому мне нравится жить в больших отелях, — сказала она. — Там всегда бодрствуют ночные швейцары, кто-нибудь на коммутаторе, всегда кто-то есть в бюро обслуживания — даже в четыре часа ночи можно заказать чашку кофе или пачку сигарет. Это успокаивает. Думаю, все ужасные вещи, какие только могут случиться в глухой промежуток между полночью и семью часами утра, случаются тогда, когда вокруг все засыпают, когда нет ни одного бодрствующего и весь город будто вымер. Вот почему мне нравятся огни, — знаешь, что, если выйдешь, обязательно кого-нибудь встретишь. Ты, конечно, не выйдешь, но знать это приятно. Мне нравится жизнь в отеле; не просто останавливаться в отеле, а жить там. Так я себе представляю подлинную роскошь. Я хотела бы жить в "Амбассадоре", там такое прекрасное обслуживание. Они говорят, вы можете жить здесь сколько хотите, можете жить здесь, вообще не покидая отеля, тут все есть — ночной клуб, медобслуживание, банк, игорный зал, почта и кинотеатр и все магазины, какие вам могут понадобиться.

— Я знаю, я там останавливался.

— Да? — это, казалось, заинтересовало ее больше всего того, что он говорил раньше. — А я никогда не останавливалась в большом отеле, я просто знаю обо всем этом из журналов, и папа рассказывал… Мой отец работает в кино с самого начала, понимаете?

— Действительно? А что он там делает?

— Он играет эпизодические роли. Он играл роль человека, сидящего в первом ряду партера и аплодирующего мисс Джеральдине Феррар, когда она играла оперную певицу в фильме "Женская роль", и он играл доктора, разговаривающего с Полой Негри[37] после того, как она попала в автокатастрофу в фильме "Цена любви", он еще говорил ей, что с ней будет все в порядке. Он играл в сотнях картин. Он выглядит знаменитостью. У него внешность кинозвезды. Знаете, такие серебристые волосы… Многие говорили, что он мог бы стать звездой, но у него никогда не было таких притязаний.

— А вы? Вы хотели бы стать звездой?

Она отнеслась к вопросу серьезно:

— Отец говорил, что здесь тысячи девушек вроде меня, и здесь, в Голливуде, ты только тогда станешь кинозвездой, когда пойдешь к режиссерам, к постановщикам, ко всем, от кого хоть что-то зависит, и, ну… вы понимаете, надо с ними переспать.

— Думаю, что если это и правда, то не вся. Сколько вам лет?

— Почти восемнадцать.

— Выглядите вы старше.

— Да? — она была явно довольна. — Я делаю все, чтобы казаться старше. Я всегда думала, что восемнадцатилетние девушки выглядят глуповато, они еще ничего не постигли, ничего не умеют.

— Но это как раз то, что многих мужчин привлекает, — улыбаясь, сказал Джим Кэй.

Она понимающе засмеялась. В ней была эта двойственность, она казалась невероятно невинной, а то вдруг посмотрит, а во взгляде такое… будто вся злоба мира известна ей, но она понимает ее и прощает се.

— Уж чего-чего, а опыт-то вы еще наживете, — сказал Джим Кэй, — тем более при такой работе, как ваша.

— В "Палм-рум"? О, конечно! Эти люди, ох, как они любят прижиматься. Иной раз танцуют с тобой и такие вещи говорят! Такое, что можно услышать только на дне общества. Какого цвета у вас штанишки? И все в таком роде, вы понимаете? Но они, как правило, не заходят слишком далеко. Я прекрасно научилась их осаживать, и они вынуждены сдерживаться.

— Почему вы делаете это?

— Вы хотите спросить, почему я там работаю? Я люблю ночную работу. Но мне кажется, что долго я там не протяну. Не знаю, скоро ли, но однажды я это брошу. За каждый десятицентовый танец я получаю пять центов. Если даже люди ведут себя вполне прилично, ну вот вроде вас, меня все равно выбивает из колеи… А впрочем, хотя у меня сейчас трудности с деньгами, я эту работу бросила.

— Бросили? Когда?

— Сейчас.

— Сейчас? Когда вы это решили? — Он засмеялся.

— Только что.

— Вы всегда принимаете такие скорые решения?

— Нет, только сейчас. Пока я говорила вам о своей работе, мне вдруг стало так противно, что я поняла, что больше туда не пойду. Итак, я бросила работу.

— А что вы будете делать?

— Не знаю. Что-нибудь подвернется.

— У вас хоть какие-то деньги есть?

Она засмеялась:

— Ни гроша.

Оказалось, что у нее уже три недели не плачено за жилье, — хозяйка сказала, что, если она не получит денег, она вынуждена будет распроститься с жилицей. Девушка, между тем, знала один только способ заработать быстро: надо пойти с одним из клиентов, и если она это сделает один раз, то почему не сделать так и второй раз? Это быстро превратится в привычное дело, и она, таким образом, разделается со всеми долгами. Джим Кэй предложил ей денег в долг и сказал, что она может не торопиться, а вернуть деньги тогда, когда в ее жизни все наладится, но она сказала — нет, она сказала — нет, она не хочет идти назад, к этим вшивым плешивым танцорам с их потными ладошками. Он спросил, где она будет ночевать, и она сказала, что ночевать ей негде: у отца нельзя, потому что он живет в крохотной однокомнатной квартире, где нет даже второй кровати. А где ее мать, она не знает, она не видела ее четырнадцать лет и даже не помнит, как она выглядит.

Глава седьмая

Когда Джанет проснулась, в начале третьего пополудни, в ее обычное время, Джим Кэй на кухне готовил ланч. Первое, что поразило ее, была тишина; по сравнению с комнатами, где она обычно просыпалась, здесь была странная тишина и — чистое постельное белье. Несколько минут она потягивалась и нежилась в роскошной похрустывающей гладкости свежевыстиранного полотна. Солнечный свет, смягченный нежными занавесями, входил в комнаты янтарным жарким лучом. Она почувствовала себя счастливой. Наслаждаясь, она подпрыгнула на кровати, потом еще раз, и начала прыгать вверх и вниз, вверх и вниз на упругих пружинах, как расшалившийся ребенок. Когда она прыгала так, она заметила свое отражение в зеркале гардероба, и ее взволновала красота ее тела, она тронула грудь — какая законченная форма, и вообще, как все пропорционально, складно. Плавные линии и очертания, стройная талия, округлые бедра — она была рада, что все в ней так правильно устроено! О, это было замечательно. Она встала с постели и подошла к окну. Воздух был чист и свеж, и она увидела длинную дорогу: на переднем плане магазин и здания, занятые офисами, а дальше склоны зеленых холмов, усеянные белыми и розовыми виллами. Она слышала, как Джим Кэй возится в кухне. Она решила осмотреть квартиру. Коридор. Несколько стоящих в ряд кожаных чемоданов, усеянных разными наклейками. Рыболовные снасти. Пара лыж. Ванная, а в ней массивный газовый аппарат для нагрева воды. Другая дверь — в спальню Джима Кэя, очень просто обставленную, очень светлую, чистую и просторную. Кровать застелена. Студия размещалась в большой комнате, содержащей несколько низких кресел и низких столиков, некоторое количество фотографических ламп на штативах, пару кабинетных картотек, несколько камер и треног, пишущую машинку и поднос с линзами и фильтрами. Три стены просто выкрашены белой краской. Четвертая — от пола до потолка увешана фотографиями работы Джима Кэя: здесь были военные сюжеты; альпинисты, восходящие на вершину горы; мертвый юноша, лежащий на сплетении колючей проволоки, будто на похоронных дрогах; снимки, сделанные в Африке, Китае, Индии, портреты Томаса Харди[38], Шаляпина[39], Хэвлока Эллиса, Буфа Тэркингтона, Марии Склодовской-Кюри[40], Айседоры Дункан[41], Джорджа Жана Нафана. Здесь висели также портреты кинозвезд — Лона Чени, Назимовой, Джона Гилберта, Нормы Ширер, Лилиан Гиш, Джона Бэрримора. Она услышала шаги в коридоре и быстро схватила то, что подвернулось под руку — это была спортивная куртка Джима Кэя, — и едва успела набросить на себя.

— Только я собрался разбудить вас, а вы, я вижу, уже встали. В ванной — купальный халат, если хотите, можете его надеть. Я там приготовил поесть, так что поторапливайтесь, лады?

Когда они поели, он ушел в свою домашнюю фотолабораторию и через какое-то время вернулся, неся фотографии, проявленные им под утро. Он показал их ей, ничего не сказав. Она рассматривала их с удивлением. Она никогда не видела себя со стороны. Он выявил ее чрезмерно наложенную на ресницы тушь, усилил тени под глазами, придав ей тем самым сходство с актрисой, загримированной для съемки; но настоящее проступало сквозь этот кричащий макияж, будто под ним, как под маской, укрывался кто-то совсем другой, она подумала, а ее ли это фотография? Ее даже бросило в дрожь, будто она встретила на улице своего двойника, кого-то, кто выглядел совсем как она, но не был ею.

— Это вы, — сказал Джим Кэй.

— Неужели я действительно так выгляжу?

— Вы не узнаете себя?

— Ну, я кажусь тут такой печальной…

— Что ж делать, такая вы и есть.

— А я всегда думала, что я существо веселое.

Позже ей понравились эти фотографии, особенно та, где она плавала в голубом тумане, что придавало ее облику налет живости и оптимизма. Но другие фотографии, сделанные в течение вечера, показывали, как она становилась все печальнее и печальнее, хотя, что было заметно, чем ближе к концу, тем настойчивее пыталась она быть оживленной и сексуальной, — это, однако, был образ отчаявшейся сексуальности, совершенно не сексуальной именно из-за отчаяния.

— Слишком вы много видите этой своей камерой, — сказала она.

— Просто вы очень выразительный объект. Ваше лицо — это открытие, даже когда вы не думаете о нем.

Он сказал, что она должна быть осторожнее со своим макияжем, пусть все будет чуть легче, что она вообще, в конце концов, не нуждается в нем, что без него она выглядит гораздо лучше, гораздо лучше — разве что немного неяркой помады на губы, вот и все, что нужно. Но ни теней для век, ни туши для бровей, ни накладных ресниц — ничего этого не нужно. Несколько дней спустя Джим Кэй пришел домой поздно ночью и обнаружил ее плачущей.

— Несколько дней, — сказала она, — несколько дней прошло, а я ничего не чувствую, ничего не происходит. Это похоже на дорогу, на долгую, долгую дорогу в бесконечной пустоте без пейзажей.

— Все может случиться с вами. Всегда все случается с хорошенькими девушками.

— Но я не чувствую ничего. Мне кажется, я уже никогда не смогу отделаться от этого состояния.

* * *

Она оставалась в его квартире уже больше недели, а он не сделал ни одного движения в ее сторону, и это ее озадачивало, ибо все люди, которые были добры к ней, рано или поздно такое движение делали. Это было нечто, что, казалось ей, обязательно должно последовать, и когда ничего не последовало, она забеспокоилась. Все это порождало некоторую неопределенность ее положения, лишающую ее внутреннего комфорта; гораздо лучше было бы, если бы то, что должно случиться, уже случилось бы; не то чтобы она испытывала какие-то чувства к Джиму Кэю, но, в определенной мере, решившись прийти к нему в дом, она тем самым решилась и на близость с ним, и если бы это произошло, ей было бы гораздо спокойнее. Но она не могла понять, нуждается ли в этом Джим Кэй; то, что он хорошо к ней относится, бесспорно; непонятно другое: что за этим кроется? Это и тревожило, поскольку, исходя из своего небольшого жизненного опыта, она уже знала, что нельзя полагаться на человека, который хорошо к тебе относится и помогает тебе в твоих трудностях без причины или по какой-то своей причина, которая до тебя не касается, — потому что такой человек ненадежен, он вряд ли будет к тебе добр достаточно долго, все это скоро кончится, бескорыстие быстро исчерпает себя, а те причины, о которых ты не ведаешь, могут и исчезнуть тоже без твоего ведома; вот она и тревожилась и ничего не могла с этим поделать, ибо для игры ей не хватало какой-то одной карты. И вскоре он почувствовал ее напряженность, понял неловкость, которую она испытывала, и однажды заговорил с ней об этом:

— Вы знаете, Джанет, вы принадлежите к той разновидности девушек, которые ожесточаются от того, что некто не делает попыток овладеть ими. Вы ожидаете этого так очевидно.

Она признательно улыбнулась ему, удивившись тому, что он так тонко разгадал то, что ее мучило.

— Но я скажу вам, — продолжал он, — причина, по которой я не предпринимаю никаких попыток в этом плане именно в том, что вы ожидаете этого и, скорее всего, оттого, что полагаете это единственным способом отплатить мне за все, что я для вас сделал. Должен сказать, что я не люблю видеть в девушке своего должника; и вообще, вам надо привыкнуть к себе, как к человеку, принимающему все одолжения как нечто естественное. Я понимаю, что вам это не просто, потому что вы не очень-то в себя верите и думаете только о том, что мужчины хотят от вас лишь одного — переспать с вами. Это тревожит вас, я уверен; но попытайтесь все же представить себе, что жизнь каждого человека более сложна, а потому и вас, как и любого другого, он воспринимает многограннее; к тому же вы не учитываете, что у него могут быть другие интересы, о которых вы просто не догадываетесь. Вот почему я хочу, чтобы вы знали нечто обо мне в связи с этим. Мне от вас ничего для себя не нужно, ничего вроде того, чтобы переспать с вами, — поверьте мне и положитесь на меня, доверьтесь мне, не ища никаких причин. Я делаю это просто так, потому что мне нравится так делать. И это относится не только к вам, а вообще ко всему, что происходит в моей жизни со мной и другими. Я говорил вам вначале: я никаких пут не признаю и ни к чему не хочу быть привязан.

* * *

Она лежала на кушетке в студии, читая киножурналы. Здесь были, не только последние выпуски, но и старые подборки журналов, и во многих из них были фотографии, сделанные Джимом Кэем в студии. Она не понимала, почему он называет этот вид работы развратом. Ей они казались прелестными, и тот факт, что снимал их хорошо знакомый ей человек, заставлял ее трепетать, чувствуя близость к великим кинозвездам. Номера журналов "Страна Экрания", "Новости экрана", "Мир кино", "Киножурнал", "Киноклассика", "Голливудский журнал", "Киноеженедельник" и "История кино" устилали кушетку. В одном из журналов она увидела портрет Рудольфа Валентино[42] в подпоясанном спортивном жакете с накладными карманами, застегивающимися на пуговицы, он сидел за рулем четырехместного автомобиля "войсин". Для контраста здесь же был расположен портрет Мэри Пикфорд[43], ее рука лежала на ручке дверцы "форда" модели "Т", с надписью: "Мэри отправляется в путь". На другой странице портрет Глории Свенсон с павлином, распустившим хвост, и надпись: "Счастливый павлин! Кто бы не распустил хвоста перед божественной Глорией Свенсон?!" В другом журнале сообщалось, как Гаролд Ллойд[44] делает свои дьявольски рискованные и остроумные репортажи с парапетов мостов и высоких зданий. Здесь можно было увидеть портреты Тома Макса с лошадью; Валентино, танцующего с Полой Негри в кокосовой роще; де Милля на поселении в пустыне во время съемок фильма "Десять заповедей", одетого в брюки для верховой езды и пилотский шлем, а из его руки, держащей мегафон, свисает еще и кнут. А вот портрет Дороти Делтон в модном магазине: тут же описание того, во что она одета: "Спортивного покроя модное трико (от Роченера), манишка-гофф (от Бартольди) полотняная, что в сочетании с парчовым жилетом передает всю грацию и отвагу, характерные для ее творчества". Статья Тома Микса "Мой тип девушки"; дальше Констанс Телмейдж отвечает на вопрос, задаваемый разным звездам каждую неделю: "К какому типу девушек вы себя относите?"; статья Джеймса Нельсона "Как женщина ожидает своего мужчину". В другом журнале она прочитала о том, почему расстроился королевский брак, а еще о каком-то человеке по имени Крейк Беддли, который, будучи наследником миллионера, в ожидании наследства работает на студии "Парамаунт"; работа его тяжела, а в день он получает семь с половиной долларов! Рядом статья о шансах королев красоты вроде Мэри Астор — стать звездой; еще она читала о предстоящем открытии студии Сейермана и о том, что Марион Девайс возводит себе неподалеку от студии "Метро" бунгало стоимостью в двадцать пять тысяч долларов; о том, что из девяти тысяч девятисот семидесяти пяти служащих Голливуда, числящихся в платежных ведомостях, одна тысяча восемьсот — девушки экстра-класса, получающие в день восемь долларов шестьдесят четыре цента, а что "звезды" получают в год двадцать семь миллионов писем и что ответы на них обходятся Голливуду в два миллиона долларов в год.

Она перевернулась на живот и подумала о Джеймсе Нельсоне. О том, что ей было бы хорошо с кем-то вроде него. Его длинные и изящные руки. Она думала о его длинных, изящных руках, трогающих ее грудь. Это возбудило ее, и она слегка задрожала и стала ритмично двигаться по кушетке, глаза ее закрылись: о, почему нет? Она услышит, если Джим Кэй вернется. Острый трепет заставил ее забыть обо всем. Она представляла себя с Джеймсом Нельсоном — Джеймс Нельсон раздевает ее; будет ли он страшно возбужден или спокоен и жизнерадостен, как в своих фильмах? Она представила его возбужденным — этот спокойный, чуть отрешенный взгляд исчез совершенно. Что, если бы он увидел ее в эту минуту? Те люди из "Палм-рум", они дали бы что угодно, чтобы увидеть ее такой. Она закусила губу и замерла, стараясь оттянуть, насколько возможно, завершение. Существовало великое множество прекрасных вещей, о которых можно было подумать. Она думала о тех мальчиках, с которыми сближалась, думала о том, что они ее всегда разочаровывали; они тоже были неопытны, возможно. Гораздо больше возбуждают мысли о ком-то вроде Джеймса Нельсона. Пожилой мужчина знает, как доставить девушке наслаждение. С юнцами все почти всегда проходит в спешке, все быстро кончается. Кто-то вроде Джеймса Нельсона будет знающим… Она услышала ключ в двери. Она могла успеть накинуть платье и сесть, но она не двинулась с места, продолжала лежать; она притворилась, что не слышала, как открылась дверь, потом почувствовала, что он смотрит на нее, от чего дрожь в ней стала почти невыносимой. Он вошел, и она притворилась смущенной и испуганной, она отвернулась. Он сел возле нее на кушетку и, улыбаясь, сказал:

— Не обращайте на меня внимания.

Она посмотрела на него, улыбнулась детской заговорщицкой улыбкой и возобновила колебательные движения, глаза ее все время были устремлены на него, как бы говоря, что все очень хорошо. Он слегка коснулся ее.

— Это плохая привычка, я знаю, — сказала она с виноватой улыбкой провинившегося ребенка, — но я никак не могу убедить себя в этом.

— Как будто черт толкает, ага? — сказал он вежливо, продолжая улыбаться.

— Это приободряет меня. Когда я впадаю в уныние, только это и приободряет меня.

Он чувствовал под ладонью колеблющиеся движения ее ягодиц.

— А с мужчинами?

— Тоже ничего, — сказала она неопределенно, — но все мальчики, с которыми я была, ничего не делали, чтобы доставить мне наслаждение.

* * *

Это было за две недели до того, как Джим Кэй сказал, что ему надо съездить в Нью-Йорк; пока его не будет, она может оставаться в квартире; когда он вернется, он точно не знал. Первые несколько дней после его отъезда она делала определенные усилия, чтобы встать, поправить постель, сходить за покупками — он оставил ей сто долларов до тех пор, пока она не найдет работу, — и просматривала в газетах объявления о найме. Она отметила несколько мест, но особенно заинтересовалась одним объявлением — о работе продавщицей; однако мысль об ограничении ее личной свободы, о правилах и распорядке, которыми она должна будет руководствоваться даже при выборе одежды и в подборе слов, так подавила ее, что она не стала никуда звонить и ничего узнавать, как собиралась сначала. Уж лучше снова идти в платные танцорки, чем работать продавщицей. Она запросила несколько местных агентств, сообщавших о "хорошо оплачиваемой работе в кино для привлекательных особ женского пола от 16 до 29 лет", но ни один ответ ее не удовлетворил: работы эти оплачивались по разному, от пятнадцати до ста долларов — в зависимости от наличия "специального обучения", и потом, нужно было регистрироваться и ждать. Она присмотрела работу официантки после того, как прочитала статью о девушке, которая обслуживала прилавок с ланчами в голливудской аптеке и была обнаружена там агентом по розыску талантов. Но когда Джанет добралась до этой аптеки, то увидела там очередь уже ожидающих девушек. Поговорив с ними, она узнала, что они месяцами ищут здесь работу, но вакансии бывают весьма редко.

После недели с лишним поисков работы она стала оставаться в постели до полудня, а иногда не вылезала из нее и весь день. Она просто не видела, для чего ей вставать. Ничего хорошего не может с ней случиться, даже если она встанет, так что лучше просто лежать и нежиться в постели, пока не надоест. Она выпивала несчетное количество чашек кофе и курила одну сигарету за другой, радио не выключалось целый лень, и иногда она принималась танцевать перед зеркалом гардероба и легко возбуждалась от созерцания своего тела, после этого она приступала к тому занятию, которое было ее единственным средством от приступов депрессии. Временно это отгоняло темные образы, которых она не понимала. Но почему ей так плохо иногда? А иной раз так высоко, безумно высоко?.. Когда приходили плохие мысли, она старалась избавиться от них, думая о чем-то хорошем, вспоминая что-нибудь приятное из того, что когда-то случалось с ней, о чем-то еще более прекрасном, что может случиться с ней в будущем, но это не всегда помогало.

Джим Кэй нанял "паккард", оплатив его до конца месяца, и он сказал ей, что до конца месяца она может им пользоваться. Она предпринимала долгие прогулки. Один раз после полудня, проезжая вдоль холмов Голливуда, она увидела лесной пожар. Стоял жаркий июльский день, и на расстоянии дым пожара выглядел фантастическим, прекрасной формы облаком. Оно поднималось огромным многоцветным плюмажем. Ее потянуло туда. В закрытом авто было очень жарко, но когда она приблизилась к пожару, случилось нечто странное: ей внезапно стало холодно, она почувствовала легкий озноб; она въехала в огромную, длиною в милю тень над дорогой и прилегающими холмами. Когда она приблизилась к центру пожара, где дым был плотнее, ей стало еще холодней: солнечный свет, что проникал сквозь завесу, был искажен, будто он проходил сквозь призму, где все цвета радуги, составляющие его, разделились, делая все вокруг странным и нереальным, как в тех неестественных, раскрашенных фильмах. Она еще не видела самого пламени, но когда она сделала несколько крутых поворотов, у подножия лесистого склона она увидела пламя и остановилось. Примерно в полумиле от дороги сердитые, красные, ревущие языки пламени, взвихриваясь выше самых высоких деревьев, прорывались все дальше. Несколько машин тоже остановилось, и люди зачарованно смотрели на это зрелище. Джанет решила выйти из машины. Когда она выходила, то заметила, что машины одна за другой уезжают; языки пламени приближались к дороге, так что стало не до того, чтобы любоваться огнем.

— На вашем месте я бы не стал здесь торчать так долго, — окликнул ее один из водителей, перед тем как уехать.

Игнорируя этот совет, она медленно двинулась к краю дороги. Ее била дрожь, отчасти из-за резкого понижения температуры, отчасти от глубокого чувства страха. Холодные языки пламени — она не чувствовала исходящего от них жара — прыгали в ее сторону, а она стояла, пристально всматриваясь в них, как под гипнозом, как ребенок, заигравшийся с огнем. Она знала, что надо вернуться в машину и уехать отсюда поскорей. Почему она этого не делала? Она же может попасть в ловушку этих языков пламени, стремящихся к дороге в нескольких местах. Ока представила, как пытается убежать от огня, становящегося все выше и огромной стеной надвигающегося на нее. Наконец она почувствовала на своем лице жар, исходивший от пламени, и увидела, что небольшие заросли кустарника в нескольких ярдах от нее начали тлеть от искр и горящих углей, рассеиваемых пламенем при порывах ветра. Она услышала полицейскую сирену, и это вывело ее из гипнотического состояния; полицейский спрыгнул с мотоцикла, подбежал и, грубо схватив ее, затолкал в машину.

— Следуйте за мной, — крикнул он, стараясь перекричать рев пламени.

Сирена стонала, и когда они тронулись с места, огонь в двух местах достиг дороги; страх теперь оставил ее, на его место явилась огромная, непонятная радость. Мотоцикл копа сопровождал ее до самого города, и сирена его вопила, пока они ехали, не переставая; она чувствовала себя замечательно, будто праздновала прибытие, получив ключи от города.

В этот вечер она пошла смотреть звездную картину Ричарда Бартелмесса, ее любимого — после Джеймса Нельсона — актера. Она не любила Валентино, он ей страшно не нравился, хотя умом она понимала, что он великий актер, владеющий адским динамизмом; но она предпочитала более мягкий, созерцательный тип мужчины. Ей нравились мужчины стойкие и мускулистые, но не грубые. Грубость, решительные приемы и подходы не трогали ее вовсе. Но мужчину вроде Нельсона, с этой грустной задумчивостью, насмешливым выражением глаз, бархатистым голосом и полной уверенностью в себе, она находила весьма привлекательным.

Выйдя после фильма, какое-то время она стояла среди шумной, возбужденной толпы, ожидающей выхода знаменитостей с премьеры, проходившей в соседнем кинотеатре. Когда "звезды" начали выходить, копы сильными руками и движениями локтей прокладывали им путь сквозь толпу; Джанет оттиснули назад, огромный мужчина перед ней давил на нее, она давила на того, кто стоял сзади, и с того места, куда ее вдавили, она ничего не видела, кроме верхушек мужских шляп и султанчиков из перьев, покачивающихся над маленькими дамскими шапочками.

Глава восьмая

Уже несколько месяцев она чувствовала, что хорошо бы повидаться с отцом. Долгое время между ними существовала некоторая неловкость, дающая себя знать всякий раз, как они встречались; она не хотела видеть его, пока работала в "Палм-рум", потому что не умела лгать, а если бы сказала ему, где она работает, то заранее знала, что будет; этот его взгляд — почти удовлетворенный — говорил бы, что она оправдала его наихудшие предчувствия. Взгляд говорил бы, что она встала на тот путь, на котором ее ждет окончательное падение; у нее не было ни желания, ни сил доказывать ему обратное. Нет, не отцовской ярости она боялась, это бы еще ничего, если бы он кричал и разыгрывал роль жестокого отца, требующего, чтобы дочь изменила образ жизни. Но она знала, ничего подобного быть не может, это совсем не в его характере; он будет просто смотреть на нее понимающе этими своими разглядывающими серыми глазами, пропуская сквозь пальцы пряди серебристых волос и стоически принимая все как неизбежность. Эта манера смотреть, когда она говорила о себе, вгоняла ее в тупик, заставляя поверить, что все Действительно предрешено, что никто ничего не может изменить, — все и должно так быть и будет так на долгие времена. Он не говорил ничего конкретного, но она легко читала на его лице все, что он думает. И все же, все же она хотела повидаться с ним. Она хранила счастливые воспоминания, связанные с ним, воспоминания о тех временах, когда все между ними было прекрасно, — и самое прекрасное в те дни было то, что она ничего не предпринимала, не посоветовавшись с ним и не получив его дозволения на каждый шаг и поступок. Как ни странно, она еще лелеяла надежду, что такое может повториться опять. Каждый раз, как она шла повидаться с отцом, она надеялась, что его отношение к ней переменится, что ее злодеяния — каковы бы они ни были — за давностью лет будут преданы забвению.

Она припарковала "паккард" за углом дома, в котором жил отец (она не хотела лишних расспросов о том, что это за автомобиль), и поднялась на второй этаж, к его холостяцкой квартире. Она знала, сегодня он должен быть дома, поскольку сегодня вечер понедельника, а этот день он всегда посвящал приведению в порядок своего гардероба. Вторники и четверги отводились для занятий в голливудском атлетическом клубе, а среды и пятницы — для посещения голливудского мужского клуба. По субботам он ходит смотреть фильмы, а в воскресенье — после посещения церкви — наносит визит своей сестре, живущей в Пасадене. Джанет позвонила в дверь и услышала голос отца:

— Кто там?

— Это я, Джаи.

— Дверь открыта, детка. Входи.

Он гладил в это время брюки, отпаривая их через смоченную водой ткань; она вошла в комнату; он посмотрел на нее и улыбнулся своей всепонимающей улыбкой. Ее сердце вздрогнуло, когда она, в какой уже раз увидела, как он красив с этой своей осанистой фигурой, благородными бровями, тонко очерченным ртом.

— Виноват, бэби, — сказал он, — не погладь я свои штаны, так кто мне их выгладит? Одну секунду.

Он закончил глажку, поднял брюки и придирчиво осмотрел результат своей работы, губы его поджались, выражая удовлетворение, потом он отставил тяжелый утюг и подошел к дочери. Она подумала: будто два дня прошло, как мы не виделись, будто мы видимся чуть, не каждый день. Он обнял ее скорее по привычке, чем от каких-либо чувств, и она опять отметила про себя, как мелочно он уклоняется от того, чтобы притянуть ее поближе, сделать объятие сердечнее; их тела почти не соприкоснулись, и губы его почти неосязаемо скользнули по ее щеке.

— Как ты тут, па?

— О, прекрасно, прекрасно.

— Выглядишь ты хорошо.

— Да, и восхитительно себя чувствую. А как ты? Как поживает моя бэби?

— О, все хорошо, па.

— Ну и чудесно, чудесно.

Он одарил ее властной улыбкой, совсем такой же, какую он уделял Поле Негри, когда играл врача в фильме "Цена любви" и уверял ее после автомобильной катастрофы, что с ней все будет прекрасно, прекрасно.

— Приводишь в порядок свой гардероб?

— Да. Одежда все время дорожает. Поневоле будешь присматривать за ней. Она ведь орудие моего ремесла.

Комната совсем не изменилась; скрупулезная опрятность и монастырская скудость: узкая кровать с распятием, висящим над изголовьем; два больших гардероба у одной стены; умывальник, два кресла без ручек, простой белый комод для белья — у другой; клюшки для гольфа стояли в подставке для зонтиков, теннисные ракетки лежали на верху одного из гардеробов.

— Ты следишь за собой, па?

— О да, вполне. Я в отличной форме.

— Как с работой?

— Жаловаться не стану. Работу получаю регулярно. Этот год для меня совсем не плох. Не то что двадцать первый, когда было так туго… Но после всего, я чувствую, дела начинают поправляться. Конечно, они на студии постоянно твердят об экономии, у них прямо-таки припадки бережливости, но главное, я думаю, не терять оптимизма. Ты знаешь, бывают моменты, когда лучше зайти в другой день, время не так уж поджимает, не берет за горло… А вспомнить двадцать первый год, чего только не приходилось делать, приходилось брать любую Роль, какую ни предложат. До сих пор с содроганием вспоминаю то время. Подчас не было денег на билет, чтобы выезжать с труппой на место съемки. Один раз Дорогу мне оплатили, но за это я должен был ехать назад в качестве сопровождающего труп… — Он усмехался. — Ладно, чего вспоминать… Кстати, это трудное возвращение в обществе трупа положило начало целому ряду удач, и дела пошли лучше.

— Они дают тебе приличные роли?

— Ну, ты ведь знаешь, как оно бывает. Они все достаточно одинаковы, эти эпизодические роли. Но я еще никогда не доходил до того, чтобы сниматься в массовках, — все-таки это хоть маленькие, но роли. У меня был хороший эпизод с Вилмой Бенки пару недель назад. Нужно было вставить в глаз монокль, — ты не думай, что это так просто, нет, это сложная вещь, тут надо иметь определенные навыки, тем более что тебя показывают крупным планом в ресторанной сцене. Режиссер был весьма доволен и любезно мне сказал, что я внес в эту сцену массу выразительности. Понимаешь, ведь подобную сцену легко испортить, придав ей оттенок вульгарности.

Теперь, как всегда случалось после его ответов на ее вопросы, в их беседе произошла пауза, взаимное молчание, заставляющее ее испытывать неловкость и смущение, и всякий раз она безнадежно надеялась, что он первым прервет молчание и расспросит ее поподробнее о том, как живет она. Но он, видимо, не находил это необходимым, погружаясь в бесконечное молчание; на лице его было такое выражение, будто он терпеливо ожидает, когда камеру наведут на него. Молчание длилось и длилось. "Если я помолчу еще немного, он обязательно заговорит или как-то иначе положит конец молчанию", — думала она. Это становилось похоже на детскую игру — кто кого перемолчит. И она больше не вытерпела, она почувствовала, как слезы наворачиваются на глаза, и сказала:

— Па! Я так несчастна!

— Ну, ну, бэби, это неправда.

— Нет, это правда, — сказала она с горечью. — Это правда, поверь мне. И я была несчастна множество раз.

Слезы пролились из ее глаз. И тогда он придвинул свое кресло поближе к ней и утешительно-нежно похлопал ее по плечу.

— Сколько слез! Ну что ты, что ты, все ведь хорошо.

— Нет, все плохо, — сказала она, сердито всхлипывая. — Все плохо.

Он походил сейчас даже не на врача, а на карикатуру, сделанную на врача, одобрительно похлопывающего Полу Негри по руке и заверяющего ее, что все будет прекрасно, в фильме "Цена любви". Но разве она Пола Негри? Или карикатура на Полу Негри?

— Ну хорошо, детка, что ты хочешь, чтобы я сделал?

— Я не знаю, не знаю.

— У нас у всех есть проблемы. Ну ладно, давай повернемся лицом к твоим проблемам, говори.

— Я работала в заведении, именуемом "Палм-рум", — она почти выкрикнула это. — Я была платной девушкой для танцев.

И вот она увидела этот взгляд, выражающий почти удовлетворенность, нечто вроде того, что "ну, так я и знал!", будто всякий, принося плохие новости, радует его ими, поскольку они подтверждают его проницательность и его правоту.

— Ты должна знать, как тебе распоряжаться своей жизнью.

— Па, что мне делать? Скажи мне. Пожалуйста, па, скажи мне! Мне так нужен совет. Я хочу, чтобы ты сказал, что мне делать?

— Ну ладно… — заговорил он как бы в раздумье.

Его лоб наморщился от озабоченности, придав лицу такое выражение, будто он вот-вот скажет ей нечто, что развеет все трудности ее жизни, он скажет ей нечто извлеченное из огромного опыта своей жизни, он скажет ей…

— Ладно, я скажу тебе, что я думаю. Я полагаю, что все люди делают только то, что они находят нужным делать. Еще никому не удалось прожить чужую жизнь, все проживают свою. Разве я не прав? Итак, ты сама видишь, детка, тебе действительно придется делать свою жизнь самой…

— Но что, что я должна делать, па? Я так неугомонна. Обычная работа просто сводит меня с ума своей размеренностью.

— Да уж, — сказал он. — Неугомонных людей здесь всегда хватало. Твоя мать была неугомонной женщиной, все время ожидающей… Ну я даже не знаю, чего. Ожидание. Ты можешь ведь выйти замуж. Вы, женщины, всегда можете воспользоваться этим преимуществом, тем более с такой привлекательной внешностью, как у тебя; Да, девушки просто выходят замуж и этим решают все свои проблемы. Только не забудь пригласить меня на свадьбу, договорились? И чем скорее, тем лучше. Ну, а сейчас у меня еще масса дел. Три рубашки погладить… Завтра и в среду я должен быть в порядке. Понимаешь, завтра я должен быть в клубе, будет заседание комитета, нам необходимо решить множество важнейших вопросов; будущее клуба зависит от того, сможем ли мы активизировать чисто атлетические функции или отдадим предпочтение культурному типу деятельности. У меня есть некоторые заявления для комитета… На следующей неделе я буду гораздо свободнее, может, мы тогда и встретимся, и поговорим, не ограничивая себя во времени? Идет?

Еще не веря, с чувством леденящего, болезненного ужаса она начала догадываться, что ее изгоняют. Она встала.

— Ну, что ж, бэби…

Она посмотрела на него, не скрывая тех чувств, которые испытывала, взгляды их встретились, и они смотрели друг на друга какое-то время, но его взгляд не принимал ее обвинений и ее отчаяния: так от резины отскакивает любой удар.

— Смотри за собой, па!

— Ты тоже, детка.

Он чмокнул ее в щеку и улыбнулся своей умиротворенно-любезно улыбкой, этой своей профессиональной шаблонно-привычной улыбкой, за которой ничего нет. Она ухитрилась сдержать слезы, но едва вышла на лестницу и услышала звук закрывшейся за ней двери, рыдания ее прорвались наружу, и она бросилась бежать, прерывисто всхлипывая, к автомобилю.

Она ехала без единой мысли, она не думала о том, куда едет. Что случилось? Почему отец так холоден с ней? Так холоден… Не хочет даже поговорить. Она совсем не думала о дороге, ехала как автомат, все ее мысли были в прошлом. Когда она была маленькой, отец обожал ее, все время говорил, какая она хорошенькая и как будет прекрасна, когда вырастет, когда станет взрослой, все мальчики сойдут от нее с ума. У них были тогда замечательные времена. Такой красивый мужчина с серебряными волосами — его волосы были серебряными всегда — и такой премиленький ребенок: люди останавливались и смотрели на них, ведь они представляли из себя такую прекрасную пару. Все любили ее отца. У него ведь такие превосходные манеры и такая теплая — для каждого своя — улыбка. Это заставляло людей на улице при виде их умиляться.

— Мистер Деррингер со своей малышкой — это такое прекрасное зрелище. Разве не прелесть это дитя со светлыми волосиками и голубыми глазками? Такой милый, красивый ребенок! И, гляньте, вы видите, как она боготворит своего папочку!

Голливуд тогда еще не стал местом киносъемок, хотя здесь уже и было несколько действующих компаний с офисами в Лос-Анджелесе — Коул Силайг владел двумя помещениями и крышей в двухэтажном деловом квартале на Мейн-стрит, студия "Байограф компани" размещалась тогда на Двенадцатой улице; Нью-Йоркская кинокомпания, компании "Калем" и Ай-Эм-Пи, "Рекс", "Повер" и "Байсон" — все были в процессе становления и строительства в разных частях Лос-Анджелеса. Но сам Голливуд был еще мирной сельской местностью. Можно было стоять на том месте, где сейчас юго-западный угол Мейн-стрит соприкасается с Голливудским бульваром, и не видеть ничего, кроме деревьев. В те дни люди здесь вели себя как обыкновенные деревенские люди: завидев маленькую девочку, гуляющую со своим отцом, они могли выйти за калитку, поговорить с ними — он был тогда, как и многие здесь, служащим местной фирмы по торговле недвижимостью и знал каждого, — и часто они угощали их плодами своих садов — грушами, ананасами, нежными яблоками и томатами. Они могли нарвать для них цветов. Джанет до сих пор помнит запах большой охапки садовой герани, которую она несла однажды домой; о, как она была тогда счастлива и горда, шествуя рядом со своим папочкой. Люди пользовались случаем сказать им что-нибудь приятное, например, они полушутя-полусерьезно говорили, что, несомненно, такой красивый человек, как он, может скоро вполне стать кинозвездой. Такой предприимчивый парень вряд ли задержится в конторе по торговле недвижимостью. Не с его внешностью и манерами торчать в этой пыльной конторе. Почему бы, говорили люди, ему не сделать карьеру в кинобизнесе? И многие из тех, что говорили все это Герберту Деррингеру, сами тем временем скупали земельные участки по цене семьсот долларов за акр, а через три-четыре года этот акр здесь стоил уже десять тысяч долларов и больше. Но он не покупал землю. Для человека с его взглядами, как всякий понимал, были более импозантные перспективы, чем покупка земли, которая, может, вздорожает, а может, и нет. "О! — говорили они вполне искренне. — Этот молодой человек еще себя покажет".

Проезжая по Сансет-бульвару, Джанет думала о том времени, когда она была счастлива с отцом. Как много было прекрасных, удивительных дней. Она вспомнила тот праздник, ежегодный праздник Майского Дня с рыцарским турниром и парадом цветов. Ей было семь или восемь лет. Она, одна из девочек свиты Майской Королевы цветов, одетая в белое муслиновое платьице, с цветочным венком на голове, участвует в прекрасном шествии, одним из главных украшений которого была колесница, влекомая стайкой бабочек и пышно разубранная испанским ракитником и цветами душистого горошка. Когда они медленно шествовали по улице, на них смотрели тысячи людей, заполнивших специально воздвигнутые к этому дню трибуны; Джанет все время искала взглядом отца. И так обрадовалась, когда увидела его на одной из трибун: он стоял и махал ей рукой, а она посылала ему воздушные поцелуи! Ее сердце переполнялось счастьем, а позже он ей сказал, что она была самой красивой девочкой из всех участниц парада. После коронования Королевы Мая начинался турнир, и приходило время ей стать зрителем, и она с таким интересом смотрела, как ее отец демонстрировал искусство верховой езды и как он выиграл на турнире и ему вручали серебряный кубок — подарок губернатора штата Небраска; вот тогда-то он и получил свою первую эпизодическую роль в кино.

Она искала в своих воспоминаниях о тех удивительных годах причину его внезапной перемены к ней. В следующем году все было хорошо, и в следующем… А когда ей было около двенадцати, началось это похолодание; все эти игры, объятия, нежничанье и забавы были грубо оборваны. Все это, говорил отец, слишком детское, и оно все должно прекратиться, ибо теперь она быстро начала взрослеть. А вскоре пришел тот ужасный день, когда он застал ее врасплох, когда она занималась этим приятным и немного жутковатым делом, и она никогда — ни раньше, ни потом — не видела его таким сердитым, он находил для нее самые страшные слова:

— Ты маленькая проститутка! Ты готовишься идти этой дорогой, ты ничуть не лучше своей матери…

Она не знала точно, что такое проститутка, но чувствовала, что это что-то ужасное и что это имеет какую-то связь с тем занятием, за которым он ее застал. Когда он поймал ее на этой глупости, он сказал, что она занимается страшно плохим делом, и сказал это с очень взрослым презрением, будто с этого момента она раз и навсегда лишается всех привилегий детства.

Глава девятая

Дни проходили тускло и бесцветно, мало чем отличаясь друг от друга. По утрам с монотонной неизбежностью вставало солнце. Иногда она вообще не отдергивала штор, и когда выходила в бакалею за покупками, ее глаза, привыкшие к постоянному сумраку квартиры, страдали от яркого света так сильно, что она чувствовала головокружение и боль. Она стала выходить в очках с темными стеклами и спешила скорее вернуться домой, скорее укрыться там от дневного света. Иногда, по вечерам, она ходила в кино, но ни с кем не разговаривала. Она не могла избавиться от депрессии. У нее наступал самый настоящий паралич воли, — это напоминало то состояние, когда она стояла и смотрела, как к ней все ближе подбираются языки пламени, там, в холмах Голливуда, а она не могла сдвинуться с места, пока этот коп не схватил ее и не затолкал в автомобиль. Ела она мало и без аппетита. И так жила день за днем, пока однажды до ее слуха не донесся скребущий звук ключа, поворачивающегося в замочной скважине. Минутой позже в комнату вошел Джим Кэй. Она подбежала к нему, обняла его и, не замечая струящихся по щекам слез, покрыла его лицо поцелуями.

— Я так рада, что вы вернулись, — всхлипывая, говорила она, — я так рада, так рада… О, как мне плохо было все это время, мне было так плохо, очень, очень плохо…

Он похлопывал и поглаживал ее, снисходительно улыбаясь, совсем так, как похлопывают и поглаживают маленькую собачку, которая ластится и прыгает вокруг хозяина, радуясь его возвращению.

— Что случилось? — спрашивал он несколько раз.

— Я так счастлива, что вы вернулись, — только и твердила она.

До того как он появился и вошел в комнату, она не связывала свою меланхолию с его отсутствием. Но облегчение, которое принесло ей его возвращение, было столь огромным, что она вдруг решила, что любит его, и это показалось ей бесспорным. Это все объясняло, а Других объяснений она просто не стала искать.

— Господи! — кричала она. — Квартира в таком беспорядке! Пожалуйста, не ругайте меня, у меня было ужасное время, но теперь все хорошо. Сейчас я все здесь приберу… Ну да! Надо ведь приготовить вам что-то поесть. Я сбегаю, куплю чего-нибудь… Что вы больше любите? О, дорогой! Но надо хоть немного прибраться…

Она бегала по квартире, хватая вещи и перекладывая их с места на место, стирая пыль там и тут, и все в безумной спешке, а он стоял и с улыбкой наблюдал эту суматоху. Невозможно было не растрогаться при виде ее неистового желания доставить ему удовольствие.

— Никуда не надо бежать и ничего не надо делать, — сказал он. — Я приглашаю вас пообедать. Отправляйтесь-ка в ванную, наденьте первое, что подвернется под руку, и я поведу вас в одно занятное местечко.

— Знаете, — сказала она робко, — я вот только сейчас поняла, что хочу любить вас…

— Ну? Теперь-то? — ответил он, смеясь. — Кто же занимается любовью на пустой желудок?

Позже, когда они вернулись, после того, как любили друг друга, он нежно, но твердо сказал, что не любит ее и что она не обязана любить его. Он сказал, что она может полностью положиться на его дружбу, и для нее это гораздо важнее и полезнее, чем любые громогласные заверения в любви.

* * *

Возле ворот студии вооруженный полицейский тщательно рассмотрел пропуск на ветровом стекле "паккарда" Джима Кэя, потом оценивающе взглянул на Джанет, одобрительно улыбнулся, отсалютовал им и, махнув рукой, пропустил. Специально установленные знаки и стрелки показывали нужное направление; они присоединились к медленной процессии автомобилей, двигающихся по извилистой подъездной аллее мимо застекленных павильонов, на одном из которых горела электрическая надпись: "Не входить — стрельбище!", мимо фабрикообразных корпусов, небольших площадок, освещенных лампами и огороженных деревянными панелями, мимо подмостков и выгородок, кусков и частей разных сооружений, вещей и строений — дорической колонны, оштукатуренной и полой внутри; огромной декорации с живописным изображением фасада парламентского здания в Лондоне; а вот бутафорский экипаж, изрешеченный пулями, все еще торчащими из него; плетеные корзины; набитые золотыми слитками из дерева, выкрашенного бронзовой краской; кусок мраморного пола, на котором несколько рабочих, сидящих на корточках, играли в карточную игру, что-то вроде крапса; большая винтовая лестница, резко обрывающаяся в пространстве… Вереница машин продвигалась неспешно, следуя указателям, объезжая по периферии все, что было здесь нагромождено. Джанет мельком успевала замечать все диковинки этого места — реконструированные постоянные декорации: фрагмент Мейн-стрит с видом на западную часть города — салуны, контора шерифа, отель, банк, центральный магазин. Все это были только фасады, за которыми стояла пустота. Немного дальше они миновали крепостные стены средневекового замка с подъемным мостом и рвом, стоящим сейчас без воды. Еще дальше, на огромном мелком искусственном озере, находился испанский галеон, пробитый орудийным огнем, с покосившимися или упавшими мачтами, — все это было довольно живописно разрушено, этакая законсервированная руина. Хотя ее отец работал в кино, Джанет никогда не видела настоящей студии. Будучи ребенком, она, правда, снималась в сцене из картины "Страдания матери", но съемка происходила в обыкновенной комнате обыкновенного делового здания в нижней части Лос-Анджелеса.

Припарковав машину на зеленой лужайке, к которой вывели их указатели, они вышли из машины и, следуя советам все тех же направляющих надписей, направились, вместе с неспешным движением других гостей, туда, где происходил прием. Перед низким белым зданием в колониальном стиле был натянут огромный тент, укрывавший зеленый газон. В здании размещались административные офисы студий. Гости, прибывшие ранее, появлялись под навесом, держа тарелки с холодными закусками и бокалы с шампанским, другие стояли небольшими группами, разговаривая друг с другом, или шли через газон туда, где перед помостом, украшенным красными, белыми и голубыми флагами, были расставлены ряды стульев и скамеек. Помост состоял из трех ярусов, наверху пустовали позолоченные парадные стулья и стол, задрапированный американским флагом; на столе — графин с водой и два стакана, а также микрофон, соединенный с усилителями и репродукторами, развешанными в разных местах, где только могли быть собравшиеся для церемонии, включая тех, кто стоял на газоне. Неподалеку, на другом, более низком помосте морской военный оркестр играл музыку, приличествующую моменту, а среди гостей, толпившихся на газоне, можно было заметить одного адмирала, трех генералов и несколько других морских военных офицерских чинов. Большинство гостей, хотя это было и необязательно, оделись на прием вполне официально. Знаки отличия и почета, украшавшие их одежду, поблескивали здесь и там.

Сначала Джанет различала только пятна незнакомых лиц и чувствовала лишь испуг и собственную неумелость, но потом она начала помаленьку осваиваться и даже заметила, что некоторые — как бы случайно — поглядывали на нее, продолжая рассматривать тех, кто находился на газоне, но нет-нет, да опять стреляя в нее глазами. Было непривычно и льстило ей, что люди действительно замечают ее и поглядывают на нее, делая вид, что восхищаются архитектурой делового корпуса или розами на цветочных клумбах или удивляются обширности студийных территорий. Начав замечать все это и обмениваясь усмешками с Джимом Кэем, тем более приметившим это, она приободрилась и почувствовала радость какой-то внутренней, сдержанной звездности. Среди находящихся на газоне Джанет узнала Монта Блю, Норму Толмейдж, Виллиса Рейда, Анну К. Нилссон, Бастера Кейтона[45], Долорес Костелло. Джим Кэй показал ей некоторых ведущих руководителей: Маршалла Нейлана, Джеймса Краузе, Фреда Найблоу, Рауля Велша, Френка Бордзейджа[46], Виктора Систома, Кинга Вайдора[47]. И еще здесь был Джеймс Нельсон, уделявший — что страшно расстроило Джанет — много внимания Лойелле Парсонс. Это было вежливое кружение, комплекс ритуально предписанных действий и жестов, где ничего не происходит просто так и ничто не случайно. Джим Кэй объяснял Джанет подоплеку: этот прием был как раз из тех, где голливудский протокол точно соблюдается. Со стороны может показаться, что здесь легко и приятно проводят время, но если она приглядится повнимательнее, то заметит, что звезды, получающие семь тысяч долларов в неделю, могут позволить себе узнавать только звезд, получающих семь тысяч долларов в неделю. А чем крупнее звезды, тем они, естественно, менее общительны, просто потому, что их меньше в природе. Великая звезда останавливается в определенном месте и ожидает, что появится кто-то равный ей, но время проходит, а равных среди прибывающих все нет. Это может быть страшным ударом. Когда он начинает нервничать и замечать сочувственные взгляды других людей, он понимает, что совершил ошибку, — прибыл в общество, которым пренебрегли звезды, равные ему. Портретист Джим Кэй всегда охотно посещал такие сборища, они интересовали его в чисто психологическом плане. Теперь он объяснял ей, как подобные приемы образуют внутри себя серию кругов с разным диаметром — такие круги появляются вокруг какой-нибудь кинозвезды или финансиста с именем, или режиссера, или еще кого-то значительного, стоящего в центре. Тот, кто в данный момент особенно популярен, собирает вокруг себя большой круг, а те, чьи кружки намного меньше, кипели от ненависти и зависти под своим загаром, ибо им с таким трудом удалось собрать вокруг себя даже маленький кружок. Формирование этих почти геометрически правильных кругов было тончайшим показателем текущей иерархии в мире кино. И потом, наблюдая внимательно, можно было заметить немало честолюбцев и прилипал. Эти всегда шкурой чуяли момент, когда надо оторваться от унылого периферийного кружка и переметнуться в более крупный круг. Весьма занятны были и те маневры, которые, в порядке предварительного прощупывания и выжидания, выполнялись двумя персонами, каждая из которых считала себя немного более значительной, чем другая. Это были такие ритуалы и комплексы действий, которые напоминали обхаживание петухом курицы. Оба наверняка видели друг друга, но делали вид, что друг друга не видят — ни один из них не хотел узнавать другого первым. И это могло продолжаться довольно Долго. Потом, во внезапной вспышке взаимно разыгранного узнавания — хотя до этого они стояли друг против Друга без выражения каких-либо чувств, — они, наконец, признавали факт существования друг друга, но обязательно — одновременно. И дело даже не всегда венчалось Успехом, ибо здесь происходило великое противоборство сил и испытание выдержки. Кто же первый сделает Движение в сторону другого? Подчас один сделал попытку сблизиться, ибо ему показалось, что второй тоже начал ее делать, но и эта попытка будет настолько двусмысленным движением, что если она не повлечет за собой немедленного ответного действия, то движение, поначалу означавшее приближение одной персоны к другой, на ходу преобразуется в нечто иное, в начало определенного удаления, и встреча так и не происходит. И все эти долгие и кропотливые усилия кончаются ничем.

— Здесь происходят кровавые сражения и смерти в дни, как этот, — говорил Джим Кэй. — Бывает, что девушка не успеет подойти к газону, как внезапно ее окружает двадцать человек, и девушка, даже не являясь знатоком голливудского протокола, знает, что она преуспела, звезда ее поднялась. А бывает, знаменитый человек подходит к этому газону, и лишь три-четыре человека подойдут поговорить с ним, тут-то он и понимает — и возможно, это первый знак сурово надвигающейся правды, — что его звезда закатывается. А ты стоишь поодаль и видишь, как крысы убегают прочь, хватать тарелки с закусками, бокалы с шампанским или мороженое. Ты видишь, как мгновенно они реагируют на падение престижа этого лица: "Не узнаете меня, бэби? Что вы делаете с вашими волосами? Они просто светятся. Вы великолепно выглядите. Ну, пойду возьму выпивку кое для кого, меня просили… Рад был повидаться с вами". Следует липкое рукопожатие. Мне кажется, что все это существует только в мире кино, такие быстрые инерционные процессы: уменьшающийся круг уменьшается все быстрее под воздействием самого факта, что он уменьшается, так же как растущий круг растет все быстрее под действием самого факта, что он растет. Одно движение, сделанное в заданном направлении, влечет за собою второе движение в том же направлении — это заразительно, как игра в снежки, вдруг включаются все.

Слушая Джима Кэя, Джанет могла тут же получить наглядное представление о том, как это все происходит. И от подобных наблюдений по ее спине пробегала дрожь возбуждения и понимания.

— Конечно, — продолжал Джим Кэй, — истинно голливудская фигура делает все это автоматически, инстинктивно и наверняка возмутится, если ему рассказать, как все это выглядит со стороны и какой смысл имеют все его передвижения и действия. Тут, если ты действительно удачлив, ты даже мысли не должен допускать о том, как ты этого достигал. Ну хорошо, а теперь, когда вы имеете представление о том, кто есть кто и что есть что, я брошу вас в этот глубокий омут, предоставив вам самой о себе побеспокоиться. Мне нужно кое-куда зайти тут, забрать несколько фотографий. Ждите, однако. Сюда наверняка прибегут какие-нибудь суетливые крысы, сосредоточенно прогрызающие свой путь с глубокой периферии поближе к середке. Вон, одна уже бежит.

Человека, приближающегося к ним, звали Льюис Шолт; это был небольшого роста, смугловатый человек с волосами, причесанными совершенно в стиле Валентино; лицо его светилось искренним добродушием.

— О, Джим Кэй! — воскликнул он. — Джим Кэй, старая перечница! Как дела, дружище? Как там ваша фотографическая шарашка? — Он посматривал на Джима Кэя с выражением сердечной заинтересованности. — Вы прекрасно выглядите, надеюсь, и дела у вас хороши. Слышали вы историю насчет…

Но Джиму Кэю пришлось перебить его:

— Знакомьтесь, это Джанет Деррингер, а это Льюис Шолт.

— Весьма рад знакомству, — очень официально произнес Льюис Шолт, всем своим видом показывая, что он действительно только что заметил девушку; продолжал он с преувеличенной страстностью: — Очень, очень рад с вами познакомиться. Те фотографии имели такой успех! — Он подмигнул Джанет. — Я даже не понимаю, как это ему удалось сделать, такой и разэтакой шкуре? Что у него есть? Да ничего у него нет, кроме денег, мозгов, камеры и собственного взгляда на мир. Мисс Деррингер, полагаю, мне нет нужды говорить вам — тем более, что он и сам, думаю, говорил вам об этом, хитрый лис Джим Кэй, — что, когда вы с ним, вы в компании с одним из великих. Да, он один из подлинно великих фотографов Голливуда. Многие девушки готовы отдать свою невинность за то, чтобы их сфотографировал сам Джим Кэй. Я имею в виду, многие из тех, которые эту вещь еще имеют. Я кажусь вам чересчур нескромным? Что делать, таков уж я есть. Это мой недостаток. Вы заняты в каком-нибудь бизнесе?

— Ну, вы тут пока пообщайтесь, пусть она расскажет вам о себе, — сказал Джим Кэй, — а я кое-куда отлучусь, мне надо забрать снимки.

— Давайте, тащите сюда свои великолепные творения, а девушку предоставьте мне. Я просто сокрушен ею.

— Я уже говорил мисс Деррингер, — сказал Джим Кэй, — что, если она хочет добиться чего-нибудь, ей прядется начинать с самых низов. Итак, ненадолго оставляю ее в вашем распоряжении, Льюис.

Льюис изобразил оценивающую улыбку.

— Джим большой ребенок, — заявил он. — А какое чувство юмора! Мощный парень. И сделал великолепный выбор, я имею в виду вас. Не допускает в подобных делах ошибок. Конечно, мне бы проклясть его, что он перехватил вас у меня, но, с другой стороны, вы тоже, скорее всего, имеете безошибочное чутье.

Когда Джим Кэй оставил их, Льюис Шолт позволил себе долгим, неспешным, оценивающим взглядом рассмотреть Джанет.

— Н-н-нда… Итак, вы желаете стать кинозвездой? — проворковал он.

— Я этого не говорила.

— Вы не желаете стать кинозвездой?

— И этого я не говорила.

— О'кей. Вы желаете стать звездой. Для девушки с вашей внешностью это естественно. Вот вам моя визитная карточка. На тот случай, если я потеряю вас из виду. Так уж случилось, что я в кинобизнесе состою при талантах. Я агент по их поискам. Позвоните мне. Через какое-то время. Я догадываюсь, что вы многого можете достичь с помощью Джима Кэя… Но… Я высматриваю таланты, и самое важное для меня — первое впечатление. В присутствии таланта я ощущаю некий трепет, — вы знаете, это будто какая-то высокочувствительная антенна, реагирующая на приближение таланта. Я должен сказать вам, бэби, вы создаете неповторимое впечатление при первом же знакомстве. Итак, если вы заинтересуетесь, просто позвоните мне, и я посмотрю, что можно придумать. Я не даю никаких несбыточных обещаний, вроде некоторых слишком шустрых агентов, понимаете? Я ничего не обещаю. Я добиваюсь результатов.

Среднего возраста, невысокий, болезненного вида человек в очках с толстыми линзами, проходя мимо, неожиданно остановился, пытаясь различить, кто скрывается в этих нечетких очертаниях, возникших на его пути.

— Дэви, бэби, — окликнул его Льюис Шолт, кладя руку ему на плечо и зажав его в тисках общительности, — Дэви, вы чудесно выглядите. Вы были в "Палм-спрингс"? Тут у меня кое-кто, с кем я хочу вас познакомить, Деви. Это Джанет Деррингер, которую я представляю. Джанет, детка, ты ведь знаешь Дэвида Олтрема? Его фильм "Флипперс"[48] стал одним из крупнейших событий прошлого года. Пользуюсь случаем поздравить. Я слышал, это даже лучше, чем "Утро после вечера".

— Я восхищен, — пробурчал Дэвид Олтрем с сильным среднеевропейским акцентом, целуя Джанет руку и всматриваясь в нее сквозь толстые линзы. — Мистер Шалто, поздравляю с новой находкой. Восхищен знакомством с вами, мисс Деррингер.

И он отошел от них, вернувшись к своим прежним собеседникам.

— Великий режиссер, — сказал Льюис Шолт, — и такой значительный человек не отказался познакомиться с вами. Вы производите неотразимое впечатление, я же вижу, что это так. Судя по тому, что он поцеловал вам руку, вы определенно ему понравились.

Взяв ее за руку, он перешел с нею в более заполненную людьми часть газона; по мере продвижения, как только представлялась хоть малейшая возможность зацепить кого-нибудь из попадавшихся навстречу индивидов, Льюис Шолт обнимал его или ее, говоря ему или ей, как прекрасно они выглядят, и какая для него радость видеть их, и в процессе говорения он нежно проталкивал пойманного или пойманную к Джанет и знакомил их. Таким образом, все время лавируя между знаменитостями и нежно проталкивая их в нужном направлении, усыпляя их страстными заверениями в том, как они восхитительно, восхитительно выглядят, Льюис Шолт, ведя на буксире Джанет, прошел через все круги газона, каждую минуту представляя Джанет еще кому-то, еще кому-то, не давая никому особенно задержать себя, увиливая от тех, с кем говорить не хотел, и настойчиво вновь и вновь устремляясь к тем, с кем он хотел говорить, но которые, в большинстве случаев, не хотели говорить с ним. Он помнил все имена, помнил, кого надо поздравить с днем рождения, если у кого-то сегодня был день рождения; помнил дни рождения их детей, если у них были дети; был в курсе их бракоразводных процессов, если они у них в данное время происходили; знал об успехе их предприятий, если у них был успех, ну а если успеха не было, Льюис Шолт и тут находил нужные слова утешения и поддержки, не забывая и о своем интересе. Например, он говорил: эта малышка обещает стать крупной звездой, она принесет удачу тому, кто захочет вложить в нее деньги. Это прямо миллион долларов! Или он говорил: через двадцать лет ваша картина будет считаться классической и все еще будет приносить деньги.

Джанет, вовлеченная в столь быстрый водоворот, где персона шла за персоной, начинала чувствовать головокружение. Но тут она была спасена от всех дальнейших знакомств тем, что военный оркестр заиграл, подавая сигнал и призывая всех к началу торжественной церемонии. Когда шум передвижений, разговоров, усаживаний перед помостом стал понемногу затихать, звезды и ключевые фигуры новой студии "Сейерман интернешнл", поднявшись на помост, рассаживались на парадных стульях. Последним появился сам Вилли Сейерман. Он взошел на ступени, короткий, приземистый, круглый, похожий на мячик, человек, немедленно сфокусировавший на себе все взгляды. Он поднялся на помост и стремительно пересек его, пройдя прямо к столу, накрытому американским флагом, и, казалось, что он переполнен энергией — энергия излучалась из него, создавая вокруг него нечто вроде ауры. Его странные, неуклюжие, но быстрые движения, его тяжелое тело, с какой-то своеобразной грацией балансировавшее на маленьких аккуратных ножках, придавали ему выражение величайшей решимости, будто он не просто вышел, а выбросил себя вперед. Казалось, будто он выбрасывает себя в некий воображаемый бой. Подойдя к столу, без паузы для того, чтобы набрать дыхания, он жестом попросил тишины и сразу заговорил:

— Начну с главного, — сказал он, водружая на нос пенсне, — я хочу вам прочитать телеграмму, полученную мною от президента Соединенных Штатов Америки. — Эта фраза помогла ему завладеть вниманием всей аудитории. — Вот текст телеграммы: "В этот незабываемый для истории киноиндустрии день… — торжественно читал Сейерман, — …я посылаю вам добрые пожелания".

Сейерман осторожно сложил телеграмму и кивнул дирижеру оркестра, давая ему сигнал; дирижер взмахнул руками, оркестранты встали и заиграли "Звездно-полосатый флаг", а Сейерман неожиданно для всех запел голосом, в котором отсутствие приятности тона искупалось пылом и страстью, а также тем, что ему удавалось отставать от оркестра не на такое уж большое количество тактов. Гости были ошеломлены, не сразу могли собраться с мыслями и неожиданно тоже присоединились к пению, и пение их было не менее пылким. Когда же все было допето и оркестр умолк, Сейерман, обращаясь к президенту так, будто президент сидел здесь же, заговорил:

— Спасибо вам, мистер президент. Я горжусь той честью, которую вы мне оказали!

Кое-кто из присутствующих недоуменно переглядывался, сбитый с толку и не вполне уверенный, что в телеграмме упоминалась честь Сейермана, но многие приняли сказанное как должное, подавленные уже самим фактом подачи президентом телеграммы Сейерману.

— Я заверяю вас… — декларировал Сейерман как-то так, что было даже непонятно, кого он заверяет, президента или присутствующих здесь людей. — Я заверяю вас, что, пока я руковожу этой студией, мы будем делать прекраснейшие картины, такие картины, которыми американский народ сможет гордиться. Если вы спросите меня, какова моя политика в "Сейерман интернешнл", я отвечу вам одним словом: наилучшее. Вот моя политика, и так будет всегда. Нести американской публике наилучшее из всего, что существует в деле развлечения. Видит Бог, я достигну цели. Ибо, как я убежден, это величайшая страна в мире, и это именно то, что я хочу показать на экране. Кое-кто забывает, что люди, отдающие свои деньги за то, чтобы посмотреть фильм, это простые люди, скромные труженики, составляющие ядро нации. Кое-кто забывает, что эти прекрасные обыкновенные люди хотят видеть красивое. Да, красивое. И я не стыжусь, как некоторые, этого слова. Природа может быть красива, музыка может быть красива, любовь ребенка к матери может быть красива и любовь юноши к девушке тоже может быть красива, даже, возможно, красивее всего другого; даже секс может быть красивым, если, конечно, показывать его с чувством меры, такта и вкуса. Да, вкуса! Безобразное, вульгарное — это то, чего я не потерплю в нашей продукции. Мы будем делать здесь простые картины для простых тружеников, и мы — мы вовсе не ханжи, — мы будем показывать в них даже и секс, но простой секс. Потому что вряд ли найдется что-нибудь более прекрасное на свете, чем прекрасная девушка. А на нашей студии больше прекрасных девушек, чем на какой-нибудь другой. И вот еще что, мы пригласили самых лучших в мире киноактеров, звезд и режиссеров, некоторых из них вы видите здесь, рядом со мной. Ну а теперь я хочу представить вам моих главных помощников. Мой брат, Фред Сейерман, являющийся вице-президентом и директором студии. Другой мой брат, Лео, вице-президент, ответственный за кинотеатры компании. — Сейерман выдержал паузу. — Теперь кое-кто из вас, могу себе вообразить, подумает, что, мол, этот малый, Сейерман, имеет, наверное, еще целую кучу родственников. — Реплика вызвала смех в зале. — Ладно, я скажу вам, что если это именно то, о чем вы подумали, то вы совершенно правы. — Смех увеличился. — Так уж случилось, что я человек, который привык гордиться своим семейством, и я готов представить вам и остальных. Сначала мою жену Сару. Сара, дорогая моя, прошу тебя, встань, чтобы все эти замечательные люди могли тебя увидеть. — Публике он заговорщицки как бы шепнул: — Она не привыкла к такому большому вниманию, немного застенчива. — Здесь последовала овация Саре, сидевшей на помосте недалеко от Сейермана, а сейчас вставшей со смущенной улыбкой и снова поторопившейся сесть. — Теперь моя старшая дочурка, Сандра. Сандра, детка, встань, солнышко мое… Ей пять лет, — прокомментировал он. Сандра, сидевшая рядом с матерью, встала и потупилась. — А вот и моя младшенькая, Эстер. — Он схватил девочку на руки, потормошил ее, сделал ей козу из двух пальцев и поднял повыше, чтобы все ее видели. — Вчера нашей Эстер исполнилось четыре года. — Послышалась приветственная овация. Сейерман продолжал: — К несчастью, остальные члены моего семейства не имели сегодня возможности быть с нами…

Здесь, от какого-то места из центра собрания гостей донесся ироничный выкрик: "Позор!", и кое-где послышалось хихиканье.

— Да, это позор! — ни в малой степени не смутившись, подхватил словцо Сейерман. — Позор, ибо я такой человек, который свято верит в семью, так же, я думаю, как большинство простых американцев, и я такой человек, который любит, чтобы его успехи разделяли с ним те, кто ему ближе и дороже всего.

Несколько восклицаний "браво!" говорили о том, что присутствующие оценили способность Сейермана выходить из непредвиденно возникающих щекотливых положений.

— А теперь, — сказал Сейерман, — продолжим церемонию.

Тут оркестр взорвался бравурной музыкой, а из-за пределов собрания появились два человека, волокущие, держа с двух сторон, огромный золотой ключ. Они втащили его по ступенькам на помост и, озаряемые вспышками фотографов, вручили его Сейерману, чинно принявшему ключ на обе руки и затем вознесшему его высоко над головой, как спортивную штангу. И он стоял так некоторое время, высоко держа золотой ключ, пока аудитория аплодировала, а фотографы, торопясь, снимали этот знаменательный момент, и пот бежал по напряженному лицу Сейермана.

Торжественная церемония на этом завершилась; кинозвезды и известные режиссеры, сидевшие на помосте, поднялись и после полагающихся рукопожатий, которыми они обменивались с Сейерманом, и объятий с Сейерманом или после того и другого сразу стали покидать помост. Собрание повставало с мест, разбирая бокалы с шампанским, которым обносили гостей официанты.

— Исторический момент! — сказал Льюис Шолт, обернувшись к Джанет. — И мы его не упустим.

И Джанет опять обнаружила себя посреди исхоженной вдоль и поперек лужайки, а Льюис Шолт сжимал ее запястье так крепко, что ей казалось, будто он приковал се к себе наручниками. Глаза его напоминали глаза рыболова, который все выжидает, выжидает… Сейерман и особы, заключившие контракты с его студией, рассеялись теперь по газону, прощаясь с отбывающими, принимая поздравления и вовсю игнорируя репортеров. Сейермана же, куда бы он ни шел, сопровождала группа, состоящая из двух его братьев, рекламных агентов, личных ассистентов и девушки-секретаря, а за этой группой тащились фотографы, репортеры, хроникеры и всякая другая разная публика, где каждый пытался перехватить взгляд Сейермана. Когда Сейерман желал говорить с кем-либо из находящихся на газоне, его младшие служащие, вроде Реда Си, по первому его знаку обеспечивали удостоенному внимания лицу возможность приблизиться к Сейерману; когда же Сейерман не хотел говорить с кем-либо, его обслуга поступала наоборот, оттесняя нежелательное лицо за пределы досягаемости хозяина. Льюис Шолт терпеливо и настойчиво выжидал подходящей минуты; и вот он увидел, что Сейерман помахал рукой Уоллесу Рейду, увидел, что Уоллес Рейд ответил на приветствие и повернулся, чтобы идти на сближение с Сейерманом, чему содействовала обслуга и группа близкого окружения, расступившаяся перед актером, чтобы пропустить его в самый центр, к Сейерману… Здесь-то и был момент, которого упорно поджидал Льюис Шолт, и он не упустил его, как тот рыболов, который выжидал, выжидал, а потом — цоп! Он прорвался к Уоллесу Рейду, одной рукой обнимая его за плечи, а другой выволакивая Джанет вперед; одновременно он что-то поздравительно-приятное шептал на ухо Рейда, и, таким образом, когда круг открылся, Льюис Шолт внедрился в него вместе с Джанет и оказался прямо под носом Сейермана даже раньше Уоллеса Рейда.

— Вилли?! — воскликнул Шолт удивленно, будто совершенно случайно наткнулся на него в этой толкучке. — Мои поздравления! Все прошло просто блистательно, Вилли! Вы были великолепны! И кстати, мои поздравления с днем рождения малютки Эстер, она просто очаровательна.

— Спасибо, Льюис, спасибо вам.

И Сейерман, похлопал его по плечу столь по-мужски сильно и дружественно, что это, как показалось Льюису, было даже больно, и он смекнул, что это приятельское похлопывание не столько приветствие, сколько отстранение и изгнание из сферы непосредственно Сейермана в сферу его обслуги, которая должна была выполнить дальнейшие действия по еще большему оттеснению и удалению Шолта вон; но когда Сейерман начал всем корпусом разворачиваться, чтобы навсегда потерять Шолта из виду, последний задержал его, повернув к себе по-мужски сильно и дружественно при помощи довольно чувствительного цепкого захвата и сжатия его плеча, и в процессе этого вежливого и настойчивого насилия он все разворачивал и разворачивал Сейермана, пока тот не оказался лицом к лицу с Джанет.

— Хочу, Вилли, вас кое с кем познакомить. Это Джанет Деррингер.

— Весьма приятно познакомиться с вами, мисс Деррингер, — сказал Сейерман, высвободив, наконец, свое плечо из ослабевшей хватки Шолта. — Ваш выбор, Льюис, как всегда, удачен. Прекрасная девушка.

И, как бы подчеркивая, что время их истекло уже дважды, Сейерман прорвался наконец к Уоллесу Рейду.

— Ну, ну, не буду отвлекать вашего внимания, Вилли, от других гостей, — сказал Шолт с непостижимой в данных обстоятельствах непринужденностью.

Он казался весьма довольным собой, когда выволакивал Джанет из Сейермановой толкучки.

— Как я рад, что представился случай познакомить вас с Вилли, — говорил он. — Вилли мой старый приятель, большой шоумэн; развлекательный бизнес — это его конек; и силач к тому же. А я всегда вхож к нему. Он доверяет моим суждениям. Когда-то я был единственным, кто сделал из Вилли то, что он есть сегодня. Я продал ему "Арлезию", а до того он был весьма заурядным владельцем пары потрепанных кинозальчиков в нижней части Ист-Сайда. Всем, что он сегодня имеет, он обязан мне, а Вилли не того сорта парень, чтобы забыть, чем он мне обязан. Итак, как видите, я весьма доволен, что представил вас ему, потому что если вы ему понравитесь, вы можете взлететь так высоко, что даже трудно представить.

— Да, но он видел меня всего секунду, — возразила Джанет, — и среди сотен людей. Да он и не вспомнит обо мне.

— Он вспомнит о вас, бэби, — сказал Льюис Шолт, — потому что я напомню ему. А иначе чего стоят мои способности агента по розыску талантов?

* * *

Через два дня он позвонил ей домой.

— Слушайте, бэби, думаю, удача вас наконец настигла.

На какую-то долю минуты она растерялась:

— С кем я говорю?

— С Льюисом Шолтом. Вы там спите или что? Я говорю вам, что удача вас догнала. Я имею в виду Вилли. Я только что говорил с ним. Он готов с вами встретиться.

— Встретиться со мной! Прекрасно!

— Вы свободны сегодня вечером?

— Вечером? Но уже четыре часа, а я…

— Он, может, еще и не освободится сегодня, кто знает; а может, выкроит время… Но вы на всякий случай соберитесь и будьте готовы. Он страшно занятой человек, но, может, какой-то момент и вырвет, так что принарядитесь, наведите, как говорится, марафет, и сидите ждите. Может, он и совсем поздно освободится. У вас, надеюсь, есть какой-нибудь такой наряд… что-нибудь сногсшибательное? Возможно, он пригласит вас в ресторан. Да, вот еще что! Слушайте, бэби, не ешьте ничего, потому что, если он пригласит вас пообедать, а у вас не будет аппетита, ему это вряд ли понравится, да и вряд ли будет вежливо по отношению к нему. С другой стороны, не будьте уж до такой степени голодной, чтобы не ощущать своей звездности и не помнить о своей красоте; другого времени, чтобы хорошенько вас посмотреть, у него может и не оказаться. Я сразу вам позвоню, как только Вилли даст мне знать, что он освободился.

Джанет приняла ванну и достала свое лучшее платье — без рукавов, длиною лишь до колен, оно свободными легкими складками спадало от плеч, напоминая покроем монашескую рясу. Пояс — длинная полоска черного бархата — скреплялся розеткой из искусственных цветов. Под платьем у нее были красивые кружевные панталоны и шелковая комбинация. Одевшись, она стала ждать телефонного звонка, постепенно становясь все голоднее и голоднее и уже начиная отщипывать кусочки хлеба и сыра, но не позволяя себе нормально поесть в предвидении того случая, если она будет приглашена пообедать. Но время шло, а телефон все молчал и ее пустой желудок напоминал о себе все чувствительнее; она начала нервничать. Приготовила себе порцию выпивки, чтобы взбодриться для будущей встречи, но когда Льюис, наконец, позвонил, оказалось, что Вилли, к сожалению, занят и сегодня встретиться с ней не может, чем она была весьма раздосадована. В течение следующих четырех вечеров она приводила себя в полную боевую готовность, но история опять повторялась, и лишь на пятый вечер Шолт заявился в квартиру лично.

— Вы готовы, бэби? Вилли вас ждет. Надеюсь, вы тут не объедались?

— Я уже пятый вечер сижу голодная.

— Хорошо. Вилли по природе большой едок, потому он и не любит, когда девушка сидит и лениво ковыряется вилкой в заказанной им еде. Он гурман. Поэтому, когда вы будете есть что-то из того, что он выбрал и заказал сам, вы должны не просто есть это, вы должны восхищаться этим и всячески показывать ему, какое огромное удовольствие он вам доставил своим выбором. Между прочим, не помню, говорил ли я вам, когда вошел, что вы потрясающе выглядите?

— Правда?

— Едва тянете на миллион, никак не больше…

— Спасибо.

— Благодарите не меня, а Бога.

Глава десятая

Ресторан, где они должны были встретиться с Сейерманом, назывался "У Антона"; Джанет раньше о таком не слышала. Она ожидала увидеть некое грандиозное, роскошное заведение, и была удивлена, когда кэб остановился напротив обыкновенных дверей с небольшим скромным навесом. Это и был вход в ресторан, именуемый "У Антона". Внутри было совсем темно. Три-четыре человека сидели в небольшом зальчике под высоким напольным канделябром, почти не дающим света; они разговаривали, но их не было слышно, так как все звуки заглушались мягкими коврами, обилием роскошной мебели и плотными тканями, драпирующими стены. Льюис Шолт сказал, кем они приглашены, и метрдотель повел их за собой по какому-то коридору, устланному коврами, потом по ступеням, тоже с ковровым покрытием, и они вошли в помещение бельэтажа. Зальчик был еще меньше того, что находился в нижнем этаже. Здесь помещалось шесть столов, три из которых были составлены вместе, и там сидел Сейерман и еще трое мужчин. Когда Джанет и Льюис Шолт приблизились, один из троих встал и представился, сказав, что он и есть Антон. Сейерман прервал ранее происходивший разговор и смотрел на Джанет. Потом он тоже встал, и двое других последовали его примеру.

— Это мисс Деррингер, — сказал Сейерман и, повернувшись, представил своих собеседников: — Мистер Троп, мистер Гарри Кренц. Ну, Льюиса Шолта представлять не надо, вы его знаете.

Сейерман указал, где им сесть, и Антон, придержав стул Джанет, пока она садилась, возвратился на свое место возле Сейермана. Он щелкнул пальцами, к столу приблизился официант, подал ему два экземпляра меню, а он передал их Джанет и Шолту.

— Джентльмены свой заказ уже сделали, — сообщил он.

Четыре официанта стояли в ряд напротив стены; Антон, полусидя-полупаря на краешке стула, щелкал время от времени пальцами, подзывая официанта, чтобы шепнуть ему в ухо очередное распоряжение; он сидел ближе к двери; следующим был Гарри Кренц, костлявый молодой человек с жестким взглядом и отсутствующим видом; рядом с ним — Перси Троп, среднего возраста человек с лоснящейся кожей и постоянной улыбкой на лице; чуть дальше — Сейерман.

Следующие четверть часа Сейерман продолжал разговор, прерванный появлением новых гостей; он сидел в профиль к Джанет. То, о чем он говорил, не касалось ее. Она нервничала, и до ее сознания доходили лишь обрывки этого разговора:

— …решили мы вроде бы эту компанию внести в списки… еще раз потратиться для миллиона держателей акций… только начали выпускать… первые полмиллиона… акционеры группы "А" не имеют голосов, получается, что вкладчики группы "В" осуществляют контроль над голосованием…

Пару раз в течение разговора, вернее монолога Сейермана, требующего от остальных лишь согласных кивков и понимающих улыбок, Джанет брала сигарету, предложенную даже не обернувшимся Сейерманом, и подносила к губам, далее он просто зажигал спичку, и Джанет приходилось привставать и наклоняться над столом, чтобы дотянуться до огня кончиком сигареты. Поскольку она, видимо, исключалась из беседы, которую Сейерман не переставал вести, она несколько раз пыталась заговорить с Льюисом Шолтом, но тот немедленно обрывал ее. Человек с масляной лоснящейся кожей, который, казалось, так внимательно слушает Сейермана, то и дело случайно поднимал глаза, как бы для того, чтобы обвести взглядом комнату, и, когда в поле его зрения попадала Джанет, вежливо ей улыбался; улыбку его она находила настолько натянутой, что даже не сочла нужным на нее отвечать. Другой человек, Гарри Кренц, держал себя твердо, по сторонам не смотрел, а лишь слегка, в процессе слушания, пошевеливал бровями. Льюис Шолт, тот не упускал и секундной паузы в речи Сейермана, чтобы не ввинтить туда изъявления восторга, типа: "Фантастика!", или "Прекрасно, какая проницательность!", или "О, великолепно, просто великолепно!". Официанты все стояли, ожидая знака Сейермановых глаз, Антон покачиванием пальца и вытягиванием губ давал официантам понять, чтоб они продолжали терпеливо ждать и не вздумали прерывать беседу знатного клиента. Ни Джанет, ни Шолт не сделали еще заказа, тоже не решаясь прервать монолог Сейермана в неподходящую минуту. Но в конце концов, чтобы хоть как-то унять свою нервозность, возрастающую от минуты к минуте, она все же решила обратиться к официанту, стоящему за ее спиной:

— Могу я сделать заказ? Я еще ничего не ела…

Льюис Шолт взглянул на нее укоризненно-подавляющим взглядом. Но Сейерман немедленно прервал свое словоизвержение.

— Леди еще не сделала заказа? — с удивлением спросил он официанта и устремил на Антона взор, полный огорчения и упрека.

— Заказ немедленно будет принят, — сказал Антон.

Он щелкнул пальцами, и официант наклонился к Джанет, готовый ее выслушать. Она несколько озадаченно смотрела на перечень названий блюд, вложенный в твердую обложку меню. Сейерман слегка откинулся назад и следил за ней, те двое, освобожденные наконец от необходимости внимательно слушать и кивать, тоже несколько расслабились и смотрели на девушку. Антон воспользовался, наконец, случаем встать со стула и размять ноги. Оказавшись внезапно в центре всеобщего внимания, Джанет почувствовала, что краснеет.

— Думаю, я возьму бифштекс, — нерешительно сказала она.

— А сначала, мадам?

— Немного черепахового супа, — ответил за нее Сейерман.

— Пожалуй, — согласилась она.

— С чем вам подать бифштекс, мадам?

Джанет вновь растерялась.

— Подайте ей добрый филей, слегка недожаренный, — вмешался Сейерман, — и немного спаржи. — Он взглянул на нее вопросительно, она кивнула. — А после этого — бекаса, фаршированного раковыми шейками. — И он, взглянув на нее, добавил: — Мы и себе заказали это блюдо.

— Прекрасно! Я никогда этого не пробовала.

— Если не хотите, можете его не брать, — сказал Сейерман, — но, думаю, стоит вам на него взглянуть, как сразу же захочется и покушать. — А как вы, Льюис?

— Я возьму все то же самое, — быстро проговорил Шолт.

— Великолепно, — заявил Сейерман.

Он откинулся на спинку стула и с бесстыдной начальственностью несколько минут рассматривал ее. Джанет не знала, что ей делать с глазами; отвести ли их в сторону, ответить ли на его взгляд или, скромно потупясь, рассматривать свои ногти.

— Итак, вы хотели бы сниматься в кино, мисс Деррингер? — наконец заговорил он.

Все мужчины заулыбались, будто он сказал нечто весьма остроумное.

— Кто же не хочет.

— Хм… У вас что, талант к этому делу?

Послышались сдержанные смешки присутствующих. Льюис Шолт быстро проговорил:

— Признайтесь, Вилли, она замечательно красивая девушка.

— Встаньте, мисс Деррингер, — сказал Сейерман.

Джанет слегка нахмурилась, рот ее изобразил полуулыбку вежливого непонимания.

— Встаньте, бэби, раз Вилли просит, — мягко обратился к ней Шолт.

Она пожала плечами и встала, слегка отодвинув стул. Взгляд Сейермана пополз от ее лица вниз; когда он дошел до талии, он перегнулся через угол стола, чтобы осмотреть ее ноги; стол ему все же мешал, хотя он и придерживал рукой складки скатерти, поэтому он подал ей знак немного отступить от стола. Она сделала шаг назад, и он продолжал внимательно разглядывать ее.

— Хм, — пробормотал он, — я вижу, Льюис, что, когда вы расхваливали ее, это не было преувеличением.

— Могу я теперь сесть? — спросила Джанет, пытаясь придать хоть немного ироничности своему голосу.

Официант взялся за спинку стула, собравшись подставить его, когда девушка будет садиться, но Сейерман сказал:

— Не только красива, но изрядно горда. Почему вы не хотите показаться нам стоя? Ведь если вы сядете, мы же ничего не увидим. А ведь нам надо хорошенько вас рассмотреть, чтобы решить, имеет ли смысл дать вам возможность сняться в кино. Хотите, я покажу вам свою ногу? Буду рад. Смотрите, я не стесняюсь.

Не дожидаясь помощи официанта, он сам отодвинул стул, поставил ногу на бархатное сиденье и в несколько приемов закатал брючину, обнажив волосатую голень. Мужчины одобрительно засмеялись.

— Великолепно! — заявила Джанет.

— Вы знаете, мне эта девушка нравится, — сказал Сейерман, поворачиваясь к своим приятелям, — у нее определенно есть чувство юмора, и ее нелегко испугать. Это девушка с душой. Такая девушка вполне может стать кинозвездой.

Мужчины улыбались, но как-то уклончиво, не разобравшись, шутит ли Сейерман или говорит серьезно.

— Вот и я то же самое говорю, — тотчас откликнулся Льюис Шолт. — Она определенно сделана из того материала, из которого делают звезд.

— Помнится, — произнес Сейерман, — что у вас, Льюис, была настоятельная необходимость покинуть нас из-за какого-то свидания, назначенного на вечер, или что-то в этом роде… Кажется, вы собирались нанести визит вашей матушке?..

На какую-то долю секунды Льюис Шолт оторопело замер, но, быстро взяв себя в руки, ответил:

— Ах, да! Действительно! Попозже мне надо будет кое-кому позвонить.

— Хорошо, тогда почему же вы, Льюис, не идете звонить? Может, ваша матушка заболела и ждет вашего звонка. Молодые люди теперь так бесчувственны. Его мать при смерти, а он сидит себе где-нибудь, набивая брюхо едой, и лазает рукой под скатерть, пытаясь прощупать, что там у девушки между ног. Почему вы не поторопитесь, Льюис, к вашей умирающей матушке, как подобает всякому хорошему сыну? А проверять на ощупь, что там между ног у мисс Деррингер предоставьте мне самому.

— Вилли, вы большой ребенок, просто большой ребенок, — сказал Шолт, обрамляя свои слова в раскаты сугубо мужского понимающего хохотка.

— Что здесь детского? — сказал Сейерман. — Даже если у вас на руках нет умирающей матушки, то, может, хоть сообразительность есть, чтобы понять, что вам вежливо намекают на нежелательность вашего присутствия?

— Дело в том, — серьезно ответил Льюис Шолт, — что, как я вам уже говорил, Вилли, у меня намечается визит к приятелю, который…

Сейерман его оборвал:

— Слушайте, ваши личные дела не имеют никакого отношения ни ко мне, ни к делам моей фирмы. Если вы решили позволить вашей матушке умереть в одиночестве, пока вы тут ввинчиваетесь в некую маленькую штучку…

— Это… Этого я не делал, — залепетал Шолт. — Это…

— Мальчик! — воскликнул Сейерман в притворном ужасе. — Разве я сказал, что вы это делаете именно сейчас? Я просто хотел сказать, что это именно то, что вы любите делать… Идите звонить!

— Хорошо, Вилли, — сказал Шолт, вставая.

— А еще лучше, даже не звонить, а просто берите кэб, да, да, хватайте кэб и летите к вашей маленькой подружке, поджидающей вас с бьющимся сердцем.

Ухмылка на лице Шолта выглядела изрядно замороженной.

— Возможно, бэби, — проворковал он все еще стоящей Джанет, — я отлучусь, у меня назначено свидание. Но я уверен, что Вилли проследит, чтобы вы нормально добрались до дома.

— Добраться до дома? — воскликнул Сейерман. — Мисс Деррингер планирует сегодня добраться до дома? Девушка приняла приглашение пообедать с тремя импозантными мужчинами и, даже не успев присесть, уже думает о том, как ей добраться до дома? Разве это вежливо? Мисс Деррингер, вы действительно спешите домой?

Все это крайне веселило импозантных мужчин, и слова Сейермана сопровождались смешками и ухмылками.

— У меня тоже назначено свидание, — холодно сказала побледневшая Джанет. — Думаю, мне лучше уйти с мистером Шолтом.

— Ладно, — заявил Сейерман. — Пускай себе его матушка помирает в одиночестве. Пусть его подружка тоскует одна. Садитесь, Льюис, кушайте ваш обед. Мисс Деррингер чувствует, кажется, себя в большей безопасности, когда вы рядом. Мисс Деррингер, почему вы не хотите присесть? Садитесь, прошу вас.

Официанты приступили к подаче супа; Льюис Шолт сел. Села и Джанет. В наступившей тишине все приступили к поглощению черепахового супа и так сконцентрировались на этом, что в течение некоторого времени никто не проронил ни звука. Льюис Шолт заговорил первым:

— Я уверен, Вилли, Джанет не хотела вас обидеть. Надеюсь, Вилли, вы не обиделись?

— Обиделся! Почему я должен обижаться? Вы спросили меня, не смогу ли я посмотреть вашу клиентку. Я человек простой, я сказал: хорошо, приводите ее к обеду. Вы намеревались продемонстрировать ее таланты, прекрасно, так демонстрируйте! Я жду, я весь внимание. Но что я слышу вместо этого? Я слышу, что ваша матушка при смерти, что ваша подружка с нетерпением вас ожидает, а вашей клиентке хочется поскорее домой.

— Ну, Вилли, получается вроде того… — пробормотал Шолт. — Но вы не станете отрицать, что она изумительный экземпляр.

— Я ничего не отрицаю. Я кушаю свой суп.

— Но я чувствую, что на этот раз я не ошибся, — продолжал Шолт. — Это будет моим успехом. Очень похоже, что она создана из звездного материала. Пусть у нее нет опыта, но она, по моему мнению, на редкость естественна.

— Все может быть, все может быть, — проронил Сейерман. — Вы действительно так думаете?

— Стоит только выбрать ее и заключить с ней контракт, и вы увидите. Я не ушел только потому, что хочу довести дело до конца, и потому что она, это главное, нуждается в возможности показать, что она может делать.

— Что именно, Льюис?

— Что, Вилли?

— Что она может делать?

— Что бы вы хотели видеть?

— Ну, для начала, говорить она может? Она не так уж много сказала сегодня.

— У меня просто не было до сих пор возможности нормально поговорить, — пылко сказала Джанет, чувствуя поднимающуюся в ней злость.

— Ну так возьмите, бэби, и поговорите, это же просто, — сказал Шолт.

— Господи! Она может говорить! — воскликнул Сейерман. — Ну, допустим, хорошо, говорить она может. Что еще она может делать?

— Буду с вами, Вилли, откровенен, я не гарантирую, что она сразу сможет сыграть роль, потому что она еще…

— Итак, она не может сыграть роль, она едва ли может говорить… Ну а покрутиться она может? Подвигаться? Хоть что-то, в конце концов, она способна делать? Из того, на что способны все женщины?

Присутствующие издали сдержанный мужской смешок.

— Ну, — начал Шолт, тоже понимающе ухмыльнувшись, — об этом лично я не расспрашивал…

— Ах, да! Я и забыл, ведь вас интересуют только мальчики.

— О, Вилли, эти ваши шуточки… Бросьте дурачиться. Дайте мне перевести дыхание. Я пытаюсь помочь этой малышке, потому что я верю в ее потенциал…

— Вы правы, — сказал Сейерман, — вы абсолютно и совершенно правы. Дайте сообразить, что у нас есть… Маленькая роль в картине Рауля Велша, может, попробовать ее там? Она будто специально создана для этой роли. И очень может быть хороша в этом эпизоде.

— Да, Вилли, это может получиться просто грандиозно.

— Есть еще несколько эпизодов. Не таких значительных, как вы понимаете. Но для начинающей есть возможность показать себя. И хватит мне твердить о ее достоинствах, я и сам не слепой. Вот что я вам, Льюис, скажу: я, пожалуй, лично распоряжусь об этом. Ну, вы довольны? Мисс Деррингер, я спрашиваю, вы довольны?

— Вы имеете в виду, что мне дадут эпизодические роли?

— Ну, если вы прямо-таки созданы для них, то почему нет? Почему нет? Наш бизнес нуждается в новых талантах. Мы постоянно ищем новые таланты. И Льюис Шолт не дурак, — вы согласны, Льюис? — и когда он приходит ко мне и говорит: я нашел способную девушку, это наверняка стоит того, чтобы попробовать.

— Спасибо, Вилли, — сказал Шолт с благодарностью.

— Скажите, для начала ей хватит сотни в неделю?

— Думаю, это вполне приемлемо, Вилли.

— Ну, так я поручу Фреду Найблоу посмотреть ее.

— Весьма удачное решение, Вилли.

— Скажите мне, мисс Деррингер, это больше того, что вы получали прежде? — спросил Сейерман. — Сколько вы получали в своем танцевальном притоне?

— Немного. Девушки получали половину того, что клиенты платили за каждый танец. Пять центов.

— Но она давно уже там не работает, — вступился Льюис Шолт. — Она давно от этого отказалась.

— Итак, за пять центов вы позволяли им себя тискать и щупать? Эта цена не кажется чрезмерной. — Он повернулся к другим мужчинам. — Кто скажет, что это чрезмерно? Вполне доступная цена. — Он полез в карман и что-то достал оттуда. — Скажите мне вот что… Вот у меня есть доллар. Что я могу получить за один доллар?

Он грубо задрал край скатерти, запустил руку под стол и начал искать там ее колено. Под столом было не так уж просторно, чтобы можно было легко избежать его ищущей руки.

— Очевидно, — сказал Сейерман, все еще шаря под столом рукой, — вы не так уж много позволяете на один доллар. А если я вам дам десять долларов? Нет? А пятнадцать? Сто? Послушайте, неужели за последнее время так подскочили цены?

Мужчины заржали.

— Не сомневаюсь, мистер Сейерман, что вы всему знаете цену, — сказала Джанет, — но я, мистер Сейерман, этих цен не знаю. Я намерена покинуть вас. Боже мой, я-то думала, что эти люди действительно хоть и плоско, но шутят…

— Нет, бэби, — сказал Льюис Шолт, — вы не должны обижаться. Вилли не хотел вас обидеть, и он правда шутит, просто валяет дурака…

— Ну так я не люблю, когда со мной валяют дурака, — сказала Джанет, — и я не желаю, чтобы он своими потными ручонками ощупывал мои ноги. Итак, господа, приятно оставаться.

Она встала и направилась к выходу. Сейерман, увидев, что она действительно уходит, казался растерянным, даже как будто ужас промелькнул по его лицу. Шолт вскочил со стула и затараторил:

— Это я виноват, Вилли. Надеюсь, вы не рассердитесь на меня. Я сейчас же перехвачу эту бестолковую клушку. Я верну ее.

— Не беспокойтесь, — обронил Сейерман.

Джанет была уже на лестнице, и лишь на минуту замешкалась там, думая, ждать ли ей Льюиса Шолта. Но видя, что его все нет, покинула ресторан.

— Слушайте, Вилли, — доверительно начал Шолт, — если она вам нравится, я все это улажу как-нибудь. Уверяю вас. Я поговорю с ней. Она просто неподготовленная, бестолковая девчонка; восемнадцать лет, что вы хотите? Она еще просто не понимает что к чему. А я, как видно, плохо ее подготовил. Но неужели из-за этого наши с вами отношения разладятся? Мне бы этого не хотелось. Скажите мне только, где вы будете позже, я верну ее и предоставлю вам. Ну, а если не ее, так у меня еще кое-что найдется.

— Никто бы не смог так долго смотреть на вашу физиономию, как я на нее смотрю…

— О, Вилли, зачем так? Что вы хотите, чтобы я сделал? Открыл вены? В чем моя вина? Скажите мне, где вы будете, когда уйдете отсюда, и я приведу ее вам, чего бы это мне не стоило. Послушайте, Вилли, у меня целый полк девушек, одна лучше другой, и они далеко не такие дурочки, как эта Джанет. Глядите, через двадцать минут я буду у себя, дайте мне немного времени, я сделаю несколько звонков. В течение часа я позвоню вам сюда. Да и часа не пройдет, будьте уверены. И если я не устрою вам что-нибудь симпатичное, можете смешать меня с грязью, я буду считать, что вполне заслужил это.

* * *

На следующий день огромный букет роз был доставлен Джанет на дом. При букете находилась записка следующего содержания: "У меня достаточно мужества, чтобы признать свои ошибки", и подпись: "Вилли Сейерман". Позже, ближе к полудню, его секретарша позвонила со студии, не примет ли мисс Деррингер приглашение мистера Сейермана пообедать с ним, если, конечно, она свободна. Она сказала, что извиняется, но принять приглашение не может. Следующие четыре дня аккуратно продолжали поступать букеты от Сейермана, и каждый день звонила секретарша, повторяя его приглашение пообедать и спрашивая, свободна ли она сегодня, чтобы это приглашение принять. Во всех случаях Джанет отвечала одно, что она занята. На пятый день секретарша опять позвонила и сказала:

— Мисс Деррингер, прошу вас, не кладите трубку, с вами хочет поговорить мистер Сейерман.

Джанет ждала десять минут и, поскольку Сейерман все не подходил к телефону, положила трубку. Через две минуты раздался телефонный звонок. Она не сняла трубку. Телефонные вызовы продолжались с интервалами в четыре минуты, тогда она оделась и вышла из дома, проведя остаток дня в кинотеатре и просмотрев три фильма подряд.

В этот вечер к ней в квартиру заявился Льюис Шолт собственной персоной.

— Вы решили окончательно загубить все дело с Сейерманом? — довольно резко спросил он.

— Мне все равно.

— Послушайте, бэби, я просто не понимаю вас. Ну на что это похоже? Вы были просто бедным ребенком, танцующим за пять центов со всяким сбродом, и вас что — никогда не щупали? Вилли влиятельный малый, а вы противитесь ему. Разве вы не могли бы быть с ним хоть немного повежливей?

— Он мне не нравится.

— Конечно, вам, наверное, больше по душе те парни, с которыми вы танцевали в "Палм-рум"?

— Там были свои трудности, но они никогда не унижали меня, эти парни. И я никогда не ходила с ними после танцев. Потом, я ведь бросила эту работу.

— Разве кто-нибудь говорит вам: идите и спите с Сейерманом? Но осуждать его за то, что он тронул вашу коленку… Да он этим как бы сделал вам комплимент, как бы признал вашу красоту.

— Его поведение и манеры имеют совсем не комплиментарный смысл.

— Да нет, поверьте мне, таков уж он есть, детка. Ну а манеры, где же ему было усвоить их? У него нет никакого образования, а о воспитании и говорить нечего. Кто его воспитывал? Согласен, он примитивен. Но в мире есть гораздо худшие вещи. Послушайте, бэби, надо же смотреть на вещи трезво. Эти парни не берут девушку в картину, если она не привлекательна для них. Когда они делают движения в вашу сторону, это, по крайней мере, значит, что вы им интересны. Ведь на вас же обращают внимание, когда вы просто прогуливаетесь в парке? И потом, если вы изящны, нарядны, естественно же, что на вас обращают внимание. Здесь ведь не банковский бизнес, где от девушки ничего не требуется, кроме того, чтобы она хорошо считала и писала. Что, в конце концов, думает каждый режиссер и оператор? Эти парни думают: если мне так сильно нравится эта крошка, значит, скорее всего, она понравится и двум миллионам зрителей тоже. Такова специфика этой работы. Я не говорю вам, чтобы вы спали с ними, но вы их должны понимать. Если они смотрят на девушку и при этом не хотят с ней спать, вряд ли она когда-нибудь станет звездой, и вообще непонятно, какого черта она крутится вокруг киностудий. Здесь столько этих прехорошеньких цыпочек, и все они только и ждут, чтобы кто-нибудь из нужных и влиятельных людей захотел их, только и ждут от них хоть какого-то знака, чтобы пойти с ними. Что они, в конце концов, жизнью, что ли, жертвуют? За все в этой жизни надо платить. Вы что, не понимаете этого? Ну, скажите мне. Ведь это рынок. Вы что выставляете на продажу? Лицо? Мозги? Актерское умение? Тело? Что? То, что вы продаете, этот парень рассматривает при вас и говорит мне: "Мальчик! Это как раз то, что мне нужно". Конечно, выглядит цинично и грубо, но что поделать, такова природа кинобизнеса. Вы же продаете не готовое произведение искусства. Вы продаете полуфабрикат. А раз кто-то вроде Вилли кладет на вас глаз, это надо рассматривать как добрый знак. Вы должны приободрить его. Если же вы не желаете пройти через все это — ваше дело. Я же не предлагаю вам раздвигать ножки для всех тех парней, что крутятся здесь повсюду, это было бы слишком дешево. Но речь идет о человеке, который действительно способен сделать вашу карьеру. Вы ведь никогда ничего не добьетесь, прослыв жесткой и неуживчивой девушкой. Поиграйте с ним, — вы же не девственница, мне не надо объяснять, как это делается. Вилли заигрывает с вами, так к чему такой резкий отпор? Все время вы противостояли ему, и все мои труды шли насмарку. И он на мне отыгрывался, вы же видели. Разве я это заслужил? Я просто весь выпотрошен попытками хоть что-то для вас сделать, пытаясь дать вам возможность начать, а вы все разрушаете. Кто вы сейчас? Ну, кто вы, кто? Вот когда вы сделаете себе имя, тогда можете позволить себе раздавать пощечины направо и налево, тогда вы можете давать отпор всякому, кто на вас не так посмотрит. Но сейчас вы со всяким, от кого зависит ваш будущий успех, должны быть веселой и игривой. Послушайте, детка, вы думаете, я стал бы тратить на вас свое время и сидеть тут, уговаривая вас, если бы я не поверил в вашу звезду? Я верю в нее, вашу звезду. Верю в ваши потенциальные возможности. Я уж даже не говорю о тех зернышках, которыми кормят таких цыпочек, как вы. Вы знаете сколько получает Мей Муррей? Семь тысяч баксов в неделю. Вот когда вы будете получать столько, когда вы станете истинной леди, тогда вы сможете позволить себе плюнуть им всем в глаза, потому что тогда не вы будете нуждаться в них, они будут нуждаться в вас. А пока делайте игру и терпите, утешаясь мыслью, что ваши ставки высоки. В один прекрасный день они прибегут к вам с пальмовой ветвью в зубах и будут всячески стараться заполучить вашу подпись в контракт. Они будут писать кипятком, восторгаясь такой актрисой, как вы. Вот тогда вы и плюнете им в глаза. Тому же Сейерману. Но теперь — бросьте это, будьте с ним поласковей. Не ради меня, так хоть ради самой себя. Ну как, убедил я вас?

— Льюис, у меня совсем нет уверенности, что я скроена для этого вашего кинобизнеса.

— Почему? С чего вы взяли? Вы естественны, а это уже редкий талант. Вы вполне можете стать великой актрисой.

Когда Сейерман позвонил ей в следующий раз, она согласилась пообедать с ним. Заехав за ней на своей машине, он, после того, как они отъехали, задернул шторкой стекло, отделяющее шоферское место от салона.

— О, нет, — сказала она. — Пожалуйста, мистер Сейерман, прошу вас не делать этого.

Он предложил ей триста долларов за то, что она проведет с ним ночь; когда она отказалась, он решил действовать силой. Ей было не просто отбиться от него, он был мощен и настырен. Его руки тискали ей грудь, лезли под платье, а губы ползали по шее, лицу. Он все никак не мог поверить, что она ему отказывает. Он был нетерпелив и раздражен, как ребенок, которому не дают приглянувшуюся чужую игрушку. В следующий раз она опять пошла с ним, это было несколько дней спустя, — предлагаемая им сумма возросла до пятисот долларов. Когда она снова отказалась, он сказал, что ему ничего не стоит внести ее имя в черный список, а это значит, что она не только никогда не получит работы ни в одной его картине, но что она вообще не получит ее ни в одной картине кого-нибудь еще. Кто бы он ни был. Когда он позвонил ей на следующий день, щедро расточая извинения, он сказал, что, конечно, говоря о черном списке, он совсем не имел в виду выполнить эту угрозу и снова пригласил ее пообедать сегодня; она сказала, что занята, и что будет занята всю неделю, и что все следующие недели она тоже будет занята. После этого он какое-то время не звонил. Льюис Шолт тоже не звонил ей, и она позвонила ему сама, спросив, не поможет ли он ей подыскать какую-нибудь работу; он сказал, что попытается что-нибудь в этом смысле разузнать, но пусть она не думает, что это так просто, здесь мало работы, которую предлагали бы, здесь на любую открывающуюся вакансию двадцать девушек. Но он что-нибудь попытается для нее сделать, и если что подвернется, сразу даст ей знать.

* * *

Джим Кэй отсутствовал несколько недель, делая фотографии для картины, снимаемой в Долине Смерти. Когда он вернулся, они провели вместе несколько замечательных дней. И хотя она уверяла его, что прекрасно понимает, что у их отношений нет будущего и что все хорошо, только пока оно есть, все же она не думала, что их отношениям конец придет так скоро. Она была совершенно не готова к тому, что он сказал ей позже, в октябре. Он сказал, что уезжает в Европу, что он уезжает буквально на следующее утро и что не знает, когда сможет вернуться. Необходимости освобождать квартиру не было, он продлил срок аренды. Когда-то он оставил ее у себя в квартире, так что до некоторой степени она стала зависима от него. Опять, как тогда, после его первого отъезда, у нее были долгие периоды депрессии. Время от времени она находила работу, — позировала для снимков в женских журналах. Человек, делавший эти фотографии, часто приглашал ее куда-нибудь, и когда она не могла оставаться одна в квартире, она соглашалась. Большинство этих вечеров кончалось утомительной борьбой в кэбе по дороге домой. Но она разработала разные технические приемы для того, чтобы с честью выходить из таких ситуаций: наиболее эффективно было вести себя во время поездки так, будто ты согласна, а затем, когда парень расплачивался с шофером, быстро взбежать по лестнице.

Ноябрь был плохим месяцем. Работы поубавилось, а депрессия усиливалась. В таких случаях она пыталась вообразить что-нибудь светлое, что контрастировало бы с ее мрачным настроением; постепенно она обнаружила, Что только те образы эффективны в этом плане, которые она извлекала из истории с Вилли Сейерманом, особенно из эпизодов борьбы в автомобиле. Она не понимала, почему это так, ибо он оставался для нее таким же отвратительным, как и раньше, и она была уверена, что, если он ей позвонит снова, она не переменит своего отношения к нему; но, однако, когда она думала о нем, это ее ободряло — этот ужасный важный человек, желавший ее так грубо…

Она очень удивилась, когда, открыв на звонок, увидела Льюиса Шолта. Несколько недель прошло с тех пор, как она говорила по телефону с ним и его секретаршей.

— Вот, решил заглянуть, посмотреть, как вы тут, бэби.

Когда он вошел в квартиру, в глаза ему бросился беспорядок, груда немытой посуды в кухне.

— Вы восхитительно выглядите, бэби.

— Если б я себя и чувствовала восхитительно. Мне чертовски плохо.

— Слегка приуныли, а-а? — сказал он понимающе. — Вам нужно побольше выходить. Такой изумительной девушке, как вы, следовало бы побольше уделять себе внимания. Скажите, а вы не хотели бы пойти со мной в одно занятное общество?

— Спасибо, Льюис, но мне не до вечеринок. Совсем нет настроения.

— О нет, речь идет не о вечеринке, а о настоящем большом голливудском приеме. Я вижу, вам просто необходимо развеяться. Отдохнуть от самой себя, вот что вам нужно. Этот прием устраивает Джеймс Нельсон. Кстати, вы когда-нибудь видели его дом? Его часто фотографировали для журналов. Ну, скажу я вам, это дом!

— Что, правда прием? У Джеймса Нельсона?

— Да уж. И я приглашен. Если хотите, я возьму вас с собой. Вы там встретите столько людей, вы прекрасно проведете время.

— Вы что? Вы действительно хотите сказать, что берете меня с собой на прием к Джеймсу Нельсону?

— Ну да, да, конечно. Я именно это и говорю.

Она засмеялась.

— Джеймс Нельсон — мой идол. Я его обожаю с детских лет.

— Да уж, все дамы от него без ума. Так вы хотите пойти?

— Я соображаю, достаточно ли хорошо выгляжу для такого визита.

— Да вы просто великолепны, бэби. Встряхнитесь немножко да приоденьтесь, и вы будете неотразимы.

В один миг ее охватили радость, волнение и ужас.

— Конечно же я пойду! — воскликнула она возбужденно.

Когда Джанет ушла приводить себя в порядок, он набрал телефонный номер:

— О, алло! Простите, могу я попросить мистера Нельсона? Если он есть. Да-да?.. Ну, это срочно. Льюис Шолт. Да уж, он должен… Шолт! Шо-олт… — После этого он с нетерпением ждал минут пять. Затем: — Алло? Алло? Алло, Льюис! Льюис Шолт. Алло, мистер Нельсон? Нет… не кладите трубку, вы должны меня помнить, мистер Нельсон. Льюис Шолт, агент. Уверен, вы меня помните, мистер Нельсон… У нас с вами был долгий разговор, помните? У Кокосовой рощи? Вы еще сказали, чтобы я позвонил через какое-то время… Что я хочу? Вы помните, мы с вами обсуждали… Ах, не помните?.. Ну хорошо, я буду краток… — он понизил свой голос, поглядывая на дверь, закрытую Джанет неплотно. — Знаете, Джейми, здесь у меня одна цыпочка, я от нее и звоню, и я сказал ей, что знаю вас и… да, и что вы даете прием сегодня вечером, вот я и подумал, не привести ли ее туда… в память о нашей беседе возле Кокосовой рощи… Да, потрясающе выглядит… Блондинка… Восемнадцать… — Льюис Шолт издал слегка конфузливый смешок. — Ну, Джейми, как я тут могу гарантировать, это уж от вас зависит… Хотя я не думаю, что у вас будут трудности. Ну, я не стал бы отнимать у вас время, если бы не был достаточно уверен… О, определенно… Да, да. О, мы будем где-то в районе часа… В два? Прекрасно. Великолепно. До встречи, Джейми. О, и кстати хорошенько поговорим с вами опять. Пока, Джейми.

С удовлетворенным, но слегка озабоченным видом Льюис Шолт вышел в коридор и подошел к двери в ванную:

— Ну, детка, все улажено. Я только что говорил с Джейми, и он заверил меня, что будет рад моему приходу с прелестной девушкой.

Перед самым выходом он сказал:

— Только одно, бэби. Позвольте мне быть откровенным. Я должен это сказать. Прием приемом, там может всякое случиться: если парень позволит себе немного дерзости… Так вы уж не бегите с дикими криками к дверям, вопя: мамочка, мамочка! Ну, что молчите? Потому что если вы опять собираетесь вести себя так, то лучше уж сразу оставайтесь дома; мне, по крайней мере, не придется за вас краснеть и выслушивать всякие гадости.

— Может, я чего-то не поняла?.. Какого сорта этот прием?

— Ну, бэби, я не знаю. Откуда мне знать?

Она пожала плечами.

— Не беспокойтесь, Льюис. Тогда все так вышло потому, что мне не нравится Вилли Сейерман, но это не значит, что я вообще против мужчин. Лучше скажите мне, как я выгляжу?

— Просто сказочно!

Она улыбнулась, кокетливо и очень женственно повела плечами, в последний раз оглядываясь на зеркало.

— Ну, так идемте! Там я встречусь с Джеймсом Нельсоном! Даже не верится.

* * *

Подъездная дорога казалась очень длинной и темной; выглянув, она увидела странные высокие очертания, темнеющие на фоне неба: купола и шпили. Дворецкий впустил их в слегка мрачноватый холл и просил обождать. Но ни звука, говорившего бы о том, что в доме большой прием, сюда не доносилось. Тишина ничем не нарушалась, так что они даже заговорили шепотом, будто они в музее. Джанет вспомнила виденную на журнальных фотографиях главную ванную Джеймса Нельсона. Сама ванна была огромна и с четырех сторон поддерживалась дельфинами, но главное, что ей понравилось из вычитанного в журналах, что вода подавалась в ванную прямо из океана, чистейшая морская вода. Еще, помнится, она читала, что у него был вольер для редких птиц и крикетное поле, где члены английской колонии играли в крикет каждую субботу. Или это было у Роналда Колмэна? Она встала, посмотрела на себя в затемненное зеркало и решила, что выглядит вполне сногсшибательно. В розовом вечернем платье, расшитом узорами из серебристого бисера, с кружевной отделкой на спине, углом обрамлявшей пространство открытого тела, сужаясь к талии и слегка расширяясь к плечам, — она казалась воздушной. "Я прекрасно выгляжу", — думала она, и это успокаивало взвинченные нервы. На левом плече приколота большая роза, лежащая на листке. Несколько ниток темных бус свисало от шеи ниже талии.

— Ну как? Я в порядке? — шепотом спросила она Шолта.

— Великолепно, бэби. Вы смотритесь просто великолепно.

Прошло минут двадцать прежде чем появился Джеймс Нельсон. Он оказался гораздо меньше ростом, чем она себе представляла, он был меньше шести футов. И вообще, мало походил на самого себя в этом вечернем костюме, — она всегда видела его в костюмах киногероев.

— Страшно виноват, но я ожидал вас раньше…

Услышав голос своего кумира, Джанет не поверила ушам. Она в замешательстве посмотрела на Льюиса Шолта.

— Боюсь, что мы уже отобедали…

— Я думала, это прием, — сказала она.

— Да, — улыбнулся хозяин дома. — Званый обед. Но боюсь, что вы уже никого не застали…

Голос! Она была просто потрясена; это совсем не его голос, не тот голос, которым он говорил в кинофильмах; этот голос даже не подходил к его внешности, не связывался с его мужественным обликом. Голос совершенно не совпадал с этой многогранной экранной личностью. Он был тонкий, высокий, какой-то петушиный и с ужасным английским произношением… Сильнейший акцент. Да! Ведь где-то она читала, что родом он действительно чуть ли не из Литвы.

— Весьма огорчен, вероятно, произошла путаница, — сказал он. — Возможно, мистер… мистер… Льюис?.. Льюис, вы приведете эту очаровательную юную леди в другой вечер?..

От мысли, что он просто хочет отделаться от них, Джанет покраснела.

— Если… если вы, — продолжал Нельсон, — не возражаете, можете присоединиться к нашей небольшой компании, мы тут решили немного поиграть в покер. Но только, если вы сами пожелаете… Вы играете в покер?

— Ну, у вас тут слишком большие ставки, Джейми, — сказал Шолт, — я бы не рискнул с вами играть…

— Виноват, что ж делать?..

— Ну, в другой раз, может, Джейми? Мы заглянем в другой раз.

— Да, в самом деле. Я приглашаю вас обоих. И весьма, весьма рад был познакомиться с…

— Джанет Деррингер, — подсказал Льюис Шолт.

— Да. Если вы захотите остаться ненадолго, то добро пожаловать.

Джанет чувствовала глубокое разочарование; это было так унизительно — собираться, волноваться, все эти приготовления, одеваться, ехать, и все затем, чтобы получить от ворот поворот. Теперь, когда она уже здесь и ей так хочется хорошенько выпить…

— Я бы не раздумывая осталась, — сказала она.

— В таком случае, бэби, — сказал Шолт, — вы оставайтесь. Ну а мне опасно играть в покер. Если я сяду играть, то рискую остаться в одной рубашке. Но вы оставайтесь, бэби. Джейми присмотрит, чтобы вы благополучно добрались, до дому.

— Да, Конечно, мой шофер доставит вас домой, как только вы захотите, — сказал Джеймс Нельсон. — Итак, вы остаетесь?

Она была сконфужена; когда она заявила, что хочет остаться, она, естественно, думала, что Шолт останется тоже, и вот теперь она не знала, как ей поделикатней отказаться от своих слов; ей не хотелось показаться грубой, да и остаться, честно говоря, ей хотелось. Она же так давно мечтала познакомиться с Джеймсом Нельсоном!

— Ну, хорошо, — решилась она, — я остаюсь.

— До встречи, Джейми, — раскланялся Шолт и повернулся к Джанет: — Пока, бэби, всего хорошего.

Джеймс Нельсон взял ее за руку и повел в "игорный притон", как он это назвал, где пятеро мужчин сидели вокруг карточного стола, причем двое из них — без пиджаков, а рядом с каждым стоял стакан с выпивкой; сигарный смог заставил ее закашляться. Когда все мужчины при ее появлении встали, она увидела, что один из них — Вилли Сейерман. Хозяину, представлявшему ее своим гостям, когда очередь дошла до него, Сейерман сказал:

— Да мы уж знакомы.

— Ах вы, хитрая лисица! — усмехнулся Джеймс Нельсон.

Он придвинул девушке стул и дал знак камердинеру, чтобы девушке принесли выпивку. В течение следующего часа никто не заговорил с ней. Находиться здесь ей было очень трудно. Камердинер периодически пополнял стаканы игроков и ее стакан тоже; другой ливрейный обносил всех сигарами взамен только что выкуренных; Деньги — огромные количества денег — переходили из рук в руки. Каждый из игроков был полностью погружен в игру, которой она не понимала и правил которой никто не спешил ей объяснить. Она приходила во все большее смущение, ибо видела, что они не собираются заканчивать игру, не намечается даже и перерыва, а наоборот, они все более увлекаются игрой, совсем не чувствуют себя обязанными уделять хоть какое-то внимание ее персоне. Единственное, что ей оставалось в подобной ситуации делать, это изображать, что она весьма заинтересована ходом игры, а потому не нуждается в том, чтобы ее развлекали. Прошел час, потом еще полчаса а к ней так никто и не обратился, и она поняла, что может, таким образом, проторчать тут всю ночь. Сигарный дым разъедал глаза. Она закашлялась и, наконец, сказала:

— Ну, мне пора домой. Спасибо, было очень интересно.

— О, я так огорчен, что вы уже покидаете нас, — сказал Джеймс Нельсон. — Я распоряжусь, чтобы Хенк вас отвез.

В это время Сейерман встал, потянулся, взял свою погасшую сигару и сказал:

— Джейми, у меня сегодня еще один визит. А завтра утром рано вставать.

У него были свои причины остаться здесь еще, но он заявил, что сильно устал.

— Ну хорошо, Вилли, — сказал Джеймс Нельсон, — раз вы едете, так, может, довезете мисс Деррингер до дома?

— Буду рад. С большим удовольствием.

В машине он сидел спокойно, говорил очень мало не делал никаких предложений или попыток обнять ее окно с его стороны было полуоткрыто, и он с видимым удовольствием дышал свежим ночным воздухом. Когда машина остановилась у ее дома, он сказал:

— У меня дико болит живот. Не найдется ли у вас случайно немного соды? Или сельтерской?

— Кажется, есть.

— Буду вам весьма обязан. Если, конечно, это не затруднит вас.

Он велел шоферу подождать несколько минут.

Квартира была неубранной, а студия выглядела голой, потому что Джим Кэй забрал все свои фотографии, украшавшие стену, и увез всю аппаратуру. Сейерман сел в кресло, пальто его поднялось на плечах горбом, и выпил сельтерской, которую она принесла. Возвращая ей стакан, он сказал:

— Вы прекрасно выглядите. Простите меня, я устал как собака.

Он встал, потрепал ее по щечке в манере доброго дядюшки и ушел. Она подошла к окну и видела, как отъехал его лимузин. Она посмотрела на себя в зеркало, сделала лицо… Нет, нет, вся она так страшно опустошена… она чувствовала себя униженной и глубоко несчастной.

Глава одиннадцатая

На фирменном бланке, увенчанном крупным фирменным знаком "Гектор О. Хесслен продакшн", находился совсем небольшой текст; один короткий параграф, гласящий:

«Дорогая мисс Деррингер! Я видел ваши портреты, выполненные Джимом Кэем. Не могли бы вы прийти и повидаться со мной здесь, в студии, в понедельник, 15-го числа, в 4.15?»

Подпись была немного витиеватой, но разборчивой, а перед нею стояли слова: личный ассистент мистера Хесслена. Ниже она прочитала подпись: Александр Сондорф.

Джанет пришла на эту встречу, опоздав на полчаса. Секретарша в приемной с сомнением взглянула на свои часики и заметила, что встреча назначена на 4.15, но она узнает, возможно, мистер Сондорф и примет ее. Вернувшись, она неулыбчиво сказала:

— Входите, мисс Деррингер.

Она показала на дверь с матовыми стеклами, имитирующими морозные узоры, находившуюся рядом с другой дверью, обвитой панелями из красного дерева. Кабинет, небольшой и малообставленный — стол, несколько стульев, пара кабинетных картотек — был пуст. Она остановилась в нерешительности; но вскоре дверь из смежного кабинета — очевидно, того, что находился за дверью красного дерева, — открылась и вошел незначительный молодой служащий, несущий груду папок. Он улыбнулся ей.

— Я… У меня назначена встреча с мистером Сондорфом…

— Все правильно, я и есть мистер Сондорф. Александр Сондорф.

— О!..

Она ожидала увидеть кого-то постарше и посолиднее. Этот юноша с густыми черными волосами и гладкой нежной кожей напоминал скорее свежеиспеченного выпускника колледжа.

— Садитесь.

Он положил папки в ящик стола и улыбнулся ей еще раз. Он был очень красив, глубокие темные глаза и определенная застенчивость в улыбке.

— Мне понравились ваши фотографии, сделанные Джимом Кэем. Это очень хороший фотограф.

— Да, я с вами согласна.

— У вас есть агент?

— Меня представляет Льюис Шолт.

— Ну да. Хорошо… Я просто хотел посмотреть на вас…

— О, я вижу!

В этот момент она решила уйти; единственное, что удержало ее, это ее застенчивость, порожденная незнанием того, как вести себя в данной ситуации и в данном месте. Но она недоумевала, должна ли она вообще разговаривать с этим человеком? Скорее всего, никакой пользы от этого разговора не будет. Он не казался ей принадлежащим к тому сорту людей, которые могут сделать для нее что-то реальное. А она-то связывала с этой встречей такие большие надежды, обрадовалась той деловитой заинтересованности, которую проявил к ней представитель киностудии; но, очевидно, произошла банальная история: этот мальчишка увидел на чьем-нибудь столе ее фотографии и вообразил, что с ней можно легко познакомиться… Они все рады воспользоваться любым случаем, даже эти конторские мальчики.

— Я хотел бы посмотреть на вас… — повторил он.

— Неужели?

— …чтобы удостовериться, что ваша выразительность — не случайность, схваченная в какой-то момент объективом Джима Кэя, я хотел убедиться, что не только на фотографии, но и в жизни вы именно такая.

Он улыбнулся ей в третий раз, что совсем уж никуда не годилось; она подумала, что люди, собравшиеся что-то сделать для вас, не станут вам улыбаться так часто.

— Как у вас завтра со временем?

— Завтра?..

Неужели он пытается так примитивно назначить ей свидание?

— Хорошо бы, чтобы вы подошли сюда в два тридцать. Вы сумеете? Как у вас со временем? — Он говорил все это достаточно жестко, но не убирая с лица улыбки.

— А зачем, собственно, мне приходить сюда и завтра?

— Для кинопроб.

— О, ну как же! Я вас поняла, — сказала она слабо.

— Ну так вы сможете прийти в это время? — В его голосе немного прибавилось резкости.

— Вы хотите сказать, что я могу получить у вас роль?

Она, однако, не сомневалась, что он просто ловит ее на крючок. Кинопробы были именно тем крючком, тем соблазном, той мучительно-желанной приманкой, на которую ловят девушек студийные донжуаны, не имеющие к кинопробам никакого отношения.

— Пока я ни в чем не уверен, — сказал он. — Мы пробуем множество девушек. Но я не могу тратить деньги компании и свое время, пока не удостоверюсь, что нашел именно то, что нужно. Я должен сначала сделать пробы, а уж потом можно будет поговорить о ролях. Когда вы завтра придете, пожалуйста, прошу вас, как можно меньше макияжа, и принесите два-три платья и купальный костюм. И еще, не старайтесь походить на кого-то из тех, кого вы видели на экране, оставайтесь самой собой. И одежду принесите обычную, не надо ничего экстравагантного. Договорились?

Он открыл дверь и повернулся к Джанет, показывая этим, что аудиенция закончена. Она не могла придумать, что ему сказать, кроме:

— Большое спасибо. Значит, завтра, в два тридцать?

— Правильно, — ответил он добродушно. — И не вздумайте всю ночь бессонно размышлять об этом. Я хочу, чтобы завтра вы выглядели как можно лучше. Не дело, если вы будете нервничать. Так что постарайтесь перед этой работой хорошенько отдохнуть. Всего доброго, мисс Деррингер.

На следующий день, когда она пришла в студию, ее направили к павильону "Джи", где она нашла Александра Сондорфа, кинооператора с камерой и девушку-гримера, уже поджидавшую ее. После того, как ее загримировали, а оператор установил свет, Сондорф вежливо сказал:

— Понимаете, обычно на пробах все очень нервничают, не повторяйте их ошибок. Забудьте о камере и обо всем, что происходит вокруг.

Он ободряюще улыбнулся ей.

В павильоне размещалось несколько постоянных, изрядно потертых сооружений: возвышение с яблоневым деревом в полном цвету; часть большой лестницы со ступенями, разделанными под мрамор; две стены, создающие интерьер изящной гостиной; здесь же воспроизведен кусочек парижской улицы, вымощенной булыжником. Сондорф попросил ее присесть на холм, под яблоню.

— Должен сказать, что я не буду диктовать вам, как двигаться и какие принимать позы. Просто будьте самой собой.

Она энергично кивнула; сильный свет слепил ей глаза, что очень мешало расслабить лицо и придать ему естественное выражение.

— Поговорите, Джанет. Расскажите о себе. Сколько вам лет?

— Восемнадцать, — сказала она с усилием, направляя ослепленный взгляд в то место, откуда исходил его голос.

— Откуда вы?

— Отсюда…

— Из Голливуда?

— Из Лос-Анджелеса.

— Так, значит, вы местная девушка?

— Да.

— Почему вы хотите сниматься в кино, Джанет?

— Я… Я полагаю, что это… Ну, я догадываюсь, что хочу этого потому, что кроме… — ее голос сорвался. — Извините, мистер Сондорф, я совсем запуталась во всем этом… И лампы меня ослепили… О, черт! Камера уже включена?! О, извините… Я совсем запуталась…

— Почему вы так решили? Не смотрите на лампы, смотрите выше… Вот, сейчас правильно. Так почему вы так решили?

— Что? Извините, прошу прощения. Я не совсем поняла…

— Я спросил, почему вы думаете, что запутались в этом?

— Ну… — она глубоко вздохнула. — Я, кажется, совсем не способна сейчас говорить, потому что думаю о том, как мне сказать поумнее…

— Большинство девушек в подобной ситуации больше заботятся о том, как они выглядят, достаточно ли хорошо смотрятся.

— Ну, с этим-то, полагаю, у меня все в порядке, — сказала Джанет, слегка улыбнувшись.

— Вы так уверены в себе в этом смысле?

— А разве я ошибаюсь?

— Нет, нет. Но, вообще…

— Скажите, мистер Сондорф, зачем я сижу под этим деревом? Я чувствую себя так глупо, сидя здесь. Вы согласны со мной?

— Конечно, это сидение под деревом — порядочная глупость. Это ни в чем не убеждает, ни о чем не говорит. Рядом какие-то стулья, а вы сидите не на стуле, а под искусственным деревом. Но с другой стороны, вы ведь можете вообразить, что сидите под настоящим яблоневым деревом, в саду, над вами небеса и нет никаких стульев?

— О, я об этом не подумала.

— Джанет, пока мы разговариваем, подвигайте немного головой, так, чтобы мы видели вас и в фас и в профиль. Можете это сделать? Но вернемся к моему вопросу. Попытайтесь объяснить, Джанет, что в кинематографе вам кажется восхитительным, а что ужасает?

— Скорее, я сказала бы, что кино действует на меня возбуждающе. Я люблю, когда вокруг происходит множество событий, я люблю, когда со мной что-то все время происходит. Мне не нравится, когда вокруг все тихо и спокойно. Покой просто ужасает. Не люблю тихо сидеть, пусть даже и под яблоневым деревом. — Она даже хихикнула. — Надеюсь, вы меня понимаете?

— Если хотите, можете походить, только не заходите за эту меловую черту, иначе вы уйдете из кадра.

Она встала и пренебрежительно оглянулась на яблоню, критически осматривая ее аляповатое цветение.

— Не очень-то натурально выглядит.

— На пленке получается натурально, говорят даже, что эта яблоня в фильме выглядела натуральнее живого дерева, — это и есть кино. Что же вы о нем думаете?

— Ну, — сказала она, — вы хотите знать, что мне нравится в кино?

— Да.

— Хорошо, в кино, я думаю, мне нравится то, что там… там можно всегда быть разными персонами. Я имею в виду, что если ты все время одна и та же, то можно собой и пресытиться. Иногда я страшно надоедаю самой себе, ну, то есть надоедает быть собой. А вам? Вам не надоедает?. Ой, простите, я не то хотела сказать. Быть одной персоной сегодня и совсем другой на следующий день. Это возбуждает. В моем представлении, это никогда не надоест. Это то, что вы хотели, чтобы я объяснила?

— Что бы вы ни говорили, вы постоянно думаете, что и как вам сказать, как построить фразу. Вы не должны пытаться играть. Забудьте о камере.

— Вот это-то как раз и не просто.

— Ну, хорошо. Я буду говорить, что вам делать. Отойдите от этого холма — хоть вы и встали с него, вы не сделались более естественной. Идите к парижской улице.

Когда она подошла туда, он продолжал:

— Вот что я хочу, чтобы вы сделали: прогуливайтесь вдоль улицы. Это все. Хорошо? Начинайте идти. Теперь, внимание, посмотрите на одно из тех окон, из него за вами наблюдает мальчик. Он просто смотрит на вас, и больше ничего. Но вы уже раньше заметили его, и от того, что он за вами наблюдает, вы чувствуете себя хорошенькой, привлекательной. Как только мальчик вас замечает, у вас сразу улучшается настроение. Затем вы подходите к фонарному столбу и смотрите наверх, вы улыбаетесь ему, но не соблазнительной улыбкой, а доброй, теплой, благодарной, потому что вы почувствовали себя счастливой, потому что вам нравится, когда вами восхищаются. Только одна быстрая улыбка, и затем вы уходите.

Когда она все это выполнила, он сказал:

— Я изменю ситуацию. Стойте там, где стоите, у фонарного столба. Вы — проститутка. По улице, по направлению к вам идет мужчина, вам надо его подцепить. Он видит вас, смотрит на вас. Посмотрите на него так, чтобы он остановился. Сделать это вам нелегко, это ваш первый выход на улицу, вы боитесь… Это должен быть бесстыдный, призывный взгляд, но с примесью страха. Вы боитесь неизвестности.

Она выполнила и это, и тогда он сказал:

— Так, так… Ну, хорошо.

Он вышел из-за софитов, чтобы она могла видеть его. Он стоял и смотрел на нее, будто подыскивая слова.

— Виноват, — наконец заговорил он, — но, полагаю, лучше сказать напрямик. Мой совет вам, найдите хорошую работу с регулярным заработком и регулярными часами работы. Я не думаю, что у вас есть какие-нибудь способности, чтобы сниматься в кино. Виноват, мисс Деррингер, но, увы, ничего другого сказать не могу.

Разочарование, отуманившее ее лицо, было душераздирающим. Слезы полились из глаз, несмотря на все усилия их удержать. Он стоял, наблюдая за ней, не делая никаких попыток утешить. Затем улыбнулся и сказал:

— Вот сейчас все было прекрасно. Видите, когда вы чувствуете что-то, вы можете это показать. Но если вы ничего не чувствуете, вы даже не знаете, с чего начинать, вы делаете разные ужасные гримасы, чтобы выразить нечто совсем простое. Прошу прощения за такой жестокий прием, но я сделал это для вашей пользы, мне надо было вас оживить, добиться от вас непосредственной реакции, которую мне надо было видеть. Камера работала. Вы были весьма убедительны.

— Да?

Ее лицо внезапно озарилось радостью. Сейчас оно было очень выразительно, сияя счастьем.

— Здесь вы есть, — продолжал он, — а теперь вы дадите мне сцену с мальчиком, смотрящим из окна. Вот, что я хотел бы видеть: взгляд, выражающий радость осуществленного желания. Это все, что я попрошу вас сделать.

Когда с этим было покончено, он сказал:

— Они еще захотят иметь несколько обязательных материалов: обворожительные позы в купальном костюме, но это для вас не составит никакой трудности.

— Значит, у меня есть шанс?

— Да. Я думаю, вы сумеете. Я сообщу вам о результатах, как только пробы будут отпечатаны и просмотрены. До встречи, Джанет.

Студию она покидала окрыленной, она уже знала, что съемки в купальном костюме, все эти обворожительные позы получились хорошо; когда они закончили с парижской улицей, она была продемонстрирована нескольким специалистам, среди которых находился и мистер Сондорф, и все эти обворожительные позы были ими в сдержанной манере одобрены. Но главное, она ему понравилась, она чувствовала, что это именно так. Но те специалисты, которые смотрели ее в купальнике… Это было ужасно. И все же ее воображение в тот момент было до такой степени подхлестнуто, что она просто представила себя великой звездой и с легкостью выполнила все эти программные позы. Да и теперь она шла и думала: я, Джанет Деррингер собственной персоной — кинозвезда. Из студии она отправилась прямо в офис Льюиса Шолта и сразу выложила ему все свои хорошие новости. Он спокойно выслушал ее, а потом сказал:

— Ну, бэби, это все хорошо, конечно. Это просто прекрасно. Но только одно, детка, не возлагаете ли вы на это слишком больших ожиданий, а-а? Вы знаете, ведь Александр Сондорф не слишком большая фигура в этом деле. Я знаю его еще с тех пор, как его имя писалось и произносилось Сондорпф, и люди плевали ему в глаза, пытаясь выговорить это. Я, видите ли, ничего против этого парня не имею. Он неплохой парень. Но он никто. Он личный ассистент Гектора Обедайи Хесслена, это значит, что он главный мальчик на побегушках. Он добрый малый, но я догадываюсь, что кто-то из его приятелей допускает его до проведения проб и тестирования девушек, да и то время от времени, — и вы у него там можете встретить потрясающих цыпочек. Я не виню его. Почему нет? Но решает-то не он. Мне не хотелось бы видеть, что вы возлагаете на него все свои надежды, ожидая, что именно он даст вам тот самый баснословный один шанс из тысячи, что сделает ваш успех. Я знаю этот бизнес, поверьте мне, и я знаю, кто уровне, а кто нет. Может, конечно, вам и повезет, может, кто-то из администрации увидит случайно эти пробы и они ему понравятся… Может быть. Но особенно, бэби, на это не надейтесь. Во всех случаях, разве вам нужен Александр Сондорф? Я представил вас Вилли Сейерману, боссу большой студии, который действительно может вознести вас до небес, а вы возлагаете свои упования на то, что канцелярский мальчик Обедайи Хесслена — ибо он именно канцелярский мальчик — сказал вам несколько приятных слов…

— Думаю, он очень хороший, — проговорила Джанет, окончательно павшая духом.

— Конечно, он хороший! Действительно, хороший малый. Хорошее ничто.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Глава двенадцатая

В кабинете Александра Сондорфа была папка с распоряжениями: "От администрации студии ассистенту мистера Хесслена". Последнее распоряжение гласило: "Не получив ответа от м-ра Хесслена на мои напоминания от 20, 21, 22 и 23 января, я еще раз подчеркиваю, что нам необходимо безотлагательно узнать решение м-ра Хесслена по вопросам, изложенным в этих документах. Я призываю вас использовать все возможности, чтобы немедленно установить местонахождение м-ра Хесслена в Европе. Нужно отправить телеграммы во все пункты маршрута его путешествия, где он может остановиться, чтобы он мог получить хотя бы одно из этих сообщений. Пожалуйста, сделайте это в первую очередь". Подписано — Сол Джессеп.

Александр вызвал мисс Пирс, секретаршу из отдела внешних сношений, и продиктовал ей ответ.

"От А. Сондорфа администратору студии.

Все ваши сообщения переданы м-ру Хесслену по телеграфу сразу же, как только я их получил. К сожалению, трудно предугадать, где остановится м-р Хесслен во время свадебного путешествия. В его телеграмме из Афин от 19 января сказано, что в этот день он отправляется в Рим, и поэтому ваши сообщения посланы ему туда…"

В это время раздался телефонный звонок. Секретарша Сола Джессепа просила м-ра Сондорфа зайти, и Александр, взяв разбухшую от переписки папку, направился в кабинет администратора студии на первый этаж.

Коридор, ведущий в кабинет, был покрыт линолеумом. На стенах в рамках висели фотографии кое-кого из кинозвезд, с которыми работал Хесслен. Кабинет администратора был устлан бежевым ковром от стены до стены. Обитый темно-коричневой кожей диванчик, несколько того же цвета кресел и большой письменный стол составляли всю мебель кабинета. На стенах висели написанные маслом портреты знаменитых кинозвезд, снимавшихся в этой студии, и огромный цветной график, на нем изображалось изменение доходов от продукции студии за пять лет. Последние три года кривая неуклонно шла вниз.

При кабинете были душ и туалет.

— А, Сондорф! — сказал Джессеп, когда вошел Александр, — вы получили мои указания?

— Именно сейчас я готовил вам ответ.

Джессеп встал. Это был крупный полнокровный мужчина с брюшком, которое он агрессивно выпячивал, как таран, готовый смести все препятствия на своем пути. Джессеп вышел из-за письменного стола. Пиджак его темно-синего чесучового костюма был расстегнут. У Джессепа была нервная привычка сучить ногами, словно он подавлял желание пойти помочиться. Когда он прохаживался по комнате малюсенькими шажками, совсем не подходящими для такого крупного мужчины, его вид приводил в недоумение: он словно собирался заняться утренней гимнастикой, так резко сгибал колени. Но ни одной из этих своих привычек он не замечал.

— Слушайте, Сондорф, — гаркнул он, — как я могу, черт возьми, руководить этой студией, если не получаю ответов на свои телеграммы? Есть у вас хоть какое-нибудь представление, где находится сейчас м-р Хесслен?

— В последней телеграмме из Каира говорилось, что он отправляется в Рим. Но, по какому маршруту, не сообщил.

— Из Каира? Вы проверили все его возможные маршруты?

— Их довольно много, особенно если учитывать страсть миссис Хесслен к путешествиям.

— Вы хотите сказать, что такой человек, как Хесслен может внезапно исчезнуть на несколько дней так, что его никто не может найти? А что слышно из Нью-Йорка? Они вошли с ним в контакт?

— Нет. Они, как и мы, получили несколько телеграмм, но получил ли м-р Хесслен что-нибудь от них, одному богу известно. М-р Хесслен может предпочесть "не получить" кое-какие сообщения. Бывает, что он не хочет, чтобы к нему приставали по пустякам. Я работал на него, когда он в прошлый раз был в свадебном путешествии по Европе. Тогда было то же самое.

— По пустякам?! — взорвался Джессеп. — У меня здесь его телеграмма… — он схватил ее со стола и стал читать: — "…Стаупитц не должен истратить ни цента сверх бюджета". Интересно, как он рассчитывает, что я не дам Стаупитцу превысить бюджет? Стаупитц не хочет даже говорить со мной, он не пускает меня на съемочную площадку, он утверждает — в его контракте оговорено, — что все его дела ведет лично м-р Хесслен.

— Знаю, — сказал Александр с сочувствием.

— Прекрасно! А мне-то что делать? У меня есть четыре фильма, которые ждут его окончательного о'кей, чтобы начать монтаж в ближайшие три недели. Если мы не сделаем этого немедленно, у нас будут простаивать павильоны, расходы взлетят, жалованье выплатят, а показывать будет нечего. И что, по его мнению, я должен делать? Вы уверены, что он понимает неотложность и необходимость конкретных решений?

— О, да!

— Так почему же он ничего не сделал?

— Он сделал. Он довел до нашего сведения, что думает о многих делах. — Александр раскрыл папку и перелистал телеграммы. — Например, 5 декабря он дал телеграмму, чтобы выразить свое восхищение новым романом "Жизнь богача на широкую ногу". Его подлинные слова — "хватайте его, если его еще не купили".

— Знаю, знаю, — устало сказал Джессеп, они хотят за него пятнадцать тысяч долларов, а по указаниям м-ра Хесслена мы можем истратить не более десяти тысяч долларов на приобретение любой литературной собственности без особого разрешения.

— Я хочу сказать, что этой телеграммой он дает добро на то, чтобы заплатить большую цену, — сказал Александр.

— Это вы говорите, — тихо ярился Джессеп, — а не он сказал. У меня нет полномочий истратить пятнадцать тысяч долларов. Есть вице-президент со своим штатом экспертов из Нью-Йорка, которые стоят у меня над Душой, а я им в ответ "приветы" и "наилучшие пожелания" из телеграмм Хесслена. Что они скажут, если я истрачу на пять тысяч больше, чем положено на приобретение литературной собственности?

— Не думаю, что м-р Хесслен рассчитывает, что его указания будут выполнены точь-в-точь. Скорее всего, это подачка небольшой группе пайщиков.

— Но м-р Хесслен настаивал, чтобы ко всем их предложениям мы относились очень внимательно. Очень внимательно! — это его подлинные слова.

Александр улыбнулся.

— По-моему, он надеется, что вы рассмотрите их и отвергнете. М-р Доналдсон не его кандидат. Вероятно, он хочет умиротворить м-ра Доналдсона, но не собирается в благодарность за его идеи уделять ему слишком много внимания.

— Это ваша личная интерпретация, Сондорф. За последние четыре года здесь было пять администраторов, которые теперь экс-администраторы, потому что они неправильно интерпретировали пожелания м-ра Хесслена.

— Я могу вам сказать только то, что я думаю, — сказал Александр.

Левая нога Джессепа исполнила нервный пируэт. Он уставился отсутствующим взглядом на портрет Засу Питс и шумно вдохнул и выдохнул, словно делал дыхательную гимнастику.

— Скажите мне что-нибудь, Сондорф, — его голос прозвучал доверительно и вопрошающе. — Давно вы знакомы с м-ром Хессленом? Три-четыре года? У вас сложилось какое-нибудь мнение о его… его… э… отношении к… исполнителям его указаний?

— Я как-то не обращал на это внимания.

— Ну ладно, — сказал он, не вполне подавив раздражение. — Из Нью-Йорка едут люди с фантастическими титулами: вице-президент по руководству производством, контролер студии по финансам, глава инспекции производства. Каждый месяц приезжает новая партия с новыми и все более фантастическими должностями! И у каждого есть собственное мнение, как надо руководить студией. Что, это их м-р Хесслен назначил руководить студией?

— А что м-р Хесслен сказал вам?

Джессеп горько рассмеялся.

— Пожелания м-ра Хесслена бывают двусмысленными. Тем не менее, когда я затронул этот вопрос, он ответил, что я являюсь руководителем и он ждет от меня управления студией. Но, видите ли, мое положение никогда не было точно определено.

— Я полагаю, он хочет, чтобы вы управляли студией, — ответил Александр.

— Да, да, — сказал Джессеп. Он был смущен, что разоткровенничался и высказал свои сомнения этому мальчишке. Поэтому сделал вид человека солидного, сознающего свою ответственность. — Надеюсь, вы понимаете, я говорил с вами конфиденциально.

— Разумеется.

— Я попрошу свою секретаршу отправить м-ру Хесслену срочное сообщение в пяти экземплярах, а если нужно, то и больше. И послать их во все места, где он может находиться. Я вообще не понимаю, почему вся корреспонденция должна проходить через вас. Думаю, напрямую будет гораздо проще.

— Мне кажется, что м-р Хесслен считает, что проще послать один пакет с инструкциями, которые я могу потом передать в соответствующие отделы, чем все время повторяться.

— Вполне возможно. Это понятно. Но, пожалуйста, попытайтесь надавить на него, Сондорф, напишите, что нам необходимы точные указания.

— Попробую.

— Будем надеяться, что эта женитьба м-ра Хесслена окажется последней. Боюсь, что я не переживу еще один его медовый месяц, — несколько иронически сказал Джессеп.

* * *

Вечером Александр пошел прогуляться по холмам над Голливудом. Он был полон решимости. Завтра, сказал он себе. Он был совершенно спокоен. Конечно, все может случиться… Он немного побаивался себя. Он больше не мечтал, как прежде, во время прогулок. Тогда он мысленно представлял, как будет вести себя в той или иной ситуации, которые родились в его воображении. Теперь это было не нужно. Он шел навстречу случаю, и… никаких размышлений. У него не было четкого плана, кроме первого хода, после которого ему следовало действовать быстро и решительно. И он знал, что может положиться на внутренний голос, который подскажет ему, как вести игру дальше, минута за минутой. Не надо ничего мысленно репетировать. Александр был Доволен, что сердце его билось так ровно. Он рано вернулся в свой номер отеля "Голливуд" и уснул глубоким сном, без сновидений.

* * *

Как всегда, Александр явился в студию в четверть десятого и мисс Пирс вручила ему почту и телеграммы от м-ра Хесслена. У себя в кабинете он выбрал из почты конверты "Вестерн Юнион" и, не распечатывая, запер их в ящике письменного стола. Уходя, он сказал мисс Пирс, что идет на съемочную площадку, но не сказал, на какую, и что его не будет все утро.

— А что, если вы потребуетесь м-ру Джессепу? — спросила она.

— Меня нет, — ответил он.

Александр неторопливо шел по коридору вдоль длинного ряда дверей, — латунные таблички сообщали имена управляющих и режиссеров. Затем прошел кабинет главного бухгалтера, миновал отдел рекламы и вышел из административного корпуса через боковую дверь с надписью "Запасный выход". Он пересек плотницкую, здороваясь на ходу с работниками, вышел к небольшой съемочной площадке и проследовал сетью узких проходов до павильона.

На высокой обитой двери висела дощечка с названием фильма: "Ночь во время праздника". Под ней записка: "Входить запрещается всем, включая работников студии, не участвующих непосредственно в съемках. Посетители без письменного разрешения лично м-ра Стаупитца не допускаются. Вальтер Стаупитц".

Александр нажал ручку и толкнул плечом тяжелую дверь. Он попал за декорацию Монте-Карло. Осторожно переступая через кабели, он очутился на ярко освещенной площадке перед казино и отелем "Де Пари". Несколько дюжин статистов, в костюмах, соответствующих модам 1905 года, стояли, ожидая указаний. Фасад и холл отеля "Де Пари" были точной копией оригинала. Перед входом в отель расположилась вереница экипажей, и несколько лошадей нетерпеливо били копытами, а кучера их успокаивали.

Александр увидел Джеймса Нельсона, одетого в белую форму капитана австрийских драгун, с лихо сдвинутой на левое ухо каской. Он совещался с Вальтером Стаупитцем — крупным мужчиной с грубым лицом пруссака, с прической офицера прусской армии: коротко остриженной макушкой и почти выбритыми висками. Стаупитц был в костюме для верховой езды — лосины, черные кожаные сапоги и рубашка с открытым воротом. В руках он держал прекрасного черного кота и нежно поглаживал его, пока давал указания Нельсону и ведущим членам съемочной группы.

— Ладно, поехали, — обратился он к ним, считая, что ясно высказал все свои требования.

— Внимание! Массовка, приготовьтесь, пожалуйста! — крикнул в мегафон ассистент режиссера. — На счет три начинайте прогуливаться. Кучера, займите места!

Стаупитц критически осмотрел съемочную площадку, чтобы удостовериться, все ли в порядке. Удовлетворенный, он кивнул ассистенту. Тот начал считать.

— Раз… два… три!

На счет "три" толпа начала двигаться. Они разговаривали, смеялись, обменивались взглядами, раскланивались…

Стаупитц скомандовал "Пошел!", первый кучер погнал своих лошадей вперед. Потом Джеймс Нельсон выбежал из вестибюля отеля и окликнул стоящий в ожидании фиакр. Как только он устремился к нему, ассистент режиссера, находившийся вне кадра, взял черного кота и подтолкнул его вперед. Кот послушно перебежал дорогу Нельсону и остановился довольно точно в обозначенном месте, между фиакром и Нельсоном. Камера, поставленная на железные рельсы, взяла крупным планом Нельсона, когда он с испуганным выражением лица наклонился, будто собирается ударить кота. В этот момент второй ассистент режиссера сдернул покрывало, которое было наброшено на клетку, где находилась свирепая на вид собака, Она тотчас угрожающе залаяла на кота. Но кот не обратил на нее, ни малейшего внимания. Через минуту Стаупитц устало сказал:

— Вырезать!

И статисты, подобно механическим солдатикам, у которых кончился завод, перестали прогуливаться, смеяться, разговаривать, обмениваться взглядами и раскланиваться. Они застыли в скучающих позах там, где они находились, как только камера перестала работать.

Это была двадцать третья попытка заставить кота ощетиниться и зашипеть, и это был шестой кот, которого пробовали снять. На репетиции у кота поднималась шерсть дыбом каждый раз, как только залает собака, но он упорно отказывался это делать во время съемки.

Другие коты либо делали это не вовремя, а выгибали спины и шипели сразу же, как только чуяли собаку, либо не останавливались в нужном месте, прятались под фиакром или удирали от камеры. Только этот кот останавливался там, где надо, но не ощетинивался! Из-за одного этого кадра съемки задерживались уже на два дня.

— Попробуем персидского кота! — воскликнул Стаупитц… и тут он увидел Александра… — Это еще что?! Я категорически запретил любому, кто не имеет отношения к моему фильму, появляться здесь! — обрушился он на Александра.

Голос Стаупитца всегда звучал так, будто он отдает команду через мегафон.

— Я не желаю терпеть у себя надутых жаб из администрации, равно как и лакеев, вынюхивающих, что я делаю! — продолжал он в ярости, ощетиниваясь, как кот, от которого он безуспешно этого требовал.

Александр продолжал спокойно приближаться к нему, но глаза его смотрели настороженно.

— Ну, что вы хотите узнать от меня?! Что вам надо?! — бушевал Стаупитц.

"Великий режиссер, — размышлял Александр, — а совершенно неспособен владеть собой. Возможно, упрямство кота взбесило его, он выходит из себя больше, чем обычно".

Александр подошел совсем близко, настолько, чтобы Стаупитц, наконец, его услышал, и, не повышая голоса, сказал:

— Я не сомневаюсь, что для таких запретов у вас есть причины, но я до сих пор не получил ответа на мои запросы.

— Я не отвечаю посыльным, — грубо оборвал его Стаупитц, — и у меня нет времени на болтовню с ними! Не угодно ли вам сейчас же покинуть студию, куда вы ворвались вопреки моим строгим приказам!

— На этот фильм вы истратили больше ста семидесяти тысяч долларов сверх бюджета, — мягко сказал Александр. — И, насколько мне известно, вы попросили костюмерную переделать четыреста шестьдесят униформ только из-за того, что гребни на касках были не совсем правильными.

— Это так.

— И что же, это было абсолютно необходимо? — сказал Александр неторопливо. — Несомненно, для крупного плана можно было переделать одну-две униформы, но в массовке, среди четырехсот шестидесяти человек, невозможно заметить какие-то незначительные неточности. Во всяком случае, среди публики вряд ли найдутся такие знатоки, которым известно точное строение гребней на касках образца 1905 года у австрийских драгун.

— Не в моих привычках давать объяснения, какими методами я работаю.

— Очень жаль, — прервал его Александр. Он говорил спокойно, конкретно, без эмоций. — Я хотел дать вам возможность самому сэкономить необходимую сумму, но так как вы не способны выполнять разумные просьбы, я отстраняю вас от этого фильма.

Стаупитц был так ошеломлен этим заявлением, что застыл с открытым ртом, он просто онемел, услышав такое. И вдруг покатился со смеху, сотрясаясь всем телом. Он хохотал громко и заразительно. Съемочная группа, которая сначала, как и Стаупитц, была ошеломлена, вслед за ним разразилась смехом. Вскоре смех заполонил все пространство. Эта внезапная оргия смеха сняла общее нервное напряжение. Хохотали актеры, статисты, осветители, студийные рабочие… Они переглядывались, словно спрашивая, — какова шутка?!

Когда бурное веселье поутихло, Александр взглянул на мостик осветителей и крикнул громко, твердым голосом:

— Экономьте электричество! Свет можно выключить!

Гримаса смеха застыла на лице Стаупитца.

— Убирайтесь вон с моей площадки, пока я не свернул вам шею! — заорал он на Александра. — Могу вас заверить, что сделаю это с большим удовольствием. Не испытывайте мое терпение, юноша!

Александр подозвал к себе ассистента режиссера.

— Боюсь, что у меня голос не такой сильный, как у мистера Стаупитца, так что будьте любезны, объявите, что я закрываю этот фильм временно. Пока распустите всех и скажите, что после полудня мы возобновим съемки. К этому времени я надеюсь найти нового режиссера.

Ассистент выдавил слабую улыбку, словно его разыгрывали, но чувство юмора покинуло его.

— Ладно, похоже, вы потеряли дар речи, — сказал Александр, — дайте мне мегафон.

Получив мегафон, Александр снова взглянул на мостик осветителей и повторил громко, строгим голосом:

— Я сказал, чтобы вы экономили электричество!

В следующее мгновение произошло одновременно несколько событий. Один из осветителей, исполняя приказ Александра, выключил дуговые лампы в своем секторе, и сразу показалось, что на съемочной площадке темно. В тот же момент Стаупитц, не в силах сдержать свой гнев, бросился на Александра, схватил его за горло, словно собираясь задушить, и начал дубасить тыльной стороной руки, подбираясь к лицу. Но как только Стаупитц бросился на Александра, один из рабочих студии прыгнул на Стаупитца, пытаясь разжать руки режиссера. Пока эти трое боролись, члены съемочной группы глазели, прикидывая, кого поддержать в этой ситуации. Но тут остальные осветители погрузили съемочную площадку в полутьму, и это произвело драматический и почти магический эффект. То, что осветители послушались приказа Александра, подняло его авторитет в глазах членов съемочной группы, и они признали право Александра командовать. А Стаупитц оказался в ложном положении из-за своего поступка. Теперь актеры и статисты дружно бросились оттаскивать Стаупитца. Трое мужчин повисли у него на спине, а Стаупитц орал на Александра:

— Я подам на вас в суд! Я уничтожу вас! А те, кто вам помогают, больше никогда не будут у меня работать!

Александр, проигнорировав его слова, обратился к мужчинам, удерживавшим Стаупитца:

— Я буду вам очень обязан, если вы проводите мистера Стаупитца из студии.

— Вы… вы!.. Кто дал вам на это право?! — ревел Стаупитц, вынужденный смириться с тем, что не может вырваться и разбить физиономию Александру. — По какому праву вы здесь распоряжаетесь?!

— По собственному праву, — сказал Александр, слегка улыбаясь.

— А кто вы такой?!

— Я человек, который отстраняет вас от этого фильма, — сказал Александр и показал визитную карточку. Он повернулся к ассистенту и дал ему указания. Ассистент взял у него мегафон и попросил тишины. На съемочной площадке воцарилось молчание, слышался только шум за павильоном, где работали плотники.

— Слушайте! Это касается всех, — провозгласил ассистент. — Съемки приостановлены только на время. Мистер Сондорф просит вас вновь собраться здесь в половине третьего. Есть надежда, что к этому времени можно будет возобновить работу. Мистер Стаупитц освобожден от своих обязанностей, и все дальнейшие распоряжения будут исходить от мистера Сондорфа.

Александр поблагодарил человека, бросившегося ему на помощь, и записал, что его зовут Фрэнки Брендано. Поблагодарил и остальных членов съемочной группы за внимание и сотрудничество. Когда он уходил со съемочной площадки, к нему подошел Джеймс Нельсон.

— Все правильно, это надо было сделать. Вы можете рассчитывать на меня, я поддержу вас, если, конечно, вы нуждаетесь в моей поддержке.

— Спасибо, м-р Нельсон, — сказал Александр, — я ее принимаю.

— Давайте как-нибудь пообедаем вместе, — предложил Джеймс Нельсон.

— С удовольствием.

— Эту прусскую сволочь надо было проучить!

— Я сожалею, что пришлось это сделать. Он великий режиссер.

— Двадцать три попытки заставить кота ощетиниться! Он спятил и всех нас довел до сумасшествия.

— А какой замечательный кадр, если бы ему удалось его сделать! — сказал Александр.

* * *

В коридоре перед своим кабинетом Александр увидел мисс Пирс, искавшую его.

— Ой, м-р Сондорф! — воскликнула она. — Вас спрашивал м-р Джессеп. Очень срочно. Он настоятельно просил вас немедленно к нему прийти.

— Сейчас я не могу увидеться с м-ром Джессепом, — ответил Александр, открывая дверь красного дерева, ведущую в кабинет м-ра Хесслена и входя внутрь.

В это время зазвонил телефон, и мисс Пирс схватила трубку.

— Это м-р Джессеп, — сказала она, — он хочет знать, вернулись ли вы.

— Хорошо, — пробормотал Александр, — соедините меня с ним.

Он подошел к большому письменному столу, обтянутому зеленой кожей, где стоял телефон образца 1905 года, латунный, с трубкой цвета слоновой кости, и снял трубку.

— Да?

— Сондорф? Черт возьми! Что там происходит? Мне только что сказали, что вы пришли на съемочную площадку и подрались со Стаупитцем…

— Джессеп, у меня сейчас нет времени разговаривать с вами. Я хотел бы, чтобы вы зашли в мой кабинет, то есть в кабинет м-ра Хесслена, сразу после ланча. Я созываю руководителей отделов на совещание в два тридцать…

На миг воцарилась напряженная тишина.

— Я полагаю, что вы получили полномочия от м-ра Хесслена на то, что вы вытворяете?..

— Когда м-р Хесслен говорит, что он хочет, чтобы что-то было сделано, — заявил Александр, — он надеется, что это когда-нибудь будет сделано.

— Послушайте, — жалобно произнес Джессеп, — я никогда не получал никаких точных указаний…

— Я многое сделал сегодня утром, — коротко и резко ответил Александр.

— Я… Я хотел бы точно знать, каково мое собственное положение, — потребовал Джессеп, плохо скрывая желание отстоять свои права. — Я имею право знать…

— М-р Хесслен, — сказал Александр, — относится с большим уважением к вашему опыту и знанию дел киностудии, и я тоже. Я хотел бы, чтобы вы остались, и, надеюсь, вы тоже этого хотите. Дайте мне знать, что вы решите.

Александр положил трубку. Он поднялся и медленно осмотрелся. В отличие от других кабинетов студии только этот был обставлен и отделан так, чтобы как можно меньше походить на офис. Первое, что бросалось в глаза, — гигантский камин с мраморной облицовкой, и хотя никто ни разу его не топил, в нем были уложены бревна, ожидающие огня. Одну стену полностью занимали книжные полки, где расположились полные собрания сочинений Диккенса, Шекспира, Бальзака, Гете, Золя и других классиков. Имена авторов и названия произведений, тисненные золотом на разноцветных кожаных корешках, выглядели эффектно. Однако при ближайшем с ними знакомстве обнаруживалось, что это были только обложки. Внутри не оказалось ни одной страницы, ни одного слова. Вся стена была фальшивой: нажатием кнопки за Дэвидом Копперфилдом стена распахивалась, превращаясь в бар с хорошим ассортиментом напитков. Другие стены были облицованы панелями красного дерева с нишами, в которых стояли бронзовые статуэтки полуобнаженных женщин, некоторые держали в руках светильники. На пьедестале в виде дорической колонны стоял бюст Гектора Обедайя Хесслена, а над каминной полкой с затейливой резьбой висел портрет м-ра Г.О. Хесслена.

На письменном столе не было бумаг, там стояла латунная чернильница, увенчанная фигуркой альбатроса, и лежал кожаный бювар с тисненными золотом инициалами Г.О.Х. В нем не было ничего, кроме меню ланча, данного по случаю 55-летия м-ра Хесслена. Остальная обстановка не представляла ничего особенного: длинный стол для совещаний, два кожаных диванчика с пуговками, прижимающими обивку, и несколько стремянок для несуществующей библиотеки. По всей вероятности, они использовались для того, чтобы доставать напитки с верхних полок.

Александр вызвал мисс Пирс и продиктовал ей несколько распоряжений. Покончив с делами, он сказал ей, чтобы его не беспокоили, что он не будет подходить к телефону и до ланча никого не хочет видеть. Как только она ушла, Александр лег на кожаный диванчик, закрыл глаза и сосредоточился на том, чтобы расслабить все тело. Теперь оставалось только ждать… ждать, пока эти новости станут всем известны. Гектор Хесслен и слышать не желал о том, что случилось за последние две недели. Александр был единственным человеком, который знал, что м-р и миссис Хесслен отправились в Центральную Африку принять участие в сафари с отстрелом крупного зверя.

Глава тринадцатая

В два двадцать восемь руководители отделов начали заполнять кабинет м-ра Хесслена, держа в руках папки, скоросшиватели и портфели, вопросительно переглядываясь и шепотом обмениваясь шуточками, напоминавшими юмор висельников. Все они были люди высокооплачиваемые, обремененные семьями, любовницами и закладными. Кто-то из них успешно пережил смену нескольких управляющих, другие получили повышение в результате прошедшей реорганизации студии — все они, услышав о последнем перевороте, осознавали, что их будущее висит на волоске. От того, как они разыграют свои карты, новейшие перемены могут принести им выгоду, или, наоборот, их шансы будут невелики. Те, кто заставлял себя соглашаться с Александром, исходя из принципа, что никогда нельзя знать заранее, как обернутся дела, поздравлял себя за предусмотрительность. Те же, кто был менее прозорлив, теперь лихорадочно вспоминали, как именно они относились к Александру, и надеялись, что если они чем-то его обидели, то он мог этого не заметить или забыть.

Совещание впервые за многие годы проводилось в кабинете м-ра Хесслена, и это заставляло их еще больше опасаться и случившегося, и человека, который взял все в свои руки. Когда вошел Сол Джессеп, они встретили его подчеркнуто дружелюбно, каждому хотелось доказать свою порядочность по отношению к человеку, который уже не обладает властью.

Когда Александр вошел, точно в два тридцать, кое-кто решил приветствовать его стоя, но Александр коротким взмахом руки остановил их и сам сел за письменный стол. Наступила тишина. Ее нарушил Александр, сразу перешедший к делу, безо всякого вступления.

— Первый вопрос — программа производства на следующие два месяца. Мы должны дать: "Время ночи", "О-ля-ля и все такое", "Яростные небеса", "Девушка, которая сказала нет Синей Бороде", "Большие обороты" "Тысяча и одна ночь", "Идеальный муж", "Паша" и "Достань мне луну".

"Время ночи" готов, остальные фильмы нуждаются в значительной доработке. В ближайшие два-три дня мы обсудим, в каком состоянии находится производство каждого из этих фильмов. Я надеюсь, что мы справимся с этими трудностями. Вот что еще я хотел сказать, собирая вас, что мы не можем выпустить: "Безумие девушки", "Сестры зла", "Безумный мужчина", "Черные подвязки", Прекрасная страсть", "Шелк и сатин"', "Маленькая Берта", "Грабители банка", "Мой сын" и даже "Ромео и Джульетту". Если у вас есть какие-нибудь замечания, — добавил Александр, — пожалуйста, сделайте их сейчас.

— У меня есть замечание. — Это произнес худой блондин с очень приятными, тонкими чертами лица.

— М-р Доналдсон, — сказал Александр, — я рад узнать вашу точку зрения.

М-р Доналдсон начал выступление в своей обычной манере завзятого оратора — длинно и запутанно.

— Как вам известно, я представляю значительную часть пайщиков в "Г.О. Хесслен Инк". К сожалению, у меня не было возможности обсудить эти новые планы с самим м-ром Хессленом, который проводит свой медовый месяц в Европе. Однако, полностью отдавая себе отчет во всех трудностях разработки программы, которая рассчитана на то, чтобы понравиться зрителю, я должен представлять интересы пайщиков и потому протестую против обилия предложенных фильмов. На них потребуются значительные средства, которые и так уже перерасходованы.

— Вы попали в точку, м-р Доналдсон, — сказал Александр, — но я думаю, вы согласитесь, что в конце концов лучше избавиться от слабых фильмов, чем выпустить продукцию, в которой я не уверен…

— Если мне позволено сказать, — вступил Джек О'Холлерон, заведующий отделом по контролю за продукцией, услышавший, что три его фильма должны пойти коту под хвост, — не следует закрывать глаза на то, что на этой студии мы выпускаем по два фильма в неделю и при такой нагрузке не можем позволить себе быть очень разборчивыми.

— Но мы хотим быть именно разборчивыми, — жестко сказал Александр, — и даже очень разборчивыми. Мы собираемся прекратить выпуск фильмов, которые могли бы иметь успех три года назад. Мы собираемся снять их с производства, потому что есть отснятые ленты, готовые для монтажа в ближайшие три недели. Это неизбежно. Значит, нам надо иметь свободные площадки в студии. И я хочу, чтобы вы все, кто здесь присутствует, перестали думать по привычке, что мы просто-напросто обязаны делать около ста пяти картин в год. Никто из вас не может дать гарантии, что фильмы, подобные тем, что выпущены за последние несколько лет, и сегодня будут иметь успех и что такого рода картины можно выпускать и дальше.

Теперь вместо фильмов, которые я положил на полку, мы собираемся приобрести другие сценарии. Я предлагаю всем контролерам, у которых возникли окна в расписании, ознакомиться с недавно купленными для экранизации литературными произведениями. Выскажите свои соображения об их возможной стоимости и кандидатурах режиссеров к завтрашнему утру. Вот произведения, которые мы приобрели в собственность: "Жизнь богача на широкую ногу", "Земля содрогается", "Одна девушка на миллион", "Мирелла", "Галилео" и "Некого выбрать".

Снова поднялся м-р Доналдсон.

— Я не хотел бы критиковать выбор произведений по художественным достоинствам, — провозгласил он, — я знаком с некоторыми из них и полагаю, что за два романа запрашивают цену, превышающую лимит в десять тысяч долларов, который был установлен на приобретение собственности на литературное произведение.

— Это правда, — сказал Александр, — но я предлагаю заплатить больше исходя из простого принципа, что лучше истратить пятнадцать тысяч долларов за то, что сделано качественно, чем десять тысяч за посредственность. Если рыночная цена сегодня на этот роман пятнадцать тысяч, то я склонен думать, она высока потому, что роман хорош. И мы не можем его упустить только потому, что произвольно сами назначили предельную цену в десять тысяч. Это постоянно будет ставить нас в невыгодное положение по сравнению с другими студиями.

Александр бросил взгляд на присутствующих.

— Есть еще вопросы?

— Да, — сказал человек, имени которого Александр не знал. — Что случилось с "Ночью во время праздника"?

Александр посмотрел на часы.

— Сейчас над ней работает режиссер Дак Штромер.

— У нас был один прекрасный фильм в производстве на этой студии, — сказал неизвестный мужчина, — а теперь и его не будет. При таких обстоятельствах у меня нет другого выхода, как подать в отставку.

Тут Александр сообразил, что этот человек, очевидно, директор фильма "Ночь во время праздника". Прекрасный человек, но настолько мягкий, что ему не под силу обуздать совершенно дикие выходки Стаупитца. Из-за его мягкости и скромности он всегда был в тени, поэтому каждый с трудом мог вспомнить даже его имя.

— Мне жаль, — ответил Александр, — что вы так решили, но "Ночь во время праздника" еще будет прекрасной картиной, а с режиссурой Штромера мы введем ее в рамки разумной стоимости. Вы уже допустили, чтобы картина превысила бюджет на сто семьдесят тысяч долларов. Я считаю это непростительным, и если бы вы сами не попросили об отставке, я был бы вынужден просить вас об этом. С данного момента контролеры будут отчитываться передо мной каждый день. И довожу до вашего сведения, что я не пожалею своего времени ни на фильм экстра-класса, ни на какой-либо тривиальный фильм. Все они будут в центре моего внимания. Сделаем мы пять картин в год или сто пять, не в этом суть, главное — они должны быть самыми лучшими, насколько это в наших силах.

* * *

— Сцена первая. Натура. Уединенный участок земли. Ирис крупным планом. Сэлли, маленькая семилетняя девочка. Ирис исчезает. Субтитр: "Маленькая Сэлли, немая от рождения"…

Александр поднял глаза.

— Это пример того, — сказал он, — почему мне не очень нравится этот текст.

Режиссер, Брэд Шинон, незадачливый ветеран кино, с опаленным, как в гончарне, лицом рабочего, непонимающе хрюкнул и бросил взгляд отчаяния на автора — унылую, непрерывно курившую мужеподобную женщину. За свою жизнь она написала несколько дюжин текстов такого рода.

— А по мне так прекрасно, Сондорф, — проворчал он. — Бэб знает, что делает.

Барбара Дун, с вечно прищуренными от табачного дыма глазами, спросила хриплым голосом:

— Что именно вы думаете об этом тексте?

— Ну, — сказал Александр, — это история о маленькой девочке, немой, которой довелось подслушать заговор об убийстве богатой, эксцентричной старой девы, жившей с братом в уединенном старинном доме. Девочка пытается сообщить о том, что она узнала. Ей это очень трудно. Старая леди слишком эксцентрична, замкнута и неприветлива, а маленькая девочка нема.

— Вы абсолютно все уловили, — сказал Брэд Шинон с ноткой сарказма.

— Мне кажется, — сказал Александр, — что это такой вид сюжета, который, если мы ограничим возможности слова, принесет нам успех.

— Я не уловил.

— В существующем варианте мы можем сказать публике не больше, чем маленькая девочка могла сказать старой леди. Что должны сделать автор и режиссер и что должна сделать девочка — так это показать опасность, не прибегая к словам. Вы все время используете субтитры, чтобы сообщить, во-первых, что девочка немая, а во-вторых, вы рассказываете зрителю, что девочка думает, как она пытается, но не может предупредить старую леди. Я полагаю, все это можно выбросить. Надо немножко помучить публику, заставить ее думать, чтобы она сама попыталась догадаться, о чем хочет сказать девочка, что с ней происходит, чтобы зритель волновался.

— Да?..

— Дайте увидеть опасность в глазах маленькой девочки без словесных объяснений и дайте публике хоть частично побывать в шкуре старой леди, думающей: "Что за ребенок растет на земле… Что она пытается мне сказать?" Таким образом мы можем передать отчаяние ребенка от безуспешных попыток предупредить об опасности, не прибегая к словам. Если мы будем пользоваться словами в виде субтитров, мы обманем публику.

— Я не вижу, как это можно сделать, не приведя в безнадежное замешательство публику, — сказала Барбара Дун.

— Я расскажу вам, — улыбнулся Александр, — давайте возьмем сцену, где девочка идет к дому и ей открывает дверь брат старой леди, в котором она узнает одного из участников заговора. Она в ужасе убегает. И тут вы даете разъясняющие субтитры: "Собственный брат мисс Дрейтон в заговоре! Как Сэлли может предупредить ее об опасности?" Вместо этого титра почему бы вам действительно не показать Сэлли, пытающуюся предупредить об опасности? Что она может сделать, если она не в состоянии говорить? У нее такие же трудности, как у нас. Так вот, никаких субтитров. Девочка в ужасе бежит прочь от дома…

— Но без субтитров публика не сможет узнать, почему она в ужасе, — вставил Брэд Шинон.

— Это хорошо, — сказал Александр. — Они подумают: она увидела что-то ужасное, и это заставило ее убежать, вместо того чтобы войти и сообщить о заговоре старой леди. Что же она увидела? В этом вы с публикой правы. Они будут ждать от вас ответа, и чем дольше вы затянете ответ, тем больше у публики будет возникать подозрений, правильно? Что делает девочка? Она убегает в парк. Она видит, что старая леди наблюдает за ней через окно на верхнем этаже. Но девочка не может ей крикнуть. Что она делает? Стоит на песчаной дорожке, потом берет сухую ветку и начинает писать огромными буквами: "Опасность — ваш брат". Старая леди наблюдает. Она близорука, не может разобрать слов, она идет за очками, медленно надевает их… Тем временем брат возвращается с прогулки, девочка видит его и убегает, брат начинает ногой стирать слова. Старая леди у окна надела очки — она разобрала только слово "Опасность". Но брат не может быть совершенно уверен, насколько ей удалось разглядеть все написанное.

Александр остановился и взглянул на обоих.

— Я не писатель, — сказал он, — я не говорю, что это лучший способ, но так можно избежать субтитров. Думаю, вам надо пройтись по тексту и изъять восемьдесят процентов титров, тогда картина сильнее взволнует зрителя.

— Могу признать, что этот способ нагляднее, — нехотя допустила Барбара.

— Он более кинематографичен, — сказал Александр с улыбкой. — Прежде чем вы начнете переписывать, попросите, чтобы вам разыскали "Последний смех". Немецкий фильм, где нет ни одного субтитра. Сегодня четверг. Мне хотелось бы увидеть переделанный вариант в понедельник.

* * *

Остаток дня Александр провел, изучая бюджет всех фильмов, которые будут готовы для монтажа через четыре недели. Контролеры, получив урезанные бюджеты на некоторые картины, удивлялись, когда Александр активно настаивал на увеличении расходов на другие фильмы.

— Вопрос не в урезании расходов, — объяснял он. — Мы будем тратить деньги на то, что придаст нам вес в мире кино.

В одном случае он говорил контролеру:

— Мы должны заплатить кучу денег, чтобы заполучить Вильму Банки на эту роль. Не следует экономить на ее гардеробе. Мы хотим, чтобы она выглядела великолепно, а платья, которые мы получили для нее, откровенно говоря, лохмотья.

Другому контролеру он говорил:

— Мик Дентон страдает комплексом Стаупитца. Он думает, что, если он не превысит бюджет, его будут меньше уважать как режиссера. Мы должны положить этому конец — самой идее, что существует тайный способ превысить бюджет. Отныне никому это не удастся. Говорить, что ему нужно построить целиком танцевальный зал, совершеннейшая чепуха. Говорить, что исполнители смогут почувствовать себя в танцевальном зале, только если они на самом деле в танцевальном зале, — это придурь. Им положено быть актерами. Достаточно двух стен и куска пола. Мы не должны брать напрокат настоящие люстры — они абсолютно не добавят достоверности. И нам не нужно сто пятьдесят статистов для той сцены — полдюжины одних и тех же, снующих туда и сюда перед камерой, вполне достаточно, чтобы создать впечатление большого бала. Если в центре кадра держать Рода ля Рока и Мэй Мюррей, когда они выясняют отношения, никто не будет вглядываться в лица окружающих их танцующих пар. В любом случае, хорошо использовав эти полдюжины, Дентон должен создать впечатление, что их сотня.

* * *

Пока Александр проводил эти совещания, Стаупитц в сопровождении своего адвоката пытался проникнуть на территорию студии. Коп[49], охранявший студию, получил от Александра строгий приказ не пускать Стаупитца и преградил путь режиссеру. Стаупитц пришел в бешенство. Он начал кричать и угрожать. Но увидев, что его угрозы не действуют, со всем жаром своего темперамента бросился на полицейского, решив прорваться. Завязалась драка. Рядом оказался фотограф агентства печати. Никто не знал, откуда он взялся: предупредил ли его кто, или сам пронюхал, но так или иначе, а в вечерних газетах появились снимки Вальтера Стаупитца, дерущегося с копом студии.

Александр немедленно среагировал. Он сделал через агентство рекламы краткое заявление, в котором было сказано:

"Вальтер Стаупитц — режиссер фильма "Ночь во время праздника" был заменен Даком Штромером. Причина — расхождение во взглядах между м-ром Стаупитцем и киностудией".

Однако история ссоры и драки Александра со Стаупитцем просочилась в газеты, которые не замедлили преподнести читателю свои версии случившегося, дав волю собственной фантазии. Многие газеты оценили хладнокровие, ответственность и молодость Александра и противопоставили эти качества агрессивности и тевтонскому высокомерию Стаупитца. Некоторые газеты поместили заметки, в которых спрашивали: "Кто же такой Александр Сондорф? Новая власть в студии Хесслена?" В других описывались фантастические истории о карьере Александра в прошлом и до настоящего времени. В своих архивах они нашли давние фотографии Александра, где он чаще всего был снят вместе с Гектором О. Хессленом или с кем-либо из кинозвезд, снимавшихся в студии. Эти фотографии были напечатаны на первых полосах лос-анджелесских газет, и большим форматом. Фотографии, сделанные два-три года назад, знакомили читателей с неправдоподобно молодым человеком. Александр выглядел на них почти мальчишкой, и это добавляло сенсационности всей истории. Подумать только, мальчишка, выставил грозного Вальтера Стаупитца из студии, а сам добился такого успеха!

* * *

Совещания начинались во время завтрака в маленьком номере отеля "Голливуд", в 9 утра, во время завтрака, продолжались в лимузине, который вез Александра в студию, и не прекращались до глубокой ночи. Даже среди ночи контролеры, сотрудники, режиссеры и писатели не могли рассчитывать, что их оставят в покое. Бывало, Александр звонил кому-либо из них в три-четыре утра и после нормального извинения: "Простите, надеюсь, я не разбудил вас?" — излагал только что пришедшую ему в голову идею. Александр был так увлечен работой, что не осознавал, кажется, как другие люди могут хотеть спать, заниматься любовью с собственной женой и вообще жить своей личной жизнью.

С первых же дней он потребовал, чтобы административный персонал и простые сотрудники всегда оставляли телефон, по которому их можно было найти в любое время дня и ночи. А если они уезжали куда-нибудь, то должны были звонить в студию и сообщать, где они находятся. Однажды контролер, который пренебрег этим требованием, приехав на следующий день в студию, обнаружил, что его заменили другим, кем-то, до которого Александр дозвонился, когда ему нужно было кое-что выяснить.

В поступках Александра не было никакой злонамеренности. Он доброжелательно объяснил смещенному контролеру:

— Для студии наступил такой период, когда мне легче сместить вас, чем разрываться в поисках нужного мне человека. Я не могу позволить себе тратить силы на поиски сотрудников. Но я вам доверяю во всем и был бы рад, если бы вы всегда были наготове. Есть один-два фильма, которые мы запускаем в производство. По-моему, вы были бы там на месте, и мне нужны будут, ваши советы.

Совещания за завтраком проводились обычно с писателями. Иногда у Александра были вполне определенные идеи, которые он излагал, выпивая одну чашку за другой крепкого черного кофе и едва прикасаясь к тосту с медом. Если у него не было собственных идей, он выслушивал писателей и решал, что из их предложений надо принять и развить, а что отвергнуть. Если у писателей не было идей, которые могли воспламенить его воображение, то для обсуждения интересующей его темы приглашались другие писатели. Порой бывало, что несколько писателей одновременно работали над одной и той же темой, не подозревая об этом.

Куда бы ни шел Александр, его всегда сопровождала одна из четырех стенографисток. Стенограммы гвоздя каждого совещания рассылались потом всем, кто принимал в нем участие. Через разные промежутки времени, за утро, Александр вызывал нужных ему работников студии. Иногда он сразу после обсуждения какого-либо вопроса выносил решение через две-три минуты:

— Прекрасно! Вперед!

А порой, сталкиваясь с большими трудностями, он проводил по утрам получасовые совещания.

В 12.45 Александр отправлялся в служебную столовую, садился за большой стол, где можно было разместить двенадцать человек, и принимался за ланч. Он брал фруктовый сок, бифштекс с салатом и черный кофе. Каждое утро на ланч к Александру приглашались от шести до десяти сотрудников студии. Он считал это лучшим способом получить кое-какие сведения из первых рук. Здесь бывали костюмеры и журналисты, ассистенты и операторы, художники-постановщики, монтажеры, юные писатели…

Происходивший при этом обмен мнениями с трудом можно было назвать беседой. Александр задавал вопросы и выслушивал ответы. Эти ланчи давали возможность людям, которые не могли получить к нему другого доступа, обсудить что-нибудь непосредственно с ним. Александр верил, что доступность — великое дело. А если они могли сказать нечто интересное и это воодушевляло Александра в первые же минуты, он всегда откликался на их идеи. Вообще, он готов был выслушивать кого угодно, лишь бы их предложения были хороши. Тогда он воплощал их на деле.

Сразу после ланча он проводил около часа в просмотровом зале, интересуясь всем, что было отснято за предыдущий день. Ему предлагали от двух до восьми черновых монтажей, если не больше. Александр выбирал один, смотрел его и снабжал деловыми комментариями. Если ему что-нибудь действительно не нравилось, он объяснял, что именно ему не нравится, и просил режиссера переснять эту сцену. Но если было возможно, он старался избежать пересъемки. Когда он подсчитывал количество ленты, истраченной за истекший день, то думал о влиянии своих замечаний на съемки — как реализовалось его положительное отношение к продукции и как изменилось то, что он считал ложной тенденцией. Он точно знал, насколько должно быть весомо каждое его высказывание, чтобы оно эффективно сработало.

— Мне нравится, как двигается эта девочка. Впрочем, когда вы показываете ее крупным планом, она сущая деревяшка. Я рад, что вы обошлись без нее в эмоциональных сценах. Тут она не тянет. Используйте ее прекрасные движения, найдите возможность показать, как она прелестно двигается. Движение — вот единственный способ для ее самовыражения. Будет великолепно, если вы что-нибудь придумаете и покажете ее в постоянном движении, вместо этих слезливых крупных планов, где она совершенно не смотрится. Почему бы ей не сыграть сценку, когда она даст подзатыльник бедному парню, фактически смешав его с грязью, ведь она срывает на нем зло. Мне кажется, это было бы хорошо. Я думаю, она — девушка такого сорта. Она не из тех, кто сидит у окна и тоскует. А в остальном этот материал чудесно выглядит на экране…

— Думаю, что вы недостаточно выжимаете из Колмана. Он способен на большее. И вы можете его раскрыть. А вы слишком зажимаете его. В данном случае его манерность уместна — это то, что публика хочет видеть. Зрителю нравится, как медленно и задумчиво он улыбается глазами. Вам кажется, это слишком медленно? Не беспокойтесь, это не слишком медленно. Колман медлительный актер, он не делает быстрых, Резких и внезапных движений. Из зрительного зала его не воспринимают как медлительного. Вы можете его оставить с такой улыбкой довольно долго, прежде, чем он сделает выпад. Дайте возможность зрителю почти убедиться, что он ничего не собирается сделать, а затем удивите публику. Дайте Колману возможность сохранить эту улыбку, проходящую через весь поединок на шпагах: он англичанин, джентльмен, учился в Итоне… и зрители ждут от него, что он посмеется над своим противником. Эта улыбка в течение всего поединка останется, как нежное воспоминание, которое они сохранят до старости. Это романтический фильм. Давайте не бояться быть романтиками…

— Есть такие сцены, — говорил Александр, — когда лучше не видеть лиц актеров, чем видеть их, — это производит больший эффект. Мы должны заставить наших операторов — кое-кого — избавиться от мысли, что их задача сделать ясно видимым каждый объект на съемочной площадке. Вот здесь у вас пара, сидящая при свече, а освещение такое, словно горят три-четыре люстры. В этой сцене единственное, что я хочу видеть четко, — это прикосновение рук мужчины и женщины. Публика, без сомнения, представит себе счастливый взгляд Тессы Бауден, и воображение зрителей сделает это лучше, чем сможет сделать даже сама Тесса Бауден.

* * *

Сразу после просмотра Александр отправлялся на ежедневное совещание по сценариям. Это было единственное собрание, которому разрешалось длиться два часа. Здесь, в жарких спорах формировался основной замысел фильма, определялась сюжетная линия, намечались ключевые сцены, а затем прикидывали, какова стоимость фильма.

Между шестью и девятью, по определенным дням, Александр снова шел в просмотровый зал глянуть на черновой монтаж готовой продукции и обсудить с режиссером, контролером и монтажером, нужны ли какие исправления. Александр указывал, где излишни титры и какие из них можно вырезать при окончательной редакции. Он был противником обилия титров.

Иногда он обедал в студии и потом уходил к себе в кабинет, где читал сценарии, аннотации и книги, которые предлагал приобрести литературный отдел. Читая, он наговаривал свои идеи и предложения на диктофон, или — а он предпочитал именно это — звонил режиссерам, писателям либо актерам — тому, кого он считал подходящим, чтобы проверить на нем свои идеи. Он редко возвращался в отель "Голливуд" раньше полуночи и потом еще часа два, лежа в постели, читал и названивал по телефону. Раза два-три в неделю он менял этот распорядок и проводил вечер на премьере нового фильма.

В эти первые недели Александр был неистощим на выдумки, но если его фантазия иссякала, он никогда не терял времени в ожидании, что идея свалится с неба.

— Мы чуточку застопорились, — говорил он внезапно, — давайте поедем к океану.

Все принимавшие участие в совещании погружались в автомобили и выезжали на один из самых уединенных пляжей. Он любил океан, и плавание было для него единственной возможностью поразмяться. Люди, работавшие в студии, приучились всегда иметь при себе купальные костюмы. Решение пойти плавать могло быть принято в любое время дня и ночи. Полчаса такой энергичной зарядки оживляло Александра, и на обратном пути из него снова начинали бить фонтаном идеи.

Иногда он спускался к берегу один, и созерцание огромного серо-голубого водного пространства давало ему чудесное ощущение покоя. Он чувствовал свою причастность к океану, как будто мог весь его вместить в себя. Он ощущал величайшее умиротворение, и в нем все замирало, как природа в безветренную ночь.

Глава четырнадцатая

Через пять недель после того, как Александр взял на себя руководство студией, он получил телеграмму от Гектора О. Хесслена: "Прибываю вторник. Будьте добры приготовиться к отчету".

Позже, этим же утром, вошел Джессеп, выглядящий как провинившийся школьник, который при попытке стянуть спортивные трофеи был застигнут директором школы. Он сучил ногами больше, чем обычно.

— Сондорф! Я только что узнал… Оказывается, вам никто не поручал брать производство в свои руки! — Джессеп явно нервничал, у него подергивались губы. — Меня просили, чтобы вы были на месте, когда прибудет м-р Хесслен с помощником окружного прокурора.

— Не волнуйтесь, — сказал Александр, — я не собираюсь никуда уезжать во вторник.

* * *

Когда Гектор Хесслен проследовал в свой кабинет в сопровождении адвоката Джуда Дайсона и помощника окружного прокурора м-ра О'Дея, Александр дремал, лежа на черном кожаном диванчике, как он обычно делал в середине утра.

— Прошу прощенья! — саркастически сказал Хесслен, — может, мне следовало постучать?

— Все в полном порядке, — без тени смущения ответил Александр, поднимаясь с дивана. И добавил: — Садитесь, джентльмены.

— Ну, с вашей стороны это очень любезно, — с иронией ответил Хесслен.

Он был высокий, с великолепным загаром, сильный мужчина. Глаза у него были очень светлые, почти прозрачные. Хесслен и Александр одновременно двинулись к креслу за письменным столом. Но Александр успел первым, уселся и показал на стулья, куда могли сесть трое мужчин.

Джуд Дайсон, которого Александр часто встречал, когда работал на Хесслена в Нью-Йорке, был почти в пять футов ростом, совершенно лысый щеголь. Как всегда, в петлице его пиджака красовалась роскошная бутоньерка. Его костюм выдержал бы экзамен у принца Уэльского — шелковая кремовая рубашка, белые гетры и красновато-коричневые туфли. На коротких жирных пальцах, которые он разминал, как пианист перед концертом, сияли два кольца с крупными бриллиантами. Лицо — гладкое, как у младенца. От него разило лавандовой водой.

О'Дей, бледный костлявый мужчина около пятидесяти лет, с редеющими волосами и пальцами в пятнах от никотина, явно занимал не такое положение, как Джуд Дайсон.

Почти выдернув из-под О'Дея стул, Хесслен уселся у края письменного стола спиной к Александру.

— Джуд! — скомандовал он бесцеремонно.

— Александр, дайте нам объяснения, — строго сказал Дайсон.

— Какие именно объяснения вы хотите от меня?

— Не блефуйте, Александр, — торжественно произнес Джуд Дайсон, — у нас есть полный отчет о вашей деятельности…

— Вы чем-нибудь недовольны, м-р Хесслен? — спросил Александр.

— Черт возьми! — взорвался Хесслен. — Это самозванство! Это явный случай мошеннического самозванства! Разве не так, Джуд?

— Несомненно так. Возможно, это еще и заговор. Очень похоже.

— М-р помощник окружного прокурора, — гаркнул Хесслен, — я жду вашего иска!

— Вы его получите, получите, — послушно бормотал помощник прокурора, — сразу, как только будут установлены факты, мы не заставим ждать…

— Насколько я понимаю, — сказал Александр, — вас беспокоит, что я взял производство в свои руки…

— Не имея никаких полномочий! Путем нахального, бессовестного обмана! Дерзкого обмана! — грохотал Джуд Дайсон.

— Это вопрос интерпретации… — начал Александр, но ему не удалось договорить.

— Интерпретация? Пройдоха! — взвился Хесслен, кружа около Александра и указывая на него пальцем, как строгий обвинитель. Я доверял вам, Александр, я предоставлял вам возможности, несмотря на ваш юный возраст, и что же вы сделали за моей спиной? Когда у меня был м-е-д-о-в-ы-й месяц!

— Истинная правда, — согласился Александр, вмешиваясь в разговор, — я взял производство в свои руки без официального назначения…

— Ну, будь я проклят! — воскликнул Хесслен.

— Он признает уголовное преступление, он признает это! — воскликнул О'Дей, торжествуя победу.

Не обращая внимания, что его прервали, Александр продолжал:

— Более того, я считаю, что вы должны знать, насколько я распространил свою власть за прошедшие пять недель, конечно, как вы указали, не имея на это официальных полномочий. Во-первых, как вам известно, м-р Хесслен, я уволил Стаупитца. При той скорости, с какой Стаупитц снимал фильм "Ночь во время праздника", мы превысили бы бюджет на двести девяносто пять тысяч долларов. Из-за того, что я заменил Стаупитца, картина превысила бюджет только на сто семьдесят тысяч, то есть на ту сумму, которая была уже истрачена Стаупитцем сверх бюджета.

— Болван! Сосунок! Какое право вы имели сделать это?! Это… это… мальчишество!.. Уволить одного из великих режиссеров!

— Как я уже объяснил вам, м-р Хесслен, я не был уполномочен, я пользовался собственным благоразумием.

— Никто вас не назначал на должность, где вы имели бы право пользоваться в-а-ш-и-м благоразумием! Мы никогда не предлагали вам пользоваться вашим благоразумием! Ваша работа, как моего секретаря и личного помощника, заключалась в том, чтобы с-вя-зы-ва-ть меня с персоналом студии. Это все, что проистекало из моих инструкций!

— Я не отрицаю этого, — тихо сказал Александр, — но так как я пользовался своим благоразумием, я пришел к заключению, м-р Хесслен, что ваши инструкции не могли быть осуществлены, если бы я не осуществил их. Если вы потерпите, я точно скажу вам, что я сделал. "Ночь во время праздника" завершена и готова к выпуску. Сценарий по роману "Жизнь богача на широкую ногу", который опять же, пользуясь своим благоразумием, я купил за пятнадцать тысяч долларов, в конечной стадии редактуры, и я очень доволен тем, как это все обернулось. К тому же я купил еще восемь произведений, затратив в общем сто двадцать тысяч долларов, то есть меньше, чем я сэкономил на фильме Стаупитца. Три из купленных романов в работе: сценарии были сделаны, ленты уже отсняты и лежат, ожидая монтажа. Остальные пять почти готовы и вскоре могут монтироваться, в ближайшие два месяца. Из сценариев, которые уже включены в график студии, я одобрил девять. Два из них — "Время ночи" и "Паша" — сейчас в процессе съемки; таким образом, у нас сейчас снимается пять фильмов, давая полную загрузку производству. Я отправил на полку десять картин из графика студии, потому что они не внушают мне доверия.

Александр говорил спокойным деловым тоном, отмахиваясь от попыток Хесслена, Джуда Дайсона и помощника окружного прокурора прервать его, не обращая внимания на возмущенные фырканья Хесслена, недоверчивые вздохи Джуда и важный вид О'Дея. Когда Александр кончил свой отчет, все замолкли в изумлении. Затем помощник прокурора, исполненный значительности представителя своей конторы, торжественно провозгласил:

— Из того, что я услышал, для меня совершенно ясно, что это похоже на мошенничество.

— Можете вы мне привести убедительный довод, — потребовал Хесслен от Александра, — почему я трачу свое драгоценное время на болтовню с вами, вместо того чтобы передать все это дело помощнику окружного поверенного?

— Довод единственный, — сказал Александр. — На данный момент более двадцати фильмов, общей стоимостью около трех миллионов долларов, находятся на разных стадиях подготовки, производства и завершения. Я — единственный человек, точно знающий, как продвигается это производство, моих указаний ждут ежедневно писатели, режиссеры и контролеры. Я думаю, если вы все это устраните — то есть, устраните меня, — многие из них почувствуют, что их бросили барахтаться в море, потому что они пытались воплотить мою концепцию, а теперь им придется выполнять указания кого-то другого. Более того, у вас и нет этого "другого", кто мог бы руководить вашей студией.

Александр сделал паузу.

— Вы спрашиваете, какие у меня были полномочия, чтобы взять власть в студии? — спросил он. — Только те, что я могу руководить лучше, чем кто-нибудь другой.

После того как Александр кончил говорить, некоторое время все сидели молча. Джуд Дайсон разминал пальцы, О'Дей хмурился, а Хесслен ощупывал щетину на подбородке. В конце концов помощник окружного прокурора откашлялся и сказал педантично, как на судебном заседании:

— Мне кажется, что здесь мы имеем случай попытки молодого человека посредством деяния… в роли самозванца… совершить… ух…

— "Совершить ух…" — это что, м-р помощник окружного прокурора? — ехидно спросил Александр.

— Совершить… ух… ну… принятие на себя… и в этом нет никакого сомнения, в чем мы можем убедиться… если посмотрим юридическую литературу… что это действие, это самозванство, было предпринято в собственных корыстных интересах с целью возвышения.

— Ладно, дайте мне сказать вам кое-что, — парировал Александр. — За прошедшие пять недель я не подписал ни одного документа, ни одного чека. Все они должным образом подписаны м-ром Джессепом. Я разослал большое количество распоряжений, но все они были подписаны мной с указанием моей должности, как личным помощником м-ра Хесслена. Я никогда не пользовался никаким другим титулом. Любое действие, когда бы оно ни было предпринято, было санкционировано м-ром Джессепом или руководителем того отдела, которого оно касалось. Верно, что они неуклонно следовали моим указаниям, но они несли ответственность за осуществление каждого действия.

— Как бы многословно вы ни говорили, — провозгласил Джуд Дайсон, — вы не можете отрицать, что вы создавали впечатление высшего авторитета, который вам позволял делать то, что вы делали.

— Мне не приходило в голову, — сказал Александр, — что быть авторитетным неприлично.

— По-моему, — сказал помощник окружного прокурора, факт самозванства, повлекший незаконную выгоду, установлен.

— Но, м-р О'Дей, — ответил Александр с самым невинным видом, — я не извлекал для себя никакой выгоды. Как личный помощник м-ра Хесслена, я продолжал получать свое обычное жалованье в размере ста долларов в неделю…

Хесслен начал посмеиваться. Где-то внутри него возник звук, как серия подземных толчков при землетрясении, звук поднимался вверх, усиливаясь, и наконец вырвался наружу в виде неистового стаккато: ха-ха-ха!

— Ваши расходы не увеличились? — требовал отчета Джуд Дайсон.

— Увеличились, в той же степени, как и прежде, — ответил Александр.

Хесслен продолжал хохотать: ха-ха-ха!

— В таком случае, — спросил помощник окружного прокурора, — можете ли вы мне объяснить, как, зарабатывая сто долларов в неделю, вы могли остановиться в номере отеля, который стоит пятнадцать долларов в день?

— В ожидании будущих заработков, м-р О'Дей.

Только теперь Хесслен подавил свой смех.

— Ну, будь я проклят! — воскликнул он. — Ну, будь я проклят! Сопливый щенок двадцати четырех — двадцати трех лет, зарабатывающий сто долларов в неделю, увольняет одного из лучших режиссеров страны, который получает семь тысяч в неделю, и запускает в производство программу на три миллиона долларов! Он командует сотрудниками студии, которые вдвое старше его, получают в десять-двадцать раз больше, они в десять раз опытнее, и этот нахальный щенок, проучившийся только несколько месяцев в школе стенографии, командует ими! И они это принимают! Всей группой принимают от такого щенка! Какой вывод вы сделаете из этого, джентльмены?

Хесслен быстро переводил взгляд с Джуда на О'Дея, которые выглядели растерянными, не понимая, как они должны ответить.

— Я скажу вам, какой я сделал вывод, джентльмены. Либо моей студией руководит группа шутов и идиотов, либо этот нахальный щенок прирожденный гений. Вот такой я делаю вывод, джентльмены. А так как я не хочу думать о себе плохо, что мог назначить группу шутов и идиотов руководить моей студией, я вынужден признать второе мое предположение, хотя все во мне противится этому. Джуд, вы можете возвращаться в Нью-Йорк, я не собираюсь возбуждать уголовное дело. М-р О'Дей, сожалею, что потревожил вас, теперь нам не нужна ваша помощь. Александр, пользуясь вашим влиянием, вы не могли бы в ближайшее время присмотреть для меня кабинет, учитывая, что мой собственный, кажется, занят.

— Я сделаю это, м-р Хесслен. И… м-р Хесслен. Вопрос о моем жалованье.

— Я полагаю, вы заслужили повышение. Как, по-вашему, сколько вы стоите?

— Я стою дорого, но для начала я должен получать пятьсот долларов в неделю.

Глава пятнадцатая

В середине двадцатых годов в Голливуде и его окрестностях было несколько странных домов: копии французских дворцов, колониальных особняков, английских замков, испанских гасиенд, коттеджей в стиле Новой Англии, итальянских вилл, ранчо Аризоны… Словом, это был апофеоз имитации экзотической архитектуры разных стран и эпох. Были там и другие здания, архитектуру которых можно назвать голливудско-фантасмагорической. Внутри этих домов можно было обнаружить водопады, а ванные комнаты напоминали оранжерею ботанического сада. Одна кинозвезда недавно купила за двести тысяч долларов кровать из резного дуба и черного дерева, инкрустированную золотом. Были дома, лишенные геометрических очертаний, с украшениями, похожими на живую природу: с чугунным литьем в виде усиков плюща, садовыми фонарями в виде растений, причудливо резными камнями… У другой кинозвезды над плавательным бассейном возвышалась личная часовня, купол которой был покрыт снегом из резного камня, словно бросавшего вызов солнцу — ну-ка, попробуй растопить его! Башни и башенки, купола и зубчатые стены, параболические кровли и арочные подъезды этих домов были достопримечательностями. У экскурсантов все это ассоциировалось с безумной эксцентричностью и безрассудной экстравагантностью голливудских знаменитостей. Впрочем, именно это и требовалось от кинозвезд.

Дом, который снял Александр, по этим стандартам был довольно скромным. Он любил его за то, что из всех жилых комнат виден океан, а каменные ступени вели вниз через скалы к маленькой частной пристани. Тут, в полном одиночестве, он мог нырять и плавать в крошечной бухточке, которая была ненамного больше плавательных бассейнов Голливуда.

Он впервые жил за пределами большого города и обнаружил, что деревья за окнами, редкостные цветы, вьющиеся вокруг террасы и по стенам дома, непрерывно изумляют и радуют его. Он был покорен океаном — таким неведомым, глубоким и холодным, утешающим своей безмерностью. Временами ночь благоухала так, словно все парфюмеры мира собрали здесь редкостные ароматы духов, а временами воздух наполнялся сильным, резким запахом океана.

* * *

«Дорогой Пауль, Ваша телеграмма с поздравлениями значит для меня больше, чем я могу выразить словами. В последние месяцы, хоть я и не писал, но много думал о Вас, о времени, проведенном с Вами в Нью-Йорке, о наших долгих беседах, которые для меня так много значили. Я давно хотел написать Вам, но как-то не решался. Я не знаю, одобряете ли Вы меня и надо ли мне в письме к Вам оправдываться или, напротив, выдержать тональность хвастливого триумфатора. Я сам еще не уверен, каким оно должно быть, это письмо, но Ваша телеграмма прибавила мне смелости и надежды, что Вы все еще на моей стороне, хотя, возможно, и не полностью меня одобряете.

Во-первых, позвольте мне сказать, что не все, о чем Вы прочли в газетах, правда. В деле со Стаупитцем с моей стороны не было злобы. Я все еще считаю его великим режиссером и восхищаюсь им как художником. Я и сейчас уверен, что "Ночь во время праздника" — это фильм, который с художественной точки зрения должен был принадлежать Стаупитцу, если бы ему дали его закончить так, как он хотел, и тогда, когда он хотел. Я часто думаю об этом. Какая ирония, что я должен был достигнуть своего нынешнего положения за счет человека, которым я так восхищался и о работе которого мы с Вами говорили часами. Но то, что я сделал, было неизбежным. Если Вы захотите выслушать меня, то я смогу объяснить Вам кое-что лично.

Прежде чем так поступить со Стаупитцем, я много думал об одном нашем разговоре как-то ночью в Нью-Йорке, вызванном статьей Стефана Рейли. Я был крайне поражен тем, что Вы тогда сказали, передавая мне содержание его статьи, что тот, кто думает так, как мы, всегда потерпит поражение от Вилли Сейермана, потому что нас всегда мучают угрызения совести, чего они — Сейерманы — лишены. Я, кажется, помню, что Вы считали нас слишком трусливыми, слишком наивными, слишком неопытными и что из-за этого в конце концов Вилли Сейерман взял верх и все-таки нам пришлось уступить, потому что вся власть была у них. А все мы, отказавшись участвовать в коммерции, отказавшись бороться, сами себя лишили права сказать, к-а-к коммерция должна диктовать искусству. Мы согласились, кажется, что диктат коммерции в искусстве будет возрастать, потому что искусство стало теперь достоянием средств массовой информации, а это либо политика, либо бизнес. И, насколько я помню, мы согласились, что, учитывая эти обстоятельства, единственный благоразумный курс для таких, как мы, попытаться ухватить рычаги власти.

Теперь я понимаю, что, когда мы вели эти беседы, вы рассуждали диалектически, в том смысле, что выдвигали идею, чтобы проверить ее на прочность. Вроде бы мы не пришли тогда к определенному выводу о ценности этого конкретного аргумента. И вот я принял ваш аргумент и сделал дальнейший шаг, воплотил его в действие. Это все, что я могу сказать в оправдание моего поступка.

Абстрактно можно бесконечно рассуждать о его целесообразности и о том, выдержала теория испытание или нет. Может быть, "если начинаешь плясать под дудку дьявола, то начинаешь ему принадлежать". Это еще предстоит узнать. Меня заставила так поступить внутренняя убежденность, что я знаю, как надо делать кинофильмы, и могу заставить всех поступать по-моему. И лучше чтобы выпуском картин управляли такие, как мы с Талбергом, чем оставить это на Луиса Б.Мейера или Вилли Сейермана. Надеюсь, Вы поймете, что это не покаяние и не бравада.

Мне очень не хватает вас, Пауль, Вашей проницательности, Вашего понимания, Вашей широты и тонкого проникновения во все. Мне не хватает Ваших знаний, которые обширнее и глубже моих, Ваших советов, помощи и дружбы. Как было бы хорошо, если бы я смог уговорить Вас приехать сюда! Мое самое сокровенное желание — чтобы Вы работали на этой студии, скажем, в качестве литературного редактора, или как писатель в штате студии, или в любой другой должности, которая может Вам подойти. Я на самом деле разбился бы в лепешку, чтобы увидеть вас здесь, и мы могли бы великолепно проводить время. Правда, это чудесное место. Климат здесь сказочный — я купаюсь в океане даже в феврале. А если Вы захотите покататься на лыжах, то в нескольких часах езды отсюда, в горах, есть снег. Что касается девочек, то их здесь даже слишком много. Станете избалованным. Скорее приезжайте сюда.

Александр.»

* * *

Группа, ожидавшая в просмотровом зале прогона чернового монтажа "Жизни богача на широкую ногу", состояла из режиссера фильма Дэвида Уоттертона, контролера Сэма Фроуба, Сола Джессепа, распределителя ролей Мо Перльмана и руководителя отдела рекламы Пита Фентона, который только что кончил рассказывать анекдот про Александра Сондорфа. Клубы табачного дыма заполняли маленькую и довольно убогую комнату, а какова была степень нервного напряжения, можно было судить по хриплым смешкам, которые проскакивали то там то тут, как электрические разряды в тяжелый предгрозовой день. Александр вошел в просмотровый зал в сопровождении Лорны Дрисколл, блондинки лет пятидесяти с решительным выражением лица.

— Кажется, у всех хорошее настроение, — сказал Александр, уловив атмосферу смеха, еще витавшего в комнате.

— Ух, я рассказывал о вас клеветнические анекдоты, — сказал Пит Фентон.

— Надеюсь, смешные? — улыбнулся Александр, садясь на предназначенное для него место. — Порядок! Поехали!

— Александр, — сказал Джессеп, — Мо предлагает просмотреть несколько девушек, которые хотят сниматься в кино. Он предпочел бы, чтобы и вы были там. У вас есть время?

— М-р Сондорф, я очень ценю ваше мнение, — обратился к Александру Мо Перльман.

— Спасибо. Непременно посмотрю. После фильма устроим просмотр. — Он взглянул на часы. — Сколько идет фильм?

— Час пятьдесят пять, — сказал режиссер Дэвид Уоттертой. — Вам кажется, что это немного длинно?

— Давайте посмотрим картину, а там решим.

"Жизнь богача на широкую ногу" — это история нью-йоркского мальчишки из рабочей семьи. Привлекательный и обаятельный мальчик работал коридорным в одном из больших отелей и мечтал о такой же шикарной жизни, как та, что проходила перед ним. Мальчик находит благодетеля в лице богатого, воспитанного и образованного джентльмена, которого играет Адольф Менджау. Богач полюбил мальчика и принял к себе на работу в качестве секретаря. Стараясь во всем походить на своего благодетеля — предмет его восхищения, он приобрел лоск и грацию и впитал всю атмосферу мира богачей. В конце концов мальчик был принят в обществе, к которому всегда хотел принадлежать. У него даже завязался роман с богатой девушкой из влиятельной семьи. Когда он всего этого добился, внезапно обнаружилось, что его благодетель, которого он так уважал, просто самоуверенный мошенник высшего класса.

Психологическая подоплека фильма заключалась в том, что мнимые родственники — мальчик и богач мошенник — с глубокой нежностью относились друг к другу. Этот мошенник настолько естественно вел себя, что сохранил симпатии окружающих даже после того, как его разоблачили. На обаятельном поведении героя, который искусно втерся в доверие к людям высшего общества, и держался весь фильм.

Когда просмотр окончился и зажегся свет, все замерли в ожидании. Несколько минут, пока Александр собирался с мыслями, стояла полная тишина и все пристально смотрели на него.

— Вы добились удивительного перевоплощения, Менджау, — наконец сказал Александр. — Вначале ваш герой настоящий светский человек и ведет себя так, как от него ждут, — он забавный, жизнерадостный, изысканный, но к концу он еще и трогательный. Как ни странно, нас трогает до глубины души падение великого мошенника. Он, который в свое время надувал коронованных особ Европы, теперь опустился до того, что обманывает дочку владельца салуна в заштатном провинциальном городишке. Да, это и смешно, и трогательно одновременно.

— Вам понравилось, Александр? — пытливо смотря на него, спросил Дэвид Уоттертой.

— Могу сказать, что нас ждет большой успех, — провозгласил Александр. — То, что этот мальчишка играет так себе и им движет скорее сексуальный интерес, отметят критики, но это не должно тревожить публику. Я думаю, что, если что-то и надо вырезать, то мальчишку. Все сцены, где он один, без партнеров, — затянуты.

— Но вам понравилась картина, Александр? — снова спросил Дэвид Уоттертон.

— Это должен быть знаменитый фильм, — сказал Александр.

Заявление Александра сняло общую напряженность, словно фильм уже был принят публикой на ура. Если Александр сказал, что так будет, значит, так и будет.

— Как я его продам, — кисло спросил Пит Фентон, — если в его основе история двух мужчин.

— Продадите, — уверил его Александр, — не сомневайтесь. Это первоклассная вещь. Что касается современной точки зрения, мы что-нибудь придумаем. Главное, правильная реклама, чтобы фильм стал бестселлером. Покажем высшее общество, где в главной роли Менджау. В рекламе нужно сделать акцент на превращении мальчика-коридорного в великосветского льва. Это всегда вызывает ажиотаж у публики. И ни при каких обстоятельствах даже не намекать, что Менджау — обманщик. Вся реклама должна основываться на том, как хорошо одетый Менджау великолепно играет роль. И давайте как-то подчеркнем: мы говорим в этой картине о том, что высшее общество настолько упоено собой, настолько подвержено самообману, что в нем лучше всех себя чувствует мошенник, больше всех имеет право блистать — профессиональный аферист.

Александр сделал паузу и впервые после окончания фильма улыбнулся.

— Поздравляю вас, Дэвид. Это прекрасный кусок работы.

— Покупка этой вещи была вашей идеей, Александр, и приглашение на роль Менджау, тоже, — признал его первенство Дэвид Уоттертон, чувствуя, что сейчас он способен быть щедрым на похвалы.

Александр повернулся к Мо Перльману:

— Теперь я посмотрю тех, кто пришел на пробу.

Лорна Дрисколл спросила Александра, нужна ли она ему, а то ей надо еще кое-что сделать в монтажной.

Александр согласился, что ей лучше уйти. Остальные сказали, что хотели бы остаться на просмотр. В приподнятом настроении, которое создал Александр, похвалив фильм, всем захотелось развлечься и поглазеть на девушек, пришедших на пробу.

По адресу первых четырех девушек присутствующие отпустили довольно жестокие реплики. Одной было сказано, что она так же выразительна, как картофельное пюре. По поводу другой отпустили довольно скабрезную шутку, что ее можно лишить невинности только с помощью электродрели. У третьей понравились ножки, но когда она начала двигаться, в зале раздался ужасающий стон. Про четвертую девушку сказали, что она сделана под копирку с Глории Свенсон. Пятую признали подходящей, и Мо Перльман предложил заключить контракт на семь лет с испытательным сроком на шесть месяцев, как это принято для внештатных актеров.

Во время просмотра всех этих кандидаток Александр не присоединился ко всеобщему жеребячьему веселью, а держался несколько отчужденно. Шестую девушку он мысленно назвал Джанет Деррингер. Поразительное сходство! Этого не может быть! Он забыл о Джанет и почувствовал себя немного виноватым, вспоминая, с каким нетерпением она ждала ответа, как надеялась…

Он подался вперед, чтобы лучше видеть. Она нервничала и чувствовала себя неловко перед камерой и слепящим светом юпитеров, и это сразу было заметно. Однако никто не делал саркастических замечаний. Но как только Александр увидел, что она шевелит губами, его сомнения рассеялись. Он вспомнил слова Джанет и улыбнулся. Он вспомнил так же, что Джанет была неестественной, когда ее просили что-нибудь сделать, но ее скованность исчезала, если она начинала болтать о том, например, что не любит тишины… Тогда он еще сказал ей, чтобы она постаралась избавиться от мысли о карьере в кино. А потом утешал ее и заверил, что она была хороша, и сразу что-то изменилось в ее лице, она стала общительной, открытой и очень непосредственно проявляла чувства, которые испытывала в тот момент.

А сейчас абсолютная правдивость ее мимики была какой-то трогательной, как трогателен ребенок с правдивым взглядом или выражением лица. Только эти моменты были мимолетны и не всякий мог их заметить…

Сразу после сыгранных ею сценок Александр взял ее с собой на "начинку для пирога с сыром", что на киношном сленге означало взять кинопробы с девушек, которые надевали купальные костюмы и располагались в заданных им стереотипных позах. И тут участие Джанет вдохновило оператора, и он сделал необычные снимки. Джанет обхватила себя руками, и оттого, что она, загорая, лежала на надувном матрасе, у нее с одной стороны застенчиво обнажился сосок. От нее исходило сияние. В этой сцене она была совершенно раскованна и не следила за собой.

— С такой хорошо мальчикам проводить время, — заметил Сэм Фроуб.

— Можно сказать, что в такого рода сценках она смотрится, — кинул реплику Пит Фентон.

— Что каждый из вас думает? — повернулся Александр к Мо.

— Посмотреть на нее — она куколка, Александр, — уклончиво ответил Мо.

— Дэвид, каково ваше мнение? Можете вы из нее сделать совершенство?

— Трудно сказать, Александр. Кое-что в ней есть. Я думаю, она приобрела лоск от множества людей, которые толкутся возле нее, что необычно для девушки с такой внешностью. Но она абсолютный неофит, не так ли? Ей придется всему учиться с самого начала.

— Пит, вы можете сделать ей рекламу?

— Уверен, что вы всегда можете продать "пирог с сыром", но не все же забыли, что это Джанет Деррингер.

Возникла небольшая пауза, это имя никому ничего не говорило.

— Вы, парни, ничего не знаете о Джанет Деррингер? Она же девушка Вилли Сейермана! — сказал Пит.

— Ух ты! Правильно. Пит прав. Я слышал об этой цыпочке, — сказал Сэм Фроуб. — Это она. О, да, я ее знаю.

— Хоть убей, не представляю, как мы сделаем эту пробу! — сказал Мо Перльман.

— Я сделаю, — сказал Александр, — мне кажется, в ней что-то есть.

— Я не вижу в ней ничего выдающегося, — проронил Сол Джессеп.

— В ней есть какая-то печаль, которая просвечивает сквозь блеск, — это интересно мне и, думаю, заинтересует и публику, — сказал Александр.

— Какая такая особая печаль? — проворчал Пит Фен-тон. — Этот город кишмя кишит печальными девушками с грустным взглядом.

— Мне кажется, эта девушка способна на сильные чувства, и, думаю, она сумеет выразить то, что чувствует, — ответил Александр.

— Вопрос в том, — сказал Джессеп, — даст ли согласие Вилли Сейерман, если мы предложим ей контракт. Если то, что говорит Пит…

— Я не интересуюсь мнением Вилли Сейермана, — ответил Александр. — Мо, напишите ее агенту, предложите ей контракт. На обычных условиях. — Он встал и вышел из комнаты.

Спустя три дня м-р Перльман вошел в кабинет Александра с ответом от Льюиса Шолта, в котором говорилось, что, к сожалению, мисс Деррингер не может принять предложение, так как она уже заключила эксклюзивный контракт с фирмой "Сейерман интернешнл".

* * *

Александр мучительно размышлял, в каком автомобиле ехать на станцию встречать Пауля, и менял свое решение несколько раз. Сначала он хотел отправиться на "линкольне" с шофером. Студия предоставила ему эту машину в постоянное пользование. Но потом ему показалось, что это будет слишком официально и встреча с Паулем в присутствии шофера может помешать им вновь обрести друг друга. Тогда он решил поехать на собственной машине — "испано-сюизе" выпуска 1919 года, которую он купил у Джеймса Нельсона месяца два тому назад. Александр любил эту машину с таким романтическим названием. Ему нравился восхитительно исполненный серебряный аист, балансировавший на большом сверкающем капоте. Даже когда машина набирала скорость до 50 миль в час, не чувствовалось никакой тряски.

Но затем он снова передумал. "Испано-сюиза" была тогда шикарным автомобилем, и Пауль мог подумать, что Александр хвастается, и вообще это может подчеркнуть перемены в их общественном положении, что было бы неприятно.

Тогда Александр опять переменил свое решение и подумал, что, может быть, лучше взять такси, и даже попросил секретаря заказать его на определенное время. Но потом вновь переиграл, разозлился на себя, что так беспокоится о том, какое впечатление он произведет на Пауля. В последнюю минуту он отменил заказ на такси и отправился на своей двухместной "испано-сюизе".

Когда Александр увидел Пауля, сбегавшего к нему с платформы, он радостно раскинул руки, чтобы обнять друга как всегда. Александр не мог сдержать улыбку счастья и словно растворился в чистой радости.

— Вы выглядите совершенно фантастически, — сказал Пауль, хлопнув Александра по плечу грубовато и шутливо. — Боже мой! Да вы выросли! Меньше чем за год вы фантастически подросли! Но где же красная ковровая дорожка? Где духовой оркестр? Где танцующие девушки?

— Я не знал, что вас привлекают такие вещи, — ответил Александр, — иначе я обязательно обеспечил бы вам торжественный прием.

— В самом деле? И были бы танцующие девушки?

— Для вас что угодно, Пауль. Видеть вас — замечательно! Я правда так думаю.

— И для меня чудесно встретиться с вами и увидеть, что вы достигли больших успехов. Я предсказывал это. Разве не я это предсказал? Я и раньше всегда говорил, что этот тихий малыш затмит всех нас, — разве не так? Пока мы занимаемся болтовней, он делает дело.

Паулю понравилась машина Александра. Он обошел ее, изображая, что падает в обморок от восхищения. Он игриво похлопывал ее, будто она красивая девушка. А когда Александр влез на сиденье и взялся за руль, Пауль доверительно промурлыкал: "Машина что надо! Мне кажется, это то, о чем мечтал Мичел Арлен". Всю дорогу до Голливуда Пауль не умолкал и, как всегда, вел беседу в экстравагантной неподражаемой манере. Он вертелся на сиденье, разглядывая проходивших по улице девушек, болтая обо всем с отличавшей его легкостью.

Александр забронировал ему номер в "Амбассадоре". Пауль был в восторге. Ему понравилось, как выглядела комната, а так же горничная, и он не замедлил перемигнуться с ней в коридоре.

Вечером Александр дал ужин в честь Пауля, на который он пригласил Джеймса Нельсона, Дэвида Уоттертона с женой, Адольфа Менджау, Ирвинга Тальберга и Норму Ширер и двух самых хорошеньких девушек, каких только мог найти среди актрис, только что заключивших контракт со студией. Пауль всех очаровал. К четырем утра девушки были уже дома, а Пауль и Александр прогуливались по Уилширскому бульвару, обессиленные до головокружения от разговоров и нахлынувших новостей, которые они сообщали друг другу, и каждая из них была важная.

Впервые после приезда Пауля на миг установилась тишина, оба чувствовали себя слегка неловко из-за того, что выплеснули друг на друга так много новостей, что их невозможно было переварить.

— Они не собираются публиковать ваш роман? — спросил Александр после некоторого молчания, осознав, что это была самая серьезная новость, к которой он не отнесся с должным вниманием.

— Нет, никто, — сказал Пауль.

— Я не могу себе представить, чтобы роман оказался плохим; судя по отрывкам, которые я читал, и по тому, что вы мне рассказывали, он не может быть плохим.

— Плохим?! — возмутился Пауль. — Это шедевр, и поэтому они не могут принять его, он их раздражает. Они считают эту книгу непристойной. Тут уж их не одолеешь. Если для них половой акт — непристойность, тогда, конечно, эта книга непристойна, но это их вина, а не моя. Им кажется прекрасным, как вы понимаете, что потомство является на свет с помощью реверансов, или же от страстных поцелуев, или любого другого способа бесполого размножения. Но они не хотят допустить мысль о том, что секс — это не только острые ощущения, но он может быть и трагическим — может быть трагедией, разрушающей чью-то жизнь, рвущей человеческие связи, и поэтому его надо описывать самым честным образом и с не менее подробными деталями, чем, скажем, какой-нибудь ландшафт или обед. Да, этого они не хотят понять и допустить. Посмотрите, как ополчились на Лоуренса в Англии, на Стаупитца в Америке. Должно пройти лет пятьдесят, прежде чем то, что я говорю сейчас, будет принято.

— Пауль, мне бы хотелось прочитать роман.

— Вы прочитаете его, но там нет ничего такого, с чем вы могли бы работать, Александр.

— Увидим, — сказал Александр. — Осторожно! Смотрите под ноги, мы с вами чуть не упали. В какое время завтра за вами прислать автомобиль? Вы хотите поехать в студию?

— Конечно.

— После ланча, пойдет?

— Прекрасно.

— Значит, так, мне понадобится служебный автомобиль в середине дня, чтобы его подали к отелю. Хотите воспользоваться им раньше? Если вам надо будет куда-нибудь заехать до посещения студии, сразу скажите шоферу, чтобы он отвез вас. И нигде не платите. Только запишите где-нибудь.

— Вы опекаете меня, как еврейская мамаша, — сказал Пауль.

* * *

Александру нравилось водить Пауля по студии, и Пауль, казалось, был доволен тем, что видел. Он был очарован людьми, которых повстречал, — или делал вид, что очарован, и не критиковал студийные порядки. Александр побаивался, что Пауль с его цепким взглядом и сверхкритичным ко всему отношением может высмеять кинобизнес. Но все оказалось совсем не так. Это озадачило Александра, и в конце концов он прямо спросил Пауля, почему он не сказал ни одного критического слова по поводу того, что видел. Пауль улыбнулся своей очаровательной улыбкой и ласково положил руку на плечо Александра. Этот покровительственный жест несколько раздражал Александра.

— Нет, дорогой Александр, — сказал он, — если вы находитесь в публичном доме, не надо жаловаться мадам, что ее девочки не знакомы с произведениями Бодлера.

— Вы сравниваете студию с публичным домом! — воскликнул Александр.

— Ну что вы, Александр, не стоит понимать мои метафоры так буквально! У меня и в мыслях не было называть Голливуд публичным домом. Я далек от всего, что относится к публичным домам.

— Вы в самом деле презираете нас? И считаете, что я к этому причастен?

— В самом деле, я не знаю, что вы хотите сказать мне, Александр. Таков мой жребий, — я презираю Америку, но живу здесь, я презираю себя, но продолжаю жить. Из того, что я до сих пор увидел в Голливуде — не забудьте, я здесь новый человек, — мне не так уж много бросилось в глаза, чем можно восхищаться. Поймите меня правильно, Александр, я не особенно восхищаюсь мощностью электростанции, но я приветствую удобства, которые она мне доставляет. Вы не должны обижаться; то, что я сказал, не значит, что я не собираюсь наслаждаться, пока я здесь нахожусь.

— Позвольте мне спросить вас, Пауль, что вы думаете о том, как я поступил со Стаупитцем?

— Александр, у меня нет каких-то личных чувств к Стаупитцу, уверяю вас, что мои чувства принадлежат вам. На вашем месте я мог бы сделать то же самое, но пока я не могу сказать, что вы поступили правильно.

— Вы забыли о нашем разговоре в Нью-Йорке? Послушайте, Пауль, мой отец ненавидел кино, потому что по уровню культуры оно было ниже театра. Существуют люди, которые ненавидят небоскребы, потому что они заслоняют им вид на парк, но небоскребы открывают новые горизонты, и этого никто не мог предвидеть, пока небоскребы не были построены. Возможно, потом эти горизонты будут так же дороги людям, как прежний вид на парк.

— Александр, почему вы стараетесь оправдаться передо мной?

— Я не оправдываюсь, — коротко ответил Александр.

Глава шестнадцатая

Александр вел машину с большой скоростью, стрелка замерла на восьмидесяти. Это была прекрасная машина, и он был очень доволен ее чуткостью. Быстрая езда, с максимальной скоростью, на которую была способна "испано-сюиза", неизменно успокаивала его. Он любил ощущение скорости, любил возникающий при этом легкий ночной ветерок, охлаждающий его, когда он бешено давил на педали.

Впереди, в свете фар, возник силуэт. Александр притормозил и приготовился свернуть, если не удастся вовремя остановить машину перед этим препятствием. Теперь он разглядел, что какой-то мужчина размахивал руками, подавая ему сигнал. Что это? Сигнал остановиться? "Должно быть, несчастный случай", — подумал он и резко нажал на тормоз.

— В чем дело? — крикнул он мужчине, как только машина остановилась. Колеса дымились. Мужчина для безопасности отошел от края дороги, и его не было видно. Передние фары освещали только пустую дорогу. Нигде не было никакого транспорта, с которым могло бы что-нибудь случиться.

— М-р Сондорф? — окликнул его голос из темноты.

— Да! — Было совершенно тихо. — Черт возьми, что случилось? — спросил Александр, вылезая из машины.

Затем, внезапно догадываясь, он увидел, что тени становятся более различимыми и приближаются к нему. В его мозгу промелькнуло, что один из них знал его имя.

— Что вам нужно? — спросил Александр.

Он попытался вернуться в машину, но мужчина отрезал ему путь к отступлению.

— У меня с собой нет денег! — крикнул Александр.

— Нам не деньги нужны, Чудо-Мальчик! — сказал некто, чей голос он уже слышал.

И тут они набросились на него и стали молотить. Казалось, что удары порождены темнотой, как будто люди не имели к ним отношения. Только боль дала ему знать, что его били кулаками в лицо, в грудь, по животу… Первые же удары опрокинули его наземь, и теперь нападавшие волокли его с дороги в чащобу. Рот его был полон крови, от ударов в живот перехватило дыхание, он захлебывался собственной кровью. Затем руки ему стянули галстуком, поставили на ноги и, придерживая, превратили в боксерскую грушу. Они работали почти что беззвучно, били его в лицо, точно, с неторопливой тщательностью. Он не ног освободить связанные руки, а от его ног, которыми он лягался, нападающие старательно уклонялись или держались подальше. Александр почувствовал, что все кончено, что у него начинается рвота, и он упал вниз лицом. Ему казалось, внутри у него все разорвано, что кости все переломаны… задыхаясь, он спросил:

— За что вы хотите убить меня?

— О, мы не собираемся убивать тебя, Чудо-Мальчик! Это только первый взнос.

Боль, от которой он пришел в сознание, и сопутствующая ей паника были, кажется, хуже, чем само нападение. Александра сильно рвало, сознание то уплывало, то возвращалось к нему, как нить электрической лампочки, которая то вспыхивает, то гаснет перед тем, как перегореть окончательно. Он не сознавал, где верх, где низ. Ему казалось, что он пытается ползти наверх, вскарабкаться по вертикальной стене, а когда он упал навзничь, у него было ощущение, что он рухнул с огромной высоты… Земля все время уходила из-под ног, а удар, в ожидании которого все его тело страшно напрягалось, все откладывается и откладывается.

Он снова потерял сознание.

Когда Александра нашел дорожный патрульный, обнаруживший пустой автомобиль с горящими фарами, картина была удручающая: костюм вывалян в грязи, лицо распухло и все было в крови и темно-лиловых синяках, но тяжелых повреждений у него не было. Его избили умело, настолько, чтобы не убить его. Полиция не могла найти ключ к разгадке, кем могли быть эти налетчики, но полицейские не сомневались, что это профессионалы. Только они не могли выдвинуть предположение, каковы были причины нападения, — разве что у Александра были враги, которые хотели рассчитаться с ним за что-нибудь. Александр все время помнил этот насмешливый голос: "О, мы не собираемся убивать тебя, Чудо-Мальчик! Это только первый взнос". Кто это был? Почему они на него напали? Возможно ли, чтобы их нанял Стаупитц? Уж у него-то был огромный счет к Александру. Но не в его характере было нанимать налетчиков, чтобы они дрались вместо него. Это было трудно представить. Говорили, что однажды он ударил Луиса Б.Мейера кулаком по носу, и было известно, что в Австрии он дрался на дуэли, но он был не из тех, кто нанимает гангстеров сделать за него грязную работу. Но если не Стаупитц, то кто же? "С тех пор как я взял студию в свои руки, — размышлял Александр, — возможно, я обидел с дюжину человек". Там были самые разные люди, такие, о которых он никогда не слыхал, но которые были на него в обиде.

По мере выздоровления, с уменьшением физической боли, он осознал с нарастающим ужасом, что, возможно, никогда не узнает, кто послал этих налетчиков.

* * *

Ночью он снова видел во сне человека со знакомым выражением лица, "его", которого Александр не знал, но чье присутствие в толпе он ощущал с леденящим чувством: это был "он", безымянный, который знает Александра и всегда следит за ним… Избиение, которому он подвергся, загадочная угроза, что это только "первый взнос", были похожи на ночной кошмар: один ужасный сон казался продолжением другого, как будто ожили все образы, родившиеся в его собственном воображении, и эти фигуры обрели реальное, физическое существование, словно для того, чтобы отнять у него последнюю надежду и защиту, — возможность проснуться.

Но он просыпался. Его нервы беззвучно кричали, требуя нембутала, чтобы избавиться от какого-то неопределенного страха. Что это было? Что произошло во сне, за миг до пробуждения? Что заставило скорчиться его тело, как будто он хотел убежать сам от себя? Это был бег без движения, но с таким напряжением и стрессом как при беге истинном. Он уловил свое отражение в зеркале — измученное лицо, как у спортсмена, который, собрав последние силы, преодолел себя, чтобы сделать последний рывок. Александр убеждал себя, что там, в пространстве, ничего нет, только пустая темнота. Но там что-то было, что-то, чего не было видно при свете электрической лампочки, что-то, от чего убежало его тело во сне: он не знал, что или кто это, знал только — от этого остался след внутри него, с левой стороны. Теперь, что бы ни случилось во сне, с какими бы ужасами он ни соприкоснулся, он слышал только эхо своего собственного крика, без видимого источника страха и без причины.

Когда он приходил в студию, то все время думал, что любое из этих почтительно улыбавшихся лиц может быть маской, за которой скрывается его враг, иногда ему казалось, что почтительная улыбка превращается в знакомый косой взгляд, и Александр не знал, было ли это результатом его болезненного воображения, попыткой разгадать секрет, изнурявший его, или это была мгновенная проницательность. Он становился холодным и подозрительным по отношению к любому, кто не подтвердил на деле своей лояльности. Он мог доверять Паулю, Джеймсу Нельсону, он чувствовал, что и Дэвид Уоттертон относится к нему хорошо, — это были люди, выигравшие от того, что он взялся руководить студией, но сотни других, с которыми он имел дело? Он был вынужден подозревать их всех. И живя все время в таком напряжении, в ожидании, что исполнится угроза, сути которой он не мог определить, Александр чувствовал, как понемногу разрушается его нервная система. Часто он был вынужден среди дня отправиться домой и лечь, чтобы собраться с силами и вернуть себе энергию, чтобы справиться со всеми делами на студии.

Теперь к его страхам добавилось еще одно опасение, что он не сможет справиться с делами. Хуже всего было, когда он внезапно испытывал чувство усталости, и тогда он впадал в панику. Это могло случиться в любой момент, неожиданно, в середине совещания. Тогда его сковывал ужас, отшибало память, сердце билось то учащенно, то замирало. Все смотрели на него, ожидая распоряжений, а он вспотевшими руками хватался за письменный стол, чтобы не упасть. Единственным выходом для него была его потрясающая способность говорить кратко: "Мы никуда не продвинулись. На сегодня все, джентльмены". Затем с величайшим усилием он вставал, не обращая внимания на испуганные лица присутствующих, шатаясь, добирался до туалета, где он садился, свесив голову между коленями, пытаясь собраться, унять отчаянное сердцебиение и принять неизбежность смерти. Только когда это ему удавалось, он начинал снова владеть собой.

А главное, невозможно было предсказать, когда такой приступ начнется. Казалось, что такое состояние не связано с внешними обстоятельствами. Это могло случиться в середине просмотра картины, или на вечеринке с коктейлями, или во время обсуждения сценариев, или среди ночи. Он отчаянно пытался выяснить, какова причина этих приступов, ему казалось, что обычно они возникают в ситуациях, когда ему трудно исчезнуть. Поэтому он избегал публичных сборищ, отказывался от приглашений произнести речь на обеде или занять место в президиуме на каком-нибудь большом заседании. Он всегда настаивал, чтобы на премьере фильма ему приготовили место у выхода, так, чтобы он мог ускользнуть незамеченным. Он ничего не предпринимал, чтобы исправить впечатление, которое он производил на общество: человека заносчивого, бесцеремонного и невежливого. Пусть лучше считают его таким, чем поймут действительную причину, по которой он мог внезапно прервать беседу и уйти. Его суровое молчание, которое считали проявлением скуки, служило маской, скрывающей внезапно охватившую его панику. Александр ощущал счастье и покой только в местах, которые он считал безопасными: в океане, или когда мчался на автомобиле, и в собственном доме. Он знал, что внизу есть прислуга и ее можно вызвать, нажав на кнопку звонка.

Он чаще, чем обычно, пользовался для работы телефоном или диктофоном. Он установил у себя дома кинопроектор и в те дни, когда он не мог высунуть носа из дому, чтобы отправиться в студию, ему показывали отснятый за день материал.

* * *

— Ну, как поживает инвалид? — бодро спросил Пауль.

Александр сидел в кресле-качалке под полосатым зонтом от солнца около бассейна, наговаривая на диктофон. Из дома раздавался звук слегка искаженного голоса Александра, — это машинистка перепечатывала то, что он надиктовал предыдущей ночью.

— Не так уж плохо, — ответил Александр, слабо улыбнувшись и сняв солнечные очки.

Когда он видел Пауля, у него всегда поднималось настроение. Иногда они ожесточенно спорили, но рядом с Паулем он чувствовал себя в безопасности. Его присутствие вселяло в него уверенность. Назначив Пауля литературным редактором, Александр взвалил на него кучу дел.

— Что сказал доктор прошлой ночью? — спросил Пауль.

— То же, что и все остальные. Что у меня ничего серьезного, простое переутомление.

— Вас жестоко избили, — сказал Пауль.

— Больше всего меня терзает, что я не знаю, кто это сделал. Терзает ожидание, что это случится снова и в любое время они могут выполнить свою угрозу.

— Послушайте меня, Александр, — сказал Пауль. — Если вы боитесь, что вас снова изобьют, почему вы не заведете телохранителя? Я ни на секунду не предполагаю, что он вам понадобится, чтобы защитить вас. Это нужно только для вашего спокойствия. Наймите личного шофера. Вокруг наверняка есть множество отставных полицейских, умеющих водить машину.

— Это сказочная мысль! — воскликнул Александр, возбужденно вскакивая, кровь прилила к его лицу, как от нюхательной соли. Он ожил. — И почему я не додумался до этого?! Сказочная идея! Когда в студии произошла схватка со Стаупитцем, мне на помощь бросился Фрэнки Брендано, он выглядит достаточно сильным… Пауль — вы гений! Я чувствую себя уже лучше. Какое простое решение! Я уверен, что получу на него лицензию из-за того, что со мной случилось.

— Лицензию?

— Лицензию на огнестрельное оружие.

— Вы хотите вооружить его? — Пауль удивленно рассмеялся.

— А почему бы и нет? Их может быть трое или четверо, а если пойдут слухи, что он вооружен, они дважды подумают, прежде чем сделать что-нибудь снова.

Пауль смотрел на него с молчаливым изумлением.

— Почему вы так смотрите на меня, Пауль?

— Вы никогда не перестаете удивлять меня, Александр. Минуту назад вы были деликатным, бледным юношей, погруженным в свои болячки, слишком хрупким, чтобы смотреть на солнце или на мир, и внезапно вы вооружаетесь…

Александр прервал его, рассмеявшись.

— Я шарахаюсь из крайности в крайность, — сказал он. — Знаете, я вдруг почувствовал себя намного лучше. Фрэнки может быть со мной, даже когда я захочу вести машину. Это прекрасно!

Как часто бывало с Александром, освободившись от страха, он испытывал прилив энергии, и нескончаемый поток идей выплескивал на собеседника. Он расхаживал по террасе, увлеченный планами на будущее.

— "Жизнь богача на широкую ногу" заслуживает большой премьеры, — говорил он, — поэтому я придержал фильм. Это первая картина, которая сделана мной с начала и до конца, от замысла по воплощения. Она должна произвести большое впечатление. От этого зависит все. Просто успех будет только подтверждением моего персонального положения, а этого недостаточно. Пока еще у меня связаны руки. Я не могу истратить больше пятнадцати тысяч долларов на покупку литературной собственности, не получив "о'кей" от Хесслена. Каждая картина, если мы не укладываемся в бюджет двести тысяч долларов, должна получить одобрение Хесслена. Половина людей, с которыми мы заключили контракты, ничего не стоят, это накипь, но я не могу уволить их, а значит, не могу принять тех, кто лучше. Поэтому приходится работать все время с никчемным материалом. Все те романы, которые вы убедили меня купить, я не могу пустить в работу. Есть у нас кто-нибудь, чтобы написать сценарии, найти хорошую режиссуру?

— Согласен, нет.

— Поэтому "Жизнь богача на широкую ногу" о-б-я-з-а-н-а иметь успех. Это дело моей чести, потому что я получил карт-бланш. Я знаю! Мы сделаем премьеру в новом кинотеатре Сейермана на четыре тысячи мест! Я поговорю с Вилли. Его собственная студия к открытию этого кинотеатра ничего достаточно значительного не сделала. "Жизнь богача на широкую ногу" — как раз то, что нужно для такого помещения.

Александр продолжал рассуждать подобным образом, перескакивая с предмета на предмет, а его мысли опережали слова.

— Я собираюсь сделать еще кое-что, Пауль. Я хочу встретиться с Генри Кейбом. Это под его диктовку мы определяем спорный потолок бюджета на съемку картин, Это его захлестывает дурацкая экономия. Чтобы обойтись без проявлений вежливости в телеграммах, я намерен лично поговорить с Генри Кейбом.

Через две недели Александр в сопровождении Пауля отправился на восток, чтобы встретиться с Генри Кейбом и завершить переговоры с Вилли Сейерманом о премьере "Жизни богача на широкую ногу". В Нью-Йорке было очень холодно. В день приезда они заказали ланч в ресторане "Ритц". Самые различные люди, которых Александр, как ему казалось, никогда не встречал прежде, подходили к их столику и поздравляли с "Жизнью богача на широкую ногу" — очевидно, о фильме уже ходили слухи. Джесс Лески и Адольф Зукор, сидевшие за соседним столом, кончили свой ланч и собрались уходить. Но вдруг вернулись, чтобы сказать Александру, что они слышали о нем столько замечательного… Дали ему номера телефонов и сказали, чтобы он звонил им, если ему захочется "поболтать".

Когда Александр устраивал Пауля в один из пансионов с табльдотом, служащий спросил:

— Ваш aide de camp[50]?

Александр, смущенный переменами в их социальном положении, немедленно уточнил:

— Мистер Крейснор — блестящий молодой писатель.

Но Пауль отмахнулся от такого объяснения и вставил:

— Блестящий и совершенно не печатающийся.

— Идиот, — пробормотал Александр, когда служащий отошел, но Пауль не выглядел смущенным.

— Мой дорогой Александр, — сказал он, — я не возражаю, что меня приняли за вашего aide de camp. Я могу возражать против слова "подручный", но aide de camp представляется мне прекрасной ему заменой.

По молчаливому согласию они избегали места, которые часто посещали до отъезда Александра в Голливуд.

— Мы хорошо проводили время вместе, — сказал однажды Александр, мысленно возвращаясь в те времена, когда Пауль показывал ему достопримечательности.

— Да, — сказал Пауль, — хотя я не знаю, как мы обходились тогда без цыплят по-крестьянски. Это означает, что человек может выдержать все.

Александр улыбнулся слегка застенчиво. Замечания Пауля всегда были сдобрены хорошим юмором, но тем не менее Александр немного обижался, чувствуя себя виноватым перед Паулем за свой успех, или принимал такие шуточки, потому что они, во всяком случае, преуменьшали его успех. Он открыл для себя, что лучше всего предварять его насмешки и отпускать шуточки первым. Обращаясь к официанту, Александр говорил, подбрасывая тему для шуток:

— О, опять цыплята по-крестьянски, только не это!

И оба они хохотали, приводя в полное недоумение всякого, кто не был посвящен в маленькие секреты их шуток.

В отеле "Уолдорф-Астория" у Александра был номер с анфиладой комнат, а Пауль занимал примыкающую к нему комнату с гостиной. На шутки Пауль был неистощим. Так, он заказал на завтрак "пылающую рыбу", и потом долго жаловался Александру, что вот Александр притащил его в такой задрипанный отель, где целых полчаса они не могут приготовить простенький завтрак — кофе и "пылающую рыбу". А однажды, когда Пауль попытался привести к себе явную проститутку, ему вежливо объяснили, что леди не разрешается находиться в комнате у джентльмена после десяти часов вечера, несмотря на то что джентльмен снимает комнату с гостиной. Тогда Пауль настоял, чтобы Александр спустился вниз, в вестибюль, и громко жаловался ему, что в этом вшивом отеле ему не позволяют привести к себе в комнату собственную маму, как будто он собирается переспать с собственной мамой!

После слезливого прощания с проституткой он всхлипывал:

— Прощай мама! Помолись за меня, мама!

Он мгновенно предотвратил гнев Александра, принеся ему искренние, глубокие извинения.

— Я был пьян, — объяснял он униженно, — в другое время я не посмел бы и думать о таком безобразии, чтобы привести проститутку в "Уолдорф-Асторию". Я знаю, — говорил он, — если я повторю что-нибудь подобное, я лишусь своего места и вы решите взять себе другого aide de camp.

— Пауль, ох, кончай дурить. Я устал.

— Всю жизнь, — продолжал Пауль, — я мечтал быть aide de camp Александра Сондорфа, а теперь, когда я достиг этого, я все разрушил. Разрушил из-за собственной глупости и неотесанности. Это спиртное… спиртное виновато!

Александр уложил его в кровать и в ответ на сердечное "Прости меня, мама!" только довольно, добродушно усмехнулся. Он и в самом деле, не мог даже рассердиться на Пауля.

— Простите, Александр, — сказал Пауль, когда свет был уже погашен.

— Ох, что за дьявол! — проворчал Александр, направляясь в собственную комнату.

* * *

Финансовым домом Кейб, Линдер и К° официально управлял человек по имени Стаффорд Димс, но Александр знал, что все главные решения принимал по-прежнему старина Генри Кейб. Кейб пытался уклониться от свидания с Александром, сказав, что в его преклонном возрасте — а ему шел восьмой десяток — он не может заниматься делами компании изо дня в день. Но Александр сыграл на хорошо известной любви старика к интригам и послал ему записку, в которой говорилось, что он хочет обсудить с Кейбом кое-что конфиденциально, а если он побеседует с Стаффордом Димсом, тот немедленно передаст об этом Хесслену. Такой ход Александра произвел желаемый эффект, и Кейб пригласил его прийти.

За две недели до их встречи Александр вместе с журналистом, занимавшимся финансовой информацией, — другом одного из знакомых Пауля — истратил кучу времени на то, чтобы разузнать как можно больше о Кейбе.

Кейб был одним из великих мастеров по созданию гигантских индустриальных объединений. Собрав дюжину или больше компаний, действующих в одной отрасли производства, и слив их финансы, он неизбежно начинал управлять ими. Надо было сделать это объединение достаточно сильным, чтобы поглотить более мелких конкурентов, которые пробовали сопротивляться, или, наоборот, усилить их, чтобы слить в новое объединение.

Иногда второе объединение, образованное в пику первому, финансировалось инвестиционными и страховыми компаниями, а также коммерческими банками, которые находились под контролем Кейба. Кейб никогда не занимался шахтами, строительством железных дорог, нефтедобывающей и автомобильной промышленностью или производством кинофильмов, но, поскольку эти компании возникали и им нужны были деньги для расширения, Кейб предоставлял им капитал, и делал это тогда, когда считал это целесообразным, так что в конце концов приобретал контроль и над этими компаниями.

Глава семнадцатая

Генри Кейб жил в пятнадцатикомнатной квартире, расположенной на самом верхнем этаже высотного здания на Парк-авеню. У него был отдельный вход и холл на первом этаже, где привратник и частный детектив, которые были всегда на страже, внимательно рассматривали посетителей, дабы удостовериться, что их ждут, и только тогда открывали им дверь лифта.

Какой бы привратник ни дежурил, один из секретарей Кейба всегда снабжал его списком приглашенных. Никого из тех, кто не был включен в список, в лифт не пускали. Когда Александр прибыл и назвал свое имя, ему немедленно открыли дверь лифта. Лифт был такого размера, что там могли поместиться пятнадцать человек одновременно. Внутри он был обставлен, как салон — с Французскими креслами, диванами, коврами, антикварными зеркалами, и освещался хрустальной люстрой. Лифт остановился на последнем этаже, и тут же из квартиры вышел дворецкий, открыл дверь лифта, затем взял у Александра шляпу и пальто и положил их в холле на один из двух сундуков пятнадцатого века, которые стояли в небольшом углублении. Между этими антикварными сундуками возвышалась статуя греческого бога Вакха, державшего бокал и виноградные гроздья.

Александр последовал за дворецким, пересек мраморный холл, не замечая ничего вокруг. Он видел лишь небо сквозь окна, расположенные вдоль стены, и испытал почти физическое ощущение большой высоты. Казалось, даже воздух здесь был разрежен. Его без проволочки провели прямо в кабинет Генри Кейба, и дворецкий объявил, как-то нежно мурлыкая: "Мистер Сондорф" — и тихо закрыл за ним дверь.

Кейб, в одних носках, стоял за высокой узкой конторкой. Он кончал что-то писать, целиком погруженный в эту работу. Когда вошел Александр, он сделал гримасу, а потом улыбнулся и поднял на него глаза.

— Сондорф, это вы тот парень, который домогался увидеть меня? Ну, и чем вы занимаетесь?

— Я руковожу студией Хесслена в Голливуде.

Голос старика был удивительно сильным: было странно, что он исходил из этого худого хрупкого тела с почти женским лицом. У Кейба были тонкие поджатые губы, маленький изящный нос, белоснежные волосы, подстриженные коротко, под ежик, они лежали на его голове подобно прекрасному ковру; глаза голубые, пронзительные, а кожа мертвенно-бледная. В комнате стояла ужасная жара, как в оранжерее, и у Александра было такое впечатление, что Кейб был одним из тех редкостных растений, которые сразу вянут, как только соприкоснутся со свежим уличным воздухом. Но это впечатление было обманчиво. Кейб смахнул какие-то бумаги с конторки на пол, где уже валялись телеграфные ленты с биржевыми новостями, смятые бумаги, как где-нибудь в редакции газеты. Выбросив бумаги, он решительно пересек свой кабинет, сел на маленький диванчик и стал надевать ботинки. Судя по тому, как он их надевал, Кэйб был довольно энергичен. Единственным звуком, проникавшим в комнату, было стрекотание пишущей машинки, извергающей один за другим листы, на которых давались сведения о том, каков курс ценных бумаг на фондовой бирже.

— По какому поводу вы хотели меня видеть? — спросил Кейб, зашнуровав ботинки. Его беспокойные руки все время рвали бумагу, а когда она превращалась в клочки, он бросал их через плечо на пол.

— Я хочу получить вашу поддержку, — сказал Александр, — чтобы истратить больше денег.

Кейб резко приподнялся.

— Вы хотите истратить больше денег?!

— Да.

— Киношники и так истратили слишком много.

— Ну, это с какой стороны посмотреть, м-р Кейб.

— Вы представляете себе, м-р Сондорф, что я должен знать, сколько вы там потратили, в вашей Калифорнии?

— Я думаю, что приступы экономии в большой степени исходят от вас.

— Вы так думаете?

— Да, я думаю, что некоторые вещи, на которых до сих пор настаивают, не очень благоразумны. Например, введенное правило, что выражения вежливости надо выбросить из телеграмм.

— Киношники слишком многословны, — провозгласил Кейб. — Нужно уметь вести дела, а не обволакивать каждую вещь в ласковые слова.

— Ласковые слова необходимы, м-р Кейб. Когда вы хотите послать жесткую телеграмму режиссеру на место съемки и в ней говорится, что вам не нравится тот способ, которым он делает некоторые сцены, вы должны это высказать словами с любовью и поцелуями, сказать, что вы верите в него, иначе вы рискуете потерять его навсегда. Истратив пять центов за слово, с реверансами и уверениями в уважении телеграмма приобретает ласковую интонацию, а когда такие слова выбрасываешь, то интонация становится угрожающей. "К сожалению, не можем дать вам больше десяти тысяч" — это звучит неприятно и, может быть, даже оскорбительно, но, если вы добавляете "люблю Германа и детишек", вы уберете жало из этой телеграммы.

— Ну, вы можете вернуть свои "любовь и поцелуи", м-р Сондорф. Что-нибудь еще?

— Да. У меня есть сценарий, и я хочу истратить на фильм полтора миллиона.

— Ну и прыжок! От пяти центов за слово до полутора миллионов долларов!

— Я думал, что этот разговор о телеграммах облегчит вам переход к следующей теме.

— А я не думаю, чтобы хоть какая-нибудь кинокартина могла бы окупить такую кучу денег.

— "Рождение нации" и еще совсем немного других картин.

— Огромное количество фильмов прогорело, и деньги потеряны.

— Знаю, но даже если мы потеряли деньги на таких картинах, то, делая экстра-фильм, с самыми лучшими актерами, какие есть во всем мире и которых мы сможем приобрести, мы расширим наш потенциальный рынок для других картин. Это увеличит количество зрителей. Каждая великая картина, м-р Кейб, даже если вы на ней и потеряли и если она воистину хорошая картина, заставляет людей, которые ходили на нее, посмотреть и другие наши фильмы.

— Я всегда верил, что придет какой-нибудь паренек и расширит рынок, — сказал Кейб.

— Я знаю, только я не согласен ждать. У меня нет времени ждать, когда придет кто-то другой и расширит рынок.

— Но вы молодой человек, очень юный, вам, наверное лет двадцать. Почему вы так торопитесь, м-р Сондорф? Даже я так не тороплюсь.

— Вы знали, что у вас много времени впереди, а я в этом не уверен.

Кейб встал, прошелся по комнате, расшвыривая ногой рваные бумажки, дошел до стеклянной двери, раздвинул ее и вышел в застекленный сад на галерее, по всему периметру окружавшей его квартиру. Это было время, когда Генри Кейб совершал ежедневную прогулку, трижды обходя по галерее свою квартиру, вдыхая ароматы заботливо выращенных растений и цветов; и это было так удивительно — сад на двадцать четвертом этаже над тротуарами Манхэттена. Здесь никто не мог за ним наблюдать, а сверху можно было увидеть только крыши немногих зданий. Если погода бывала хорошей, Кейб надевал пальто, и над его головой открывалось несколько стеклянных квадратов, чтобы пустить точно отмеренное количество свежего воздуха или солнечного тепла и света. Но сегодня было слишком холодно.

У Александра было странное ощущение, — он шел по этому тщательно возделанному саду, нагретому до температуры жарко натопленного дома, а вокруг не было ничего, кроме неба и простора.

— Вы не возражаете против прогулки? — спросил Кейб.

— Вовсе нет.

— Хорошо.

Некоторое время Александр молча шел рядом с Кейбом. Старик, казалось, не обращал внимания ни на цветы, которые так заботливо выращивали для его удобства, ни на небо, казавшееся безбрежным, как океан, на который смотришь с высоты маяка, ни на почти тропическую жару, от которой у него на лице не выступило ни капли пота.

— Почему вы не обратились с этим предложением к м-ру Хесслену? — наконец спросил Кейб.

— Я знал, что бесполезно заручаться его согласием без вашей поддержки.

— Но я представляю меньшинство держателей акций.

— Вы можете использовать ваше влияние.

— Почему я должен это делать?

— Потому, что вы… любите использовать свое влияние.

Кейб издал тоненький смешок, прозвучавший так, будто кто-то барабанил по жестяному чайнику.

— Вы считаете, что я наслаждаюсь властью, не так ли?

— Если это не так, то я не понимаю, почему вы мешали приобрести нам некоторые романы в собственность?

Кейб снова хохотнул, оценив по достоинству слова Александра.

— Я вас кое о чем спрошу, — произнес доверительно Кейб. — У вас от такого аппетита не заболит живот?

Они продолжали гулять в полном молчании. Молчание Кейба воспринималось Александром, как хитрый прием. Кейб словно укутался толстым одеялом, чтобы нельзя было прочесть его мысли. Да и стены галереи, вероятно, были звуконепроницаемыми, потому что сюда не доносилось ни одного звука как из квартиры, так и из города, лежащего далеко внизу. Александр тоже не сказал ни одного слова, когда они завершили первый круг. Заговорил Кейб.

— Я рад, что у вас нет потребности беспрерывно болтать. Только неврастеники считают, что они все время должны говорить.

После второго круга Кейб спросил:

— Я обхожу сад три раза, вам это не надоело?

— Нет, если это не надоело вам.

— Надоело дерьмо вокруг, но в моем возрасте остается небольшой выбор развлечений. — Он зорко посмотрел на Александра: — Слишком жарко для вас?

— Жарко.

— Знаете, что говорят обо мне люди? Они говорят, что старик Кейб поддерживает в доме температуру пекла, чтобы акклиматизироваться к месту, куда он собирается отправиться.

За этим последовал еще один жестяной смешок.

— Вы такое не слышали?

— Нет, не слышал, — сказал Александр.

— Люди думают, что, когда они состарятся, они не слишком станут цепляться за жизнь. А я противлюсь смерти, как черт, м-р Сондорф!

— Я в этом уверен.

— Очень приятно, м-р Сондорф, что вы сопровождали меня на прогулке, я с удовольствием поболтал с вами. Если вы захотите поговорить со мной о чем-нибудь еще, приходите, повидаемся. Я подумаю о вашем предложении. А теперь прощайте.

* * *

В оставшиеся десять дней до премьеры и открытия "Театра Сейермана" — Вилли решил дать театру свое имя — основное время у Александра поглощала реклама. В Нью-Йорке фирмы "Сейерман-Интернешнл" и "Г.О.Х. Инк" тратили огромные суммы, чтобы развернуть совместную кампанию по рекламе нового кинотеатра и нового фильма. Молодость, привлекательность, экстраординарность и быстрый успех Александра делали его, естественно, объектом внимания журналистов из газет и журналов. К тому же за последние полтора года о нем ходили разные фантастические сплетни и анекдоты. До сих пор он отклонял все просьбы об интервью, и это придавало ему некую загадочность, что еще больше привлекало газетчиков. Но теперь, для того, чтобы разрекламировать фильм, он был обязан стать доступным для прессы. Александр вызвал из Голливуда Пита Фентона для совместной работы с Теренсем Роули — специалистом по рекламе, который работал на Вилли. Вилли, вообще-то не расположенный рассказывать о себе, теперь вовсю занялся саморекламой. Стоило раскрыть газету, и сразу можно было увидеть фото Сейермана, обычно вместе с какой-нибудь очаровательной кинозвездой. Печатались интервью, где Вилли рассуждал о том, что он считал в этом мире неправильным, рассказы о чудесах и волшебстве "Театра Сейермана"…

Александр тоже очень много времени уделял интервью. Он был очень сердечен и гостеприимен, но не слишком коммуникабелен с журналистами. Он уклончиво отвечал на их вопросы, касавшиеся его лично, и не позволял им быть настойчивыми. Он не подтверждал и не опровергал ни одну из многих версий о том, как ему удалось взять под контроль студию Хесслена, он ничего не рассказывал о своей личной жизни и уклонялся от вопросов о девушках, неопределенно улыбался шуткам, когда обыгрывалось, что он "маменькин сынок". Но когда речь заходила о киноиндустрии, он разговаривал решительно, а о "Жизни богача на широкую ногу" — с чуть сдержанным энтузиазмом. Очень немногим журналистам, бравшим у него интервью, удавалось заполнить блокноты сенсационными цитатами, но большинству он в конце концов нравился. Журналистки обожали его и большую часть газетной полосы посвящали описанию его привлекательной внешности, сочетанию крайней молодости с решительностью, его прекрасным манерам, его трогательным "скромным" уходам от вопросов о девушках. Александр уже знал, как заставить "скромность" служить своим целям. С более серьезными интервьюерами он свободно рассуждал о конфликтах между искусством и бизнесом в кинематографии, отдавая должное гению Вальтера Стаупитца, но добавляя, "что если человек гений — не означает, что он всегда прав". Александр позировал фотографам, а поскольку на большинстве фотографий была видна шикарная обстановка, то в большинстве газетных заголовков обыгрывалась в различных вариантах «"Жизнь богача на широкую ногу" — Александр Сондорф»! Вскоре в Соединенных Штатах "жизнь на широкую ногу" стало ходячим выражением. Когда мальчик хотел пригласить девочку на угол в аптеку, чтобы выпить молочный коктейль, он говорил: "Пойдем со мной, будем жить на широкую ногу". А когда провинциальный щеголь вывозил девушку в большой город, люди говорили: "Смотрите, он приучит ее к жизни богача на широкую ногу". И врачи, предостерегая бизнесменов от излишеств и призывая их к более умеренной жизни, говорили: "Чуть-чуть многовато жизни богача на широкую ногу". Эта фраза бытовала не только в беседах, но и в иных сферах. Коул Портер включил эту фразу в одну из своих песен, социологи использовали ее иронически, сатирики — сатирически, моралисты и реформаторы громили ее с трибун и кафедр, придавая ей презрительный, уничижительный оттенок. В середине 20-х годов это была одна из фраз, что у всех на устах. Еще до премьеры оправдалось предсказание Александра, что "Жизнь богача на широкую ногу" будет знаменитый фильм.

В день премьеры Александру позвонила девушка и сказала, что обращается к нему по поручению м-ра Кейба. М-р Кейб благодарит за билеты на премьеру, но, к сожалению, вряд ли выйдет из дому и не сможет их использовать. Девушка поинтересовалась, не будет ли м-р Сондорф возражать, если один из этих билетов она возьмет себе, ей очень хочется посмотреть этот фильм.

— Нет, конечно, не буду возражать, — сказал Александр.

— В таком случае, — продолжала она, — не могу ли я попросить вас еще об одной любезности. Так как уже поздно и я не смогу ни с кем сговориться, не согласитесь ли вы заехать за мной?

Александр сказал, что не уверен, сможет ли он это сделать, у него еще куча забот. А если сможет, то куда именно?

— На квартиру, — сказала она.

— На какую квартиру?

— Квартиру моего дедушки, вы здесь уже были однажды.

* * *

К восьми часам вечера толпы народа, собравшиеся на улице, стали неуправляемыми. Они смели заграждения на перекрестке Седьмой авеню и Сорок девятой стрит и хлынули, оттеснив шествие мормонов. Вереницы машин: "минервы", "пирс-аррон", "линкольны", такси, "роллс-ройсы" рывками ползли сквозь слякоть и дождь. Кое-кто, доехав до пробки, теряли терпение и вылезали из машин, а их шоферы и лакеи, держа зонтики, прокладывали путь к навесу у входа в "Театр Сейермана". Периодически в толпе раздавался рев, людям казалось, что они увидели кого-то из знаменитостей: "Это Чарли… Чарли… Чарли-и-и! Это Глория Свенсон, это Глория… О, это Глория! О!.. Глория!.. Гей, Глория!"

Мокрые лица без стеснения прижимались к стеклам автомобилей, пристально вглядывались внутрь в надежде увидеть знаменитостей. Прожектора, направленные в толпу, высвечивали отдельные группы, обдавая их теплом, а кинохроникеры снимали возбужденные лица в различных ракурсах, прежде чем подъедут знаменитости и они запечатлеют их на пленку.

Люди пробивались ко входу сквозь снопы слепящего света, их фигуры казались сплющенными, а черты лица стертыми. Если им и удавалось увернуться от светового потока, то облегчение было минутным.

Внутри, в битком набитом вестибюле, воздух был спертый с примесью запаха от магниевых вспышек фотографов. У тех, кто попал в вестибюль, вырывался вздох облегчения, — "уфф" слышалось то здесь, то там: они стряхивали с пальто капли дождя, сбивали налипшую слякоть с обуви и разглядывали друг друга. Женщины смотрелись в ручные зеркальца, проверяя, не помялась ли у них прическа и в порядке ли грим на лице. Тут, в толпе, все было перемешано: пальто, меха, манто, форменные фуражки и складные цилиндры… В круглом фойе с двенадцатью мраморными колоннами была уже другая картина: голые плечи и веера из страусовых перьев, изящные золотые туфельки с каблучками из искусственного хрусталя, лаковые туфли, излучавшие сияние: словно по волшебству все преобразилось, и магическая непроницаемая стена оградила людей от непогоды и стужи.

Под громадной хрустальной люстрой, на овальном ковре с золотым вензелем "СТ" в центре, с цветочным узором, в середине которого красными и белыми гвоздиками было выложено имя СЕЙЕРМАН, стоял Вилли — во фраке, окруженный родственниками: с одной стороны — жена и две дочери, с другой — два брата и шурин. Глядя на входящих гостей через пенсне, Вилли излучал сияние. Каждый раз, когда ему представляли знаменитость (его персонал заранее получил строгие и четкие инструкции, кого представлять, а кого — нет), он позировал перед фотографами, принимая вид хозяина, приветствующего самых привилегированных гостей радостно и сердечно, причем делал это не столько для гостей, сколько для фотографов, широко улыбаясь при каждой вспышке. Он энергично тряс руку Гарольду Ллойду, обнимал и целовал Глорию Свенсон, и ее муж, маркиз де ля Фалэз де ля Кудресте снисходительно взирал на это.

Отто Кан удостоилась формального рукопожатия, техасская Гюинан не была представлена, но, проходя мимо, она послала Вилли воздушный поцелуй, который был экстравагантно ей возвращен. Майора Джимми Уолкера Вилли похлопал по плечу и стиснул обеими руками его руку.

К восьми пятнадцати, за пять минут до начала программы, появился Александр с компанией, которая состояла из Адольфа Менджау, Дэвида Уоттертона, его жены Деборы, Пауля и Сьюзен Кейб. Увидев, что они прибыли, Вилли погнал все свое семейство вперед, как театральный премьер приглашает всю труппу к рампе при финальном вызове на сцену. Он схватил Александра за голову с грубоватой родительской гордостью и вопрошал риторически:

— Кто открыл этого маленького гения? Я! Кто увидел, что талант сияет в нем божественным огнем, когда мальчик едва начал бриться? Я!

Александр представил свою компанию; когда он дошел по Сьюзен Кейб, Вилли просиял и сказал:

— Я очень рад встрече с вами. Однажды я имел честь делать бизнес с вашим дедушкой. Теперь позаботьтесь хорошенько о ней, Александр. Она прекрасная девушка. До чего же вы везучий! Вы потом присоединитесь к нам?

— Конечно, Вилли, — сказал Александр, — конечно. И он повел свою компанию дальше, поднимаясь по мраморной лестнице и показывая им комнату магараджи. Оттуда все хорошо было видно, и они рассматривали гостей, большой купол, украшенный по окружности горельефом, где были изображены возницы и колесницы, а рог изобилия чередовался с лирами, удивлялись размеру главной люстры и комментировали пристрастие к позолоте, которой было покрыто все, что только можно. Они останавливались, проходя по галерее бельэтажа, наклонялись и смотрели через мраморную балюстраду на огромное, сверкающее фойе, не уступающее по размеру Государственному бальному залу. Они то любовались, то негодовали, бросая взгляды на статуи и бюсты, стоявшие в нишах у входа в ложи.

Наконец, в восемь сорок пять все 4174 красных плюшевых сиденья с вензелями "СТ" на спинках были заняты, — верхнее освещение погасло. Сначала кинохроника показала процесс возникновения "Театра Сейермана" из развалин до его настоящего великолепия, — охи, ахи и кое-где аплодисменты. Потом снова темнота, да такая, что многие подумали — "перегорели пробки". И вдруг, тонкий луч света прорезал темноту и высветил пухлую физиономию Вилли Сейермана на сцене.

Звучным голосом Вилли провозгласил:

— Се врата светлые, высокие и величественные! Откройте нашему взору путь в Страну Чудес и явите нам царство фантазии, романтики и приключений. Давайте забудем повседневный труд под сим благословенным кровом. О, славный громадный зал! Твое волшебство и твое очарование объединяют нас в поклонении трону красоты! Да будет свет!..

После такого спича сцену залили потоки цветных лучей света, из которых, как из океана, вынырнул симфонический оркестр из ста десяти музыкантов, исполнявший гимн США "Звездно-полосатый флаг", а Вилли стоял на переднем плане по стойке "смирно" и на экране был портрет Президента Соединенных Штатов. Затем на экране показали поздравительные послания от Президента и почетных граждан, затем выступила грандиозная балетная группа, изобразившая в танце изобретение кинематографа Томасом Эдисоном, а также рост и развитие Голливуда. Кульминация наступила, когда дюжина лошадей прогромыхала взад и вперед по сцене и балетные танцовщики, как краснокожие индейцы, взбивая пыль, закончили свой номер.

После этого начался фильм. Как только имя Александра появилось на экране, Сьюзен Кейб, улыбаясь, повернулась к Александру. Но он сказал:

— Ни о чем не спрашивайте меня. Я только отвечал за создание этого фильма.

По ходу фильма Александр время от времени бросал взгляд на Сьюзен Кейб, проверяя ее реакцию, и она обнадеживающе улыбалась ему в ответ, а однажды одобрительно похлопала его по руке. Она почувствовала, что Александр обращает на нее внимание, и игриво прошептала ему на ухо:

— Здравствуйте, м-р Сондорф. Я так рада, что мы наконец встретились…

Он бросил на нее недоуменный взгляд.

— Вы впервые заметили меня, — прошептала она.

— О, простите.

— Ну, у вас была куча других важных забот, о которых вам надо было подумать! — Слово "важных" она сказала с легкой насмешкой.

— Да, — засмеялся он.

Блики света с экрана играли на ее лице, придавая ее чертам несколько смелое выражение — многое разрешающее и многое обещающее, постоянно удивляющее. Ее смеющиеся и любопытные глаза мимолетно кокетничали — казалось, она знала ох как много! — но она молчала. Ее лицо было четко вылеплено — признак породы. Ей шла широкополая шляпа с опущенными полями, у нее была несколько мальчишеская внешность, как у девушки, у которой нет нужды выставлять напоказ свою женственность. Очевидно, у нее был твердый характер, что ему нравилось. Она была неуловима, и не похожа на девушек, которые давали авансы ему в Голливуде, когда он их приглашал. Казалось, что сейчас между ним и Сьюзен идет молчаливое сражение, кто на кого произведет большее впечатление, — он на нее или она на него.

По аплодисментам в конце фильма нельзя было составить никакого представления — понравился ли он. Эта публика с таким же энтузиазмом аплодировала "Голливудскому балету", но, глядя на лица окружающих, Александр понял, что зрителям не было скучно, несколько минут у них был еще отсутствующий взгляд, значит, эмоциональные связи не оборвались с окончанием фильма — это хороший признак, очевидно, фильм захватил их.

— Очень хорошо! — сказала Сьюзен Кейб. — Как вы здорово придумали, сделать такой хороший фильм!

— Я не был его режиссером, — объяснил он, но стало ясно, что сказал о вещи формальной. На самом деле это был его фильм. Об этом ходила прекрасная легенда, и никто не хотел разрушать ее мелочными придирками. Прежде Дэвид Уоттертон никогда не создавал ничего выдающегося, он был только компетентным и бесцветным голливудским режиссером. Новым именем, захватывающим именем стало "Александр Сондорф". Когда он это осознал, то почувствовал, что от волнения у него закружилась голова. В фойе Вилли, уже один — свое семейство он отправил домой — кричал Александру, возбужденный, покрывшийся испариной (он пока не мог заключить его в ликующие объятия):

— Мы заказали стол в ресторане "На крыше Ритцы-Карлтона"!

При выходе из зала, Александру с трудом удавалось избегать похлопывания по плечу рук в перчатках, жадных глаз и требовательных объятий. Толпы людей, будто бы болтавших друг с другом, тайком разглядывали его и девушку, которая была с ним и, казалось, наложила печать на его успех. В ресторане их ожидало еще больше фотографов. Кое-кто из приглашенных гадали, кто эта девушка, что вместе с ним, другие судачили "он с Сьюзен Кейб", вытягивали шеи и разглядывали их.

Перед камерами они стояли вместе, прикованные друг к другу ослепительной вспышкой, словно фотопленка уже соединила их узами. Тесно прижатые друг к другу под возбужденным натиском окружающих, они сияли в унисон. Когда он ее поцеловал, то ощутил вкус не такой, как у других девушек. От нее исходил аромат избранности, привилегированной девушки, ее поцелуй становился наградой, поцелую придавали тончайший аромат миллионы ее семьи. Это был букет утонченных духов, платья и еще чего-то совсем не похожего на поцелуи других девушек.

После того как они поужинали, и очаровали сотни людей, и блеснули остроумием друг перед другом и перед всеми остальными, они остались наедине в такси. Александр сказал в шутку:

— Поедем ко мне в отель.

Ее смеющиеся глаза стали нежными, серьезными, осмысливающими приглашение, любовно играющими с ним. Это необычное предложение, похожее на деликатный пробный шар. Это был прыжок в неизвестность, к: возможной и такой пугающей интимности. В ее глазах такой прекрасный отклик на пущенный им пробный шар.

— Я хотела бы, — сказала она.

И эти слова, сказанные как бы в шутку, сделали ненужными все предварительные ухаживания и все стадии, обычно предшествующие близости.

От ее слов у Александра перехватило дыхание. Он и она улыбались и рвались вперед, перескакивая через все условности. И в момент согласия, пока еще только произнесенного, их обоих охватила такая острая дрожь, что казалось невозможным когда-нибудь испытать еще что-то подобное. Всю дорогу до отеля они не прикасались друг к другу, но в номере, когда он снимал с нее пальто, у Александра было трепетное ощущение, похожее на то, когда развертываешь самый драгоценный подарок. Она прошептала признательно, когда он слегка удерживал ее и они открывали друг друга:

— О-о-о… Вы дали мне почувствовать… так… так… — И сказала: — Вы должны сделать так, чтобы я захотела этим заниматься. — Улыбка еще витала на ее губах, когда ее рот приоткрылся. — Вы хотите этого?

Он кивнул, и она очень серьезно, очень аккуратно опустилась на колени, приподняв платье, чтобы не стоять коленями на тонкой ткани.

— Голливудские девушки делают это? — спросила она, серьезно глядя на него снизу вверх.

— Да, — сказал он, — но не так, как вы.

Она понимала, что от нее требуется сейчас, когда они еще не слились воедино, — должно произойти что-то, что не может повториться позже.

— Я хочу это делать с вами, — сказала она, — а вы?

— Нет, сначала дайте мне… мне нравится ждать…

Все время она наблюдала за ним серьезно, но как-то отстраненно. Он чувствовал, — все его тело собралось, напряглось в невероятно сосредоточенном ощущении. Ничего не могло быть острее и слаще этого момента, который был уже пройден и уже наступил следующий миг, когда это случилось. Через некоторое время она вдруг сказала:

— Теперь я не хочу больше ждать.

Он начал возиться с ее одеждой, но она велела ему не мешать и очень грубо, а не так аккуратно, как до этого, рванула подол платья и, приподнявшись слегка на ковре, ловко скинула что-то маленькое и непрочное вниз, с бедер и ног, отшвырнула в сторону и раскинулась. Даже при этом у нее сохранилось слегка надменное и насмешливое выражение лица. Он лег сбоку от нее, а она, улыбаясь, следила, как его руки движутся вверх, и смеялась от удовольствия и над внезапным испугом в его глазах, когда он кончиками пальцев определил ее готовность.

— О, да, — сказала она, — о, да, именно так, именно так. Это готовит меня. Это действительно горячит меня, — она опиралась на локти, чтобы лучше видеть. — О! Это изумительно! — вздыхала она. — Это похоже на петтинг в припаркованном автомобиле! Нет, продолжайте, продолжайте, я хочу на первый раз именно так. Только вашей рукой.

И так как ее возбуждение росло, она оттянула корсаж платья и обнажила одну грудь, чтобы он мог ее видеть, и протиснула ее через кольцо своих пальцев, сделав ее тугой, и когда это случилось, это было быстрым маленьким спазмом, и она сказала:

— О-о-о! Это почти случилось, когда мы танцевали. Весь вечер я была на грани этого.

А чуть позже она спросила, любит ли он играть в игры, а он спросил:

— Какие игры?

— Игры понарошку, — сказала она. — Притворитесь, что вы собираетесь уходить, что вы больше не хотите. Тогда я должна сделать так, чтобы вы остались. Поняли? Теперь скажите вы, что вы не собираетесь продолжать. Скажите так. Именно это слово. А потом, я должна просить вас — сделать… понимаете…

Она уже целиком включилась в эту игру, в это притворство и была очень возбуждена.

— Продолжайте, — сказала она, — говорите, что я вам сказала.

Глава восемнадцатая

— Простите, м-р Фентон, — сказала мисс Пирс, манеры которой с каждым днем становились все более официальными, — но м-р Сондорф пока не может вас принять. Он разговаривает с Нью-Йорком, я позову вас, как только он освободится.

— Я подожду. Послушайте, скажите-ка мне, это она звонит ему или он ей?

— Это не ваше дело, м-р Фентон.

— О, ну что вы, милочка, не хотите же вы лишить меня такой захватывающей истории, как роман Чудо-Мальчика с Платиновой Тарелочкой. Держу пари, вы иногда подслушиваете. Не отрицайте, вы покраснели, мисс Пирс. Так о чем же они говорят?

— Вы грубый, любопытный человек, м-р Фентон.

— Ничем не могу помочь, бэби. Это у меня привычка газетчика. Скажите, а вы не вызываете треска, ну, этим, подслушиванием?

— Я отказываюсь от такого рода бесед с вами. Если вы не возражаете, я уйду, мне надо сделать кое-какую работу.

В комнату секретарши вошел Пауль и вопросительно взглянул на нее.

— О, м-р Крейснор, — сказала она, — м-р Сондорф хочет вас видеть, но в данный момент он на телефоне. Вы не против подождать?

— Я подожду. Пит, что с откликами?

— Отклики? Тратить все свое время на опровержения по поводу его романа! Я даже не знаю, обманут я или нет. Послушайте, вы знаете историю о голливудском артисте — кинозвезде, который пытался рассказать своему сынишке об Иисусе Христе?

— Даже если знаю, то я не удержал бы вас от рассказа, — улыбнулся Пауль.

— Ну, слушайте. Этот папа показывает своему мальчику огромное распятие в церкви и объясняет, что Христос — это любовь и что он умер на кресте во искупление каждого из нас, грешников…

— Да, — сказал Пауль, — надеюсь, продолжение не будет кощунственным. Мисс Пирс… чувствительна…

— Это самая моральная история, — сказал Пит Фен-тон. — Ну, так вот этот парень, кинозвезда, говорит, что Христос умер за каждого из нас.

— За каждого из нас? — спрашивает мальчик.

— Конечно, за каждого из нас, — говорит ему папа.

— Он умер за Президента Соединенных Штатов? — спрашивает мальчик.

— Несомненно, — отвечает отец.

— И за мистера Генри Форда?

— Совершенно уверен, — говорит папа.

— И за короля Англии?

— О, да!

— И за Луиса Б.Мейера?

— Я догадываюсь, что за Луиса Мейера тоже, — говорит отец.

— И за Вилли Сейермана? — вопрошает мальчик, глядя вверх с полным благоговением.

— Ну, — начинает папа…

После чего с креста взывает голос: "Кто-нибудь, дайте мне сойти отсюда. Я передумал".

Мисс Пирс издала слегка неодобрительный смешок. Пауль фыркнул, сдерживая смех.

— "Дайте мне сойти отсюда. Я передумал", — повторил Пит Фентон со смаком.

В этот момент открылась дверь кабинета и Александр высунул голову.

— Разве мы не назначили на двенадцать? — спросил он у Пита Фентона.

— Я давно уже здесь. Вы были на телефоне.

— Уже три минуты, как я кончил разговаривать.

— Простите, м-р Сондорф, это я виновата, — сказала мисс Пирс, одарив Пита Фентона мрачным взглядом.

— Все в порядке, мисс Пирс. Входите, Пит. Пауль, вы тоже войдете?

Прежде чем они уселись, Александр сказал:

— Теперь, Пит, может быть, вы скажете, что я видел все отклики на "Жизнь богача…"?

— Все важное, — ответил Пит Фентон.

Александр сел за стол и открыл большую папку, в которой были фотокопии дюжины статей и заметок. Он перелистал их, слегка хмурясь.

— Есть прекрасные заметки, — сказал Пит Фентон, — за исключением одной или двух. Не так хороши отзывы о мальчике, как вы ожидали, но чудесные о Менджау и о картине. Есть продажные заметки, Александр, — это делается очень умело. Я бы не захотел смотреть фильм, прочитав их.

— Картина имеет фантастический успех, — сказал Пауль.

— Да, — сказал Александр, — здесь все отлично. — Он протянул лист бумаги Питу Фентону. — Вы можете использовать это для рекламы. Выручка у Сейермана.

Пит Фентон внимательно изучал лист.

— 57 838 долларов за первую неделю. И четвертая неделя превзошла первую. Нечто из ряда вон выходящее…

— Частично это может быть за счет его театра, — сказал Александр, — нужно проверить, как идут дела в провинциях.

— Все в порядке. Пробные сеансы прошли великолепно, Александр.

— Это добрый знак, Пит, вы говорите, что я видел все отклики?..

— Ну, могло быть несколько незначительных штучек, о которых, по-моему, не стоит тревожиться.

— Вы это называете незначительным, Пит? — Александр достал из-под кипы бумаг копию "Ярмарки тщеславия" и перебросил ее Питу, который мрачно уставился на нее.

— Да, знаю я об этом, — признался он.

— Почему же мне не показали? Потому что отклик отрицательный?

— Послушайте, всем известно, что Стефан Рейли левый агитатор, который ни о ком и ни о чем слова доброго не скажет. Он паршивый писатель, чего еще?

— Я не интересуюсь вашими литературными суждениями, Пит. Я хочу знать, что вы предлагаете сделать?

— Я предлагаю проигнорировать ее, поскольку она этого заслуживает, — сказал Пит с чувством.

— Это и есть ваше предложение?

— Угу.

— Хорошо. Дайте ее сюда. Посмотрим ее вместе.

Спокойно расхаживая по кабинету, Александр начал читать ровным голосом, без эмоций:

— "Голливуд — это место, где гении встречаются не так редко, как можно предположить, просматривая их фильмы. Только на днях в городе было пятеро из них. Пользуясь правом выбора, я решил сосредоточить свое внимание на одном, на Александре Сондорфе, не только потому, что он самый молодой — по возрасту он соответствует Леонардо да Винчи, Гете и, конечно, Эдисону, — поскольку он вряд ли старше подростка, но так же потому, что нам преподали его, как образованного гения, а это делает его исключением, так как такая заявка не применялась к другим гениям Голливуда.

Я сосредоточил свой интерес на нем еще и потому, что некоторые давние друзья и коллеги, которых я прежде не подозревал в подхалимстве и нечистоплотности, объединились во всеобщей истерической гонке в похвалах, чтобы провозгласить "Жизнь богача на широкую ногу" первым фильмом, сделанным Александром, вернее под его покровительством, в Голливуде. Фильм был показан в мавзолее, который м-р В. Сейерман воздвиг на Седьмой авеню и Сорок девятой стрит и который мы должны будем окупить, хотя бы частично, если он уже не похоронил своего основателя.

Этот фильм основан на довольно хорошем романе Харленда Сталя, инсценировка осуществлена четырьмя писателями, режиссер Дэвид Уоттертон и главный герой — Адольф Менджау. С ним работают совсем немного актеров, а если вы посмотрите список, кому объявлены благодарности, вы найдете в нем имена людей ответственных за грим, костюмы, операторов, монтажеров, тех, кто делал декорации и осуществлял их перевозку. Но нигде вы не найдете указания, что конкретно сделал Сондорф в этой картине. А между тем на фасаде кинотеатра Сейермана огромная световая реклама, гласящая: «Александр Сондорф. "Жизнь богача на широкую ногу"», и никаких упоминаний об авторах, режиссере, главном исполнителе и людях, которые перевозили декорации с места на место.

Но я не был бы абсолютно честен, если бы не упомянул, что Сондорф внес все же определенный вклад в этот фильм, судя по сообщениям. Он обеспечил концовку. В романе разоблаченный мошенник предпочитает кончить жизнь самоубийством, чем жить без блеска и славы, которые были у него в прошлом, и мальчик, его протеже, поклонявшийся ему, как прирожденному представителю стиля и обаяния, присущих высшему классу, цинично отправляется продолжать дело своего воспитателя и учителя, потому что он теперь непригоден ни для какой другой карьеры, кроме надувательства. А что происходит в фильме? В фильме, — и в этом предположительно проявился гений Сондорфа, — обманщик не обращает внимания на свое разоблачение и позор, а удостоверившись, что он направил своего подопечного на путь истинный, к исправлению, уходит и продолжает мошенничать, возможно, не на таком высоком уровне, но не менее обаятельно и подкупающе. У Сондорфа другие требования к славе, это человек, который, работая простым личным помощником Г.О. Хесслена, взял на себя смелость уволить Вальтера Стаупитца. Он выгнал его из студии и позволил студийному копу избить его, после чего он пригласил другого режиссера закончить фильм "Ночь во время праздника". Если такие поступки дают право называть его гением, то надо называть гениями чернорубашечников Муссолини. То, что Сондорф явно симпатичный молодой человек с репутацией маменькиного сынка, обладающий шармом, кажется, ослепило множество людей, привыкших встречаться только с более грубым типом голливудского магната.

Его способности обнадеживающе заурядны…"

Александр сделал паузу.

— Ну, пропустим о моих способностях, — сказал он. — Как утверждает Рейли, они обнадеживающе заурядны. Прочитаем теперь это: "Более того, он знает, о чем с кем говорить. В обширном интервью, которое он дал корреспонденту "Нью-Рипаблик", Александр Сондорф чувствительно и даже интеллигентно разглагольствует об искусстве кинематографии и не упоминает о деньгах. Но если вы возьмете "Варьете", вы обнаружите его точку зрения, также выраженную с чувством, на то, как можно увеличить кассовые сборы от фильмов, и не найдете упоминания об искусстве. И там и там, он производит впечатление знающего человека, и он так же свободно рассуждает: в первом интервью, цитируя слова Э.М. Форстера[51] о романе, во втором — ссылаясь на кассовые сборы, он обращается к десяти заповедям. Самое ужасающее в Сондорфе не то, что он делает то же самое, что и каждый киномагнат, а именно — деньги для себя и своих пайщиков, а то, что он успешно вводит в заблуждение некоторых людей, преподнося себя новатором в области культуры и уверяя, что он создает в Голливуде новую атмосферу. Если эта немощная юность является единственным хранилищем надежд нашей культуры в области механизированных искусств, тогда перспектива весьма мрачная".

Александр положил статью и поднял глаза.

— Ну, Пит? Эту статью вы предлагаете игнорировать?

— Как я сказал, Рейли только левый агитатор.

— Не хотите ли вы сказать, что эта статья оправданна? Что это честный, правдивый комментарий?

— Оправданна? — неуверенно повторил Пит Фентон.

— Это не честный вопрос, — вставил Пауль. — Он работает на вас. Неужели вы думаете, что он скажет вам, что статья оправданна?

— А что вы думаете, Пауль?

— Я думаю, что он сделал несколько ценных замечаний.

— Ценных замечаний?! — взорвался Пит Фентон. — Господи!

— Каких, Пауль?

— Относительно анонса на фасаде кинотеатра.

— Угу. Еще что?

— Изменение концовки.

— Есть ли в статье что-нибудь, что вы считаете нечестным?

— Возможно, он не знает всех обстоятельств в деле со Стаупитцем, и тон всего этого… ну, недружелюбный. Он берет частный случай и подгоняет факты под этот случай. Вы можете взять эти же факты и сделать из них совсем другой вывод. Это зависит от того, кому вы симпатизируете.

— От начала до конца, — сказал Пит Фентон, — эта статья — скопище искажений и неверных истолкований. Это пятно на вашей личной репутации. Это издевательство над вашим вкладом… Это клевета. Мы можем подать в суд…

— Мы не собираемся подавать в суд, — сказал Александр.

— Вы можете внести его в черный список, это хочет сделать Вилли. Рейли — писатель, и он никогда не сможет продать свои произведения в Голливуд. Так надо поступать с этими сволочами.

— Что мы собираемся сделать, — сказал Александр, — это пригласить его сюда в гости.

— Этого подонка? Вы хотите пригласить сюда этого подонка?

— Слушайте внимательно, — перебил его Александр, когда на нас нападает человек масштаба Стефана Рейли, мы должны сделать выводы. Он прав насчет анонса и он прав насчет способа, каким ваши мальчики из рекламы обходятся со словами вроде "гений". Вся его статья основана на том, что люди столкнулись с завышенными притязаниями с моей стороны. Это моя ошибка. Я должен был это прекратить. Он ошибается по поводу концовки "Жизни богача на широкую ногу", и он заблуждается относительно Стаупитца, не прав он еще в одном-двух пунктах, но это его законная точка зрения, и когда на нас нападает такой человек, мы должны принять его замечания, мы не можем не обратить на них внимания. Я не хочу, чтобы вы прятали от меня такие вещи, Пит. Я хочу знать, кто нас атакует и почему, и когда нападки исходят от влиятельных газетчиков и писателей, я не хочу вносить их в черный список, или разоблачать, или делать что-нибудь вроде этого. Напротив, я хочу предоставить им все возможности подробно узнать, как мы работаем, и что мы делаем, и в чем наши трудности, и чего мы пытаемся добиться. И если после того, как они все увидят сами, они все же нападут на нас, — это их право. Вам же надо проследить, чтобы слова вроде "гений" и "Чудо-Мальчик" не применялись ко мне ни в одном материале, выходящем из этой студии. Я считаю, хорошо бы выпустить статью, разъясняющую обязанности шефа студии, так, чтобы люди поняли, почему мое имя помещено в верхней части афиши.

Когда Пит ушел, Александр обернулся к Паулю:

— Будь я проклят, единственно, кто задел меня такими нападками, это Стефан Рейли. Это больно потому, что я много лет восхищался им; вы знаете, обидно, что он ничего не понял из того, что я пытаюсь сделать.

— Вы серьезно решили пригласить его сюда?

— Вполне серьезно.

— Думаете, он приедет?

— Может быть, нет, но я написал ему, что с уважением отнесся к его критике и считаю, что было бы ценно, если бы человек его положения приехал узнать все из первых рук и посмотрел, что происходит в Голливуде, а затем написать, без каких-либо ограничений обо всем, что он увидит.

— Такое письмо вроде бы намекает, что Рейли не точно знал, о чем он говорил в статье.

— Я постарался избавить его от подобного намека. Если хотите, можете прочитать письмо.

Александр позвонил мисс Пирс и попросил ее принести копию письма к Рейли. Когда Пауль прочитал его, то сказал:

— Да, хорошее письмо.

Почти через неделю от Стефана Рейли пришел ответ:

"Уважаемый м-р Сондорф! Как и ожидалось, Ваше письмо заинтриговало меня. Когда кто-то выступает с нападками, как это сделал я, и получает любезный и обоснованный ответ, он склонен думать, что хватил чуть лишку, по крайней мере, я. Получив Ваше письмо, я очень тщательно проверил каждое слово, которое написал о Вас, подозревая, что, может быть, я был не прав. Хочу сказать, что после длительных раздумий я пришел к заключению, что в моей статье все было обоснованно и вызвано вами. Заинтриговало и забеспокоило меня то, что после всех моих нападок вы захотели пригласить меня в Голливуд и предоставить мне свободу ознакомиться на месте со всей вашей деятельностью и написать об этом все, что я хочу. Такие приглашения нельзя отклонять. Вы должны были понимать это, когда его делали. Хорошо! Я принимаю! Но, по очевидным соображениям, не хочу приехать в студию в качестве гостя. Я надеюсь, что условия, на которых я принимаю ваше приглашение, не будут ложно поняты. В мое время газетчики сознавали, что, если вы с ними выпиваете, это вовсе не означает, что вы стали кровными братьями (а если они этого не осознавали, если они не отдавали себе в этом отчета, это было совсем плохо). В наши же дни я считаю, что должен специально это оговорить".

* * *

Стефан Рейли был высоким человеком с копной вьющихся седых волос. Он постоянно сутулился, так как все время приходилось наклонять голову, чтобы не стукнуться о притолоку. Его лицо было испещрено морщинками, как географическая карта, и эти морщинки придавали вес всем его выражениям, будто даже улыбка появлялась после длительных размышлений и борьбы. В отличие от его писаний, его поведение было не напористым, а почти застенчивым. Когда он выдвигал идеи, он делал это всегда в очень условной форме. Он был хорошим слушателем, в первые двадцать минут их встречи он дал Александру возможность высказать почти все, однако вежливо, но твердо отказался вести беседу о нем самом. Он сидел, слушал внимательно, часто меняя положение, сгибая и разгибая длинные ноги, перенося вес с одного локтя на другой. Когда Александр напомнил ему, о чем он писал в статье в "Нью-Рипаблик" несколько лет тому назад, он дал Александру закончить мысль, а потом сказал:

— Ну, да… Кажется, я говорил что-то подобное, и я все еще думаю, что художники брезгуют применением силы, но, видите ли, что я имею против вас (говоря это, он улыбнулся)… Я не считаю вас художником и поэтому возражал против того, что вы получили похвалу за "Жизнь богача на широкую ногу".

— Я согласен насчет афиши, — сказал Александр, — и вы могли заметить, что я это исправил.

— Когда я в последний раз проходил мимо, — сказал Рейли, — ваше имя все еще было написано сверху, в два раза крупнее, чем Менджау и в три раза крупнее, чем Сталь.

— Потому что это мой фильм. Я знаю, что вам трудно это принять, учитывая, что кто-то другой писал и кто-то другой режиссировал, а я даже не изменил сценария. Но я делал все эти вещи, только по-другому. Я принимал все важные решения, влиявшие на эти вещи. К примеру, Вилли Рэндольф Херст, может быть, не садился за пишущую машинку сам и не набирал свои передовицы, но это были его газеты.

— Я вижу, вы не очень скромны в выборе людей, с которыми сравниваете себя, — сказал, улыбаясь, Рейли. — Я работал в газете Херста и могу вас уверить, что никогда не выражал точку зрения Херста.

— Может быть, сознательно вы этого не делали, но уверяю вас, что он взял вас потому, что знал — в каких-то областях вы говорили то, что он ждал от вас, где вы в чем-то должны совпадать. Ограничивая вашу деятельность этими областями, он фактически давал вам возможность выразить его точку зрения. Когда он охотился за трестами и рэкетирами большого бизнеса, его устраивало, что вы разгребаете для него грязь. Но не думаете же вы, что он захотел бы дать вам написать статью против войны на Кубе, на которой осталось его сердце?

— Я должен сдаться, — ответил Рейли.

— Когда я говорю, что это моя картина, это не означает, что я неизбежно должен заставить людей принять мою точку зрения, это означает, что я соберу людей вместе таким образом, чтобы они дали мне результат, который мне нужен.

— Вы думаете, что такие поступки с применением определенных решений и силы делают вас художником?

— Я не знаю, что из меня вышло. Директор фабрики? Главный крутильщик рукоятки сосисочной машины — как прозвал меня Стаупитц? Продюсер? Для этого нет подходящего названия. Потому что то, что делаю я, невозможно выразить одним словом, — это не то, что делают Сейерман, или Зукор, или Гриффитс, или Де Милле. Что у меня есть — так это инстинкт, который подсказывает мне: "это возможно сделать". Когда я был мальчишкой, я считал, что все невозможно, все мне казалось слишком трудным: учить уроки, становиться старше, поцеловать девушку. А потом я сделал открытие, что все возможно. Когда я это осознал, я обязан был это "возможное" осуществить. Представьте себе парня, который знает, что часы сделать возможно, естественно, он захочет сделать часы или по крайней мере иметь сделанные часы. Может быть, я действительно не знаю, как их сделать, то есть как сделать детали, как их собрать, как заставить их работать. Мой вклад состоит в том, что я знаю — часы сделать можно, что они будут другими, будут отличаться от песочных или солнечных часов. Так вот, во мне есть этот инстинкт, а другие люди должны все осуществить на практике — они должны делать фильмы. Когда вы посетовали, что я изменил концовку романа, вы посетовали на то, что часы эти не песочные. Вам, может быть, трудно это принять, но я действительно считаю, что для кинофильма моя концовка лучше, чем у Сталя. Я считаю, что она тоньше, кинематографичнее, больше отвечает характерам. Я считаю, что в картине суицид выглядел бы мелодраматичным и фальшивым.

— А исправление мальчика?

Александр улыбнулся.

— В книге он испортился, в фильме — исправился. Все могло случиться. М-р Сталь, очевидно, пессимистичнее меня. Но почему бы нам не дать этому щенку преимущество — сомневаться.

Рейли засмеялся.

— Вы хотите меня убедить, м-р Сондорф, что в выборе концовки вы нимало не руководствовались соображениями о кассовом сборе?

— Я руководствовался тем, — сказал Александр, — что так могло случиться. — И он улыбнулся: — Естественно, я предполагал, что моя концовка — это то, что хотят увидеть миллионы зрителей, покупающих билеты на фильм.

* * *

В течение последующих недель Стефан Рейли сидел на всех совещаниях у Александра, вникал в стиль руководства студией, ходил на просмотры черновых монтажей и почти готовых лент, ходил с Александром на съемочную площадку, ходил с ним ежедневно в военный магазин на ланч и даже оставался в кабинете, когда Александр говорил по телефону о личных делах. (Александр не хотел, чтобы у Рейли создалось впечатление, что он пытается скрыть какую-то часть своей жизни.) После одного из таких звонков Александр сказал:

— Знаете, в конце концов вы будете знать обо мне больше, чем я сам о себе знаю.

— Для меня загадка, — проронил Рейли, — почему вы так раскрываетесь перед посторонним человеком?

— Я не считаю вас посторонним, — сказал Александр, — я хотел вам рассказать кое о чем, но я не мог этого сделать вначале вашего приезда, потому что тогда это звучало бы так, будто я пытаюсь смягчить ваше критическое отношение ко мне, но сейчас, кажется, пришло время. Когда я был щенком, мой отец однажды взял меня на ланч в Холланд Хауз, и там были вы. Он указал мне на вас, как на журналиста, который разоблачил коррупцию в одном из городских муниципалитетов, и, помню, это произвело на меня огромное впечатление. Я был захвачен картиной, возникшей в моем воображении, что человек средствами слова может бороться с судоустройством, с копами и законодательными учреждениями и… победить! После этого я читал все, что вы написали, и я узнал вас, и прежде чем что-то сделать, я думал, какова будет ваша предполагаемая реакция.

Александр улыбнулся.

— Поэтому мне было больно, когда я прочитал вашу статью обо мне. Возможно, вы были единственным человеком, причинившим мне боль в то время. Потому что я чувствовал, что если я вас потерял, утратил ваше одобрение, то, значит, я в чем-то не прав.

Рейли смотрел сурово и не улыбался. Он сказал:

— Я не желаю, чтобы вы мне это говорили.

— Простите, — сказал Александр. — Может быть, я не должен был этого делать.

— Когда употребляют слово "журнализм", — сказал Рейли, — это значит слишком большое знание об изучаемом объекте либо субъекте.

— Забудьте о том что я сказал, — произнес Александр. — У вас не должно быть угрызений совести из-за ваших нападок на меня. Вспомните, что я выгнал с работы Стаупитца, а это был человек, которым я восхищался. Вы можете выбрать ту часть человека, которая вам нравится, или ту, которая не нравится, но когда наступает время действовать, вы не можете его наполовину выгнать или наполовину напасть на него в печати. Публикация ваших статей — это такое же действие, как увольнение, и я считал, что ваше отношение ко мне более сложное, чем вы можете выразить в журнале. Как ваше одобрение, так и ваше порицание ничего не стоили бы для меня, если бы я почувствовал, что это результат каких-то уловок, основанных на симпатии или антипатии…

Рейли кивнул и ничего не сказал. Александр не мог уже произнести, что он чувствовал.

Во время совещания, когда он подводил итоги, он иногда бросал беглый взгляд на Рейли, чтобы уловить его реакцию, но его глаза всегда были непроницаемы и ничего не выражали. Рейли никогда не рассказывал о себе. Если во время беседы возникала полемика, он мог выразить свое отношение несколькими словами, но если люди с ним не соглашались, то никогда не спорил. Он только улыбался одной из своих вымученных улыбок и переходил на другую тему. Он был так молчалив и ненавязчив большую часть времени и старался, насколько возможно, сделать незаметной свою гигантскую фигуру, царапая свои заметки на клочках бумаги и на использованных конвертах, что Александр временами даже мог забыть о его присутствии.

* * *

Совещание было созвано для обсуждения рукописи, над которой работали трое писателей под руководством Пауля. Как обычно, Рейли сидел в стороне от остальных, на кожаном диванчике. Александр говорил писателям о том, что он считает неправильным в рукописи.

— На основании представленного варианта рукописи, — говорил он, — мы не можем найти визуального эквивалента для словесной игры. Это не смешно, потому что это требует слишком много титров: их так много, что публика не сможет их прочитать.

— Это не фарс, Александр, — сказал Пауль.

— Я знаю. Но мы должны еще воплотить мысль в картинах.

— Вы хотите вернуть нас к языку пещерного человека? — сказал Пауль саркастически. — "Большой-человек-пустой-живот, смотри-хороший-еда-лев, убей-хороший-еда-лев, набей-пустое-брюхо. Хорошо".

— Прекрасно, — сказал Александр, — это как раз то, что делает фильм фильмом, это зрелищно и это возможно сделать. Видите, абстрактную мысль можно передать визуально. Возьмем такой момент из Ветхого Завета. Я не очень хорошо знаю Библию, но этот момент я помню. "И обратился я, и видел под солнцем, что не проворным достается успешный бег, не храбрым — победа, не мудрым — хлеб и не у разумных — богатство, и не искусным — благорасположение, но время и случай для всех их. Ибо человек не знает своего времени. Как рыбы попадают в пагубную сеть, и как птицы запутываются в силках, так сыны человеческие уловляются в бедственное время, когда оно неожиданно находит на них"[52]. Это пример абстрактной мысли, но видите, как ее можно передать в образах. Это то, что может сделать кино. Мои претензии к рукописи таковы: она содержит слишком много абстрактных идей, которые невозможно передать в картинах, и поэтому вам приходится использовать так много титров, чтобы передать существенную информацию.

— Я чувствую, — сказал Пауль гневно, — что вы не стремитесь увеличить даже незначительную интеллигентность нашей публики, предлагая ей прочитать по ходу фильма, идущего полтора часа, всего несколько сотен простых слов…

— Я не знаю наших зрителей, — сказал Александр покладисто, — но я теряю интерес к будущему фильму в течение первых пяти минут.

— Если вы считаете, что надо подыгрывать обывателю, — сказал Пауль сердито, — то с вами бесполезно спорить…

— Ну что вы, Пауль, — ответил Александр, — это мы преодолевали сотню раз. Кинематограф — это не создание какого-то количества иллюстраций к словам и это не театр с диалогами, напечатанными на краях диапозитивов, он должен выражаться или собственным языком или никак. Даже когда мы пользуемся звуком, сюжет должен говорить картинами.

— И это называется прогрессом, не так ли? — сказал Пауль. — Назад, к общению на уровне пещерного человека? — Он фыркнул от отвращения и оттолкнул свое кресло, словно для того, чтобы выйти вон.

— Если мне позволено вмешаться, — послышался голос Стефана Рейли, сидящего в стороне, на диванчике, — как писатель, я не могу не откликнуться, будучи заинтересован в проблемах, о которых вы говорите, — сказал он. — Так что извините меня за вмешательство. Конечно, я симпатизирую точке зрения Пауля Крейснора. Преступно спустя много веков считать, что язык слов, развивавшийся и оттачивавшийся тысячелетиями до такой степени, чтобы быть способным выразить всю массу тончайших оттенков значения слов, можно отвергнуть и заменить языком картинок пещерного человека. Невозможно обсуждать Кьеркегора[53] на языке картинок. Но это значит, что вы обсуждаете не то произведение, которое нужно для фильма. Слова м-ра Сондорфа для меня не лишены смысла. Кинокартины, для того чтобы иметь успех, должны иметь собственный язык.

Этим вечером по дороге домой Александр собирался подвезти Пауля в его квартиру. Какое-то время они ехали молча, потом Александр закрыл стеклянную перегородку, отделявшую их от шофера.

— Простите, если показалось, что я сегодня был очень назидателен, — сказал Александр.

— Мне это было необходимо, — ответил Пауль. — Теперь даже Стефан Рейли на вашей стороне. Возможно, я не разбираюсь в кинематографии и, возможно, я не понимаю писательского мастерства. Наверно, вы должны позволить мне уехать, Александр. Здесь от меня немного пользы.

— Это смешно, Пауль, я очень полагаюсь на вас.

— Чепуха, вы просто мной увлечены. Ничего из того, что я предложил, не было внедрено.

— Я полагаюсь на ваши советы, на ваши суждения и на вашу дружбу, Пауль. Ну что вы, бросьте это, Пауль, вы достаточно часто мне об этом говорили. Вы потеряли уверенность. Просто вы не можете сразу ухватить, что такое кинематография, потому что вы способны мыслить в абстрактных категориях. Мое преимущество перед вами в том, что я никогда не мог абстрактно мыслить. Всегда я мыслил образами.

— Я могу ошибаться, такое случается даже со мной, — чуть иронически сказал Пауль. — Предположим, что через пятьдесят лет кто-то обнаружит, что действительно один из нас отставал на полвека от своего времени. Боже мой! Это же кошмарная мысль!

— Зачем ждать, — сказал Александр, — создание фильмов — это такая вещь, которая не может ждать суда потомков. Вы получите ответ быстро и безошибочно. Мне это нравится. Думаю, и вам тоже понравится, Пауль. Я всегда считал вас оптимистом.

— Так и есть, — ответил Пауль, — я таков. Но, поймите, я никогда не научусь писать, как пещерный человек.

* * *

К концу первого года, после того как Александр начал руководить производством фильмов у Хесслена, доход студии вырос до 13 миллионов долларов, а по сравнению с предыдущим годом вырос на 2 миллиона 633 тысячи долларов. Впервые за последние четыре года доходы взлетели вверх. Только "Жизнь богача на широкую ногу" дала за первый год 800 тысяч, и было установлено, что ее предполагаемый годовой доход составит сумму около 4 миллионов долларов, а на ее производство было затрачено чуть больше 600 тысяч. Несмотря на эти результаты, Хесслен все еще не разрешал Александру тратить больше 250 тысяч долларов на один фильм. Более того, Александр мог приглашать новые таланты только на место артистов, чьи контракты кончались и не были возобновлены. Хесслен настаивал, чтобы накладные расходы не увеличивались. Беседа Александра с Кейбом не дала видимого результата. Александр продолжал бомбардировать Хесслена докладными, доказывая, что, пока эти спорные ограничения остаются, они не могут соревноваться с такой потрясающей продукцией, как "Большой парад"[54], который может дать доход 10 миллионов. Но эти докладные не дали результата. Может быть, Хесслен думал, что для Александра это был удобный предлог, чтобы заключить новый контракт и повысить себе жалованье? Александр все еще получал 500 долларов в неделю. Учитывая, что Александр год назад зарабатывал всего пятую часть, Хесслен считал 500 долларов вполне достаточным для такого юнца. Он не отрицал, что Александр хорошо работал, руководя студией, но, с другой стороны, у всех компаний этот год был хорошим, и он хотел подождать и посмотреть, сохранится ли эта тенденция к росту доходов, прежде чем позволить компании увеличить затраты.

Эти ограничения беспокоили Александра, и он распространял слухи, что, может быть, он решится и рассмотрит предложения других компаний. Зукар просил его прийти на собеседование в любое время. И Уильям Фокс очень льстил ему и говорил, что Александр может перейти к нему, но не делал никаких определенных предложений. Александр знал, что, если он пойдет к ним и скажет, что он свободен и что они могут предложить ему контракт, он будет получать гораздо больше, но, похоже, ему не собирались платить такую сумму, которую он хочет. Однако, желая добиться своего, он должен был все организовать так, чтобы они сами пришли к нему. Тогда он мог бы продиктовать свои условия. Поэтому Александр поместил объявления в разных газетах, что он рассматривает исключительно предложения от компании "Метрополитен", и тут же сам дал опровержение, прежде чем это сделала компания.

Затем он позвонил Ирвингу Талбергу, чтобы лично извиниться за историю, которая произошла с ним, назвав ее недоразумением, и посетовал, что не понимает, как эта история могла попасть в газеты. Александр сказал, что на самом деле он вел переговоры, и сообщил об этом Талбергу только потому, что чувствовал себя обязанным с ним объясниться, но просил его рассматривать эту информацию как конфиденциальную. Такая тактика позволила Александру в течение двух недель создать достаточное количество противоречивых слухов, которые сделали совершенно невозможным установить истинное положение вещей. Теперь Александр начал получать приглашения на ланчи или обеды от Фокса, Луиса Б.Мейера, Зукара, Мэри Пикфорд, Гарри Уорнера и других. Александр стал принимать их приглашения. Фокс безо всяких оговорок обещал ему 800 долларов в неделю и без неразумных ограничений на затраты по производству фильмов. Александр сказал, что он должен подумать об этом. Он вел себя так, будто не слишком заинтересован, и это создавало впечатление, что он уже устроен. Когда Вилли Сейерман позвонил и пригласил его пообедать этим вечером, Александр почувствовал удовлетворение, это указывало, что владельцы студий поняли — этот вопрос надо решать безотлагательно.

Глава девятнадцатая

Когда Александр прибыл в Монмартр, где Вилли предлагал ему встретиться, он узнал, что туда приглашены еще одиннадцать человек. Если Вилли обманул Александра, создавая впечатление, что он хочет с ним встретиться немедленно, то теперь он умело сглаживал это впечатление, превратив намерение встретиться с ним лично в официальный званый обед. Вилли даже разложил карточки с именами гостей, обозначив, кто где должен сидеть. Александр увидел, что его место рядом с Вилли с правой стороны.

— Вилли, как поживаете? Вы не сказали мне, что я должен одеться для официального обеда.

— Вы прекрасно выглядите. Все, как должно быть, Александр. Я счастлив, что вы согласились прийти.

— С вашей стороны очень мило пригласить меня. Вы доставили мне удовольствие.

— Это вы доставили мне удовольствие, Александр. Вы замечательно смотритесь.

— Вы тоже, Вилли.

— Я чувствую это, Александр. Знаете, сколько мы получили в "Сейерман-театре" за эту неделю? 108 тысяч 377 долларов! Это рекорд за все времена.

— Поздравляю.

— Спасибо, спасибо, Александр, я ценю это.

У Вилли была манера интерпретировать каждое проявление общепризнанной вежливости как своего рода клятву верности.

— Я полагаю, вы знакомы со всеми, — сказал Вилли, махнув рукой в сторону гостей, словно они были просто статистами, одетыми для съемок. — Вы встречались с мисс Деррингер?

— Встречался, — ответил Александр, улыбаясь, и отвесил Джанет легкий поклон.

Он видел, что ее посадили на другой конец стола, с Теренсом Роули, специалистом по рекламе, работавшим на Вилли. Это было хорошо известное голливудское ухищрение. Когда выдающийся человек, женатый, хотел показаться публично с любовницей, он обеспечивал ее сопровождающим. Такой мужчина назывался "борода", он якобы был приглашен вместе с ней и составлял ей компанию в течение всего вечера. Каждый знал, что Джанет была девушкой Вилли, но скандал предотвращался тем, что их никогда не видели только вдвоем. Теренс Роули не интересовался девушками и потому идеально подходил для этой роли. Широкая публика, не осведомленная ни о его действительном предназначении, ни о его собственных склонностях, относилась к нему, как к одному из самых удачливых голливудских последователей Казановы, потому что он всегда фотографировался в компании самых прекрасных девушек. Роули было за сорок, и он, англичанин по происхождению, очаровательный при поверхностном знакомстве, был весьма нудным человеком. Александр почувствовал жалость к Джанет. То, что ее посадили в конце стола с Роули, и пренебрежительное отношение к ней Вилли давали понять другим гостям, каков, собственно, ее статус.

Все гости уставились в ту точку стола, где стояли Вилли с Александром. Александр достаточно побывал на таких званых обедах и знал, что целый вечер все головы так и останутся повернутыми под этим углом, что все глаза будут смотреть на него и Вилли, а все уши будут стараться уловить, о чем они говорят. Значит, Джанет из-за ее отношений с Вилли будет лишена даже обычного внимания, которое должна получать девушка с такой привлекательной внешностью. Остальные гости в различной степени были связаны с бизнесом. Человек по имени Гоувер, адвокат, работавший с огромным количеством фильмов, обнаружил, что его карточка, обозначавшая место, стоит рядом с Джанет. Это был очень важный господин, чрезвычайно респектабельный, и он почувствовал, что его унизили, дав место рядом с девушкой Вилли на конце стола, где, возможно, он провел бы большую часть вечера, созерцая затылок соседа. На мгновение он упялился на свою карточку, переглянулся с женой, сидевшей почти напротив него, и, изобразив на лице улыбку, набрался мужества спросить довольно грубо, нет ли какой ошибки в размещении гостей.

— Ошибки? — сказал Вилли, — ошибки? — Он притворился непонимающим, хотя для всех было совершенно ясно, о чем идет речь.

Наступило минутное замешательство, все стихли, видя, как Гоувер краснеет и подергиваются его губы.

— Да, — сказал Александр, нарушая тишину, — вы правы, это была ошибка. Я очень прошу позволить мне сесть рядом с мисс Деррингер. Вы должны были сидеть здесь, м-р Гоувер, не так ли?

— Да, верно, — ответил Гоувер.

Александр указал ему на свой стул рядом с Вилли и подозвал Гоувера, который уже направлялся на новое место с видом человека, который знает свои права и не собирается пренебречь ими. Александр подставил ему стул, удостоверился, что ему удобно сидеть, и направился к другому концу стола, чтобы занять место рядом с Джанет. Девушка подняла на него глаза и пробормотала "спасибо". Несколько мгновений Вилли сидел совершенно тихо. Затем он встал и быстро прошел вдоль стола. Он остановился около Александра, щелкнул пальцами, подзывая официанта, и приказал: "Стул". Когда стул принесли, Вилли махнул рукой, показав, что все должны сдвинуться так, чтобы он мог сесть рядом с Александром. Как только это было сделано, м-р Гоувер обнаружил, к своему замешательству и смущению, что он снова оказался на дальнем конце стола, а все головы повернулись в другом направлении, лицом к новой точке притяжения, где находились Вилли и Александр.

— Как мило с вашей стороны, Вилли, прийти и сесть рядом со мной, — сказал Александр.

Вилли, сев рядом с Александром, показал свою власть, и теперь не видел оснований скрывать, что было у него на уме.

— Александр, — сказал он, — знаете, я всегда очень верил в вас, с самого начала. Теперь я слышал, что вы хотите покинуть Хесслена, и, естественно, я заинтересован. Скажите мне, вы уже где-нибудь закрепились?

— Вилли, — ответил Александр, — я не думал, что вы хотите говорить о делах.

— Нет нужды отгораживаться от вас, — сказал Вилли, — я прав? Мы давно друг друга знаем. Что предложил вам Фокс?

— Вы не можете конкурировать с ним, — заметил Александр.

— Почему вы уклоняетесь от моего решения, Александр? Я ничего не скрываю от вас. Конечно, я хочу вас заполучить. У меня уйма пайщиков, у меня кинотеатры, всем я должен руководить. Приходится тратить пропасть времени в Нью-Йорке. Мне нужен кто-нибудь здесь, кому я могу доверить руководство студией.

— Вилли, это, должно быть, скучно для мисс Деррингер, — сказал Александр, доверительно улыбаясь ей.

— Мисс Деррингер не собирается скучать, — властно сказал Вилли.

— Что вы предлагаете, Вилли?

— Вы скажите, что у вас на уме.

— Вы ходите вокруг да около, Вилли. Я взял на заметку ваше предложение, и, если вы хотите заполучить меня, я обдумаю это. Ради старой дружбы.

— Я предпочитаю, чтобы вы сказали, чего вы просите, — сказал Вилли. — Если вы пришлете мне ваши условия, я предложу вам кое-что забавное.

— Не стесняйтесь, Вилли. Испытайте меня. Приглашайте.

— Тысячу долларов в неделю, — сказал Вилли.

Александр рассмеялся.

— Это забавно.

— Тогда скажите мне, что вы хотите.

— Я заинтересован в том, чтобы у меня были развязаны руки, — сказал Александр.

— Разумно, — ответил Вилли, — все разумно. Повседневное руководство студией я оставляю в ваших руках, но я оставляю за собой последнее слово.

— Вы мне оставляете поиск талантов, отбор литературы для приобретения права собственности, затраты, составление бюджета фильма?

— В разумных пределах, — сказал Вилли, — вы знаете, я не безрассудный человек.

— Угу… Угу…

— Такое дело, как это, — сказал Вилли, — можно делать только на основе взаимного доверия, не все можно изложить на бумаге.

— Я помню, что у нас когда-то давно было затруднение с этим, Вилли.

— Вы собираетесь поминать это старое дело? Вот что я вам скажу, Александр, у вас не будет более честного дела ни с кем. Что бы ни говорил Фокс, я гарантирую вам самую порядочную сделку, потому что я всегда относился к вам скорее как родственник, чем как предприниматель или работодатель.

— Над этим я должен подумать.

— И что вы имели в виду, когда говорили о компенсации? Будьте со мной откровенны, не смущайтесь, мы давно знаем друг друга. Я не безумец. Если мы сможем прийти к взаимопониманию…

— Что я имел в виду? — повторил Александр. — Две тысячи пятьсот долларов в неделю… — У Вилли на лице появилось болезненное выражение, как будто из него выжимают последние соки. — И двадцать процентов прибыли от фильмов с гарантированным минимумом годовой компенсации в триста пятьдесят тысяч долларов.

Весь вид Вилли стал таким, словно его ударили ногой в пах, и это сделал человек, которого он считал своим другом.

— И это вы называете сделкой? — сказал он. — Это большой грабеж. Людей за меньшее сажают в тюрьму.

— Я же сказал вам, что вы не можете состязаться с предложением Фокса, — парировал Александр.

К концу обеда у Вилли заметно испортился аппетит. Он молча дулся, пока подавали первые два блюда, а потом попробовал вернуться к обсуждению контракта, но Александр болтал с Джанет и, казалось, был не заинтересован в продолжении разговора.

— Давайте забудем об этом, Вилли, — сказал Александр, подтверждая свои условия. — На самом деле я вам не нужен, и вы, без сомнения, не можете себе позволить нанять меня, так к чему расстраиваться?

Но Вилли расстраивало еще и то, что Александр уделял много внимания Джанет, вызывая ее на разговор и слушая, что она рассказывала, будто Джанет была важной дамой; можно было подумать, что он чего-то хотел от нее. Получилось, что его проигнорировали и эти двое, и его собственные гости за обедом, и Вилли почувствовал себя совершенно раздавленным.

После обеда, когда Вилли, Джанет, Теренс Роули и Александр ждали у ресторана свои машины, Роули, как всегда, тактично предложил удалиться.

— Вилли, здесь два-три парня из прессы, я им сказал, что могу выпить с ними…

Это давало Вилли право выбора — предоставить мисс Деррингер возможность самой добираться до дома или поручить это Роули. Вилли взглянул на Александра, соображая, может ли он выиграть хоть одно очко в этот вечер. Но Александр сказал:

— Я был бы рад проводить мисс Деррингер домой, если м-р Роули мне позволит. — Роули испуганно посмотрел на Вилли. Каждый знал, что это значит. — Мне кажется, мы не должны отрывать м-ра Роули от работы, — добавил Александр. — Так, Вилли?

— Он может проводить мисс Деррингер и вернуться. Я уверен, что мальчики из прессы еще будут здесь, — сказал Вилли.

— А зачем его заставлять делать то, что трудно? — мягко сказал Александр.

— Ему это не трудно, — ответил Вилли, — ему за это платят.

— За что ему платят? — невинно спросил Александр.

— За установление хороших отношений с прессой, — коротко ответил Вилли.

— О, я понимаю. Но мне вовсе не трудно проводить мисс Деррингер домой.

— Это не мое дело, — сказал Вилли, — но я не признаю такой вежливости. — Он пытался сдержать гнев.

— Я уверен, что на этот раз мисс Деррингер простит Роули, — сказал Александр.

— Не беспокойтесь обо мне, — сказала Джанет, — если это не по пути м-ру Сондорфу.

— Вовсе нет.

Подъехали два автомобиля, Вилли и Александра, и каждый шофер держал дверцу открытой.

— Делайте что хотите, — сказал Вилли, садясь в машину.

Александр показал Джанет на свой автомобиль с чуть преувеличенной галантностью, и Джанет, силясь удержать смех, села в него.

Была мягкая зимняя ночь, вызывавшая у Александра умиление и удивительное ощущение силы, держащей его и Джанет в рамках учтивости. Он открыл окно и наслаждался прохладным дуновением ветерка. Пейзаж был приятным, настраивавшим на дружелюбие, а горы казались близкими и доступными. Он повернулся к девушке. В ней было что-то очень привлекательное. Ему хотелось немного поделиться с ней своим могуществом. Или дать ей возможность чуть-чуть использовать его могущество и покровительство. Это было похоже, будто он находится в морозной пустыне, и у него есть одна упряжка лаек, и он встретил одинокую прекрасную девушку, которую нужно обязательно доставить в "Трейдинг Пост" к полуночи, и он это сделал, располагая всего одной упряжкой лаек.

— Почему вы связались с Вилли? — спросил Александр.

— Вы никогда не звали меня, — сказала она, деликатно напоминая ему, — и мой агент подсказал мне, что мужчины, которые давали вам пробные снимки, не заслуживают доверия.

Александр рассмеялся.

— Тогда у меня голова была забита кучей вещей, но я наверняка звонил вам, во всяком случае вашему агенту, связанному со студией, и он ответил, что вы уже заключили контракт с Вилли.

— Вы хотите дать мне контракт?

— Да. Разве Льюис Шолт не говорил вам?

— Нет.

— Ваша проба была удачной.

— Да? Это действительно так?

— Если хотите посмотреть, я буду рад это устроить.

— Мне бы хотелось.

В ее движениях и речи, и способе мыслить был какой-то подспудный, почти скрытый ритм, тайный метр свободного стиха, было что-то едва уловимое, и то случайно. И была легкая печаль, похожая на тень памяти, которая лежала на ее лице, даже когда она не была несчастной, но придавала задумчивость выражению лица.

— Почему вы подписали контракт с Вилли? — допытывался Александр, и понял, что его голос звучит жестче, чем он хотел.

— Почему? Вы имеете в виду, почему я с Вилли?

— Да.

— Я догадываюсь… — Она попыталась уйти от ответа, и ее лоб тревожно наморщился. — Я хотела, чтобы было какое-то существо, на которое я могу положиться… Вы знаете, что я имею в виду… У меня никогда не было такой уверенности, я не доверяла своему собственному суждению. — Она засмеялась. — Мне всегда нужен был кто-то, кто сказал бы мне, что я права, чтобы я почувствовала себя уверенной. Так было и в школе. Я никогда не считалась хорошей ученицей, хотя часто предчувствовала, что знаю правильный ответ, я все равно не была уверена настолько, чтобы поднять руку и сказать: "Я знаю, знаю!" — Она снова засмеялась. — Ну, я и вообразила, что Вилли должен быть именно такой опорой, потому что он всегда был уверен во всем, не так ли?

— Я хочу… я хочу, — сказал Александр, — сделать этот запрос прежде, чем вы подпишете контракт. Вилли собирается сделать что-нибудь для вас?

— О, да. Он говорит, что собирается сделать меня кинозвездой.

— Не думаю, что я могу вам это пообещать, — сказал Александр. — Я могу только пообещать попробовать вас в нескольких небольших ролях.

— Вы не должны беспокоиться обо мне, — сказала она, смеясь, увидев такую озабоченность на его лице.

— Я сделаю попытку. Я вам что-нибудь предложу. Один режиссер, который видел вашу пробу, сказал, что у вас есть способность привлекать к себе людей.

— Не волнуйтесь, я могу за себя постоять.

— И в отношениях с Вилли?

— Вы собираетесь подписывать с ним контракт? — спросила Джанет.

— Может быть, если он примет мои условия. Но и я могу за себя постоять. Почему вы смеетесь?

— Потому, что вы сказали это так твердо, а вид у вас такой нежный, будто вы безответный, как овечка.

— Это обманчиво.

— Знаю. Я слушала вас сегодня вечером, и я слышала рассказы о вас.

— Серьезно, что же мы будем с вами делать? Дадите ли вы, наконец, моим адвокатам взглянуть на ваш контракт? Я не доверяю Льюису Шолту. И пожалуйста, считайте меня человеком, к которому вы всегда можете обратиться. Вам нужно… немножко…

— Да, м-р Сондорф? — игриво сказала она.

— Вам нужно немножко защиты.

— А вы защитник, м-р Сондорф?

— Не знаю. А вы хотели бы, чтобы я им был?

— Пока я не знаю, какого рода это предложение.

Они оба рассмеялись. Александр чувствовал за нее ответственность, как гувернантка, которая следит, всегда ли она хорошо чистит зубы, не курит ли регулярно, и контролирует — не много ли она пьет и осторожно ли водит машину. "Это очень забавно", — подумал он.

— Где вы живете?

Интуиция ей подсказала, что он решительно хочет переломить свое отношение к ней.

— В отеле "Мекка".

— Вы живете в отеле?

— Да, я люблю гостиничную жизнь. В действительности "Мекка" это скорее отель-квартиры, там есть горничные, которые убирают комнаты, к тому же я никогда не умела хорошо готовить.

Александр дал адрес шоферу.

Оказалось, что внешний вид этой "Мекки" был, скорее, насмешкой над восточным стилем, — с луковичными куполами, с окнами в виде замочных скважин, украшенными витыми коваными решетками, большой двор, где росли старые пальмовые деревья и стояли припаркованные машины. Отель выглядел как декорация на съемочной площадке, причем такого сорта, что Александр немедленно выбросил бы ее. Автомобиль въехал во двор, ворот там не было, и подъехал ко входу в отель. Александр размышлял, должен ли он поцеловать ее, и моментально почувствовал неловкость. Если бы он ее поцеловал, то не даст ли она отпор?

— Ну, — сказал он, — пожалуйста, помните, что вы можете позвонить мне. Я говорю это серьезно.

Ее глаза смеялись, изучая его. Затем они стали почти торжественными.

— Вы собирались поцеловать меня после этого? спросила она.

— Кто сказал, что вы не сообразительны? — ответил он с легкой насмешкой.

— Разве не вы?

— Я ненавижу банальные ситуации.

— О! — Она выглядела слегка обиженной.

— Я имел в виду, — сказал он, — что после всего, что я говорил, это выглядело бы, будто я все время хочу загнать вас в угол.

— А если я приглашу вас на чашечку кофе, это тоже будет в "угол"?

— Какая забота! — засмеялся он, открывая дверцу и помогая ей выйти из машины. Он приказал шоферу подождать.

Они вошли в боковой вход, от которого у нее был ключ, чтобы избежать взглядов портье, который сидел в главном вестибюле. Ее квартира была на первом этаже в конце тускло освещенного коридора. Как только она нащупала в темноте ключи, они оба услышали, что внутри звонит телефон. Оставив дверь открытой, она бросилась к стене, где висел телефон, и спросила, задыхаясь: "Да?" Казалось, это была довольно односторонняя беседа, потому что она ничего не говорила следующие две или три минуты, просто издавая звуки согласия или несогласия. Квартира состояла из анфилады комнат, необычно выглядевшей кухни и ванной. Обстановка соответствовала наружному виду отеля: низкая тахта, заваленная подушками, кресла, покрытые фабричной имитацией шкуры оцелота, красный бархатный пуф с зажигалкой на нем, восьмиугольный стол с мозаичной столешницей и ножками в виде львиных лап, ширма с росписью, изображающей птиц в полете, две одинаковые напольные лампы в виде негритянских рабынь с обнаженной грудью — они держали факелы из гнутого дымчатого стекла, люстра из латуни филигранной работы с ободком из мельчайших цветных бусинок и четыре лампочки небольшого размера, подвешенные как колокольчики, которые держали в клювах головы птиц, вазы из дымчатого стекла и различные предметы из темной бронзы. Гостиная отделялась от спальни коваными дверями в виде ворот, через которые Александр увидел широкую неубранную постель с забавным пологом, скорее похожим на паланкин.

Джанет болтала, понизив голос, по телефону. Она повесила трубку и сказала "простите", а затем начала ходить по квартире, зажигая свет, который не сделал комнату сколько-нибудь светлее, но тускло осветил различные уголки. Первоначальная идея создать в отеле "Мекка" некую пышность для кинозвезд, значительно поблекла, и квартира имела слегка ущербный и потрепанный вид места, где слишком много людей не раздумывали, куда ткнуть сигарету, чтобы загасить ее.

Когда Джанет молча включила патефон и фонограф начал изрыгать музыку "хуч-хуч", Александр почувствовал себя ловким малым.

— Вам нравится? — спросила она, имея в виду квартиру.

— Да, — ответил он, — да…

— Простите за беспорядок, горничная приходит только через день, и сегодня, кажется, тот день, когда она не бывает.

— Не беспокойтесь, все прекрасно.

— Хотите выпить? Или кофе?

— А что будете вы?

— Крем де роз.

— Что это такое?

— Треть джина, треть сухого вермута, треть дюбонне и вишенка.

— Звучит удивительно заманчиво. Пожалуй, и мне тоже такое.

Она принесла ему напиток, звякая стаканами, потом выхватила вишню пальцами и отправила ее в рот.

— Извините, здесь нет соломки для коктейлей, и я обхожусь без нее, — она, смакуя, потягивала крем де роз. — Я не перестаю удивляться, — сказала она, — что вы так молоды.

— Раньше я был еще моложе, — ответил он, улыбаясь.

Ее отношение к нему было неопределенным, забавно-почтительным — он был такой важной персоной!

— С другой стороны, — сказал он, смеясь, — я никогда не был молод.

Она хотела вернуть его в прошлое и хотела быть для него тем, о чем мечтают очень молодые люди. Но они не говорили об этом, они чувствовали себя заговорщиками, которые собирались вместе восстановить настроение былых лет. Александр вдруг ощутил, что он утратил, став так быстро взрослым.

— Потанцуем? — пригласила она, поднимая руки и начиная двигаться под музыку.

— Простите, — засмеялся он, — не могу, никогда не учился.

— Каждый может танцевать.

— На переполненной танцплощадке я могу пошаркать ногами, но такие па, какие делаете вы, слишком трудны для меня.

Она с удовольствием засмеялась.

— Я так рада, что есть что-то, что я умею делать.

Он взглянул на часы, потом увидел ее затуманенное лицо и сказал:

— Меня ждет внизу шофер, — Затем, после паузы: — Джанет, я хочу, чтобы вы постояли за себя… и, помните, звоните мне в любое время.

— Не беспокойтесь, — сказала она.

Джанет подошла и стала около него, глядя снизу в его глаза, и он взял ее руки в свои, наклонился над ней и поцеловал ее в губы так целомудренно, как будто они были очень молодыми и он еще не занимал такого положения, как будто бы она могла отказать ему, когда он просительно посмотрел в ее глаза. Ее напряженное состояние заставило его улыбнуться, словно теперь он был намного старше нее. Снова, не торопясь, с заученным спокойствием он наклонился к ней и еще раз поцеловал. Соприкасались только их губы и руки. Они целовались недвусмысленно, и этот единственный контакт длился момент. Она подставила ему с готовностью губы, и это прикосновение было, как у детей, легким поцелуем, он походил на сложный спор, который сводился к одному пугающе простому выводу: их поцелуй разъяснил суть их отношений. Между ними внезапно не стало ничего не решенного. Не было спешки, и он ощущал ее рядом, чувственно и нежно, желая быть любимым без пресыщения, желая острых ощущений, которые заставляют играть кровь, и быть приятным — не отталкивающим.

Он заботливо стянул с нее платье, пока она стояла молча, и он обрадовался ее превращению из официально одетой женщины в эротическое видение: подвязки с оборками, прелестные трусики, обнаженные ляжки, чулки… Теперь у него было много девушек, которых он мог с легкостью получить, но в их заговоре с Джанет этого не было. Такое случалось с ними когда-то, когда это было невозможно, и дрожь от восхищения сохранилась до сих пор. Между ними протянулись нити этого настроения, и он касался ее так, как будто это было для него абсолютно новым. Ощущение шелкового нижнего белья заставило замолчать его рассудок, он чувствовал мягкую, как лепесток, плоть, и это имело вкус первозданного опыта. Она спустила трусики, подобно кому-то, кто возникал давно в его дневных грезах. Она позволила трусикам остаться, неуклюже обвившись вокруг колен, и наклонилась к стене, и сделала это возможным для него. Они вспоминали, как давным-давно держались за руки на многочисленных свиданиях и вместе смеялись, и долго думали друг о друге, и говорили о будущем, и танцевали на площади в толпе, и теперь то, о чем они оба так долго думали, с таким горячим ожиданием и боязливым предчувствием, — происходило. И все было так, как они мечтали. Ее лицо стало удивительно свежим, и каждое ощущение, казалось, застигало ее врасплох. В этом была красота истинного голода. Для них обоих это было, не более чем миг. Ему казалось это более унизительным, чем обычно, и вся обстановка подтверждала происходящее: рабыни с обнаженной грудью, державшие факелы, его автомобиль и шофер, ожидавший снаружи. Вилли, Роули, вульгарно-навязчивая мысль: "Как она к этому относится?" Ее обжег взгляд Александра, и она догадалась о его мыслях: для нее в этом не было унижения; он снова почувствовал к ней спокойную нежность и даже признательность. Она дала ему что-то очень сильное — память о мечте. Джанет была только частично удовлетворена и хотела его снова, немедленно. Он отнес ее на кровать и раздел. Теперь он ясно замечал все вокруг: что над ними абсурдный, похожий на паланкин полог, следы от стаканов на столе около кровати, тщательно рассчитанная мягкость освещения, тяжелый запах духов, корсет с причудливой бахромой, висящий на ширме, открытый комод с грудой скомканного нижнего белья… На этот раз он любил ее чуть отстраненно. Ее страсть трогала его, как игра на сцене. Ее лицо стало таким напряженным, таким выразительным, каким не было никогда в другое время. Он снова почувствовал почти романтическое отношение к ней. Она испытывала такую радость от плотского удовольствия! Александр тянул время, боясь огорчить ее, но все же сказал, что ему пора идти.

— О! — закричала она.

— Боюсь, что это так.

Он одевался быстро, осознавая, что она наблюдает за ним все время, как бы пытаясь заставить его помнить о том, что только что было между ними.

— Но я увижу вас снова? — спросила она.

— Конечно, я позвоню вам.

— "Вы нас не беспокойте, мы вас сами вызовем?"

— Нет, нет, во всяком случае, как я вам сказал, вы можете позвонить мне, что бы ни случилось. Я хочу этого. Но я позвоню и увижу вас снова. Я хочу.

По ее настоянию он взял номер ее телефона и записал на клочке бумаги.

— Вы можете потерять его, — сказала она встревоженно.

Он засмеялся.

— Знаете, хорошо бы все было так трудно, как найти номер вашего телефона.

— Даже если вы потеряете его, вам сообщат номер, стоит только позвонить в отель и сказать, кто вы.

— Я запомню это, — дразнил он ее и легонько поцеловал.

— О, не уходите, не уходите! — умоляла она.

— А, теперь вам нужно постоять за себя, — сказал он, уходя.

* * *

Две недели спустя, в маленьком городишке, сразу за мексиканской границей, Александр и Сьюзен Кейб поженились. Пауль был шафером. Другим единственным свидетелем был прохожий, которого подхватили прямо на улице. О новости не сообщали до тех пор, пока новобрачные плыли на "Мавритании" в Европу. Потом, через несколько дней, газеты были полны этой историей, и в Саутгемптоне они вынуждены были дать пресс-конференцию для репортеров, которые там их ожидали.

Книга 3

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава первая

Вереница автомобилей остановилась у подножия холма. Если оглянуться назад, через плоскую равнину можно было увидеть путь, который они проделали, — оставался след поднявшийся и еще не осевшей пыли. Жара. Солнце, похожее на кровавый апельсин. Александр ехал в головном, ведущем автомобиле, его новый черный бугатти "ла рояль — conpe de ville"[55] с огромным длинным капотом, открытым отсеком для шофера и тонко изогнутым щитком от грязи, который загибался назад плавно, как распущенные девичьи волосы. Фрэнки выпрыгнул из отсека водителя и открыл дверцу Александру, остальные тоже покинули автомобили.

— Привал мы сделаем у подножия! — крикнул им Александр.

Некоторые из нью-йоркских финансистов смотрели с опаской на крутой, скалистый путь, извивавшийся по склону к вершине холма, и один из гостей, промокнув лоб салфеткой с одеколоном, спросил:

— А есть ли какие-нибудь ослы, чтобы поднять нас туда?

— Мы не рассчитывали на развлекающихся посетителей, — быстро ответил Александр. — Это не очень далеко.

На Александре были кепи, джинсы "левис", заправленные в сапоги для верховой езды, и тропический китель офицера британской армии. Полевой бинокль висел у него на шее. Он начал карабкаться по склону, за ним следовал Фрэнки, неся маленький дипломат из крокодиловой кожи. На полпути Александр остановился и взглянул вниз. Нью-йоркские финансисты расстегнули высокие тугие воротнички, им помогали взобраться на скалы кое-кто из шоферов. Вилли Сейерман, одетый в бушменскую куртку и шорты, презиравший всякую помощь, быстро поднимался, кидая свое большое широкое тело вверх в крутом наклоне. Александр ждал, пока Вилли догонит его.

— Кто-то мог бы сказать этим нью-йоркским финансистам, как надо одеться, — сказал Александр.

— Я думал, что вы все предусмотрели, — с укором сказал Вилли. — Если у кого-нибудь из них случится сердечный приступ, не возлагайте на меня ответственность за все это.

— Они из тех, кто решил экономить расходы студии, — сказал Александр. — Они из тех, кто обвиняет нас в расточительности.

— Парочка ослов не разорила бы нас, — сказал Вилли.

— Это вредно для их морального состояния. Здесь трудное место, и никто не должен иметь привилегии.

— Правильно, Александр, правильно.

С другого уступа холма раздались шум голосов и суматоха.

— Есть более легкий путь наверх, — поделился Александр, — но этот путь более впечатляющий. Это больше их проймет. Они хотели посмотреть, как мы делаем картины, — пожалуйста. Немного физических упражнений не повредит им. Потом они выпьют и почувствуют себя настоящими мужчинами.

К тому времени, когда они добрались до вершины, с Вилли градом катился пот. Наконец они очутились на широком плато и взглянули на узкую долину с пробегавшей через нее речкой. Внизу более трехсот фургонов выбрались на берег, который был ближе к смотрящим, а три фургона находились в реке, около трети пути до берега. Один фургон был опрокинут, и подсобные рабочие на берегу удерживали его с помощью веревок, чтобы его не снесло потоком. При необходимости эти веревки можно было ослабить и позволить фургону плыть по течению с нужной скоростью. Вокруг фургонов сидели на корточках или валялись на земле несколько сотен мужчин, женщин и детей. Женщины — в бумажных полосатых или клетчатых платьях, в шляпках с завязками под подбородком, мужчины в брюках из грубой материи и рубашках без воротничков.

Гримерши прохаживались между ними, как больничные сиделки, он несли маленькие аккуратные коробочки, осторожно наносили на лица пыль и грязь, а иногда и "кровь" (минеральное масло с растительными красителями). Они наносили грим маленькими салфеточками или аэрозолями капли пота на уже вспотевшие лица. Пот должен был выглядеть более натуральным, чем их собственный. Справа сотни две голов скота были привязаны в импровизированном загоне. Из тщательно замаскированного устройства для образования дыма, помещенного в одном из фургонов, выходили слабые клубы серовато-белого дыма, поднимавшегося, чтобы зависнуть в почти безветренном воздухе, пока его рассеет устройство, образующее ветер.

— Дым надо сделать более черным и густым, густым! — кричал кто-то мужчинам, отчаянно работавшим внутри фургона, чтобы исправить поломанный механизм.

Теперь можно было увидеть и краснокожих индейцев. Помощник режиссера организовывал их на другом берегу реки, позади гряды холмов. Сначала были видны только их силуэты на фоне неба, а затем они устремлялись вниз. В ходу было пять камер: одна установлена на тележке, помещенной на рельсах, которые, извиваясь между фургонами, вели к обрыву, к реке; другая — на стальной платформе; третья помещена в подобии укрепленной землянки на другом берегу реки — она должна была снимать индейцев, катящихся вниз с холма, и предполагалось, что они будут стрелять, спрятавшись под лошадьми, как только перепрыгнут через землянку. На лошадях сидели каскадеры, но все же для операторов, находившихся в землянке, был элемент опасности. Четвертая камера была смонтирована на платформе, построенной в реке, и должна была снимать действия на воде. Пятая камера была наверху, на плато, чтобы делать панорамные снимки всей баталии. На плато было несколько тентов и театральных кабинок, которые служили уборными для главных исполнителей и кабинетами для отдела производства. Ряд складных стульев с сиденьями из парусины был поставлен для посетителей недалеко от края плато, откуда открывался прекрасный вид на происходящие действия. Режиссер, Джордж Ларсон, сидевший на белой кобыле, спешился, когда к нему приблизились Александр и Вилли. Он вручил поводья груму, который ухаживал за лошадьми.

— Как дела? — окликнул его Александр.

— Кажется, мы закончили все устраивать.

Двое мужчин стояли друг за другом и наблюдали за приготовлениями. Александр смотрел вниз, разглядывая через полевой бинокль, что там происходит. Посыльный, сидящий на лошади, помощник режиссера, носивший гигантский мегафон, девушка, отвечающая за сценарий, державшая копию рукописи, и секретарь следовали за режиссером, куда бы он ни пошел.

— Хорошо смотрится, Джордж, хорошо смотрится. Можно мне взглянуть на карту?

Большая раскрашенная карта, сделанная секретарем, была расстелена на земле. На ней были указаны точные позиции различных групп, которые должны принимать участие в действии, и вычерчены линии их движения по отношению к камерам. Пионеры были обозначены синим, а индейцы красным. Точное положение главных исполнителей в различное время действия было обозначено их инициалами. Расположение статистов обозначено стрелками. Те, кто должен быть "убит", помечены крестиками синего и красного цвета. Как они должны были умирать, было написано в рукописи. Но карта создавала общую картину: где должна происходить главная резня, где отдельные смертельные случаи, и места, где должны быть нанесены несмертельные раны. Большое скопление крестов, нанесенных красными чернилами, указывало, что около пятидесяти краснокожих индейцев будут убиты, как только они подойдут к обрыву реки на дальнем берегу. В самой реке эти кресты были расположены реже, серия красных стрелок показывала нападающих, которые должны были выжить. Синих крестов на ближнем берегу реки было меньше, и они расположены реже.

Рядом с "полем сражения" стояли две кареты "скорой помощи", чтобы через сорок пять минут доставить любого получившего травму в госпиталь в Лос-Анджелес. Врач и две медсестры были под рукой на случай, если произойдет несчастье, они расположились за линией сражения. Александр опустил бинокль и повернулся к Джорджу Ларсону.

— Это хорошо смотрится, — сказал он, — но выглядит опасно.

Только теперь прибыли нью-йоркские финансисты, задыхающиеся, пыхтящие и потеющие. Они были необычайно горды, что совершили такой трудный подъем. Их было пятеро: два банкира, член нью-йоркского инвестиционного дома, директор фирмы "Телефон и радио США", который имел долю в компании "Сейерман-Интернешнл", и директор "Висдом эшуеренс корпорешн" из Нью-Йорка, который также владел значительным пакетом акций. Они признательно загудели, как только официанты в белых куртках из отеля "Амбасадор" стали обносить их ледяными напитками и бутербродами с икрой. Позже официанты должны были обслуживать пикник-ланч, состоявший из "pate de foie grass"[56], холодной лососины, жаренных на вертеле цыплят, шампанского и мороженого. Как только финансисты плюхнулись на стулья, их снабдили полевыми и театральными биноклями, через которые они могли лучше разглядеть местоположение съемок. Они громко делились впечатлениями, задавали шутливые вопросы Питу Фентону, который был приставлен к ним, чтобы ухаживать и объяснять все, что нуждалось в объяснениях. Они, шутя, выражали разочарование из-за отсутствия дам, отпускали неприличные шуточки, хохотали, посмеивались и соглашались, что все это произвело на них самое сильное впечатление и доставило удовольствие, и спрашивали, когда же они увидят действие. Александр присоединился к Паулю и Стефану Рейли, которые приехали в последнем автомобиле. Александр вручил свой бинокль Рейли, тот взял его и осматривал сцену битвы.

— Должно быть эффектно, — согласился он.

Военный консультант, майор Декстер, поднялся, чтобы посовещаться с режиссером.

— Как, на ваш взгляд, майор? — спросил Александр.

— Очень натурально, сэр, очень натурально, — сказал майор, подпрыгивая от восторга, что ему уделяют внимание.

— Для нас важны все детали.

— Может выйти настоящая вещь, так точно, сэр, может выйти. Руки чешутся взять эту саблю, — он загоготал и внезапно умолк, ностальгически посмотрев вниз, в долину. — Когда бываешь там, в гуще, никогда не увидишь такого, как отсюда. Но выглядит очень похоже, так точно, сэр. Вы могли бы позвать богов посмотреть на это сражение отсюда, сверху!

— У нас достаточно амуниции?

— На круг семьдесят тысяч! Полно!

— Давайте спустимся и посмотрим, как там? — сказал Александр. — Вы хотите пойти? Стефан, Пауль?

— Пожалуй, я останусь здесь, наверху, — сказал Пауль, — я неважно езжу верхом.

Стефан Рейли согласился сопровождать Александра. Им привели двух лошадей, и они взгромоздились на них с помощью грума.

— Я бы хотел, чтобы и вы поехали с нами, — сказал Александр режиссеру, — и вы, майор.

Вчетвером, в сопровождении посыльного, они медленно спустились по покатому склону холма. В разных концах долины проходили окончательные приготовления к съемкам. Когда они подъехали к фургонам, стоящим вдоль берега реки, Александр спешился и пошел к актерам, игравшим семьи пионеров. Он остановился поболтать с Сэмом Шоу — большим, краснолицым, белокурым мужчиной, который до того, как Александр привел его в Голливуд, был комиком в варьете.

— Как дела, Сэм?

— Тренируюсь, строю уморительные рожицы для сцены смерти.

— В доме должен быть сухой носовой платок, чтобы утирать слезы, — засмеялся Александр.

— Я продолжаю говорить этим бродягам и лодырям сценаристам, что я слишком молод, чтобы умереть, — сказал Сэм Шоу, — но вы думаете, что в их каменных сердцах есть хоть капля сострадания? Нет, сэр. Я действительно хотел бы это сделать к концу картины. И сделать это не на поле боя, а как можно дальше от него.

Александр и его группа пошли дальше, останавливаясь, чтобы проверить муляжи мертвых волов и манекены трупов пионеров, поглядывая заодно на свернутые одеяла, на древние карабины и пистолеты, на кухонную утварь, смеясь над попытками одного из бутафоров поймать свинью, которая выскочила из загона. Группа шлепала по густой грязи, пока не подошла к фургону с устройством для изготовления дыма. Теперь его исправили, и машина, ко всеобщему удовольствию, испускала густой черный дым. Повсюду суетились подсобные рабочие. Обнаженные до пояса, они орудовали пилами, топорами и гаечными ключами, гигантские мухи жужжали вокруг их потных лиц и беспрепятственно ползали по груди и спине.

— Скоро все будет готово? — спросил Александр.

— Мы уже почти готовы, — сказал Ларсон, — может быть, через полчаса.

— По мне, так все выглядит прекрасно.

План действий был разработан в мельчайших деталях в течение последних двух месяцев на совещаниях с участием Александра, художественного директора, писателей и технических консультантов. Удовлетворенные тем, что все идет как надо, Александр и его группа поехали верхом обратно наверх, на холм, где проголодавшиеся финансисты, после их физических упражнений, интересовались, будет ли сервирован ланч до битвы или после нее. Они сказали, что могут подождать до завершения съемок, если это будет не очень долго.

Без пяти двенадцать Ларсон убедился, что все готово. К этому времени возникла ощутимая напряженность, которая связала всех в одну человеческую цепь, как будто они вместе с пионерами собирались преодолеть пороги на реке. Нервы были туго натянуты, все хотели избежать каких-нибудь накладок. Финансисты тут же перестали жевать, как только Ларсон кивнул одному из своих ассистентов и тот выстрелил из стартового пистолета. Выстрел разнесся по долине и отозвался эхом в окружающих холмах.

Сцена началась с того, что пионеры погнали скот в реку. Сквозь мычание стада были слышны крики пастуха и подпасков, подгонявших скотину. Александр, сидя на лошади, не отрываясь наблюдал в бинокль.

— Они должны больше озираться, эти холмы представляют для них опасность.

Ларсон взял мегафон у ассистента и выкрикнул:

— Смотрите на холмы, дайте почувствовать, что в холмах опасность! Больше спешки, время работает против вас! Ваши жизни зависят от того, как быстро вы перегоните скот!

В полевой бинокль Александр видел лица главного пастуха, губы его произносили ругательства в ответ на инструкции режиссера.

— Это хорошо, — сказал Александр, — дайте им разозлиться, это хорошо смотрится.

— Пошел! — орал Ларсон в мегафон. — Не жалейте их, гоните волов жестоко! Гоните стадо! Гоните его! Покажите, что вы работаете до пота!

Когда стадо оказалось на полпути через реку, стартовый пистолет выстрелил дважды — сигнал для фургонов в воде, чтобы они начали двигаться, а также для пионеров и их семей на берегу, — начать переход реки вброд. Теперь вся сцена начала медленно оживать: семьи привязывали свои пожитки к фургонам, возницы занялись сбруей, женщины взяли детей на руки, мужчины на лошадях галопировали взад и вперед вдоль цепочки из фургонов, чтобы проверить их готовность, периодически с тревогой взглядывая на окружающие холмы, остальные проверяли оружие и амуницию. Теперь весь обоз из фургонов пришел в движение, поднялась пыль, головные фургоны опасно раскачивались, как только погружались в воду, волы двигались с трудом. Ларсон вопросительно посмотрел на Александра:

— Я думаю, пора?

— Нет еще, — сказал Александр. — Этот материал будет играть. Это осуществление мечты. Но пока еще нет.

Кто-то из персонала отделил от основного стада часть скота и погнал его вниз по течению, по направлению к фургонам. Волы ревели, подняв вверх хвосты. Пастух кричал подпаскам, чтобы они собрали стадо. Начали происходить вещи, не предусмотренные сценарием. Одного из пастухов сбросила лошадь, и вода понесла его к стаду ревущих волов. Фургон отделился от волов, так как разорвалась сбруя на лошади и девушка статистка стала издавать вопли, потому что она тонула в реке. Ее спас каскадер.

— Теперь пора, — сказал Александр.

Ларсон обернулся к помощнику режиссера, который выстрелил из пистолета три раза. Некоторое время ничего не происходило. Потом на фоне кроваво-красного неба появились первые краснокожие индейцы.

— Дайте реакцию! — кричал Ларсон. — Реакцию, пионеры! Первая реакция! Проверьте ружья! Неуверенность! Не такая сильная! Еще не такая сильная! Возницы фургонов, держите за повод ваших волов! Матери, крепче держите ваших младенцев! Держите их крепко! Опасность! Большая опасность! Без паники, пока без паники!

На плато официанты в белых куртках повторно наполняли пустые стаканы финансистов и Пит Фентон объяснял им план битвы. Человек из телефонной компании спрашивал:

— Это не слишком опасно?

Пауль, который сидел на одном из складных стульев, сказал:

— Мы стараемся никого не убить, если мы в состоянии помочь.

Это вызвало вздох облегчения у финансистов, за которым последовали смешки. Затем они увидели, что горизонт потемнел от сотен индейцев на лошадях, словно лес внезапно пророс в небо.

— Впечатляюще, — сказал один из банкиров.

— Пора! — ревел Ларсон в мегафон. — Все возвращайтесь назад! Все, кто в воде, возвращайтесь назад! Изображайте панику! Паника и замешательство!

С криками и гиканьем индейцы начали скатываться с горы. На берегу из фургонов создавали защитные сооружения. Несколько фургонов перевернули, чтобы сделать баррикаду, и мужчины с ружьями мрачно занимали позиции за ними, в то время как женщины и дети сбивались в кучки и отступали. Как только индейцы спустились к реке, прозвучали первые сделанные ими выстрелы. В ответ выстрелили пастухи, которые были в воде, укрываясь за испуганными животными. Первая волна индейцев вошла в реку, пионеры тотчас затушили очаги в фургонах, лошади становились на дыбы, разрисованные муляжи дюжинами падали в реку, семьи пионеров, фургоны которых уже начали пересекать реку, теперь отчаянно пробирались к берегу… Веревки, державшие перевернутый фургон, ослабили, и он начал дрейфовать вниз по течению. Женщина и ее ребенок цеплялись за него, трое краснокожих преследовали их. В воздухе летали стрелы, среди них были горящие, которые падали в укрепления переселенцев. Устройство для дыма испускало плотные черные клубы. Многим индейцам удалось пересечь реку, и они схватились врукопашную с пионерами. Сэм Шоу, после того как он сделал храбрый бросок, был сражен ударом томагавка, и его сын втащил его под фургон, где была разыграна сцена смерти. (Крупные планы будут сняты позже, в студии.) Несмотря на то что пионеры успешно отражали волны нападающих, было видно, как все больше индейцев скатывалось со склонов и пересекало реку. Битва продолжалась почти час, а на экране, вместе со съемками в студии, действие будет продолжаться всего пятнадцать минут. Когда все кончилось, долина выглядела так, будто здесь на самом деле происходило сражение. Усталые статисты ложились на живот и на спину, дым все еще выходил из машины, земля была усеяна окровавленными манекенами, ассистент объявлял через мегафон:

— Трупы и раненые! Не смывайте свои раны. Повторяю! Не смывайте свои раны без приказа! Пожалуйста, всем оставаться на своих местах!

На плато Александр и Ларсон соскочили с седел и собрались на совещание. С ними были Пауль, Стефан Рейли, майор Декстор, и другие члены съемочной группы.

— Думаю, что все было в порядке, — сказал Ларсон. — А что вы, Александр?

— По-моему, все хорошо. Там было несколько накладок, но, я полагаю, они не должны нас смущать. Как на ваш взгляд, Пауль?

— Душераздирающе! — сказал Пауль.

— Мы пытались это сделать более душераздирающим, чем было на самом деле, — тихо ответил Александр. — Стефан?

— Мне кажется, это дает правильное ощущение. Я считаю, что все выглядит реально.

— Могу я сказать актерам, чтобы они шли на ланч? — спросил ассистент.

Александр выглядел озабоченным.

— И все же тут есть что-то тревожащее меня. Что-то фальшивое.

Майор Декстор еще раз подтвердил, что все подлинно, так, как могло быть в реальности.

— Я не об этом, я имею в виду техническую сторону. Здесь фальшь драматургическая. Я знаю, что меня тревожило все время, пока я наблюдал, — это сцена смерти Сэма Шоу.

— Мне казалось, что это было замечательно, — сказал Ларсон. — Он сыграл ее прекрасно.

— Да, это так, все, что он играет, прекрасно, — Александр сделал паузу. — Мне кажется, что он не должен умереть.

— Он умирает в книге, — сказал Пауль.

— Я знаю, но в книге его не играет Сэм Шоу. Сэм Шоу играет свою роль на высоком уровне. Он дает картине что-то такое, что я не хочу потерять в двух третях остального фильма. Зрители почувствуют себя обманутыми, если потеряют его на этом этапе.

— Это хорошо, — сказал Стефан Рейли, — как раз из-за того, что он прекрасно играет, они к нему привязались и острее почувствуют его смерть. Это будет сильнее.

— Да, это сильный аргумент, Стефан, но у меня есть предчувствие, что он не должен умереть. Я не хочу, чтобы он умер. Я должен послушаться своего внутреннего голоса. Я не могу объяснить вам этого, Стефан, но я знаю, что я прав. Его смерть совершенно спорная, бесцельная…

— Но это хорошо здесь — бессмысленная смерть. Это наша история, о которой вы говорите. Кто-то из пионеров умер, кто-то их убил, и все это ни с того ни с сего.

Александр подумал немного, а потом сказал:

— Джордж, я хочу, чтобы вы пересняли эту сцену. Сэм не умирает…

— Это смешно, — сказал Пауль, — это…

— Я признаю ваш довод, Пауль, — ответил Александр, — но я составил себе мнение.

— Ну, пусть будет так, — сказал кто-то.

— Аминь! — возгласил Пауль.

…Вилли возвращался в город вместе с Александром. Он был в восторге от того, что Сэм не умирал, но беспокоился, как на желание Александра среагируют финансисты. Когда они узнали, что часть битвы переснималась потому, что один из персонажей не должен умереть, они сказали: "Если Сэма Шоу нельзя убить, то возможно ли было решить это до битвы?"

Александр ответил, что он поверил своему чувству, а до битвы он еще не понимал, что Сэму нужно жить. Что касается пересъемки, то это не будет так дорого стоить: воспроизведут только часть битвы.

— Надо было видеть, как благодарен был Сэм Шоу, когда мы решили оставить его в живых, — сказал Александр, усмехаясь.

— Для Сэма это четыре лишних недели работы по 450 долларов в неделю, — заметил Вилли.

— Да разве дело только в деньгах? Сэму нужно, чтобы эпизод был хорош. Он чувствует драматургию. Вот почему я уверен, что ошибочно дать ему умереть.

Прежде чем вернуться домой, Александр задержался в студии просмотреть скопившиеся за день бумаги. Его ожидала целая куча дел, изложенных на одном листе, их диапазон был от сообщений из лаборатории по обработке цветной пленки, с которой они экспериментировали, до режиссерских "Совершенно секретно" по поводу утраты сексапильности какой-то актрисы, предложенной ему. Александр позвонил мисс Пирс и ответил на все бумаги — их было более двадцати. Он завел правило, что на все бумаги необходимо отвечать немедленно. Он считал, что не нужно оставлять людей в состоянии неопределенного ожидания. На следующий день он назначил совещание с техническими сотрудниками лаборатории, чтобы обсудить процесс цветной съемки. Затем поговорил с встревоженным режиссером об актрисе, которая казалась ему недостаточно сексапильной, и ответил, что для этой роли она подходит, а если окажется недостаточно сексапильной, то он, Александр, берет ответственность на себя. Если у него и были какие-то сомнения о правильности подхода к конкретному вопросу, он не проявлял своих сомнений. Он считал, что сомнения не помогут решить проблему. Например, он знал, что режиссер был прав в своих опасениях по поводу актрисы, но знал так же, что на этой стадии производства менять ее было бы слишком дорого. А выражая веру в нее, Александр снимал с режиссера тревогу, которая могла помешать ему руководить всей картиной, к тому же тревога режиссера зажимала актрису и делала ее еще менее сексуальной, чем она была на самом деле.

Когда он кончил диктовать ответы и мисс Пирс ушла из кабинета, он налил себе большую порцию бренди, лег на диванчик и закрыл глаза. По возможности он пытался выделить полчаса для сна, прежде чем вернется домой. Он нуждался в этом и знал, что, когда он придет домой, Сьюзен, без сомнения, пригласит не менее дюжины гостей, и от него будут ждать, что он станет блистать в этом обществе. Ему становилось трудно поддерживать репутацию Чудо-Мальчика. Он не мог себе позволить проявить даже признаки усталости перед тем сортом людей, которых приглашала Сьюзен на обеды, или перед сотрудниками студии, или перед нью-йоркскими финансистами Вилли. Они все время наблюдали за ним, ища признаков, что усилия по руководству студией были слишком велики для него и что он не может занимать место, на которое сам себя выдвинул. Бренди начинало действовать. Это точно выверенная доза, из-за усталости, не приносила опьянения. Напротив, казалось, что одна часть мозга работала острее, а другая притуплялась, и это давало ему прилив чистой энергии. Он взял бутылку с собой и поставил ее на пол около диванчика, затем налил себе большую порцию, отмеривая так тщательно, как доктор лекарство, делая инъекцию больному. Эти две большие порции казались ему достаточными, чтобы отдохнуть перед вечером, где он смог бы оставаться на высоте. Бренди подействовало, и он даже почувствовал какую-то радость, что пойдет домой, где полно людей, хотя и знал, что они выжмут из него последние капли дневной энергии. В предощущении этого он поднялся с дивана навстречу тому, что его ждет.

Это было, когда Сьюзен очень любила его. Он чувствовал, что наступил пик его обаяния и уверенности, что его чары воздействовали на всех окружающих каким-то магическим образом и безо всяких усилий с его стороны. Он видел порой, как Сьюзен наблюдала за ним, сравнивала его с гостями и наслаждалась своей победой, и иногда испытывала легкое чувство страха, если ей казалось, что он может потерпеть поражение в этом соревновании. Все эти вечера были битвами за его престиж. Блеском и амбициозностью гости пытались оспорить его превосходство, поразить стрелами изысканной беседы, словно они хотели пробить его кажущуюся неуязвимость. Александр не знал, почему он всякий раз выигрывал. За три года их брака многие сообразительные мужчины приходили в их дом, чтобы показать ему свое превосходство, но ни один из них не одержал решительной победы над ним. Только Стефан Рейли, единственный из их гостей, обладал необходимой силой, чтобы победить Александра. Он боялся того, что может с ним сделать Рейли, если захочет, но Рейли не хотел. Рейли никогда не давил своим преимуществом, когда Александр набирал очки в предмете спора. В такие моменты Рейли всегда пытался скрыться за загадочной улыбкой, не стремясь высказать свой аргумент, чтобы сразить Александра. Один Александр знал, насколько он был уязвим, когда Рейли настаивал на своем суждении. Но Рейли никогда этого не делал на людях. Такое отношение к нему Рейли оставалось загадкой для Александра, отношение почти дружеское, тогда как в повседневных делах Рейли был холоден и некоммуникабелен, "застегнут на все пуговицы". Александра беспокоило, что этим утром он не посчитался с мнением Рейли в вопросе о том, когда умирать Сэму Шоу. И хотя Александр чувствовал, что он прав, его беспокоило, что о нем подумал Рейли в тот момент. Рейли был всегда таким… двойственным, что ли, в отношении к Александру. То, что он принял предложение остаться в Голливуде в роли верховного надзирателя над рукописями в компании "Сейерман-Интернешнл" изумило Александра. Несомненно, Стефан Рейли не нуждался в деньгах. Он жил скромно; его книги и журналистская работа давали ему более чем достаточный доход; в этом году на Бродвее шла его пьеса, которая тоже должна была принести ему какие-то средства. Александр ценил его одобрение именно потому, что Стефан Рейли был полностью независим от него. Дюжина его ближайших сотрудников, мнение которых ничего не значило для Александра, получали жалованье за то, что соглашались с ним. Но Стефан Рейли был неоспоримо честнейшим человеком и единственным работавшим на "Сейерман-Интернешнл", чье отношение, как знал Александр, он не мог купить. Если верить Паулю, который хорошо знал Рейли, он принял приглашение остаться в Голливуде из-за семейных проблем, и это приглашение было благовидным предлогом, чтобы покинуть Нью-Йорк. Но Александру это казалось слишком простым объяснением. Если Рейли нуждался только в предлоге, у него было множество возможностей, и очень хороших, он мог сделать выбор. Некоторые из его ранних пьес шли со значительным успехом в Европе, и он мог под этим предлогом отправиться в Германию, Францию или Англию, а не в Голливуд. Но он предпочел принять приглашение Александра, и даже когда он спорил с некоторыми решениями Александра, безоговорочно принимал их, если Александр настаивал на своем. С другой стороны, Пауль становился все более тупым, и хотя Александр никогда явно этого не показывал, он порой чувствовал раздражение. Такой изысканный, успешный автор, как Рейли, был готов принять его решения, а Пауль, чей роман никто не хотел публиковать и чьим единственным профессиональным достижением до прибытия в Голливуд был всего-то один рассказ, опубликованный в "Сатердей Ивнинг Пост", всегда был готов спорить и даже насмешничать. Александр не изменил своего личного отношения к Паулю. Он по-прежнему с ним был ближе, чем с кем-либо, и Пауль был единственным человеком, который может прийти ему на помощь в случае опасности, он знал это. С Паулем он чувствовал себя свободно и раскованно, ему не нужно было при нем сверкать остроумием или производить впечатление, но его раздражала эксцентричность Пауля.

Интенсивность света, бьющего ему в глаза, медленно уменьшалась, он пощупал пульс у себя на шее и с удовольствием выяснил, что сердцебиение стало медленным и спокойным. Скоро он будет в состоянии пойти домой. Пока этот вечерний ритуал по снятию напряжения давал результат, он ничего не боялся. Он знал, что не может быть повержен, пока собственное тело ему подчиняется. Существовала только одна опасность — он боялся, что ему понадобится еще одна порция бренди, чтобы избавиться от беспокоящей его мысли. Фрэнки все еще сопровождал его, куда бы он ни пошел, заряженный пистолет всегда был у него под рукой или в потайном кармане под приборной доской в автомобиле. Александр решил, что не надо больше принимать спиртного. Доза, которую он выпил, была медицински точной. Сегодня очень утомительный день — съемки, да еще возня с этими финансистами… Можно было ожидать, что он почувствует себя более усталым, чем обычно. Во время батальной сцены были моменты, затрагивавшие что-то в его памяти, ему казалось, будто он когда-то был в этой долине и сражался там с индейцами. Грезил ли он такой сценой? Мысль о Фрэнки, сидящем снаружи в автомобиле, и о потайном кармане под приборной доской придала ему уверенности. Он смущенно посмеялся над собой, поймав себя на такой мысли, как рационалист может улыбнуться, поймав себя на том, что он из суеверия плюет три раза через плечо или стучит по дереву. Возможно, он должен будет сказать Сьюзен, чтобы она прекратила эти ежедневные приглашения на обед. Это облегчило бы его жизнь, он устал от обязанности блистать все время. Хотя эти званые обеды в своем роде были самым легким способом дать возможность людям повеселиться — по крайней мере, обязанность развлекать Сьюзен была распределена среди многих людей, а когда они оставались одни, то он должен делать это сам. Сьюзен была счастлива только тогда, когда что-то происходило. Предпочтительнее, чтобы одновременно происходило несколько событий. По идее, рассуждал Александр, ей нравилось бы в одно и тоже время заниматься сексом, слушать блестящие беседы, обедать и на фоне всего этого должны бы играть скрипки!

Порой он удивлялся, что произошло у него со Сьюзен в первый раз, в отеле. Она, внучка Генри Кейба, была своеобразным призом ему, и, размышлял он, сам он был, кажется, тоже своеобразным призом для нее. Они победили друг друга в пламенном соревновании, и какое-то время, очень мимолетное, им было достаточно трепета, который они испытывали. Но, думал он усмехаясь, они могли сидеть все время дома и злорадствовать над своими победами. Он попытался подумать, когда это началось и когда между ними все кончилось. В Венеции? Или раньше? На второй неделе их медового месяца? Когда газетчики гнались за ними и каждый болтал об их "блестящем" браке? Как будто их брак был в некотором роде общественным деянием. Некоторые газеты называли его "королевским альянсом". Как же, внучка Генри Кейба и Чудо-Мальчик из Голливуда! Не то чтобы ему приелись сексуальные вкусы Сьюзен, которые сначала были очаровательными и возбуждающими, а пожалуй, открытие, что узаконенный акт для нее значит мало, что это было только игрой, шокировало его. Видя их вместе в первые недели, каждый мог убедиться, что они любили друг друга, их неприкрытое желание друг друга было таким сладким, что они с трудом могли ждать. Существовала масса общественных обязанностей, которые надо было выполнять, а у них на уме было одно — остаться наедине. Сьюзен шептала ему на ухо, как сильно она его хочет, прямо здесь и сейчас, и они не могли куда-нибудь уйти хотя бы на миг. Ее не беспокоило, что могут подумать люди, увидев, как они тайком выбираются прочь. В темных вестибюлях, на опустевшей террасе или в их купальной кабинке на пляже в Лидо, когда их друзья стояли за стенками этой кабины, она могла взять его руку, и придавить между бедрами, и таким способом испытать быстрое и волнующее удовлетворение. Но когда они были вместе в постели, обнаженные, она бывала не очень страстной. Только путем искусственно придуманной ситуации у нее возникало желание: вообразить, что она горничная, которая пришла убирать комнату, и он поволок ее в постель или что она была незнакомкой, которую он подхватил в кафе несколькими минутами раньше… Сначала он находил эти игры забавными, до того как только стало ясно, что он сам, Александр, не существует для нее, а является многими разными мужчинами. И даже когда он был самим собой, когда они вместе выезжали и ослепляли ее друзей, это был его "публичный имидж", та мишура, которую она так обожала. Она была в восторге от того, что писали о нем газеты, и когда он пытался объяснить ей, что частично это было преувеличением или сплошным враньем, она могла гневно повернуться к нему и сказать:

— Почему вы должны все испортить? Почему вы должны испортить все, что я люблю и что прекрасно?

Но та ночь в Венеции была для нее действительно ужасна, когда у него начался приступ страха. У них был очень напряженный, тяжелый вечер, перед этим они мало спали несколько ночей, и он внезапно почувствовал удушье. Он подошел к окну и широко открыл его, но снаружи тоже не было воздуха. Он начал хрипеть и задыхаться. Город с его тесно поставленными зданиями, со скудными клочками неба, казалось, наваливается на него. Если бы он мог увидеть море, все было бы в порядке, но здесь, выглянув в окно, можно было увидеть только канал, и его ширина не давала ему пространства для дыхания. Он держался за грудь и издавал ужасные звуки задыхающегося человека.

— Вам плохо? — спросила Сьюзен. — О Боже мой! С сердцем?

— Это пройдет, — пробормотал он мрачно. — Вы не должны паниковать. Для меня это самое худшее.

— Вы так плохо выглядите, — вздохнула она, — я позову доктора.

— Доктор ничего не сможет с этим сделать. О Боже мой! Я чувствую, что умираю, я не могу дышать, я не могу дышать!..

— О Господи, Господи, Господи! — Паника в ее голосе охватила и его, как пожирающее пламя.

Сильно трясущимися руками он налил себе огромную порцию бренди и залпом опрокинул ее в себя; жидкость стекала из уголков рта на одежду, с огромным усилием он сказал:

— Пожалуйста, пожалуйста без паники. Это нервное, и если вас тоже охватит паника, это усилит припадок. Вы понимаете это? Все у меня в мозгу, я чувствую, что я умираю, но я не умру, этого не произойдет, — он произнес эти слова, отчаянно задыхаясь.

— Это только нервы? — спросила она.

Он энергично кивнул головой.

— Но Боже мой! Вы знаете, какой удар вы мне нанесли?!

— Но это реальность. — Он старался отрегулировать дыхание.

— Ну и что вы мне предлагаете сделать?

— Только сохранять спокойствие.

— Сохранять спокойствие? Если вы знаете, что это только нервы, не можете ли взять себя в руки? Боже мой, вы выглядите ужасно!

Эти слова были сказаны с едва прикрытой обидой, — такая прекрасная мечта, такое прекрасное путешествие он испортил своим нервным припадком или что там это было на самом деле! Этот припадок уронил его в ее глазах, а ее разочарование ухудшило его самочувствие. Он взглянул на себя в зеркало, — лицо было почти лиловым. Сердце билось так быстро, что он не мог различить отдельных ударов; может быть, он умирал; как мог он знать, не происходит ли это на самом деле? Посмотрев на ее лицо, он увидел, что оно выражает почти отвращение, оно было таким, с каким люди смотрят на смерть, когда она им отвратительна. Может быть, он умирал? Он начал рыдать. Рыдания сотрясали его тело.

— Я пойду за кем-нибудь. Я позову доктора, — сказала она, направляясь к двери.

— Пожалуйста, не оставляйте меня, — вздохнул он, — не оставляйте меня одного.

— Я должна позвать доктора, — сказала она.

Когда она вышла, он подумал, что вот-вот потеряет сознание. С огромным усилием он подошел к телефону и спросил у портье:

— Можно получить моторную лодку?

— Да, сэр.

— Когда?

— Когда вам потребуется?..

— Прямо сейчас, я спускаюсь.

— Да, сэр.

Шатаясь, он спустился по лестнице, держась за перила, чтобы не упасть. Он шел прямо к лодочной пристани отеля и почти уткнулся в корму моторной лодки.

— Поедем, — сказал он.

— Subito-nun? Nolte presto[57].

Когда они достигли лагуны Сан-Марко, где большой канал грандиозно впадает в море, он начал чувствовать успокоение. Теперь моторная лодка могла развивать скорость, и морской ветерок дул ему в лицо; он стоял в лодке, рот был открыт и пропускал воздух в легкие. Он промок от брызг.

"Сука, — подумал он, когда почувствовал себя лучше. — Паршивая, дрянная, испорченная сука! Она хороша только для того, чтобы играть в игры"

На следующий день он был в абсолютном порядке.

— Боже мой, какой удар вы мне нанесли! — неоднократно повторяла она. — Вы испортили мне жизнь!

Он извинился за то, что нанес ей такой удар, и был с ней нежен в оставшиеся дни медового месяца. Это не ее вина, что она не могла справиться с собой, решил он, в самом деле, ее не за что винить. Ему нужно только предусмотреть это на будущее.

Когда они вернулись в Голливуд, Александр пошел на осмотр к доктору, своему другу Эдгару Феллоузу, кому, как он знал, можно доверять и у которого были кое-какие познания в вопросах психиатрии. Александр объяснил, что он не хочет подвергать свою жену испытанию, с которым ей придется справляться, если у него возникнет один из таких приступов. Лучше бы, если какое-нибудь профессионально подготовленное лицо было рядом в такие минуты. В результате этой беседы было решено, что миссис Айрин Браун, работавшая сестрой-секретарем у доктора Феллоуза, сможет, как только доктор найдет ей замену, перейти на работу к Александру. Айрин была англичанкой, вдова средних лет. Она принимала жизнь такой, какова она есть. Александр несколько раз беседовал с ней, когда бывал на приемах у доктора Феллоуза, ему понравилось, как она не суетливо, без эмоций делала ему инъекции и чуточку властно обращалась с ним; он ей не внушал ни благоговения, ни страха. Официально он назначил ее личным секретарем. Она должна была жить в семье и быть членом семьи. Никто не должен был знать, что она так же опытная медсестра. И было оговорено, что она никогда никому не скажет об этом.

В первые месяцы брака Александр вполне наслаждался играми с Сьюзен, уверенный, что миссис Браун под рукой, если что-то случится. У него с Сьюзен были отдельные спальни, так как она считала, что намного сексуальнее ходить друг к другу, чем все время быть вместе. Сьюзен любила оставлять ему на кровати маленькие записочки, в которых говорилось, как сильно она тоскует по нему и где с ней встретиться. Сначала это было романтично, выбираться из дома и идти по следам, указанным в записке, и заниматься с ней любовью на земле, на хвое пинии, хотя все время была опасность, что кто-то из прислуги их обнаружит.

— Куда мы можем пойти? — вопрошала она, целиком погруженная в игру.

При четырнадцати спальнях в доме ему было неуютно на глазах у прислуги заниматься любовью.

— Давайте пойдем в заросли, — могла сказать Сьюзен.

Разумеется, на их участке никаких зарослей не было, существовала только аккуратно подстриженная живая изгородь, но слово "заросли" имело для нее особый эротический смысл, так же как другие слова, которыми она пользовалась как своего рода ритуальными песнопениями во время их игры в любовь. Она могла попросить войти в нее, но если он пытался это сделать, то оказывалось, что это было совсем не то, чего она хотела. Она играла в слово, она хотела о чем-нибудь просить, именно это ее возбуждало. Когда однажды она попросила сохранить ее трусики, потому что, если ее муж найдет их, он может сказать "Где это вы были?", Александр вдруг почувствовал, что их игры дошли до полного абсурда. "О! Вы такая добыча!" — говорила она, когда он ей сказал, что устал от таких игр. Единственным выходом было обернуть игру против нее. Когда она попросила встретиться с ней в лесу, он подсунул записку ей под дверь спальни: "Сегодня ночью не могу, сегодня моя жена может неожиданно вернуться домой!" Иногда это доставляло удовольствие, потому что давало ей возможность писать ему длинные эротические письма, говорящие, как сильно она по нему тоскует и как будет лежать без сна всю ночь, желая его, и дальше все в таком же духе.

* * *

Со стороны их брак казался идеальным. Каждому, кто приходил в их дом, она нравилась. К огромному удивлению Александра, она была хорошей хозяйкой. Стефан Рейли дружески относился к ней и всегда радовался, когда его приглашали в дом. Человек, который проявил себя таким агрессивным в печати — а Генри Кейб был объектом его самых яростных нападок, — в частной жизни оказался исключительно воспитанным. Ему претили многие люди, которые приходили на званые обеды Сьюзен; его самый хлесткий роман "Манипуляторы" был написан как раз о таких людях, которые, как кукольники, дергают за ниточки марионеток, — так они управляют Америкой. Но если его просили объяснить, что заставляет его присутствовать в компании людей, которых он осуждал в своих книгах, он, улыбаясь, отвечал, что полисмен должен быть в обществе преступников, а миссионеры в обществе язычников. И если Христос не отказывался преломить хлеб с проститутками и ворами, то какое право имеет он быть более разборчивым. Это всегда вызывало сдавленный смешок. Каким-то образом, не смягчая своей точки зрения, Стефан мог говорить такие вещи в лицо, не вызывая обиды. Александр пришел к определенному выводу насчет Стефана: он был одинокий человек, которому трудно завести друзей, он еще не оправился от распада своего брака и в глубине души считает себя неудачником. Казалось, в нем все время идет какой-то сильный внутренний спор. На вопрос, почему он остался в Голливуде, Стефан отвечал со своей вымученной улыбкой:

— Боже мой! Вы задаете самые трудные вопросы. Почему я остаюсь? Отчасти оттого, что игнорировать кино в наш век — все равно что быть писателем и игнорировать печатную машину. Я не верю в искусство для немногих избранных знатоков, я не верю в возможности чистого искусства, и, исходя из этого, я не верю в возможности чего-нибудь "чистого". Что привлекает меня в кино — это немедленное воздействие на огромное количество людей, которого можно достичь через экран. Ну, а что касается других поводов, то когда я узнаю, что они известны…

Это была самая максимальная откровенность, которую он допускал. Такой ответ не удовлетворял Александра. Ему нужно было знать, как к нему, Александру, относится каждый человек, а Стефан был с ним всегда любезен, но он не может с уверенностью определить, как к нему относится Стефан: хорошо? Или рассматривает его как одного из "проституток и воров". Статьи, которые Стефан собирался писать, приехав в Голливуд, так никогда и не были написаны.

— Я оставался здесь слишком долго, — говорил он Александру. — Репортер обязан идти вниз, в глубину, это его профессиональный риск, так как он должен подняться и сказать, что он видел. Но если он остается внизу слишком долго, он может потерять надежду снова подняться и сказать, что видел.

Глава вторая

Солнце, проникающее через венецианские жалюзи, разбивалось о стеклянную крышку полукруглого письменного стола Льюиса Шолта, ослепляя Джанет Деррингер. Она отвернулась, и Шолт отрегулировал жалюзи, затенив комнату, чтобы панели из красного дерева в его кабинете чуть потемнели и обстановка стала более комфортабельной.

— Слушайте, бэби, — сказал он и снова сел, — я сейчас говорю с вами не как ваш агент, а, скорее, как друг.

— Да, Льюис.

— Уверен, что вы решили разорвать контракт. Нет такого контракта, который нельзя было бы разорвать. Если вы хотите стать стенографисткой в Нью-Йорке, если таково ваше стремление, я скажу вам — разорвите контракт. Пусть Вилли подаст в суд. Но только в случае, если вы хотите стать стенографисткой. Стенографистка в Нью-Йорке — это значит тридцать баксов в неделю от силы, а вы даже не умеете печатать на машинке. Послушайте, я не собираюсь вмешиваться в вашу личную жизнь, но чем она плоха? Я смотрю на вас и вижу прекрасную девушку, хорошо одетую, с собственным автомобилем и бриллиантовым кольцом на пальце. Это что, плохо?

— Я только хотела узнать, составлен ли контракт по всем правилам.

— Что касается деловой стороны, он составлен по всем правилам. Осталось еще четыре года. Если вы его разорвете, вас не убьют, конечно, но никто в Голливуде не даст вам работы. Девушка, разрывающая контракт, — пария. Это разумно. Компания должна защищать свои интересы.

— Вы не можете внести в контракт изменения? Так, чтобы я могла работать на стороне. За прошедшие четыре года я, может быть, и проработала-то всего четыре недели.

— Вам придется заплатить.

— Мне хочется работать, Льюис.

— Слушайте, бэби, мы ведем такие разговоры регулярно, как часы, раз в три месяца, правильно? Вы знаете Вилли. Вы с Вилли чуточку ближе, чем я. Он не хочет, чтобы вы работали на стороне.

— Что же для него может показаться обидным, если я соглашусь на работу певицы? Как это может повредить моей карьере или студии?

— Вы спрашиваете меня?

— Вы мой агент. Вы содействовали, чтобы я получила этот контракт.

— Слушайте, бэби, я составил контракт между вами и "Сейерман-Интернешнл", а каковы ваши отношения с ними, меня это не касается. Я не спрашиваю и не хочу знать.

— Хорошо, Льюис, простите, я отняла у вас время.

— Бэби, вы знаете, для чего я здесь. В любое время. Вы чудесно выглядите. Вы шикарно одеты. — Он вышел из-за письменного стола, его манеры были почти родительскими по отношению к ней, хотя он ненамного был старше нее. Они все становились надутыми, когда достигали успеха, даже те, которые были худые. У Льюиса Шолта было пока худое лицо, только на талии образовались лишние складки жира, указывавшие на его успех. — Слушайте, — сказал он, обнимая ее рукой за плечи, — один день вы можете подарить мне, на один день вы можете перестать быть "миссис Вилли Сейерман". Это допустимо. Как долго у вас будет продолжаться… Слушайте, бэби, это хороший признак, что он не хочет, чтобы вы работали на стороне. Он ревнивый. Ему не нравится мысль о всех этих мужчинах, глазеющих на вас в каком-нибудь дешевом ночном клубе.

— А он не позволил бы мне записать пластинку? Одна театральная труппа просит меня не отказываться от их приглашения. Вилли даже не позволяет мне брать уроки драматического искусства.

— Он любит вас.

— О, Льюис, вы такой глупый.

— Может, я сентиментальный дурак, но, по моему мнению, способ, каким действует Вилли, такой же, как у мужчины, который влюблен.

— Да?

— Вы со мной не согласны?

— Льюис, я знаю, как Вилли действует…

Она сидела в машине и по дороге домой думала: "Зачем я пошла к Льюису Шолту, как будто он думает о моих интересах? Никто не пойдет против Вилли, чтобы помочь мне. Никто не будет восстанавливать против себя Вилли, помогая мне". Это была такая ситуация, в которую она сама попала. Каждый знал, что Вилли не хочет, чтобы она работала. Почему кто-то рискнет подставить свою шею ради нее и даст ей работу. Она сознавала, что не была таким ярким талантом, чтобы люди ради нее шли на риск. Было достаточно трудно убедить кого-нибудь дать ей шанс. Как только узнавали, что она с Вилли и что у нее контракт с "Сейерман-Интернешнл", все тут же отказывались от своих предложений. Ей говорили: "Простите, но это будет нарушением контракта". Даже если бы она оставила Вилли, который удерживает ее с помощью контракта, она не сможет ничего делать. А только на хлеб нужно около ста долларов в неделю. Было время, когда она могла сбросить с себя прошлое и пойти в шоу-бизнес, где у Вилли не было власти. Но она знала, что, если бы она это сделала, ее отец немедленно потерял бы работу. Когда Вилли хотел быть противным, он говорил ей, как он включит и ее отца в черный список, если она что-нибудь сделает против его воли. Когда Вилли был в более благодушном настроении, он заявлял, что все это болтовня по поводу черного списка, чтобы ее припугнуть, что такого списка не существует. Но она знала, что черный список существовал. Рассказывали об одном характерном актере, по имени Эд Сейлер, который, по-видимому, знал Вилли несколько лет. Он получал маленькие роли в кое-каких кинофильмах. И однажды он совершил ошибку. Он поднялся в кабинет Вилли и спросил: "Вы помните меня?" Вилли вспомнил его, но Сейлер больше не работал в кино… Единственным человеком, который мог дать ей какую-то работу, был Александр; у него не было причин ссориться с Вилли, и, так как она была связана контрактом с "Сейерман-Интернешнл", Вилли не мог выдвинуть какого-нибудь разумного аргумента, почему она не может участвовать в фильме этой компании, если ее сочли подходящей. Во всяком случае, Джанет предполагала, что единственный, кто может дать ей работу таким способом, — Александр. Она была уверена, что больше ни у кого не хватит решимости пойти против желаний Вилли, которые были известны многим. Она не видела Александра с той ночи. А потом он женился. Она помнила, что он сказал ей: "Вы всегда можете позвонить мне", но, по всей видимости, его брак отменял это предложение. Да ведь люди всегда дают чрезмерные обещания. Тот, кто дает их, — не собирается их выполнять, а тот, кому их дают, — никогда не должен ожидать, что они будут выполнены. Это было понятно, это был этикет, такой же ритуальный, как литания[58].

Чаще всего эти люди даже обижаются, что у вас такой плохой вкус или что вы настолько наивны, что напоминаете им об их обещаниях и даже ждете, что их выполнят. Мужчина, который лезет к вам под юбку, готов предложить вам весь мир, и вы готовы поблагодарить его за это. Но не надо ему верить. Конечно, если вы поумнее и знаете, как играть в эту игру, то предлагаете себя с такой же готовностью, с какой он предлагает вам весь мир, но не даете, пока договор не подписан и не скреплен печатью. Это не проституция, это просто способ делать такие дела. Джанет была девушкой, которая отдавалась без надежды получить взамен трамплин для ее карьеры. Когда Льюис Шолт показывал ей контракт, он сказал: "Слушайте, бэби, это стандартный контракт. Они должны туда внести все, чтобы защитить свои интересы. Но Вилли не для этого держит вас, и если вы захотите уйти…" Даже ее частная жизнь контролировалась контрактом: там был пункт, касавшийся морали, который гласил, что она не только должна быть невиновна в аморальном поведении, но что она не должна позволять себе таких поступков, из-за которых ее могут обвинить в аморальном поведении. Конечно, все контракты содержали этот пункт, но студия имела право решать, как и когда применять этот пункт. А если она захочет покинуть Вилли ради кого-нибудь другого, они могут немедленно расторгнуть с ней контракт, ссылаясь на параграф, и очернить ее имя. Все ее передвижения в течение дня контролировались студией, несмотря на то что они месяцами не давали ей работы. Вилли мог вполне легально удостовериться, что она была там, где он хотел. Студия просто проинструктировала ее, что она должна быть всегда наготове, — это означало оставаться дома и ждать телефонного звонка. Вилли мог, и часто это делал, позвонить и сказать: "Я приду примерно через полчаса". Если ее не было, она обязана была дать достаточно убедительные объяснения и принести извинения. Вилли не стремился полностью держать ее в заключении, нет, не полностью, он допускал, что она может захотеть куда-то выйти, когда он слишком занят и у него нет времени ее видеть. Для этого существовал Теренс Роули. Она могла позвонить ему и попросить пойти с ней в кино или куда-нибудь на обед. Когда Вилли ездил в Нью-Йорк, было оговорено, что Теренс Роули приглашает ее по вторникам и субботам. Студия не одобряла ее выходов из дому по ночам в одиночку, это создавало плохое впечатление. Они должны были позаботиться "о безопасности" того, во что вложили деньги. Однако они не возражали против ее отлучек в кино после обеда или приглашения на чай к подруге. Она часто думала о том, как ей освободиться. Существовали две возможности: она может разорвать контракт, в таком случае, вероятно, ни она, ни ее отец не смогут больше работать в кино; или она поведет себя так, что студия сама захочет прогнать Джанет, и тогда ее имя будет опорочено сплетнями и пересудами.

И даже если она это переживет, в черный список может попасть ее отец. Существовал только один козырь в игре с Вилли — то, что он не захочет уволить ее. Как-то ночью он заявился к ней в неистовом гневе, узнав, что ее видели с Паулем Крейснором три раза подряд. Он был бессилен сделать что-нибудь Паулю из-за особых отношений Пауля с Александром, и это усиливало его ярость. Он обозвал ее шлюхой. Если она хочет вести себя как шлюха, то он знает, как обращаются со шлюхами. Он взял ее в яростной страсти, после чего забросал долларами. А через несколько дней произошло событие, таившее в себе смутную тревогу, а может быть, и угрозу. Вилли появился у нее на квартире поздно вечером, без предупреждения, в компании высокого худого блондина с абсолютно пустыми, пугающими глазами, с плотоядной ухмылкой, скользившей по его лицу. Он курил одну из огромных сигар, взятых у Вилли, с видом человека, знающего толк в хороших вещах, и имел довольно женоподобный смех.

— Ну, — сказал Вилли, плюхнувшись на диван и показывая молодому человеку, что тот может сесть, — что вы думаете о ней?

— Очень мила, — сказал молодой человек, хитро оглядев ее с головы до ног, и захихикал.

Джанет удивленно взглянула на Вилли. Раньше он никогда никого не приводил к ней. А этого молодого человека даже не представил. Очевидно, они обедали вместе и оба были слегка пьяны. Вилли, как это часто случалось, мучила изжога. Его высокий воротничок врезался в шею. Он попросил Джанет принести содовой, расстегнул воротник и верхнюю пуговицу на брюках.

— Вам нравится ее внешность? — спросил Вилли молодого человека.

— О, да, такточноэ… — За этим невнятным "такточноэ…" последовал краткий смешок, которым он подавился, а потом громко засмеялся.

— Прекрасная пара сисек, а? — риторически вопрошал Вилли.

— О, да, очень хороши, в самом деле, — согласился молодой человек, — об-ра-з-цо-вая пара сисек. — Он слегка заикался.

— Ноги тоже хороши, — сказал Вилли и задрал ей юбку, показывая ее ноги блондину, на лице которого появилось такое выражение, словно он смаковал вино.

Тщательно осмотрев ее ноги и придя к заключению, что все ему подходит, он кивнул. Джанет была потрясена. Она смотрела на Вилли, не веря происходящему. Следующие двадцать минут мужчины перебрасывались репликами, как в самом низкопробном бурлеск-шоу, сопровождая диалог смехом, — Вилли громко хохотал, блондин хихикал аккомпанементом, подавая реплики Вилли, становившиеся все более скабрезными. Речь шла о Джанет — о том, каковы, по словам Вилли, ее сексуальные вкусы. Затем шутки кончились. Джанет сидела абсолютно спокойно, ее лицо ничего не выражало.

— Так она вам нравится? — спросил опять Вилли, глядя на молодого человека. Парень кивнул. Вилли провел языком по пересохшим губам и налил себе еще один стакан содовой, выпил ее залпом и повторил: — Значит, она вам нравится?

Взяв молодого человека за локоть, он начал подталкивать его к Джанет.

— Будьте моим гостем, — сказал он. — Вперед! Будьте моим гостем!

Рот молодого человека оставался открытым, издавая что-то среднее между хмыканьем и заиканием. Он сел рядом с Джанет, задумчиво почесал подбородок и нерешительно взглянул на Вилли, который ободряюще кивнул ему. Собрав все свое мужество, блондин стал неуклюже ощупывать ее грудь через ткань блузки. Несколько мгновений Джанет сидела неподвижно, затем она повернулась и влепила пощечину молодому человеку. Он испуганно таращился, вытер кровь с губ, снова вопросительно взглянул на Вилли, выжидая, какова будет его реакция.

— Вы ее испугались? — набросился на него Вилли.

И тут, вспомнив об ударе по лицу, он взорвался, повалил ее и прижал одну руку коленом, пока боролся с другой, чтобы придавить ее к кушетке. Его свободная левая рука была у нее под юбкой. Еще немного, и Джанет перестала бороться. Это так удивило блондина, что он ослабил хватку, но она больше не делала попытки вырваться. Не веря и слегка дрожа, он начал расстегивать ей блузку, вздрагивая от малейшего ее движения в ожидании еще одного удара. Но она оставалась совершенно неподвижной. Тогда он с нарастающим возбуждением расстегнул блузку, нащупал застежку бюстгальтера. Она не пыталась остановить его. Его руки прошлись по ее груди — они были тугими, с острыми сосками…

— Ол'райт, — сказала она. — Ол'райт… — Она встала, расстегнула юбку и спустила ее с бедер. — Вперед! Продолжайте, мальчик-любовник. Дайте посмотреть, что вы умеете делать.

Высокий блондин снова посмотрел вопросительно на Вилли через плечо.

— Продолжайте, — сказал Вилли грубо.

Он начал расстегивать свои пуговицы, но она взяла это на себя. Вилли сидел неподвижно на диване, окутанный сигарным дымом. У худого блондина были тонкие сильные руки с жесткими пальцами. Длинные белокурые волосы падали ему на глаза, и он должен был на мгновение остановиться, чтобы откинуть их назад. Она чувствовала внутри скачущие толчки, словно пламя расплавляло все до полного распада. После этого от нее ничего не должно остаться. Она хотела быть никем и ничем. Если только этот момент, как горячая вспышка, испепелит ее. Во время пароксизма у парня было лицо заикающегося идиота. Его пальцы оставляли на ней синяки, она не ощущала от этого ни боли, пи удовольствия. Ее мозг утратил способность различать что бы то ни было. Она чувствовала паническую скачку желаний только к одному выходу — спасительном бегству в темноту, в ничто. Имел значение только момент освобождения, как будто всю ее, целиком, вычерпали. Она видела на полу кучки их одежды, похожие на мертвые тела. Высокий худой блондин обмяк и был другой выброшенной кучей — костей. Он едва шевелился, когда Вилли подошел к ней, и она с трудом шевелилась, когда Вилли взял ее, в сильном возбуждении, шепча ей на ухо: "Шлюха".

Прежде, когда они выходили вместе, конечно в сопровождении Теренса Роули, Вилли был много любезнее с ней, временами он был почти галантным. То, что она долго была девушкой Вилли, придавало ей определенный вес. Сплетники гадали, не разведется ли он однажды с женой и не женится ли на Джанет Деррингер. Зная об этих слухах, Вилли обращался с ней на людях с галантностью, учтивостью и уважением, как с существом, на котором он в один прекрасный день мог жениться. Он был очень внимателен к тому, как она одета. Она не должна была выглядеть ни дешевой, ни крикливой. Вилли хотел видеть ее величавой, когда она с ним появлялась на людях. Слухи, что он когда-нибудь женится на Джанет, достигали такой силы и убедительности, что он почти поверил в это сам. Они никогда не говорили друг с другом на эту тему. "Нью-Йорк грэфик" опубликовал предположение, не приведет ли это увлечение Вилли к браку, и так как он не подал на них в суд, то сплетники расценили этот факт равносильно предложению. Джанет тоже читала эту статью, и, хотя она не говорила с Вилли об этом, оба они понимали, раз он не подал в суд, значит, эта мысль была не такой уж абсурдной.

И его поведение на людях по отношению к ней как бы подтверждало ее новый статус. Казалось, что он даже наслаждался предположением относительно его частной жизни, и, хотя Джанет официально всегда была с Теренсом Роули, Вилли, конечно, знал, что всем вокруг известно, Джанет — девушка Вилли. Неожиданно, к своему удовольствию, Вилли обнаружил, что очень привязался к ней. С ней он мог болтать свободнее, чем с другими. С ней он чувствовал полную легкость. Иногда он рассказывал ей истории о том, что его враги пытались сделать с ним.

— Они так переполнены завистью, — говорил он ей, — что однажды их собственная зависть задушит их. Они хотят уничтожить меня. Они говорят — какое он имеет право руководить империей? А что я сам ее построил, это не дает мне права в их глазах. Посещал ли я Принстон, Гарвард или Йель? Какое происхождение его семьи? — вшивые ублюдки со своими бутоньерками и утонченными беседами! Бизнес они делают со мной, но, ты думаешь, они приглашают меня к себе домой? Они воротят носы от меня — они думают, я не знаю. Они рады бы разрубить меня на куски и поделить между собой. Все эти банкиры и финансисты. Когда был риск в бизнесе, они не хотели расстаться ни с центом из своих любимых чистых денежек, а теперь готовы хапнуть все мое дело. Но я не такой дурак. Я могу за себя постоять. Один против всех врагов. Я всегда был забиякой, и если они думают, что побьют Вилли, их ждет величайшее разочарование. Они хотят забрать мой бизнес, но их ждет сюрприз. Пусть только попробуют! Я им заберу!

Джанет не знала, о чем он говорит, когда так рассуждает, и не пыталась выяснить. Сколько она его знала, у него всегда были враги, которые, по его мнению, пытались уничтожить его. И всегда были люди, которые пренебрегали им, не приглашая его к себе, или не отвечая с достаточной теплотой на его предложения дружбы, или отклоняя его приглашения, или забывая о дне его рождения или годовщине свадьбы. К своему дню рождения, на Рождество и к годовщине его свадьбы он получал сотни телеграмм, подарков и поздравительных открыток! Каждый раз двое из его секретарей должны были рыться в них и составлять списки людей, приславших добрые пожелания, и, отдельно, приславших подарки. Когда эти списки были составлены, то учитывались другие люди, которые, по мнению Вилли, должны были прислать поздравления или подарки, но либо забыли об этом, либо пренебрегли им. Любой, кто слишком часто фигурировал в этом списке, становился — если он обладал властью — врагом или, если он был служащим по найму, заносился в серый список, то есть он не был уволен — ему давалась возможность оправдаться, — но у него уже не было никакой надежды выдвинуться. Вилли считал это верным признаком скрытой измены, если кто-то из служащих забывал о дне его рождения.

Временами Джанет мечтала убить Вилли, а временами она почти любила его. Он поглотил ее, как промокашка поглощает чернила, и она была рада, что он за нее все решает. Если она от него освободится, то что она будет делать? Это так трудно! Люди говорят, что он подлый, и удивляются, как она может оставаться с ним. Но он по-своему заботился о ней. Конечно, было ужасно, что за ней следили и шпионили, унизительно быть обязанной просить разрешения что-нибудь сделать, прибегать к уловкам, если она захочет увидеть кого-то, кого он или студия "не рекомендует". Она не была верна Вилли, но когда шла с другим мужчиной, то знала, что обманывает Вилли, и знала, какое наказание может навлечь на себя, если он это обнаружит, — но это придавало любовной дрожи дополнительную остроту. Редко, если она дважды виделась с одним и тем же мужчиной; она не давала им ни своего адреса, ни номера телефона, но если она впадала в депрессию, ту черную пропасть, грозившую охватить ее всю, для нее оставался единственный путь самоспасения — секс, острое ощущение, поднимавшееся в ней, как свет, внезапно засиявший в сумерках.

* * *

Постепенно Вилли уменьшил предосторожности, с которыми он заходил в квартиру Джанет. Вместо того чтобы пользоваться маленькой лестницей, ведущей к боковой двери, он часто предпочитал спуститься в лифте и, выходя, пересекал главный вестибюль. Коридорные, швейцары и портье — все его знали, хотя, когда он проходил, они были достаточно благоразумны, и обращались к нему "сэр", а не "м-р Сейерман". Он всегда щедро давал им на чай. Этим вечером, когда он целеустремленно шагал через мрачноватый вестибюль, через заросли поникших комнатных растений, слушая хор "добрый вечер, сэр", он почувствовал (это часто бывало после свидания с Джанет), что с ним не случится ничего дурного. Он уловил свое отражение в зеркале. "У меня смешная походка, в общей сложности, я кусок забавно выглядящего персонажа", — думал он, но ни на одном лице не было усмешки, когда он проходил. Почтительные поклоны, слегка завистливые, в их глазах угадывалось знание — но ни одной усмешки. Серый автомобиль "Федора" лихо развернулся, его светлый, цвета верблюжьей шерсти плащ свободно болтался на плечах, во рту торчала сигара, он чувствовал себя удовлетворенно-беспутным. "Я действительно пользуюсь немного дурной славой, — думал он с удовлетворением. — Пока еще я имею на это право. Я заслужил это. Я тяжко работал, я создал империю. Я имею право на маленькое наслаждение. Это справедливо. Я молод, а что у меня есть? Сара и иногда проститутка. Теперь я могу сделать выбор. Я не такой молокосос, чтобы думать, что они уважают меня за мои прекрасные голубые глаза, они просто платят мне уважением. Даже если они ненавидят меня, они относятся ко мне с уважением. Я — человек, который кое-что из себя сделал". Когда он брал такси и ждал его, он думал о Джанет. Он ненавидел, если приходилось ей уступать. Джанет доставляла ему больше удовольствия, чем любая из женщин, с которыми он имел дело время от времени. Может, он на ней женится. Она не чванится, с ней легко и она не такая взыскательная, как были некоторые из них. С ней не было никаких неприятностей. Все женщины в основе своей — шлюхи, кроме тех, кто похож на Сару, которая вовсе не была хороша, так что он может прекрасно жениться на одной из тех, кто хороша. По крайней мере, если он женится на ней, ей непростительно будет иметь других мужчин, что, как он подозревал, у нее случается. Он не мог смириться с мыслью, что она проделывает такие вещи с другими мужчинами. Это настолько сводило его с ума, что он предпочитал вовсе не думать об этом. Такси уже подъезжало. Чувствуя необычную щедрость, он давал швейцару парочку "гаван" и долларовую бумажку. Всю дорогу домой у него на лице была веселая, самодовольная ухмылка. Она слетела с его лица в тот миг, когда он вошел в свой собственный дом.

Еще не было одиннадцати, но в доме было темно. Это привело его в ярость. Что пытается выиграть Сара, экономя на освещении? Он вручил свой плащ дворецкому в мраморном холле и заорал:

— Сара! Сара! Вы снова экономите на освещении?! Что происходит в этом доме? Почему я должен возвращаться в темный дом? Сара! Где вы?

Дворецкому он сказал:

— Идите, зажгите везде свет. Каждую лампу. И запомните на будущее, я не желаю, чтобы хоть одна лампа была выключена без моего разрешения.

Затем, адресуясь к мраморной пустоте:

— Может, кто-то хочет создать впечатление, что здесь больше никто не живет? Я богатый человек, я могу оплатить счет за электричество! Вы слышите это, Сара? Где, черт возьми, вы находитесь, женщина?! Я хочу видеть этот дом освещенным, когда я прихожу домой! Я не хочу приходить домой, как в могилу!

Так как были включены три французские люстры из горного хрусталя, испускавшие бриллиантовое пламя, не было видно, как Сара, шаркая ногами, спускалась по лестнице, одетая в ужасный халат и ночную рубашку, от которых он сотни раз приказывал ей избавиться. Сара зевала.

— Я отдыхала, Вилли, — сказала она тихо тонким, казавшимся жалким голосом, терявшимся в большом пространстве дома.

— Что? Что вы сказали?

— Я сказала, что я отдыхала.

— Ох!

— Вы поели?

— Да. Слушайте, сколько раз я вам должен говорить, чтобы вы избавились от этого шмутья, которое вы носите? Можно подумать, что вы замужем за нищим!

— Он удобный, Вилли.

— Удобный! Это позор! Моя жена носит такую тряпку, такое шмутье! Сара, вы выглядите ужасно.

— Я знаю, Вилли. Мне было нехорошо.

— Вам всегда нехорошо. Что с вами? Разве я не приглашал к вам лучших специалистов? Никто из них не мог ничего у вас найти.

— Я себя нехорошо чувствую.

— Знаете, Сара, иногда вы так меня злите, что я могу… Я могу…

— Я знаю, Вилли, я знаю, простите. Вилли, неужели мы должны спорить на весь дом?

— Чего вы из-за этого нервничаете? Слуги? Я плачу им и не собираюсь из-за них понижать голос. Это мой дом, и если мне нравится кричать, я буду кричать.

— Да, Вилли.

— Вы можете сделать мне одолжение, Сара? Вы сожжете этот халат, и эту ночную рубашку, и эти шлепанцы и купите себе новые? Или, клянусь, я это сделаю сам. Я сорву их с вашего тощего тела прямо перед всеми слугами! И я сожгу их сам! Я ясно выразился? До вас дошло, что я сказал?

— Да, Вилли.

— Да, Вилли, — передразнил он ее, — сколько раз вы говорили это и все еще ничего не сделали.

— Я знаю, Вилли, я знаю. Я виновата. Ой, я должна вам что-то сказать. Что же? Ах, да, звонил Александр.

— Звонил Александр? Почему вы мне не сказали?

— Я говорю вам.

— Он дома?

— Да.

— Ладно, Сара. Вы устали, идите и отдыхайте.

Вилли вошел в свой кабинет и погрузился в кожаное кресло цвета бордо. Он взял телефон и набрал номер Александра. Ответила, как обычно, его секретарь, миссис Браун.

— Я хотел бы поговорить с Александром, — сказал Вилли.

Она знала его голос. Ему не надо было говорить, кто он. Пока он ждал, что Александр возьмет трубку, он положил ноги на стол и глубоко дышал. Он любил разговаривать с Александром. Это было одно из самых больших удовольствий. Разработка Александром подробностей руководства студией давала ему одно из самых чистых наслаждений, какие он вообще испытывал. Мальчик был гением, и работа с ним, сила его идей, сила воображения вызывали у Вилли дрожь, которую можно было сравнить только с дрожью от секса. В своем роде это было лучше, чем секс, потому что здесь после взлета не было падения: чувствовать взаимодействие своих мыслей с мыслями и идеями Александра, наблюдать, как; они превращаются в картины, а потом ждать, как ждут, когда перестанет крутиться колесо рулетки, результатов, приходящих в форме выручки, — это для Вилли было огромным и возвышенным наслаждением в жизни. Иногда он думал, когда изучал волшебные цифры дохода от своих картин и своих кинотеатров, что это сенсация. Он выкарабкался! Это звучало как молитва истинно верующего.

— Вилли?

— Да, Александр.

— Вилли, у меня за спиной весь день торчали эти проклятые финансисты. Я не могу работать, когда они вокруг меня сопят носами.

— Не обращайте на них внимания, Александр, это моя сфера, я справлюсь с ними, я знаю, как с ними поступать.

— Я хочу, чтобы вы убрали их у меня из-за спины.

— Завтра я приду в студию. Вы оставите их на меня. Все остальное в порядке?

— Ух, все замечательно. Но они пугают меня своими допросами, экономией, ограничениями, сокращениями расходов. Это ужасает. Я не могу таким способом делать картины.

— Александр, вы сейчас что-нибудь делаете?

— Сьюзен принимает гостей.

— Я собираюсь обсудить с вами несколько идей; может, мы пропустим стаканчик спиртного на ночь вместе?

— Я не знаю, как мне уйти отсюда.

— Я подвалю к вам. Я не сплю. Мне нравится говорить с вами, а у меня есть большой проект, который может решить все наши проблемы с Нью-Йорком. Это такая баснословная идея! Если я не расскажу вам немедленно, я лопну. Верьте мне, если мы сможем провернуть это, у нас больше не будет затруднений. Это просто и прекрасно.

— Вилли, я на все согласен, лишь бы мне убрать этих ублюдков из-за спины. Приходите. Я дам вам стаканчик на ночь.

— Прекрасно, я сейчас выхожу.

Как только он вышел из кабинета в уже ярко освещенный мраморный холл, он громко крикнул (он не мог отказать себе в удовольствии громко кричать, потому что чувствовал, что имеет законное право отлучиться):

— Сара!.. Сара, дорогая, мне надо уйти повидаться с Александром. Когда я вернусь, не знаю, так что отдыхайте, моя дорогая, отдыхайте!

В автомобиле, отъехав от дома, он с удовлетворением заметил, что зажженный теперь свет в его доме был виден за несколько миль.

Глава третья

Когда Вилли прибыл в дом Александра, его ждало известие. Привратник сказал, что м-р Сондорф только что позвонил и сказал, что он выйдет встречать м-ра Сейермана через пять минут у овального фонтана на нижней северной террасе и просил проехать вперед. Сорок или больше машин с шоферами ждали здесь своих хозяев. Вилли вылез из своей "Пирс Арроу" и торопливо пошел к северной террасе. Он чувствовал себя слегка обиженным. Прийти в дом и получить предложение встретиться у фонтана! Как продавщице! Вдвойне раздражало его то, что он не был уверен — обошлись ли с ним пренебрежительно или в этих кругах так принято. Может быть, это был собственный фонтан Александра? Как бы то ни было, но Вилли не мог отнести это к хорошим манерам.

…Но Сьюзен никогда не нравилось принимать его в доме, она всегда держалась натянуто, когда он приходил на обед, как будто он собирался подуть на суп. Обычно, когда он приходил на обед, она приглашала людей, только связанных с Кино. Возможно, она была антисемиткой, несмотря на то что вышла замуж за Александра.

Вилли быстро спускался по широким ступеням сбоку от дома (его ноги были забавно проворными и почти изящными для мужчины его телосложения), держась за балюстраду для опоры; он бросал свирепые взгляды на великолепные мужские фигуры греческих богов. "Греческие боги, — думал он, кисло изучая их пропорции, — ну, кое-что у них помельче, чем у меня. Эта мысль привела его в хорошее расположение духа. У фонтана Вилли зажег сигару, глубоко засунул руки в карманы и стал прохаживаться, бросая взгляды на дом, стоящий наверху и сиявший таким светом, каким, по мнению Вилли, и должен сиять дом. Все окна на первом этаже были открыты, и гости в вечерних нарядах прогуливались и восхищались садами. Сверху им открывался прекрасный вид на три плавательных бассейна — два прямоугольных и один круглый, в центре, — и на ряд фонтанов, подсвеченных так, что, казалось, сверкали обнаженные шпаги королевских гвардейцев. А Вилли думал с гордостью: "Все это он получил благодаря мне!" В это время Вилли увидел Александра, спускающегося по ступенькам, и из его головы вылетели все обиды и все мысли о том, что его унизили, назначив встречу в саду.

— Простите, Вилли, — сказал Александр, — но Сьюзен пригласила столько скучных людей, с которыми, я уверен, вы не хотели бы встретиться, к тому же там Хелдер.

— Хелдер? Из "Телефон и радио США"? Тот, кто создал нам все эти затруднения?

— Именно он.

— Он что-нибудь говорил?

— Мы не обсуждали ничего конкретно. Но он прояснил свою позицию. Он сказал, что в Голливуде слишком много экстравагантности и этому надо положить конец.

— Ну, в этом отношении, Александр, я частично с ним согласен.

Их затруднения состояли в том, что, хотя за предыдущий год общий доход "Сейерман-Интернешнл" составил 87 миллионов 200 тысяч долларов, их прибыль упала на 9 миллионов долларов. Считалось, что это частично из-за экстравагантного метода работы Александра. Помимо того, что он тратил большие суммы на отдельные фильмы, оправдываясь тем, что именно эти картины возвращали им деньги назад, а то и давали гигантскую прибыль, он также расходовал огромные суммы на эксперименты: новые широкоэкранные съемки, новые цветные съемки и на развитие различных систем звукозаписи. Все это стоило многих миллионов ежегодно. И хотя можно было рассчитывать, что картины принесут какую-то сумму денег, экспериментирование в итоге могло привести к убыткам. Александр настаивал на том, что крупная компания не имеет права экономить на экспериментах. В следующие несколько лет повсюду распространится звуковое кино; цветное кино и большой экран приобретут все большее значение. Компания, которая не экспериментирует и у которой нет собственных патентов, в будущем будет вынуждена выкладывать миллионы за покупку лицензий. Кто бы ни владел патентом на процесс звукозаписи, у него будут покупать права на ее применение. Было бы ужасно, настаивал Александр, если бы собственность на такой патент попала в руки одной из гигантских корпораций. Как, например, "Телефон и радио США", которая не заинтересована в развитии кинематографии как таковой, хотя у них есть акции во многих кинокомпаниях, включая "Сейерман-Интернешнл". Он указывал Вилли, что давление, которое оказывается на студию, чтобы урезать расходы, исходит от компании "Телефон и радио США", которая сама субсидирует разработки различных процессов звукозаписи и, естественно, жаждет устранить потенциальных конкурентов в этой области. Тот факт, что давление на "Сейерман-Интернешнл" с целью прикрыть исследования под предлогом экономии возрастает, приводит к выводу, что способ, который разработал Александр, представляет угрозу для компании "Телефон и радио США".

— Либо мы выстоим, — говорил он Вилли, — либо окажется, что мы работаем на эту компанию и будем выполнять их приказы из Нью-Йорка.

Александр добился успеха, убеждая Вилли, что для них важно беречь нервы и сопротивляться всякому давлению. Право решающего голоса "Сейерман-Интернешнл" составляло 400 000 акций "Б", когда компания организовывалась. Акции были распределены следующим образом: сотрудники Вилли, составляющие восемь главных групп, держали 200 050 акций с правом голоса, сам Вилли имел 199 950 акций. На деле это означало, что Вилли управляет компанией во всех практических делах. Только объединение всех восьми группировок, у которых было на 100 акций больше, чем у Вилли, могло взять верх по праву голоса. Но такая вещь могла случиться, только если Вилли начнет проводить политику настолько неприемлемую, что это объединит все восемь групп против него. Экстраординарная ситуация, которая теперь создалась (и которая заставила Вилли и Александра предполагать, что имелась какая-то определенная цель за всеми этими шагами), состояла в том, что пять из этих группировок указали, что они не согласны с текущей политикой Вилли, и потребовали урезать расходы. В воздухе повисла угроза, что остальные тоже могут присоединиться к голосованию против Вилли. Следовательно, была альтернатива — либо принять их требования, либо пойти на риск, что его могут забаллотировать и отстранить от руководства его собственной компанией. Александр был уверен, что этот пиратский ход — результат давления компании "Телефон и радио США", этого гигантского спрута с тремя миллиардами, чьи щупальца протягивались всюду и у которой была возможность оказывать давление на другие группы держателей акций, чтобы навязать им свою линию.

Ни одна из этих восьми групп не знала, что Вилли предусмотрел такую случайность, еще когда компания организовывалась. Он нашел человека в одной из этих групп, который по секрету согласился продать Вилли 150 своих акций за 10 тысяч долларов, что было в десять раз дороже их рыночной стоимости. Таким образом, в своей длинной партии покера с Нью-Йорком Вилли держал секретный козырь. Он фактически являлся владельцем контрольного пакета акций компании. Об этом знали только он и человек, который продал ему акции, даже Александру он ничего не сказал. Это позволило Вилли переложить ответственность за некоторые решения по экономии на кого-нибудь из Нью-Йорка и сказать, что его вынудили поступить именно так. Хотя он склонялся согласиться с Александром, что за нападками группы держателей акций стоит компания "Телефон и радио США" и что компания делает это из собственных интересов, Вилли так же тревожило уменьшение доходов и увеличение расходов. В ближайшие годы положение могло стать еще хуже. Немые фильмы можно было распространять во всем мире, но казалось невероятным, что озвученные фильмы будут так же универсальны. Почему финны или японцы должны были изменить своему языку, для того чтобы приспосабливаться к Голливуду? Это было связано с большой потерей иностранных зрителей. Более того, переход к звуковому кино означал тяжелый финансовый удар для Вилли. Помимо перестройки в самой студии, ему нужно было переоборудовать всю сеть из восьмисот кинотеатров. Месяцами он соображал, как можно уменьшить эти расходы. Он снова и снова просматривал цифры, изучал отчеты экспертов и обдумывал целый ряд мер по экономии, включая повсеместное уменьшение жалованья. Но как он ни жонглировал цифрами, он не мог реально уменьшить расходы без того, чтобы не урезать суммы на выпуск фильмов и на эксперименты.

Тогда его осенило, и несколько минут он сидел и бормотал: "Прекрасно, прекрасно, прекрасно…" Он готов был расцеловать сам себя. Он знал, что, если отбросить все "за" и "против", план, который он только что придумал, будет работать со всем блеском и нахальством. На это решение надо было потратить не меньше, а даже больше денег. В течение следующих недель он разработал детали этого плана, и чем больше он вникал в различные аспекты, тем более прекрасным он ему казался. Теперь Вилли был готов сказать об этом Александру. Александр был единственным человеком, которому он мог полностью доверять. Он поступил следующим образом — попросил Александра рассмотреть позиции "Сейерман-Интернешнл" и компании Хесслена; обе организации имели прокатные агентства практически во всех странах мира. Обе компании тратили большие суммы денег на исследования и эксперименты, и, очевидно, значительная часть работы дублировалась. Эти две организации владели кинотеатрами, которые соперничали друг с другом из-за кинозвезд, из-за литературной собственности и этим вздували цены. Они содержали двойной набор сотрудников и двойной штат прокатных контор во всех основных городах Соединенных Штатов. Вилли посчитал, что количество денег, которые теряют эти две организации на дублирование их основной работы, составляет что-то около 19 миллионов долларов в год. Такие затраты можно будет сократить, если "Сейерман-Интернешнл" и компания Хесслена объединятся. Это позволило бы им спасти ежегодно девятнадцать миллионов долларов и перекрыло бы убытки, которые ожидались от потери иностранных рынков из-за звукового кино. К тому же это дало бы нужную сумму для переоборудования студий и кинотеатров. Как только работа по реконструкции будет оплачена и больше не потребуется таких затрат, то ежегодная экономия от объединения этих двух организаций, даже допуская значительное сокращение аудитории за границей, в следующие три-четыре года значительно увеличит их доходы.

Александр согласился, что это так, но ведь Хесслен не проявлял желания продавать свою компанию, значит, надо искать способ, как его обойти. Тогда Вилли изложил вторую часть своего плана. Генри Кейб, как известно Александру, владел одной третью акций компании Хесслена. Лично Хесслен владел меньше чем четвертью общего количества акций. Можно попробовать купить акции Генри Кейба и тем обеспечить себе контроль над компанией Хесслена, предоставив остальным держателям акций доказательства, что такие перемены в их интересах. К тому же было известно, что некоторые из крупных держателей акций, кто по какой причине, были должны Кейбу и могли бы поддержать такое решение, если их одобрит старик. Акции Генри Кейба на рынке ценных бумаг оценивались в 40 миллионов долларов.

— Предположим, — сказал Вилли, — я иду к Генри Кейбу и предлагаю ему шестьдесят миллионов за его акции. Я даю ему двадцать миллионов наличными и сорок акциями новой компании. Он получает прямой доход в двадцать миллионов, и его акции новой компании приобретают большую цену, потому что эта компания более крупная и возможности прибыли у нее несомненно больше. Какой резон ему отклонять сделку, подобную этой? На этом он не может потерять. И, как я посчитал, эти двадцать миллионов ко мне практически вернутся в течение первого года из-за того, что я сэкономлю на этих операциях.

— Это означало бы, что Генри Кейб не сможет больше управлять из-за кулис. Для этого его пай в объединенных организациях будет слишком маленьким.

— Я знаю, — сказал Вилли. — Но разве для него это так много значит, чтобы за это держаться? В его возрасте? Учитывая размеры того, что он контролирует? Учитывая, что он никогда не злоупотреблял своим влиянием? Учитывая доход, который он может получить от этой сделки? Учитывая, что муж его внучки может стать вице-президентом и начальником производства? И с очень большой вероятностью, будет руководить всей этой группой? — Вилли, сияя, посмотрел на Александра. — Мне довелось узнать, что он очень высокого мнения о вас, Александр.

— Вы отдаете себе отчет, Вилли, что Кейб может рассказать об этом Хесслену, Хесслен, возможно, подговорит своих друзей выкупить достаточное количество акций, которые дадут ему право контроля? Многие люди не готовы так поступить сейчас, они не захотят, чтобы власть сосредоточилась в ваших руках.

— Неужели Кейб пойдет на это? Неужели он захочет надуть мужа своей внучки?

— Вы полагаетесь на это, не так ли?

— Слушайте, Александр, семья это семья. Если вы хотите знать, как отразится эта сделка на вашем собственном доходе, я рад обсудить это с вами. В любое время, как вы скажете. Сейчас я приготовился дать вам премию в миллион долларов, если эта сделка осуществится. К тому же мы разорвем наш старый контракт и…

— Полегче, Вилли, полегче. Мы еще не дошли до этого. Дайте мне подумать. Звучит заманчиво, и несомненно вывело бы нас из сегодняшних трудностей. И больше не будет никакого вмешательства? Не нужно будет бороться с финансистами?

— Вы будете иметь дело только со мной. Вы же знаете, мы всегда шли в ногу.

— Я хотел бы, чтобы студия была автономной. Если я потеряю деньги на фильмах, вы можете меня уволить. Кроме этого, никакого вмешательства!

— Я согласен, картины, которые делаете вы лично, должны быть вашими картинами, и здесь не будет никакого вмешательства. Но вы лично не можете сделать девяносто картин в год.

— Правильно. Тогда дело вот в чем. Внутри компании у меня есть моя собственная производственная группа, чтобы выпускать до восьми фильмов в год. Полная автономия. Никакого вмешательства. Финансовую сторону мы разработаем позже. И к тому же я руковожу объединенными студиями и вместе с вами, как теперь, надзираю за общей программой выпуска кинопродукции.

— Заметано.

— Вы согласны на это?

— Александр, я полностью полагаюсь на вас, вы же знаете.

— Есть еще одна проблема, — сказал Александр. — Вы не боитесь попасть под действие антитрестовского закона Шермана?

Вилли самодовольно улыбнулся.

— Антитрестовский закон Шермана, — согласился он, — это большой камень преткновения. Но забавным образом он так же работает и в нашу пользу. Он предназначен для того, чтобы остановить каждого, кто собирается сделать то же, что и мы. Поэтому для любого другого человека он стал бы очень большим препятствием. Вы знаете, как он действует, Александр. Если вы мясник и хотите скупить сеть конкурирующих мясных магазинов, вы должны пойти в бюро Генерального прокурора и получить разрешение. Может, вы его получите, а может, и нет. Это такой случай, когда вы обнаружите, есть ли у вас друзья и будут ли поддержаны ваши расчеты нужным человеком. Теперь я скажу вам кое-что, о чем вы не знаете…

Вилли сделал драматическую паузу, подобно фокуснику, ослепившему публику своим совершенным искусством, а затем вынувшему еще одного кролика из шляпы.

Если бы Кулидж[59] был утвержден кандидатом от Республиканской партии и переизбран, — скажу я вам, Александр, — мне надо бы дважды подумать, что я собираюсь сделать. Но когда стоял вопрос о поддержке Кулиджа или Гувера[60] как кандидатов на выборах, человек, которого я поддержал, был Гувер. Я очень уважаю м-ра Гувера, и, когда я встречался с ним, я сказал, что он тот кандидат, которого я поддерживаю. Знаете, Александр, что в кругах Республиканской партии моя поддержка кое-что значит. Я делаю большие взносы в фонды партии, так что мои слова имеют некоторый вес. Но я сделал еще больше. Когда я встречался с м-ром Гувером и пришел к заключению, что он подходящий человек, чтобы стать президентом, я дал м-ру Гуверу личное заверение: у меня есть кинохроника, сказал я ему, которая идет во всех моих кинотеатрах и ее смотрит как минимум десять миллионов человек, и я заверил м-ра Гувера, что моя хроника будет работать в его интересах, за его выдвижение в кандидаты и за его победу на выборах. Я сдержал свое слово. М-р Гувер прекрасный мужчина и великий человек. Когда происходила его инаугурация 4 марта, он обещал быть великим президентом, а м-р Гувер не тот человек, который забывает своих друзей. Я уже говорил с полковником Уильямом Денованом, который собирается стать Генеральным прокурором при Гувере, и я прощупывал "Дикого Билла"-Денована по разным поводам. Пока он не может дать определенных обещаний, потому что он еще не Генеральный прокурор, но я думаю, Александр, мы не должны беспокоиться насчет правительства.

— Тогда похоже, что мы закрутим этот бизнес.

— Вы сказали это слово, Александр, и мы уже в этом бизнесе.

— Завтра я отправлю моему адвокату проект письма о соглашении между нами, Вилли. Скажем так: два миллиона долларов, если сделка состоится, и двадцать процентов валового…

— Валового, Александр! Это…

— …и автономия для моей собственной группы, выпускающей до восьми картин в год, без потолка для бюджета; общий надзор за остальной программой на тех же основаниях, как и сейчас…

— Если у вас и есть недостаток, Александр, — сказал Вилли с усталой улыбкой, — так это то, что вы любите деньги.

— Этому недостатку, Вилли, вы должны бы симпатизировать.

Несколько минут Вилли прохаживался в полном молчании, как человек, борющийся со своей совестью.

— Хорошо, — сказал он наконец, — я согласен. Конечно, вы меня грабите, но я смотрю на это так, что я даю деньги не постороннему человеку, а члену семьи, своей семьи. Вот поэтому я согласен. — И он обнял Александра с грубоватой нежностью, чтобы завершить сделку.

* * *

Встреча с Генри Кейбом произошла в его нью-йоркской квартире через неделю. Все время, пока Вилли разглагольствовал, Александр следил за глазами Кейба. Они были похожи на глаза крокодила, утопавшие в складках жесткой кожи. Временами его глаза так прятались в складках, что можно было видеть только зрачки. Кейб был таким старым! Череп его казался не толще яичной скорлупы. Его жизнь висела на волоске. Временами Александру казалось, что Кейб уже на том свете и смотрит на живых людей через перископ из того места, куда он должен был попасть по его убеждению. Почему такой человек, которому восемьдесят восемь лет, хочет получить еще двадцать миллионов, которых хватит на большее количество дней, чем ему осталось жить? Почему его беспокоит борьба за власть между компаниями? Возможно, он еще успеет посмотреть два-три фильма в своей жизни, учитывая, что последние двадцать лет он прожил очень уединенно, почти не выходя из дома. Пока Вилли так разглагольствовал, глаза Кейба, хотя и плохо были видны, но все же заметно было, вспыхивали огнем распутника с того света. Когда Вилли кончил говорить, Кейб спросил своим удивительно твердым и сильным голосом:

— Где вы собираетесь достать шестьдесят миллионов, чтобы заплатить мне?

— Я надеялся, — сказал Вилли, — что понадобится только двадцать миллионов долларов, а остальное вы возьмете акциями новой компании.

— Меня интересует только наличность, — ответил Кейб.

— Шестьдесят миллионов — это куча денег! Их не собрать быстро, — сказал Вилли.

— Это так, — подтвердил Кейб.

— Я думаю, что, может быть, смогу сделать это, — сказал Вилли, — если это ваше последнее слово.

— Это так, м-р Сейерман.

— Тогда я должен пойти и посмотреть, что я могу собрать.

— Я помогу вам, м-р Сейерман. Ваши компании — это хорошие, солидные компании. Вы стоите шестьдесят миллионов долларов. Я скажу вам, где вы можете найти деньги. Позвоните завтра моему главному управляющему, м-ру Стеффану Димсу, он даст вам список банков и инвестиционных компаний, на чью дружбу я полагаюсь. Они вам предоставят шестьдесят миллионов, которые вам нужны.

— Это шикарное предложение с вашей стороны. Я принимаю его.

— Это в моих интересах, — сказал Кейб, улыбаясь. И когда он улыбался, черты его лица преображались разительным и неожиданным образом. — Как Сьюзен? — спросил он, когда они уходили.

— Очень хорошо, — сказал Александр.

— Мне приятно это слышать, — сказал Кейб. — Я люблю эту девочку.

* * *

В следующие дни, пока Вилли обзванивал различные банки, инвестиционные компании и корпорации, которые предлагал Кейб, Александр все время размышлял, почему Генри Кейб настаивал, чтобы получить шестьдесят миллионов наличными? И потом направил Вилли собирать деньги в банках и компаниях, которыми Кейб фактически управлял или контролировал, то есть мог оказывать на них давление? С одной стороны, он собирался взять шестьдесят миллионов за свои акции, а с другой — давал в долг Вилли эти же шестьдесят миллионов. "Может быть, — думал Александр, — когда человек получает в собственность и в управление столько, сколько Генри Кейб, это единственный возможный способ вести дела?" Александр не мог придумать никакого другого объяснения, которое имело бы какой-нибудь смысл. Но, в сущности, это имело очень большой смысл. Кейб не только получил шестьдесят миллионов, но — через компании, которые давали деньги, — он так же получит проценты по этому займу. Такая сделка, казалась Александру, характерна для Кейба. Проценты по займу должны составлять примерно три миллиона шестьсот тысяч в год. Сумма намного большая, чем та, которую он мог выручить за дивиденды в течение нескольких следующих лет, если бы он сохранил сорок миллионов, вложив их в акции объединенных компаний. Более того, поскольку дивиденды повержены колебаниям в зависимости от доходов, проценты по займу гарантированы. И оба — и капитал и выплаты — были гарантированы активами компании. Таким образом, Кейб, как обычно, провел дело так, чтобы извлечь для себя максимальную выгоду, ничем не рискуя, что бы ни случилось.

Глава четвертая

Передача акций Хесслена от Кейба к Сейерману произошла в июле 1929 года. Это вызвало большой шум, и многие газеты поместили статьи, вопрошающие, что намерено предпринять правительство, чтобы принудить Сейермана лишиться этих акций, которые, как они утверждали, делали Вилли монополистом в области киноиндустрии. В это же время появились статьи, касающиеся личности Вилли, обвинявшие его в том, что он человек сомнительной морали, и настаивающие на том, что ему нельзя пользоваться такой потрясающей властью. В противовес этой неблагоприятной известности собственная рекламная машина Вилли совместно с той частью прессы, которая дружески к нему относилась, переключились на восхваление Александра, представляя его, как самого просвещенного и дальновидного руководителя студии, как человека, который сделал больше, чем кто-нибудь другой, чтобы внести в кинематографию вкус, культуру и артистизм, и как администратора безупречной честности и справедливости. Некоторые из этих публикаций смущали Александра, но он понимал их необходимость. Вилли предусмотрительно держался в тени, не давал интервью и позволил выплеснуть всю славу на Александра.

В конце сентября "Нью-Йорк грэфик" анонсировала серию статей своей голливудской корреспондентки Мерфи Хилл, пересказывающих скандалы начала 20-х годов, такие, как знаменитое дело Фэтти Арбакл, в них предлагалось с пристрастием взглянуть на "Голливуд после Хейза". (Вилл Хейз был человеком, который был призван самой киноиндустрией, чтобы ввести кодекс цензуры, чтобы смягчить религиозные и другие организации, нападавшие на Голливуд за низкие моральные стандарты, поставляемые в фильмах Голливуда и практикуемые его обитателями.) После скандалов в начале 20-х годов Голливуд сделал великое шоу по приведению своего дома в порядок, и теперь, предлагала "Дейли грэфик", можно было проверить, до какой степени это было сделано. Аршинные заголовки гласили: "Является ли Голливуд все еще городом греха в Соединенных Штатах?" Первая статья дала совершенно ясно понять, что ответ может быть только утвердительным. Это было ясно из вводной части и из довольно смутных намеков, без упоминания имен, об агентах талантов, которые на самом деле прикрывают рэкет "девушек по вызову". Или о продюсерах с привычками "бросать на диван", об "актрисах", которые были осуждены в судах за проституцию. Любая девушка, хоть немного причастная к кино, чувствовала, что это дает ей право называть себя актрисой. Нетрудно найти множество таких девушек (которые были и всегда останутся проститутками), желающих потолковать о диких оргиях, в которых они принимали участие в домах "великих". Имена "великих" не назывались. Первые три статьи были такого характера, и хотя вызвали определенную досаду, они были достаточно смутные и неопределенные для того, чтобы представители киноиндустрии были способны опровергнуть их как "обычные скандальные сплетни "Грэфика". Чтобы противодействовать влиянию этих статей, распространились сведения о многочисленных счастливых браках в Голливуде, о количестве церквей в этой местности и о хороших качествах большинства его жителей — серьезных и работящих. Голливуд был не лучше и не хуже, чем любой другой город такого же размера.

Потом появилась четвертая статья Мерфи Хилл. Целью ее было показать, кто принимал участие в разнузданной вечеринке, происходившей в доме знаменитого идола кино. На этой вечеринке "некоторые из наиболее славных имен в стране" разделись донага и "актрисы" были выставлены в наиболее развратных позах для приема гостей, а кульминацией явилась общая оргия вседозволенности.

Первой реакцией было проигнорировать эту статью как еще один образчик жуткой выдумки. Этот рассказ, подобный многим другим о Голливуде, могли бы быстро забыть, но вот что случилось несколькими днями позже. Другая газета, более респектабельная, чем "Грэфик", и дружественная Хесслену — ее голос был один из наиболее веских, возражавших против сейермановского захвата, — так вот, эта газета обнаружила, что разнузданная вечеринка происходила в доме самого знаменитого актера компании "Сейерман-Интернешнл" Джеймса Нельсона.

Это открытие произошло в самый худший из возможных моментов для Вилли. Они с Александром были в Вашингтоне, где вели переговоры со службой Генерального прокурора. Вопреки ожиданиям, полковник Денован не был назначен на эту должность, а помощник Генерального прокурора, человек по имени Джон Лорд О'Брайен, был далек от того, чтобы дать молчаливое согласие на приобретение акций Кейба, и всегда давал ясно понять Сейерману и его адвокатам, что такая сделка противоречит политике правительства и, несомненно, подпадает под действие антитрестовского закона Шермана. Сейерман должен был немедленно отказаться от акций Кейба. Это было серьезно, но еще не являлось катастрофой. Чувствуя, что помощник Генерального прокурора не информирован соответствующим образом, Вилли добился приема у президента. Он поблагодарил президента за то, что тот ответил на приглашение Вилли на ланч на следующей неделе. За день до их встречи с м-ром Гувером в печати и появилась история о вечеринке у Джеймса Нельсона.

Сначала на ланче не говорилось о трудностях в делах Вилли. Президент был рад познакомиться с Александром, о котором много слышал, и в разговоре с Александром выражал свою признательность Вилли за оказанную ему лояльную и ценную поддержку кинохроникой. После того как подали кофе, президент затронул проблемы Вилли.

— Ну, теперь, — сказал он, — какие трудности вас тревожат?

Вилли объяснил, что с наступлением звукового кино и неизбежной потерей зрителя за границей такие организации, как его, попадают в затруднительное положение. Это не хвастовство, но действительно студия внесла много нового в становление киноиндустрии в Америке. Вилли был уверен, что президент нуждается в напоминании о жизненно важной роли кино для нации и что следует поддерживать киноиндустрию в здоровом состоянии. При том что м-р Сондорф руководит производственной стороной, он считает, что его организация одна из ведущих в мире. Он объяснил, что необходимо тратить огромные суммы на исследования и эксперименты и что благодаря этой работе Америка сможет сохранить свое превосходство в области кинематографии. Слияние с компанией Хесслена дает возможность сэкономить девятнадцать миллионов в год, и это необходимо для того, чтобы продолжить перевод кинопромышленности в область звукового кино, при этом получая прибыль. Он, Вилли, был потрясен, когда узнал, что служба Генерального прокурора настаивает на том, чтобы он избавился от акций Кейба, особенно учитывая данные ему устно заверения полковника Денована.

М-р Гувер прервал его.

— Не беспокойтесь, — сказал он, — я поговорю с О'Брайеном, и думаю, что у вас не будет затруднений.

Вилли рассыпался в льстивых благодарностях.

— Однако, — добавил м-р Гувер, — кое-что я должен добавить. Если этому делу позволить пройти через мою администрацию, это вызовет критику. Я на это не жалуюсь. В политике, как и в вашем бизнесе, я уверен, все так делают. Но я должен сказать вам, м-р Сейерман, что смущает меня и мою администрацию, — оппоненты этой сделки могут сказать, что руководство объединенной компании находится в руках людей, которые не являются безупречными во всех отношениях. Я ясно выразился, м-р Сейерман?

— Господин президент, — сказал Вилли, — вы выразились совершенно ясно, и я даю вам мои личные заверения, что нет ни слова правды ни в одной из этих гнусных историй, которые были напечатаны в продажной прессе. Это сильно ударило по мне.

— Я принимаю ваши заверения, м-р Сейерман, но я должен был это добавить. Для общественного деятеля иногда недостаточно, что сплетни неправдивы, нужно также доказать, что они ложны.

— Господин президент, — сказал Вилли, — вы можете положиться на меня, я приму жесткие меры, чтобы прекратить эти сплетни, и докажу им, что они грязные лжецы и клеветники.

— Хорошо, — сказал Гувер, поднимаясь, — я рад был иметь возможность познакомиться с м-ром Сондорфом и был рад, м-р Сейерман, выразить вам мою признательность за ценную и лояльную службу, которую вы сослужили Республиканской партии.

— Я горд, что сделал это, господин президент, — сказал Вилли.

* * *

В Чикаго Вилли и Александр сделали пересадку с поезда "Двадцатое столетие" на "Санта-Фе" для завершения трехдневного путешествия через Канзас, Нью-Мексико и Аризону в Лос-Анджелес. Обычно Александр использовал время в поезде для чтения книг и рукописей, но сейчас у него не было настроения читать. В Чикаго газеты были полны скандалом с Джеймсом Нельсоном. Великий скандал с реформаторами и самозваными охранителями общественной нравственности все время нарастал. Они требовали очистить Голливуд, описывая город, как "современный Содом", очаг "порока и разврата", и пользовались другими такими же терминами, которые, естественно, были внесены в заголовки. До сих пор Джеймс Нельсон отказывался делать какие-либо заявления для прессы, и рассказывали, что он был осажден в своем доме репортерами, ожидавшими снаружи день и ночь. Из Чикаго Вилли позвонил Питу Фентону, чтобы сказать, что Нельсон должен оставаться в изоляции и не давать никаких сообщений. Он так же велел Фентону выпустить опровержение, что ни в одной из этих сплетен нет ни слова правды, что студия требует от персонала высочайших стандартов нравственности, что записано в контрактах, и что любой уличенный в том, что он нарушил эти стандарты, "должен быть уволен с работы". В течение трех дней путешествия, не зная точно по минутам, что происходит в Голливуде, Вилли был в состоянии, близком к истерике. Иногда он в слезах сетовал Александру на несправедливость судьбы, подвергающей его испытаниям в такое время; и как может Бог так его наказывать? Что он сделал, чтобы его прогневить? Только из-за того, что какой-то сукин сын актер любит играть с девочками, вся империя под угрозой!

— Все, что я построил, рушится! — причитал Вилли, и слезы катились по его щекам.

— Ну что вы, Вилли, не обязательно все так плохо, — утешал его Александр, — с этой ситуацией мы можем справиться.

— Знаете, Александр, — сказал Вилли, — иногда в моем сердце такой ужас, что я не могу вам описать. Вы знаете, что я человек эмоциональный. Это пронизывает меня сюда. — И он постучал по сердцу кулаком. — Иногда я вижу себя нищим, иногда я вижу себя в чем мать родила и мои враги втаптывают меня в грязь. Я вижу, как они втаптывают меня в грязь и пинают меня сапогами. Я вижу сны, я просыпаюсь в поту от этих снов. Думаете, я не знаю, как они меня ненавидят? У меня столько врагов, что хватит на мировую войну. Кому могу я доверять, Александр, скажите? Человек в моем положении никому не может доверять. Вы знаете, что было величайшим счастьем в моей жизни? Что мне повезло найти вас. Вы единственный, кому я могу доверять.

Вилли становился все более слезливым по мере того, как они приближались к Лос-Анджелесу. Груды выкуренных сигар, изжеванных в грязную массу и выброшенных наполовину выкуренными, слезы, выступавшие у него на глазах, — все это делало его комичным.

"И это ничтожество правит империей, — думал Александр. — И люди действительно терроризированы этим смешным жирным маленьким человеком". Всякий раз, когда он мог избавиться от компании Вилли, он бродил по вагону, размышляя. Имело смысл спасти империю Вилли. С Вилли он мог иметь дело, у него было тщеславие и слабости, на которых можно было играть, и можно было использовать его чувства к Александру, какими бы смешными они ни были. Альтернатива Вилли несомненно была хуже. Компания "Телефон и радио США" не имела личного тщеславия, слабостей и страхов, на которых можно играть.

На перроне в Лос-Анджелесе их ожидали репортеры. Как было условлено, Александр сказал:

— У нас есть законы нашей страны, и я считаю, что мы обязаны соблюдать их. Если имеется какое-то нарушение общественной нравственности, должны действовать стражи закона. Я не поддерживаю распространение сплетен и очернения, которые служат интересам определенных групп и личностей в политике и финансах. У нас есть также закон, чтобы защитить людей от клеветы. И мы используем все преимущества этих законов, как только я выясню факты. Это все, что я могу сказать на данный момент.

Они поехали прямо в студию на совещание с Питом Фентоном и адвокатами. Пит Фентон выглядел плохо — затравленным, кислым и унылым, что обычно не было ему свойственно.

— Я ничего не выудил у Джеймса Нельсона, но, насколько мне известно, по существу все верно… Была вечеринка, девушки устроили стриптиз, там была одна девка, которая уселась в ванну с шампанским, а гости подходили и черпали оттуда стаканами. Некоторые из газет сделали упор на этом. Две девицы участвовали в своего рода эксгибиционизме. Что касается общей оргии, по-видимому, народ разбрелся по разным комнатам и двери не запирались.

— Джеймс Нельсон лично участвовал? Кто-нибудь его видел? — спросил Александр.

— Поговаривают, что этот мальчик-любовник Джимми предпочитал наблюдать.

— Кто еще из наших людей там участвовал?

— У меня нет полного списка тех, что там был.

— Получите его, мы должны знать.

— Этот сукин сын! — ревел Вилли. — Этот сукин сын! Мы потерпим два миллиона убытков на непроданных картинах с Нельсоном!

— Джеймс Нельсон не виноват, — сказал Александр со значением. — Если он устраивает прием и его гости отбиваются от рук, что он должен делать? Позвать копов? Позволить арестовать своих гостей? Он английский джентльмен, и поскольку он лично не участвовал, мы можем отвести этот удар.

— Это будет трудно доказать, Александр, — мрачно сказал Пит Фентон.

— Он предстанет перед прессой и сделает резкое заявление, — ответил Александр.

— Это правильно, — внезапно вдохновившись, сказал Вилли. — Вся эта история может быть подвохом, организованным людьми, которые хотят меня запачкать…

— Не спешите, Вилли, — предостерег Александр. — Во-первых, давайте узнаем у Джейми Нельсона, кто там был и что произошло. Тогда мы придумаем, как это обыграть. Пит, позвоните Нельсону и скажите, что я еду к нему повидаться. Нет, лучше я первым поговорю с ним… Если вы сможете его сейчас поймать, Пит.

* * *

Дом Джеймса Нельсона был одной из признанных достопримечательностей Голливуда. Он был широко разрекламирован, потому что при постройке на него затратили больше полумиллиона долларов и он был описан одним из обозревателей, как "гибрид Месопотамии и мегаломании[61]"

Другая широко известная и в этих обстоятельствах довольно несчастливая шутка по этому поводу, что дом "мгновенно ставит верных благоговейно на колени, а неверных повергает на спину". Пешком к дому можно было подойти с одной стороны, по широкой дороге с пологими ступеньками, которые располагались между высокими пирамидальными кипарисами. Снизу были видны только верхушки башен в византийском стиле и зубчики, которые их увенчивали. По мере поднятия по этим ступеням, дом постепенно вырастал, словно кто-то поместил его так, чтобы вызвать восхищение, подобное тому, какое вызывало появление на экране Джеймса Нельсона. На самых верхних ступенях взору открывалось искусственное озеро, в центре которого был большой фонтан в виде изогнувшихся в экстазе нимф, словно они пытались принять в свои объятия весь дом. В центре находилась ротонда с колоннами, увенчанная огромными куполами в византийском стиле, которые в свою очередь окружало скопление меньших куполов и башенок, поднимавшихся с восточного и западного крыльев дома. Однако редко кто подходил к дому с этой стороны; очень уж долго было карабкаться по ступеням. Обычный путь, которым пользовались все, был въезд вдоль стены, огораживающей усадьбу, через ворота, увенчанные куполом. От ворот напрямую шла дорога длиной в милю. Первая часть дороги была обсажена деревьями, сквозь которые можно было видеть только ротонду. Затем, примерно через три четверти мили, обсаженный деревьями участок кончался и дорога выходила на прямоугольные лужайки с клумбами. С этой точки гости, прибывающие на автомобилях, поражались внезапно открывающейся панорамой с домом, занимавшим большое пространство с востока на запад.

Когда Александр проехал через ворота главного входа, он увидел там свыше сотни репортеров и фотографов — шумную, воинственную и негодующую толпу. Некоторые из них торчали здесь четвертый день, во рву, окружающем усадьбу. Их настроение не улучшилось от того, что Нельсон получил полицейскую охрану, чтобы не допустить их в дом. Кое-кто сидел на корточках, играя в карты, но большинство валялось в траве. Они томились, были усталыми, беспокойными и обиженными. После всего, что здесь произошло, вряд ли кто мог позавидовать известности кинозвезды. В воздухе висела неясная угроза. Александр, еще сидя в машине, столкнулся с репортерами, которые угрожающе гудели, желая получить хоть какую-нибудь информацию, чтобы вознаградить себя за столь долгое ожидание и за унижение, которому их подвергли копы, сгонявшие их с места. А репортеры были все время настороже, чтобы вовремя занять необходимую позицию для фотографирования и интервью. С одной стороны дома — копы, с другой — слуги с собаками, на случай, если кто проскользнет мимо копов. Все это длилось в течение нескольких дней и подогревало обиду представителей прессы. Еще недавно, когда они узнали о скандале с Нельсоном, возможно, их реакция колебалась от легкого неодобрения до слегка завистливого восхищения. Но теперь они превратились в блюстителей благопристойности. Александр сидел в машине за спиной Фрэнки — его телохранителя. Он был встречен улюлюканьем, свистом, неприличными шутками и вопросами, пока автомобиль прокладывал путь между репортерами. Александр приказал Фрэнки остановиться и встал на переднем сиденье.

— Я хочу поблагодарить вас, мальчики, — перекрикивая шум, сказал Александр, — за безудержную рекламу, которую вы сделали одному из моих самых знаменитых актеров. Я уверен в этом и очень ценю, — добавил он, смеясь. И один или два репортера тоже засмеялись. — Сейчас, — продолжал Александр, — я не могу вам все рассказать об истории с Нельсоном, но я не понимаю, почему вы здесь висите. Посмотрим, позовет ли м-р Нельсон нас на чай. Я могу взять с собой несколько человек в автомобиль, а кто не влезет, может пойти пешком за нами. Или — здесь около мили пешего хода, — я пошлю за вами машину из дома. Я вам обещаю, что без вас не будет никакого разговора. И пожалуйста, примите мои извинения за то, что вас здесь держали. К счастью, он еще больше боится меня.

Это вызвало более сочувственный смех.

Александр вышел и открыл двери своего автомобиля, туда втиснулось человек пять-шесть репортеров. Видя, что это вызвало сильную давку, которая грозила перейти в беспорядочно бегущую толпу, потому что репортеры в задних рядах боялись что-нибудь пропустить, Александр решил пойти пешком с теми из них, у кого не было транспорта. Казалось, что это удовлетворило каждого и оказало на всех успокаивающее действие. Ворота были открыты, автомобиль Александра проехал вперед, следом проехали те, у кого были машины и такси, а потом вошел Александр, окруженный со всех сторон репортерами и фотографами. Некоторые из них обстреливали его вопросами, и вся орава напоминала большую неорганизованную армию. Они медленно продвигались по этому длинному пути.

— Я знаю не больше вас, — отвечал он на все вопросы, — но, будь я проклят, мы все разузнаем. Я считаю, что вы имеете право знать. И я имею право знать. Я убежден, что мы получим некоторые ответы, ол'райт?

Репортеры перепрыгивали через клумбы, давя подошвами нежно взлелеянные растения, через крокетные лужайки, они бросали пустые бутылки из-под имбирного пива в плавательные бассейны, кто-то сильным ударом снес кактус… Перед домом репортеры, которые были в машине Александра, и те, кто проехал за ними, ожидали, чтобы их впустили. Александр протиснулся сквозь толпу и позвонил в звонок. Сначала открылся глазок, а потом дворецкий Нельсона открыл дверь.

— Здесь несколько джентльменов хотят повидать м-ра Нельсона, — сказал Александр, — позаботьтесь о них, Хенк.

Как только репортеры ввалились в дом, внушительность вестибюля оказала на них успокаивающее действие. Куполообразная застекленная крыша из цветного стекла стушевывала солнечные лучи и создавала сумрак, наподобие церковного, что заставляло автоматически понижать голос. Дворецкий, Хенк, провел их в комнату для приемов через открытые золотисто-лакированные двери, на которых были изображены гирлянды драконов. На длинном банкетном столе был приготовлен чай и много тарелок с бутербродами с икрой и маленькими сандвичами. Слуги вручали представителям прессы тарелки, как только они входили. Пугающая роскошь комнаты заставила некоторых репортеров отряхнуть грязь, налипшую после их долгого бдения во рву. Они почувствовали себя смущенными и стали не такими шумными. Они оглядывались кругом, кое-кто с неприкрытым благоговением, а кто-то с презрительным выражением. Репортерская братия пила чай или кофе, имбирное пиво, заглатывала маленькие сандвичи, плюхалась на сиденья в виде гондолы с позолоченными дельфинами, которые поддерживали гондолы, и щупали богатый материал штор. Через некоторое время они утихомирились и чей-то голос требовательно спросил: "Когда же мы увидим героя-любовника?!" Хор голосов подтвердил это требование.

— Я схожу за ним, — предложил Александр.

Он вернулся через пять минут с Джеймсом Нельсоном и молодой миловидной женщиной. Большинство репортеров не специализировались в области кино и никогда не видели Джеймса Нельсона во плоти. Они были удивлены тем, что он был значительно меньше ростом, чем они ожидали, и выглядел усталым, так как недавно участвовал в нескольких трудных спектаклях. Александр поднял руку и потребовал тишины.

— М-р Нельсон будет рад ответить на ваши вопросы, — провозгласил он, — если вы все будете так добры и дадите ему немножко места в комнате, так, чтобы каждый из вас мог видеть и слышать его. Порядок. Теперь первый вопрос.

— Что вы собираетесь сказать об этой вечеринке? — задал весьма агрессивно вопрос какой-то репортер.

— Я чувствую, что вы не собираетесь спрашивать меня о моей новой картине, — легко ответил Нельсон.

Это вызвало смех и недоверчивые хмыканья. У Нельсона был плохой английский, высокий голос, почти барственный и совсем не такой голос, который у людей ассоциировался с теми ролями, которые он играл на сцене.

— Во-первых, — сказал он, — я рад представить вам, джентльмены, свою невесту. — И он показал на молодую женщину, стоявшую рядом с ним. — Делия Колпейн. — Он взял ее руку, сильно пожал, и они долго смотрели друг на друга, как неразлучники-попугайчики.

— Невеста? — воскликнули с удивлением несколько голосов.

— Да. Мы сохраняли нашу помолвку в тайне, как часть личной жизни. Мисс Колпейн из Англии.

Делия Колпейн одарила их теплой, чуть высокомерной улыбкой, как будто она пришла сюда, чтобы снять напряжение.

— Я не вполне еще освоилась с вашими американскими привычками, — призналась она сдержанно, — но, надеюсь, скоро акклиматизируюсь.

— Парочка приемов, Джейми вам поможет, — ввернул один из репортеров.

Она болезненно поморщилась и проигнорировала это замечание.

— Когда должно быть бракосочетание? — спросил кто-то.

— Как только семья Делии сможет сюда приехать, — сказал Нельсон, — сэр Артур Колпейн, отец Делии, надеется…

Его прервали.

— Давайте оставим это для раздела светской хроники. Идет? А теперь о вечеринке.

— Ах, да, вечеринка. Ну, это была еще та штучка, эта вечеринка, ол'райт.

Это вызвало сочувственный смех.

— Как это происходило, — продолжал Нельсон, — я всего не видел. Я в это время смотрел кино.

— Голубое кино[62]? — раздался похабный смешок самцов.

— Нет, черно-белое.

— Вы ушли смотреть кино, когда у вас полон дом гостей?

— У меня прямо здесь проекционный зал.

— Должно быть, захватывающая лента, если учесть то, что здесь происходило?

— Честное слово, не знаю. Признаюсь, что большую часть времени я проспал. Это одна из моих собственных картин, а я всегда засыпаю на моих собственных фильмах.

— Вы пытаетесь нам сказать, что не знаете, что у вас тут происходило и что вы не принимали в этом участия?

— Признаюсь, что имел представление об этом, но я не принимал участия. Я весь вечер был вместе с мисс Колпейн. Какие-то незваные гости… Во всяком случае, были люди, которых я никогда не видел и совершенно точно не приглашал. Очевидно, они решили, что это такой сорт вечеринки, на которой они могут делать что хотят.

— Вы не делали попыток остановить это?

— Конечно, я должен был это прекратить, но кто-нибудь из вас пытался когда-нибудь остановить людей, которые решили это делать? Вступить с ними в драку?

— А что насчет девушки в ванной из шампанского? Если вы ее не приглашали, как вы могли приготовить ей ванну?

Раздался гогот.

— Вы слышали о молодой леди, которая принесла с собой на прием собственную арфу? Ну, я могу только предположить, что эта молодая леди приняла ванну и, по-видимому, ее чувства вызвали у кого-то желание попросить ее сыграть. Но это не по мне. Да у меня и нет большого пристрастия к шампанскому.

Смех репортеров становился все более сочувственным. Большинство теперь смеялось скорее с Нельсоном, чем над ним.

— Кто была эта девушка в ванне с шампанским?

— Понятия не имею. Тот единственный раз, когда я ее видел, она ничем не выделялась, чтобы ее узнать. Все хорошенькие девушки похожи одна на другую в ванне с шампанским.

— Это была та же самая девушка, не так ли, которая участвовала в извращениях с другой девушкой?

После этого трудного вопроса воцарилась тишина.

— Я не знал об этом, — сказал Нельсон. — Если это и случилось, то должно быть, когда я заснул перед крутящейся лентой. Проекционный зал звуконепроницаем.

— Это очень легкий способ уйти от ответа, — провозгласил репортер. — Откуда нам знать, что вы не лжете?

— Если вы видели любой фильм Джеймса Нельсона, — вмешался Александр, — то вы должны бы знать, что он не очень хороший актер.

Это вызвало смех и разрядило напряжение.

— А теперь, — быстро продолжил Александр, — я думаю, что вы согласитесь, что м-р Нельсон ответил на все ваши вопросы очень откровенно. Он должен идти, у него назначена встреча. И если у вас больше нет вопросов, то, может быть, мы извиним его?

На это последовало несколько протестов, но кое-кто из репортеров уже спешил передать свою информацию в газеты, другие заколебались, остаться ли еще и задавать вопросы или как можно скорее бежать к ближайшему телефону. А так как Нельсон уже двигался к выходу и шансы вытянуть из него что-нибудь еще уменьшались, большинство удовольствовалось тем, что они услышали. Теперь все спешили уйти. Огромный банкетный зал опустел, за исключением трех-четырех представителей прессы, которых не поджимало время для отправки репортажа, и они поспешили прикончить оставшиеся бутерброды с икрой.

Вернувшись в студию, Александр поручил Питу Фентону выпустить заявление, что полиция разыскивает людей, которые явились незваными на вечеринку у Джеймса Нельсона и несут ответственность за то, что случилось в доме актера. Это заявление вместе с пресс-конференцией Нельсона дало желанный эффект. Вопли протеста еще раздавались, реформаторы еще требовали вмешательства и передовицы в газетах еще грохотали на тему развращенности этого "Содома XX века", но главная сила этого порицания падала уже на весь Голливуд. И хотя у многих были сомнения, говорил ли Нельсон правду, но тот способ, каким он овладел ситуацией на пресс-конференции, работал в его пользу, как и обходительность, с какой он встретил своих обвинителей. В течение следующих трех-четырех дней антиголливудская кампания усиливалась и становилась более истерической, но Александр и Вилли чувствовали, что, возможно, их доброе имя будет восстановлено. В самом деле, они согласились с некоторыми рубриками прессы, резко и решительно расценили эту ситуацию и вовсе не стали покрывать кинозвезду, а, напротив, выставили его, чтобы он ответил на острые вопросы во время конференции. И тут, когда казалось, что все обошлось, Пит Фентон ворвался в кабинет к Александру с копией лос-анджелесской вечерней газеты и, ни слова не говоря, положил ее на письменный стол. Взгляд Пита предвещал бедствие. Александр прочитал очерк, прозвучавший как набат. Заголовок гласил: "Говорит девушка из ванны с шампанским". За этим следовало интервью с Джоан Торт, которая призналась, что была той самой девушкой в ванной из шампанского на вечеринке у Нельсона и также была той девушкой, которая позже занималась лесбийской любовью с другой девушкой. Затем последовала бомба. Джоан Торт, восемнадцатилетняя статистка кино, сказала, что ее взял на вечеринку литературный редактор компании "Сейерман-Интернешнл" Пауль Крейснор, который пообещал ей 500 долларов, если она сделает это с другой девушкой. Она познакомилась с ним и встречалась много раз во время работы в студии. За этим следовал длинный, подробный и жуткий отчет Джоан Торт об этой вечеринке. Газета, в которой был помещен этот очерк, была одной из тех, которые шумно протестовали против того, что Вилли поглотил студию Хесслена, и, конечно, не упустила возможности использовать признания Джоан Торт, чтобы связать скандальное поведение Нельсона и Пауля Крейснора с компанией "Сейерман-Интернешнл".

"Я знаю, что я поступила неправильно, но я говорю то, что знаю, чтобы защитить других девушек от заблуждений и подкупа, как подкупили меня злые мужчины".

Пиф Фентон сказал, что, согласно его информации, газета заплатила Джоан Торт две тысячи долларов за статью с ее признаниями. Это было значительно больше, чем обычная рыночная цена за такой материал. Александр поднял телефонную трубку и попросил Пауля Крейснора. Но его не было в кабинете. Тогда он позвонил Паулю домой, но и там не отвечали. Он попросил мисс Пирс звонить Паулю каждые три минуты. Затем Александр позвонил по внутреннему телефону Вилли и Стефану Рейли и рассказал им, что произошло. Он попросил их обоих прийти к нему в кабинет, и когда Вилли пришел сразу после Стефана, он сказал:

— Это ваш друг, Александр, ваш друг подложил нам свинью. Надо немедленно выгнать его, разорвать всякую связь и пригласить копов, чтобы принять соответствующие меры.

— Прежде чем мы сделаем что-нибудь, я хочу услышать, что скажет сам Пауль, — сказал Александр.

— Ну что он может сказать. Конечно, будет все отрицать. Но я сделал запрос, и это правда, что он встречался с ней, и правда, что она работала на нас в нескольких картинах. Этого достаточно, чтобы нас распять. Какая разница, что он скажет!

— Давайте не терять чувства меры по этому поводу, — сказал Александр. — Из всего этого самое обидное для нас, что он предложил ей 500 долларов. Это намек, что его могут обвинить в сводничестве; используя свое положение в студии, он приглашал девушек. Значит, все, что произошло на вечеринке, они объяснят не как спонтанный, добровольный акт участвующих в нем девушек, а как акт, организованный за деньги. Если это правда, то для нас это ужасный удар.

— А вы сомневаетесь, что это правда? — возмутился Вилли.

— До сих пор у нас есть только слова этой девушки, приведенные в газете, которая заинтересована, чтобы опорочить нашу студию.

— А если окажется, что это правда? Что тогда вы предлагаете? — спросил Вилли.

— Не знаю. А как вы на это смотрите, Стефан?

Стефан подумал немного. Он был озабочен. Потом сказал:

— Вы не должны занимать позицию карателей и решать, что делать. Вы не можете решать, как должен жить другой человек.

— Я знаю это, Стефан, но знание не избавляет меня от необходимости что-то делать.

— Полагаю, что вы можете сказать, что частная жизнь одного из ваших служащих вас не касается.

— Его не касается! — вспылил Вилли. — Нас не касается, не наше дело! Простите меня, но вы не знаете, что вы говорите! Президента Соединенных Штатов касается, а мы не должны…

— В принципе я с вами согласен, — сказал Александр Стефану, — но судя по тому, как развивается ситуация, у нас нет выхода, мы не можем не встревать в это. Моральные установки сейчас предмет обсуждения общественности.

— Если он хочет заниматься такими вещами, — сказал Вилли, — то не может он не соображать. Есть же у него хоть капля благоразумия? На вечеринке Джеймса Нельсона! Такими штучками он мог вывести из строя весь Голливуд!

— Что касается Пауля, то он не благоразумен, — тихо сказал Стефан.

— Я знаю, черт подери! Что вы предлагаете мне делать? — спросил Александр.

— Не хотел бы я быть в вашей шкуре — быть вынужденным решать, — сказал Стефан.

— О, ну что вы, в самом деле, Стефан! — раздраженно сказал Александр. — Не отстраняйтесь, черт возьми, он так же и ваш друг.

— Александр, вы способны принимать такие решения, а я нет. Простите, но с этим вы зашли в тупик.

Глава пятая

Было уже за полночь, когда Пауль получил одну из записок, оставленных для него в различных местах, где он часто бывает. По телефону, в разговоре с Александром его голос звучал весело и слегка приподнято. Он согласился вернуться к себе на квартиру и ждать там Александра.

— Глядя на вашу физиономию, — сказал Пауль беспечно, как только Александр вошел, снял пальто и бросил его на диван, — я почувствовал себя на лекции.

— Лекция! — угрюмо воскликнул Александр. — Это чуть посерьезнее!

— Ой, что вы, отец, — сказал Пауль издевательски умоляюще. — Я уверен, что вы сами гуляли с девочками, когда были в моем возрасте.

— Вы трезвый?

— Вы собираетесь вести такого рода беседы, не так ли? Послушайте, Александр, меня не беспокоит, что какие-то газетные писаки говорят обо мне. Я не так уж дорожу своей репутацией.

— Дело не в вашей репутации, Пауль, это убытки студии.

— О, дорогой! — сказал Пауль. — Доброе имя… и все это… Кажется, я зашел слишком далеко и могу потерять семью. Я подставил студию. Что вы предлагаете сделать? Отлучить меня, лишить доверия?

— Я хочу, чтобы вы не дурачились, Пауль. Это серьезно. Я хочу узнать от вас, эта история — правда?

— Меня допрашивают, не так ли? — прямо спросил Пауль.

— Это бросает на нас тень. Получается, что вы использовали свое профессиональное положение и стали сводником, подбивая девушек на развратные действия.

— Ну, во-первых, дайте мне сказать. Я думаю, ваше положение, Александр, позволяет об этом знать, — я никогда не испытывал каких-либо существенных затруднений в поисках девушек "для развратных действий" или называйте это как вам нравится. Даже до того, как я был удостоен чести работать в этой великой студии под вашим руководством.

— Не в этом дело, Пауль. Вы работаете на нас сейчас, и, поскольку вы сотрудник студии, ваши действия отражаются на нас. Я хотел бы получить ответ на мой вопрос, Пауль.

Лицо Пауля стало напряженным.

— Минутку, — сказал он, — я собираюсь очень рассердиться. Я не позволю никому, даже вам, Александр, вторгаться в мою квартиру и подвергать меня допросу о вещах, которые касаются только меня, и больше никого.

— Я считал, что веду себя вежливо, Пауль.

— А я не считаю, что я должен давать вам какие-либо объяснения, Александр. То, что я делаю, касается меня одного.

— Не вполне.

— Вполне, черт вас возьми! Вы меня очень рассердили. Я не отвечаю ни перед кем, и особенно перед вами, за мою частную жизнь.

— Может быть, вы должны будете ответить копам.

— Что-о-о?

— Сводничество — это преступление.

— Боже всемогущий! Теперь я сводник!

— Я не сказал, что вы сводник. Я говорю о создавшемся впечатлении. И так как вы отказываетесь отвечать…

— Я пытаюсь владеть собой, Александр. Во всяком случае, вы мой очень старый друг, чтобы я вышвырнул вас отсюда, когда вы начали допрашивать меня в этом духе. Ладно, я дам вам ответ на ваш наглый и оскорбительный вопрос. Да, я взял Джоан Торт на вечеринку. И в том состоянии, которое называется "накалом момента", подбил ее на то, что она сделала, хотя она не очень нуждалась в моем подбадривании. Я не платил ей и не предлагал ей денег.

— Это все, что я хотел знать.

— Если вы желаете, чтобы я подал заявление об увольнении, вы найдете его на письменном столе сразу же утром.

— Нет, это самое худшее, что вы можете сделать. Это равносильно признанию. Нам придется попотеть, чтобы избавиться от такого обвинения, если вы хоть на минуту перестанете темнить. Я скажу вам, как все закрутилось. Слияние компании Сейермана с Хессленом не разрешат, если нашим оппонентам удастся сделать из нас группу аморальных дегенератов. А именно это они и пытаются сделать. Если только одно обвинение приклеится к нам, все становится очевидным. Вы встретили ее в студии, и из этого следует, что мы относимся к тому сорту людей, которые подкупают невинных молодых девушек, которые приходят к нам на работу. Неважно, правда это или нет. Важно, как это выглядит. При таких обстоятельствах органы власти не пойдут на то, чтобы позволить Сейерману взять еще одну студию и таким образом уготовить большему количеству невинных молодых девушек такую судьбу. Я достаточно подробно это изложил?

— И какой же приговор следует из этого? — с издевкой спросил Пауль.

— Я не знаю, Пауль, я не знаю, как это разыграть. У вас есть какие-то предложения?

— У меня нет предложений, Александр, я не могу играть в такие игры. — Он помолчал минутку и потом сказал: — Простите, Александр, что я рассердился на вас.

— Это ничего, Пауль, между друзьями и такое случается.

— Что бы вы ни решили, — сказал Пауль, — я приму.

— Надеюсь, что у этой девушки нет писем от вас, указывающих, что вы когда-нибудь платили ей деньги?

— Мы не переписывались.

— Ну, это уже кое-что. Но вы когда-нибудь давали ей деньги?

— Ну да, но в основном, чтобы расплатиться за такси. Девушки такого рода всегда чувствуют себя разбитыми. Я иногда давал ей несколько долларов доехать на такси домой. Она не просит у таксистов сдачи.

— Понимаю. Ладно, будем импровизировать. Никому не говорите об этом. Не разговаривайте с репортерами. Завтра не приходите в студию. Ждите здесь, пока я не позвоню вам. Хорошо бы вам взять отпуск на несколько недель. Посмотрим.

— Вы должны были избавиться от меня еще тогда, когда я говорил.

— Ах, Пауль, без вас было бы неинтересно руководить студией.

— Это меня ободряет, узнать, с какой целью я служил у вас. Оказывается, забавлять вас.

На следующий день Пауля арестовали и обвинили в сводничестве. Вилли собрал экстренное совещание главных сотрудников в своем кабинете. В пылкой речи, часто вытирая слезы, он снова и снова повторял, как велика была ставка, как много раз он убеждал, что единственным выходом для блага студии было отделаться от Пауля Крейснора и что единственный эффективный способ сделать это — объявить, что Пауль уже уволен.

— Уволить Крейснора, — в ответ на это сказал Александр, — это предопределить его приговор. Это не только ошибочно с точки зрения морали, но и политически нецелесообразно, так я считаю. Увольнение человека после того, как он был арестован по моральным соображениям, не создаст ни у кого впечатления нашей незыблемой морали. Но, оставаясь ему верными, мы поможем ему выпутаться. Обвинение в сводничестве — смехотворное. На окружного прокурора давят со всех сторон, и ему нужно найти кого-нибудь, кто примет этот удар. Он не может приклеить обвинение в сводничестве. Я уверен, что Крейснор не платил денег и не предлагал денег этой девушке. Не собираемся же мы ее слова обратить против него.

— Вы не понимаете, — перебил его Вилли, — что бы ни произошло на самом деле, это будет выглядеть…

— Это будет выглядеть плохо, — согласился Александр. — Что бы мы ни сделали, это будет выглядеть плохо. Мы не можем этого избежать. Но, швыряя Пауля Крейснора волкам, мы будем выглядеть еще хуже. Давайте, по крайней мере, иметь мужество быть верными человеку, которому доверили ответственный пост, если мы так мало верим в наше правосудие, что отступаемся от Крейснора прежде, чем состоится суд. Как это будет выглядеть? Я думаю, должно быть очень тонкое моральное различие между человеком, действующим как подлец и сводник, и человеком, потакающим собственным, не общепринятым сексуальным вкусам, и поставить этот вопрос публично. Я считаю, что случай с Крейснором — образчик последнего. И, по-моему, мы должны сказать, что человек имеет право вести себя так, как он предпочитает, учитывая, что он остается в рамках закона. Я думаю, что бы ни сделал Пауль Крейснор, он не преступал закона. Мы должны сопротивляться давлению, которое будет оказывать на нас толпа, требующая чьей-либо крови, и, следовательно, я должен пояснить вам, Вилли, что я не уволю Пауля Крейснора. А если его уволят через мою голову, то это автоматически повлечет мою собственную отставку. Я хотел бы, чтобы было совершенно ясно, почему я пойду в отставку.

— Вы приставляете пистолет к моей голове! — вскричал взволнованно Вилли.

— Не пистолет, Вилли, пушку.

— Ладно, Александр, делайте по-своему. Вы разбираетесь во всем намного лучше, чем кто-нибудь еще. По этому поводу я умываю руки. Вы его назначали…

— Правильно, Вилли.

— Так что вы предлагаете делать?

— Я предлагаю добиться оправдания для Пауля.

* * *

В день, когда Пауля выпустили под залог, на улице на него напал мужчина, узнавший его по портретам в газетах. Мужчина выглядел вполне мирно, он спокойно подошел к нему и потом вдруг накинулся на Пауля с потоком бранных слов:

— Грязный извращенец!.. Сводник!.. Грязный иностранный сводник!

Пауль только усмехнулся, проигнорировал его ругань и попытался идти дальше, тогда мужчина ударил его кулаком по голове, бормоча:

— Вот что приличные американцы думают о таких, как вы. Убирайтесь в свою страну!

Рассказывая Александру об этом инциденте, Пауль, казалось, только излагал события, больше ничего.

— Это невероятно, — говорил Пауль, — как подстрекают людей и вызывают в них злобу. Они злятся на человека не потому, что он сделал такое, чего они не одобряют, не в этом дело. Просто теперь они почувствовали, чего они лишены. Как они могут продолжать ложиться спать со своими унылыми, мрачными женами, в то время как кто-то занимается тем, что они хотели бы делать. Это нарушает равновесие всего их существования. Злоба сексуальной неудовлетворенности — ужасная вещь, Александр. Вот именно поэтому я не хотел выходить. Они простят Джеймса Нельсона, потому что он кинозвезда, и они понимают, что кинозвезды отличаются от них, но не простят меня. Вы знаете, кто писал эти статьи-разоблачения? Помните, как ночью в Нью-Йорке мы подхватили маленькую журналистку, которая хотела с нами пойти к мадам Менокулис? Так это она, Мерфи Хилл. Уму непостижимо! Неужели она ждала все эти годы, чтобы свести со мной счеты? За что? За то, что я не взял ее? Это кажется фантастическим, правда? Она, возможно, даже сама не осознает этого.

— Мы спасем вас, Пауль, вы не должны поддаваться унынию. Пожалуйста, не теряйте уверенности и положитесь на суд. Мы выиграем у них.

— А я думаю, что меня осудят и вышлют из страны. Это даст им возможность почувствовать себя намного лучше, если они смогут обвинить во всем грязных иностранцев, вышвырнуть их, очистить американскую страну от нечистот!

— Если вас осудят, а я ни минуты не думаю, что вас осудят, мы будем бороться всеми способами, чтобы передать это дело в верховный суд. Мы будем бороться всеми способами против любого приказа о депортации. Вы можете быть уверены в этом. Найдется масса людей, которые вас поддержат.

— А, хорошо… — сказал Пауль. — Я предполагал, что будет что-то в этом роде.

Общественная злоба по отношению к Паулю продолжала нарастать. Газеты, используя его как предлог, чтобы опорочить студию, становились все яростнее и агрессивнее, словно Пауль был уже осужден. Они требовали решительных действий, чтобы очистить страну и прекратить в Голливуде подбор актеров через постель. Джеймс Нельсон, вошедший в роль невиновного человека, в дом которого проникли сексуальные хулиганы, поддерживал эти требования. Александр виделся с Паулем по вечерам и радовался, что он оставался спокойным перед лицом всей этой злобной кампании и ругани, которая выплескивалась на него. В день перед началом суда они поехали в холмы. Они были одни, Фрэнки после обеда отпросился. Александр рано уехал из студии и теперь вместе с Паулем стоял, наблюдая за огнями, зажигавшимися в Лос-Анджелесе. Рекламы громоздились одна над другой: "Иисус спасает", "Шевроле" и рядом реклама, предлагающая лечение от несварения желудка.

Был один из тех жарких, душных сентябрьских дней, когда трудно даже дышать. В холмах было прохладнее. Деревья на склонах холмов стояли в причудливом наклоне, и казалось, друзья находятся где-то в первозданном мире, контрастирующим с нагромождением реклам на отдельных верхушках высотных зданий. Бегущие газеты еще не светились; возможно, сегодня вечером не было ничего, потрясшего мир, что требовало бы объявлений.

— Какое это странное место, — сказал Пауль. — О чем мечтали пионеры, когда пришли сюда через двести миль пустынь и гор? Что за мечта побуждала их идти? Золото и свобода? А теперь небо обещает им быстрое избавление от нервной диспепсии? И если что потерпит здесь неудачу, — так это вмешательство нашего Господа. Скажите мне, Александр, вы когда-нибудь пытались подумать о себе в нематериальном контексте? Это очень хорошо для души. Попытайтесь представить себя полностью отстраненным от работы, положения, обстановки, собственности — это все украшения, по которым вас узнает каждый и по которым вы сами узнаете себя. Отрешиться от этого очень трудно, но очень интересно. Если вы сумеете содрать с себя всю эту шелуху и еще что-то останется, тогда вы сможете себя поздравить.

— Мне кажется, что вам надо отдохнуть, Пауль.

— Не беспокойтесь, Александр, в самом деле не беспокойтесь.

Александр вез его обратно в маленький дом в Беверли Хиллс, который он снял для Пауля (ему невозможно было оставаться в квартире, где его донимали репортеры и без конца раздавались телефонные звонки с угрозами). Прежде чем выйти из автомобиля, Пауль сказал:

— Александр, меня очень трогает, как вы меня поддерживаете. Американцы считают, что трудно выражать сильные чувства, возникшие между мужчинами. На континенте мы не так зажаты, но в этом отношении я скорее американец, мне тоже трудно это сделать, как следовало бы…

Он протянул и крепко пожал руку Александру, потом пошел к дому. Александр сразу не нашелся, что ему сказать. Александр вышел из машины, глядя, как Пауль быстро идет по короткой дорожке, открывает дверь дома, зажигает свет… Он помахал ему, и Пауль помахал в ответ, прежде чем открыл дверь.

Александр сел в машину и поехал. У него в голове что-то тикало, и по мере того как он увеличивал скорость, звук становился все сильнее. Он чувствовал беспокойство, причину которого не мог разгадать. Было уже темно, на повороте дороги он внезапно увидел луну; она висела близко, почти у земли, над горизонтом, освещая только макушку холма. Луна была полной и желтой; огромное, желтое, немигающее ядовитое око в небе. Еще один поворот дороги, и луна исчезла, и тут чувство ужаса охватило его. Еще через два поворота он снова увидел луну — это ужасное желтое око, испещренное жилками… Не раздумывая, Александр на ощупь полез в тайник под приборной доской. В такие моменты он подсознательно чувствовал, что прикосновение к оружию вернет ему уверенность. Ничего… Тайник был пустым, пистолета там не было. Его первой мыслью было, что Фрэнки забыл его там оставить. Когда Фрэнки вел машину, то держал его в кобуре под мышкой. Тогда Александру в голову пришла другая мысль и заставила его вздрогнуть; страх, как гигантский спрут, сковал все члены, а затем вырвался наружу, как кровь из открытой раны. Он нажал на тормоза, непрерывно давя на клаксон, чтобы предотвратить столкновение с другими машинами, и повернул свой длинный автомобиль на узкую дорогу. Он ехал обратно с бешеной скоростью, бросая машину по изгибам дороги с большим искусством, совершенно неосознанно. Каждый раз, когда машина делала крутые повороты на дороге, весь длинный корпус дрожал от действующей центробежной силы. Время от времени Александр бросал мимолетный взгляд на луну в дорожное зеркальце; это вызывало у него такое сильное отвращение, что он повернул зеркало, чтобы не смотреть в него. Всю дорогу обратно он чувствовал себя как человек, в миг (неестественно затянувшийся) потерявший равновесие на обрыве скалы. Если бы только он ошибался! Если бы только Пауль мог подойти к двери и сказать: "Что случилось, Александр, вы забыли что-нибудь?" Он с радостью расцеловал бы его. Он бы преодолел расстояние, которое разделяет мужчин, он обнял бы его так крепко, так бесстыдно, так любовно!.. "Боже милостивый! — выкрикнул он громко. — Не дай Паулю умереть!" Он снова был ребенком, верящим в могущество потусторонних сил. Пока он ехал, у него вырывались рыдания. "На самом деле, — думал он, — все, что было до сих пор, было не только игрой. Это реальность. Я прямо ощущаю острие реальности, она врезается в меня". Он физически ощущал эту реальность, как скрежет стали по кости, как разрыв, как слом. Все остальное были призрачные страхи. Он поднялся по короткой дорожке к дому, который снимал для Пауля; там горел свет, все было тихо и спокойно. Ну конечно же, если бы что-нибудь случилось… кто-нибудь должен был услышать, здесь была бы суета и переполох. Возможно, он успел. "Пожалуйста, Боже милостивый, дай мне успеть", — молился он. Затем он услышал короткий глухой звук, который издал его кишечник, его голова дернулась и повернулась, как если бы он порядком наклюкался; он шатаясь пошел к двери, сотрясаясь от жестокой рвоты. Дверь была заперта или задвинута на задвижку. Ему пришлось выдавить окно. Оно вело в кухню, и сработала охранная сигнализация. Не дыша, он открыл дверь. Удивительно, как он не упал в обморок, когда вошел в комнату… Он никогда не видел так много крови. На стенах были брызги и потоки крови, будто это место использовалось как скотобойня. Пауль вставил пистолет в рот и нажал курок. Вся задняя часть его головы отлетела. То, что осталось от него, было таким жутким, так сильно расходилось с общепринятыми понятиями о человеческом существе, что Александра опять вырвало: сработал какой-то автоматический рефлекс. Он окаменел, будто внутри него все было наглухо закрыто в самозащите. Александр обошел тело и взглянул на письменный стол. Там было несколько писем; одно было адресовано ему, другое матери в Чехословакию, одно окружному прокурору и еще одно Джанет Деррингер. Александр положил их в карман. Он наклонился над телом и посмотрел на пистолет, который в смерти слился в нерасторжимой хватке с пальцами. Он не мог сдержать слез и упал на колени, беспомощно рыдая, пока не появилась полиция, вызванная сигнализацией.

В письме Александру было написано:

"Я знаю, что это смешно, мелодраматично, но на самом деле стервятники жаждут крови, а я не готов дать им высосать меня до последней капли, пока они подстерегают меня на досуге. Знаю, это не лучший способ. Простите, что я использовал ваш пистолет, надеюсь, это не вызовет каких-нибудь осложнений с полицией, но пилюли действуют слишком медленно и это связано с риском, что меня могут откачать. Боже мой, как все обернулось! Пусть это не очень вас ужасает, — конечно, это смутит вас, но, верьте мне, для меня это не так ужасно, как покажется вам. Мне доставляет удовольствие думать, что в моей жизни был по крайней мере один момент, над которым я был всевластен. Никто не может позволить себе все время быть окруженным фуриями; верьте мне, я люблю вас, как друг.

Пауль".

В течение получаса прибыл Пит Фентон, сразу после него Вилли, а затем налетели репортеры. Они жаждали заявления. Пит Фентон убеждал Александра не говорить ничего, но Александр вышел из дома к репортерам. Он говорил тусклым, усталым голосом, все лишние эмоции были вытеснены у него.

— Пауля Крейснора затравили до смерти за то, что он был бабником. Довольно многие из вас, здесь присутствующих, принимали участие в этом преследовании. Он не был сводником и не был поставщиком девушек; что бы ни решил закон, он никого не подкупал. Он был мягким человеком и был моим другом, и я с гордостью говорю об этом. Его обвинили по сфабрикованному обвинению в сводничестве, потому что публике нужен был козел отпущения. Сексуальная зависть публики была раздута газетами и так называемыми реформаторами до такой степени, когда им потребовался козел отпущения, как огню необходимы дрова. Такова была судьба Пауля Крейснора. Кто-то должен был дорого заплатить за все забавы и игры Голливуда, которые вызвали такую злобу и зависть в стране; публика должна была получить жертву. Пауль Крейснор был в их руках, он стал агнцем для заклания. Он был иностранец, человек искусства, выходец из Богемии и известный бабник. Если публику можно было заставить поверить, что все сексуальные эксцессы, о которых они читали, были грязными ухищрениями артистов, иностранцев и выходцев из Богемии, то ей было удобно выплеснуть на них всю злобу и зависть. Так, с ловкостью рук, они свалили ответственность на Пауля Крейснора, а он был несчастным инородцем, который не мог в свою очередь свалить эту ответственность на кого-нибудь еще. Пауль Крейснор покончил с собой не потому, что он был сводником, который боялся разоблачения, он покончил с собой из-за отвращения к лицемерию людей, окружавших его. Он покончил с собой потому, что он был противен толпе. Пауль Крейснор умер потому, что он осуществил на практике то, о чем другие только стыдливо мечтали. А их зависть была слишком велика, чтобы это перенести.

Репортеры слушали молча, пока Александр говорил все это, но когда он кончил, один из них громко спросил:

— А что вы сделали, чтобы спасти его?

— Недостаточно, — сказал Александр. — Мне стыдно сказать, совсем недостаточно.

Глава шестая

Александр был не в состоянии вести машину, чтобы ехать домой. Вилли взял его в свою и все время тряс его голову, шепча:

— Бедный ублюдок, бедный ублюдок, но вы не должны упрекать себя, Александр, вы сделали все, что могли.

Александр продолжал молчать. Он был настолько изнурен, что не в состоянии был связно произнести двух слов. Дома Сьюзен принимала гостей. Он не мог заставить себя появиться среди них. С помощью Вилли он прошел наверх в свою комнату и позвонил миссис Браун, которая сделала ему инъекцию и позвонила доктору Феллоузу. По настоянию Александра Вилли ушел. Наедине с миссис Браун Александр перестал сдерживать себя и рыдал как ребенок, вцепившись в ее руки. К тому времени, когда прибыл доктор Феллоуз, инъекция подействовала и Александр стал более спокоен. Сьюзен объяснили, что случилось, когда она поднялась наверх. Она собиралась упрекнуть его, что он забыл о званом обеде в честь ее дня рождения. В этот день ей исполнилось двадцать девять лет.

Пока Александр болел, Вилли пришлось взять в свои руки связи с прессой. Он созвал пресс-конференцию, на которой сделал заявление:

— С тех пор, как я в Голливуде, я постоянно призываю повышать моральный уровень. Недавние события продемонстрировали ужасные последствия распущенной жизни. Мы должны привести наш дом в порядок. Необходимо это сделать. Это касается и руководства студии. Необходимо соблюдать нравственные правила, и если Бог даст, святость семейной жизни, как скрытая, так и явная, будет пользоваться уважением. Во всех контрактах есть пункт, касающийся морали, и мы должны строго следить, чтобы он выполнялся. Я не посмотрю, насколько важна та или иная персона или сколько денег она принесла компании; если он или она не могут жить прилично, они будут уволены из студии и подвергнуты остракизму. Скандалы, которыми был потрясен Голливуд и которые нанесли нам значительный ущерб, так что в глазах людей мы перестали быть порядочными, должны быть прекращены. И если такие скандалы не прекратят люди, которые в них повинны, то их остановят.

Заявление Вилли приветствовали почти все редакции газет и журналов. Его рекомендовали возглавить кампанию по надзору за моралью во всей киноиндустрии. Но кое-какие газеты писали, что все это очень хорошо, но об этом они слышали и раньше; остается лишь увидеть на деле, смогут ли Сейерман и другие руководители киностудии предпринять соответствующие действия. Одна или две газеты выразили сомнение по поводу приличного поведения самих предпринимателей и как эти приличия соотносятся с неприкосновенностью к частной жизни их подчиненных и предупреждали, что такие действия могут представлять покушение на свободу личности. Но эти голоса были в явном меньшинстве.

Немедленно после этого заявления Вилли направился в Вашингтон для дальнейших переговоров в бюро Генерального прокурора. Он не получил ни слова от правительства, но он приободрился, когда обнаружил, что вашингтонские газеты описывали его как человека "который пришел навести порядок в сумбурном доме Голливуда". Он взял с собой в Вашингтон Сару и двух дочерей, и в газетах появились фотографии, изображавшие его душой счастливой семейной группы.

Совещание в офисе Генерального прокурора ничем не кончилось. Казалось, никто не хочет взять на себя ответственность поступить так или иначе. Переговоры затягивались и затягивались, и каждый день вопросы, которые были уже решены днем раньше, поднимались снова. Вилли достаточно хорошо знал технику проволочек — он сам этим пользовался, когда ему это было выгодно, — чтобы распознать их признаки. Он не получал окончательного отказа, но и добро ему не давали. Ему заговаривали зубы, и поскольку он сам пользовался такими приемами, он знал, что это должно означать. Значит, есть какие-то тайные факторы, которые срывают переговоры. И хотя он был связан с Вашингтоном, но, очевидно, другие были связаны с ним более прочно. К тому же все казались нервными и напряженными, и у них была для этого причина. Заголовки газет за последние несколько дней были зловещими: 17 октября — "Резкое падение на рынке", 20 октября — "Волна продаж охватила рынок", 22 октября — "Продолжение волны продаж". Вилли решил прервать обсуждение и вернуться в Нью-Йорк.

Вечером 24 октября Вилли присутствовал на банкете в честь полковника Клаудиуса Х. Хьюстена, нового казначея Национального комитета Республиканской партии. Это был исключительный случай. Среди гостей было несколько членов кабинета и лидеры партии из Сената и Белого дома. Здесь были так же главы всех основных финансовых корпораций: Морганы, Рокфеллер, "Чейз Банка", Кейбы, Кун, Лейб, Голдман, Сакс, Хейден, Стоун, Диллон, Рид, Холси, Стьюарт, "Эквитейбл-треста", "Нейшнл Сити Банка" и другие. Они слушали спич секретаря по коммерции, который обрисовал печальную картину состояния экономики.

— Страна не может существовать, — сказал он, — когда ее граждане отказываются покупать ценные бумаги. Все великие страны опирались на стремление публики покупать облигации. Если не может быть создан большой рынок ценных бумаг и не окончится спекуляция в общественных фондах, — благоденствие страны будет находиться под угрозой.

В этот день газеты вышли с заголовками: "Ценные бумаги подешевели на четыре миллиарда".

На следующее утро, в пятницу, 25 октября, Вилли позвонил девяти брокерам, державшим его акции в корпорациях, в которых он не управлял, на общую сумму в 15 миллионов долларов, и отдал им распоряжение продать их. К понедельнику все они были проданы. Ко вторнику их цена упала ниже четырех миллионов. Его акции компании Хесслена, за которые он заплатил шестьдесят миллионов долларов и которые он не продал в общей панике, теперь оценивались намного меньше, примерно в 30 миллионов. Большинство этих акций находилось в банках и Инвестиционных домах, которые предложил Кейб как частичное возмещение займа, который они дали Вилли, чтобы он мог выплатить Кейбу шестьдесят миллионов. Потихоньку, без ведома Кейба, Вилли защитил себя и купил на открытом рынке еще пакет акций на 20 миллионов долларов на имя родственников, так, чтобы быть уверенным, что он контролирует компанию. Эти акции были куплены через брокеров за 50 процентов маржи[63], что значило на самом деле, что Вилли внес только 10 миллионов.

Bo-вторник, 29-го, Вилли был в своей нью-йоркской квартире на Парк-авеню. После десяти зазвонил телефон. Это был один из брокеров, который сказал, что стоимость бумаг на рынке все еще падает, акции Хесслена продолжают падать и Вилли немедленно должен заплатить 300 тысяч долларов, чтобы покрыть его маржу. Только он повесил трубку, как телефон зазвонил снова. Второй брокер рассказал ту же самую историю и потребовал 200 тысяч долларов. Десятью минутами позже первый брокер позвонил опять, чтобы сказать, что теперь для покрытия маржи нужно 600 тысяч долларов. Вилли сел за письменный стол и начал заполнять чеки со своего личного счета. Только он кончил заполнять их, как один за другим позвонили еще семь брокеров и все они требовали суммы от 200 до 700 тысяч. Он сложил эти цифры и обнаружил, что его маржи стари короче на 8 миллионов. Он порвал чеки, и тут Сара вошла в комнату. По лицу Вилли она увидела, что произошло что-то очень серьезное, а не те воображаемые беды, которых всегда ждал Вилли.

— Это серьезно? — спросила она.

— Это более чем серьезно, — сказал Вилли. — Не отвечайте никому по телефону, пока я не скажу, мне надо подумать.

— Не расстраивайтесь, Вилли, — тихо сказала она, — главное — это ваше здоровье.

— Расстраиваться? Я не расстроен. Смотрите… — и он вытянул руки, — …устойчив, как скала. Вы думаете, меня так легко напугать? Я кое-что скажу вам, Сара, моя дорогая. Генерал проверяется не в мирное время, а на войне. Если я не смогу спастись, значит, я получу по заслугам. Но до сих пор Бог был милостив ко мне. Скажите, почему теперь он должен позволить мне погибнуть, почему, вознеся меня наверх, он хочет тотчас же столкнуть меня вниз? — Вилли был совершенно спокоен, почти весел. — Что бы ни случилось, Сара, в одном вы можете быть уверены, я не выброшусь из окна. Вы не должны беспокоиться. Я не такой дурак. Каждый, кто попал в такое же трудное положение, выкрутится из него, если будет сохранять спокойствие, не поддастся панике и станет шевелить мозгами.

— Насколько это плохо, Вилли?

— Плохо? — рассмеялся он. — Мне нужно к утру восемь миллионов, которых у меня нет. Если я не смогу заплатить брокерам, они выбросят акции на рынок, где цены падают до нуля. Я держу акции в банках, эти акции мне стоили 60 миллионов, и я им еще должен. К завтрашнему утру, возможно, они практически ничего не будут стоить. Так как я расплачусь с ними? Они могут меня уничтожить, Сара. Может быть, вы будете так любезны попросить служанку принести мне кофе, и не беспокойтесь.

Когда она вышла, Вилли схватил телефон и обзвонил один за другим все банки, с которыми имел дело и где у него были счета; он объяснил им свои трудности и сказал, что ему нужно 13 миллионов к завтрашнему утру. Он предложил как гарантию свои активы, которые уже не были на ипотеке, а так же свое личное имущество. Но все они ответили ему одно и то же: они сами в затруднительном положении, у них нет свободной наличности, чтобы дать ему ссуду, и они очень сожалеют и извиняются. После этого он позвонил Стаффорду Димсу из организации Кейба и, объяснив ему свое плачевное состояние, попросил, не может ли Кейб дать ему кредит под залог имущества на 13 миллионов, что ему не кажется неразумным просить об этом, учитывая, что он только недавно заплатил Кейбу 60 миллионов за акции Хесслена. Димс сказал, что он немедленно обсудит этот вопрос с Генри Кейбом и перезвонит ему через полчаса. Через полчаса он позвонил, чтобы сказать, что м-р Кейб сожалеет, но ему нужна вся наличность, чтобы поддержать собственную компанию. Затем Вилли позвонил в компанию "Телефон и радио США", которая, как один из главных владельцев акций "Сейерман-Интернешнл", несомненно была заинтересована в спасении Вилли. Ее ресурсы огромны. Она может или дать заем из своих собственных фондов или, используя свое влияние, побудить один из нескольких банков, где у Вилли имелись большие суммы на депозитах[64], выдать заем. Грегори Хелдер из "Телефон и радио США" сказал, что он должен обсудить это дело и надеется, что сможет дать ему положительный ответ. После обеда он позвонил и сказал, что "Телефон и радио США" не находит возможности дать безоговорочный заем, однако в таких обстоятельствах и ввиду особого расположения к Вилли они приготовили к уплате 5 миллионов за патенты на способ звукозаписи, которыми владеет "Сейерман-Интернешнл". И если он согласен на эту продажу, то они приготовят ему еще и заем на остальную сумму. Вилли ответил сердито, что он истратил уже больше 8 миллионов на разработку звукозаписи и потенциальная стоимость этого неисчислима и он готов отдать патент за 20 миллионов, и ни центом меньше. Хелдор сказал, что он очень сожалеет, но они не могут сделать бизнес на таких условиях и если он выбрал этот способ, то он должен брать заем в другом месте. Вилли повесил трубку. Конечно, они были в выгодном положении, чтобы диктовать условия. Если Вилли не выполнит своих финансовых обязательств, "Сейерман-Интернешнл" лишится своих кредитодателей, то "Телефон и радио США" с их ресурсами и наличностью захватит его дело. Они погасят его долги и приобретут по льготной цене контроль над зашатавшейся империей Вилли. Их ничто не остановит в ожидании краха Вилли, за исключением мысли, что он сможет получить деньги где-то еще. И конечно, они дали ясно понять, что им нежелательно, чтобы он где-то получил эти деньги, что даже в хорошие времена было немного банков, которые согласились бы помочь Вилли, рискуя вызвать неудовольствие могучей "Телефон и радио США". Создалась такая ситуация, с которой он еще не сталкивался.

Как он мог спастись, если главные держатели его акций склонялись к тому, чтобы его уничтожить, и собирались использовать свое влияние, чтобы помешать другим помочь ему. Сначала было необходимо умиротворить брокеров. Вилли позвонил каждому из них и попросил прийти к нему на квартиру на экстренное совещание, как только закроется фондовая биржа.

Когда они все собрались — усталость после дневных тревог явственно проступала на их лицах, — Вилли сказал:

— Джентльмены, я проделал небольшие арифметические подсчеты и обнаружил, что я должен вам 11 миллионов 736 тысяч долларов, и я должен вам сказать, что у меня их нет.

Поднялся гвалт… На лицах брокеров можно было прочитать целую гамму эмоций — страх, гнев, смущение, смирение, тревога…

— Но, — продолжал Вилли, — хотя я не получил деньги прямо сейчас, у меня есть надежда получить их. Что я вам хочу предложить, джентльмены, это провозгласить мораторий на двадцать четыре часа, чтобы дать мне возможность найти деньги.

Это вызвало довольно значительные протесты: они не могут быть уверены, что он достанет эти деньги в течение суток.

— Дайте мне вложить их в ваши финансы, — сказал Вилли мягко. — Если вы не примете мое предложение о моратории и начнете продавать акции Хесслена, которые вы держите, я выброшу свои акции Хесслена на рынок и очень быстро они ничего не будут стоить. И ваши акции тоже ничего не будут стоить. Так что у вас очень простой выбор: либо вы уничтожаете меня и теряете 11 миллионов 736 тысяч долларов, либо вы даете мне немного времени, чтобы найти деньги.

Один из брокеров выкрикнул:

— У нас нет никакого выбора, не так ли? Мы вынуждены дать вам двадцать четыре часа, о которых вы просите!

После того как они ушли, Вилли сел, глядя в окно, и осторожно пощупал щетину на подбородке. Он не брился эти утром. Удивительно, как такие события вообще не прикончили его. Мысленно он перебрал все, что он мог продать, и ничего не придумал. Откуда ему взять 11 миллионов 736 тысяч за двадцать четыре часа? Кроме того, к завтрашнему утру цифра возможно вырастет до 13 миллионов. Где он мог отыскать такие деньги? Даже если бы теперь правительство побуждало его избавиться от акций Хесслена, купленных за 60 миллионов, а теперь стоящих на рынке меньше половины этой суммы, его потери были бы такими огромными, что не было бы никаких шансов удержать империю Сейермана. В этой ситуации для него открыт только один путь… И он позвонил Хелдеру в "Телефон и радио США", Он сказал, что хотел бы обсудить продажу патентов по звуку за ту сумму, которая поможет ему выйти из затруднительного положения, — 13 миллионов долларов. Хелдер перезвонил ему в течение двадцати минут, чтобы сказать, что эти условия принимаются.

* * *

Вилли пережил самое страшное время. Между 15 октября и 9 ноября акции Хесслена упали с 65 до 4, акции "Сейерман-Интернешнл" понизились с 105 до 83, у "Телефон и радио США" снизились с 300 до 229, "Фокс-фильм" упал от 101 до 71, "Фокс-театр" с 25 до 15, "Лоев" с 64 до 49. Другими словами, Вилли выглядел не хуже, чем остальные. Ударило по всем более или менее одинаково. Теперь его основная трудность состояла в том, что к февралю первые из векселей на заем в 60 миллионов долларов должны быть погашены и необходимо было найти какой-то способ рефинансировать все предприятие. Это не представляло непреодолимой трудности. После того как Кейб использовал свое влияние, чтобы добыть кредит для Вилли, с его поддержкой было довольно просто приготовить выпуск новых акций, которые он предложит инвесторам, и таким способом вернет себе 60 миллионов. Но теперь, к полному недоумению Вилли, он узнал, что фирма, которая до этого брала на себя все его финансирование, не хочет иметь с ним дела. А так как числа, когда нужно оплатить векселя, приближались, он обнаружил еще один подвох — все банки, рекомендованные Кейбом, дружно настаивали на уплате, отказывая от расширения кредита, а все другие банки, которые он обошел, отказывались принимать дела по этому займу. Сначала Вилли приписал это рискованному состоянию экономики, но говорили, что экономика взята под контроль и для других находилась куча денег, только перед ним были закрыты все двери. Это стало для него очевидным, когда он обратил внимание на форму, в которую были облечены эти отказы. Те, чьи векселя должны быть оплачены, не находили возможным встретиться с ним. Никакого другого объяснения, кроме умышленных действий против него, найти было нельзя. Первый раз после паники 28–29 октября Вилли испугался. На этот раз только он оказывался в таком плачевном состоянии. Была ясна несомненная попытка уничтожить его по причинам, которые он мог слишком легко угадать. Если его компании объявят банкротом, то Кейб и "Телефон и радио США" могут выкупить их и овладеть ими. Наконец-то он начал понимать действия, которые предпринял Кейб, настаивая на уплате наличными, отправив Вилли в банки, которые могли снабдить его деньгами. Это был точно рассчитанный, коварный замысел. Его соблазнили, чтобы он совершил перерасход; они могли просто уничтожить его, прекратив его кредитовать и побуждая его к банкротству. Они могли играть с ним, как кошка с мышкой, к своему удовольствию. Когда против него объединились Кейб и "Телефон и радио США", у него не было никаких шансов собрать 60 миллионов долларов. Более того, было совершенно очевидно, что именно они оказывали давление на правительство, и даже если бы он смог найти такие деньги, то обнаружил бы, что ему приказывают продать акции Хесслена. Вилли думал, что имеет власть и влияние! Он не учел, что у иных и того и другого было еще больше. Возникло ощущение: он уперся в стену. Он хотел поговорить с Кейбом, но ответ ошеломил его. Генри Кейб из-за своего возраста больше не занимается повседневными делами, однако его главный управляющий Стеффорд Димс был бы счастлив встретиться с Вилли. Сделав огромное усилие, чтобы подавить ярость, Вилли согласился посетить м-ра Димса.

Димс был высоким, с внешностью эстета холостяком пятидесяти лет. Его седеющие волосы были подсинены, и он носил гвоздику в петлице как постоянный атрибут. Димс выставлял напоказ ухоженные, тонкие, элегантные руки и говорил мягким, хорошо поставленным голосом. Он работал в своего рода салоне, обставленном мебелью времен Людовика XV, лишенном признаков делового кабинета, в котором ничто не говорило, что он крупный финансист. Здесь даже единственный телефон выглядел нелепо. У Димса была славная улыбка, она обволакивала вас, как мягкая мантия, он старался произвести впечатление человека, которому необходимость делать бизнес причиняет боль. Вам казалось, что он предпочитал бы играть в поло. Димс внимательно слушал, сочувственно улыбался и кивал, когда Вилли начал описывать свои трудности. Затем он деликатно прервал его.

— Если позволите, м-р Сейерман… — Извиняющаяся улыбка, — Я близко знаком с вашей ситуацией. Естественно, в наших интересах помочь вам, и вы можете полностью на нас положиться. Пожалуйста, больше не тревожьтесь, организация Кейба вполне способна соблюдать интересы каждого, кто в прошлом проявил себя, как наш добрый друг.

— Значит, вы поможете мне? — произнес Вилли, не в силах скрыть своей радости и изумления.

— Ну конечно!.. Вот что мы предлагаем вам: один из наших филиалов предпримет рефинансирование объединения, и на это же время мы гарантируем ваши векселя, когда по ним надо будет платить, и, следовательно, получим кредит из банков. За это мы просим от вас одну маленькую услугу — вы передадите нам сто пятьдесят акций "Сейерман-Интернешнл"…

— Сто пятьдесят акций?.. О каких акциях вы говорите, м-р Димс?

— Ах, — сказал Димс, улыбаясь, как человек, который знает, как разгадать эту головоломку, — я имею в виду те сто пятьдесят акций, мы о них все знаем. И я должен добавить, что это не вся ваша собственность, чтобы сохранять их в первую очередь.

— Кейб не представляет половины держателей акций "Сейерман-Интернешнл" — это их беспокоит? — спросил Вилли.

— Строго говоря, это правильно. Я говорю от имени наших друзей, которые являются держателями акций.

— Вроде "Телефон и радио США"?

— Вы не должны давить на меня, м-р Сейерман, — сказал Димс, деликатно посмеиваясь, — у нас много друзей.

— Тогда, м-р Димс, если я передаю вам эти акции, то вы или ваши "друзья" возьмете под контроль "Сейерман-Интернешнл", а следовательно, и студию Хесслена?

— Технически возможно.

— Тогда бы вы отняли у меня мои компании, которые я создал.

— Это не совсем точно отражает ситуацию. Мы были бы рады, если бы вы оставались президентом группы. Мы только хотели бы немножко больше контроля над вами, — произнес он очень доброжелательно.

— Если у вас будет перевес голосов надо мной, вы получите полный контроль.

— В теории возможно, но почему бы мы захотели это сделать? Мы не являемся кинопромышленниками. Ваши знания и опыт — очень ценные качества…

— То, что вы предлагаете, это спасти меня и взять надо мной верх. Благодарю вас, м-р Димс, но я не считаю, что это мне поможет.

Димс впервые нахмурился, услышав его ответ. Вилли весь кипел, но старался овладеть собой. Эта сволочь с гладким лицом, со своей гвоздикой в петлице, такими холеными руками был разрушителем так же несомненно, как если бы он вонзил нож в глотку Вилли. "Они заманили меня в ловушку, — думал он, — и теперь собираются меня прирезать". Он оттолкнул стул и встал.

— Простите, что я отнял у вас время, м-р Димс…

— А сейчас послушайте, Сейерман… — Теперь он был Сейерман, даже не м-р Сейерман. — Я считаю, что мы сделали самое разумное предложение. Если вы его отвергнете, маловероятно, что вы найдете деньги, чтобы выкрутиться из ваших затруднений. И мы, то есть наши друзья, получим возможность контролировать вашу компанию в любом случае. Но мы предпочитаем делать такие вещи цивилизованным способом. Я уверен, что вы согласитесь, что это лучше для всех, кого это касается…

— Позвольте мне спросить, что вы имеете против меня? Можете вы мне это сказать? Я создал эти компании, и они прекрасно работали, почему вы хотите их отнять у меня?

— Простите, позвольте мне объяснить это таким образом. Когда кинопроизводство… — Он сказал эти слова с легкой издевкой. — И когда кинопродукция была, скажем, активным бизнесом с ограниченным значением в общей экономике нации, можно было ей руководить таким же напористым способом, но так больше не может продолжаться. Сюда вовлечено слишком много финансов; мы должны быть уверены, что этот бизнес управляется в соответствии с общепринятыми законами делового мира. Поверьте, что мы хотели бы как можно меньше вмешиваться в ваши дела, но мы должны иметь возможность защитить свои интересы, если вы или кто-нибудь другой зайдет слишком далеко в некоторых отношениях.

— Подобно тому, как наступить на мозоль "Телефону и радио США"?

— Да, в самом деле есть такие мозоли, на которые неразумно наступать.

— Можете вы мне сказать кое-что, м-р Димс? Ну, скажем, я отказываюсь от вашего предложения. Скажем, я говорю вам, делайте ваше злое дело, глотайте меня, и, предположим, вы меня захватили и я остаюсь за бортом. Кому же вы собираетесь поручить руководство этим бизнесом? Вам, м-р Димс?

— Я не предполагал этого делать…

— Кто будет руководить студиями и выпуском картин?

— Мы полностью удовлетворены, как м-р Сондорф руководит студией. Мы не видим причины, почему бы он не мог продолжать, особенно учитывая семейные связи.

— А, скажем, если он не захочет работать на вас? Вы знаете, что вы берете на себя, принимая эти дела? Вы принимаете целую кучу заводов, недвижимость, театры, оборудование и таланты, но что пользы для вас в этом, если вы не можете заставить это работать? "Сейерман-Интернешнл" — это люди, которые работают на "Сейерман-Интернешнл", и это люди, которые выбраны, воспитаны и направлены мной и Александром Сондорфом. Без нас вы получите только банки с красками, а ими может работать только Леонардо да Винчи, вы собираетесь стать им?

— Напрасно вы думаете, что мы недооцениваем фактора таланта, напротив. И, как я сказал, у нас нет причин предполагать, что м-р Сондорф, какое бы вы решение ни приняли, мог быть отстранен и мы могли бы ему помешать продолжать дело на новой основе.

— Мы подумаем об этом, м-р Димс. Мы рассмотрим это. Всего вам доброго.

Вилли поднялся и вышел. По пути в свою квартиру он перегруппировал свои мысли, как генерал перегруппировывает свою разбитую армию, и придумал новую линию атаки. Почему это не пришло ему в голову раньше? Он еще может разбить их. Вернувшись домой, он сразу же бросился звонить Александру в Голливуд.

Глава седьмая

Единственное, что мог видеть из башни Александр, это был океан. Когда дом был построен по проекту старой испанской миллионерши, которая восхищалась работами Гауди, башни в готическом стиле были чисто декоративные. Построив спиральную лестницу, Александр превратил одну из башен в жилую комнату, полностью уединенную от дома, откуда и открывался вид на океан. Со дня смерти Пауля он проводил здесь большую часть времени. Это была очень простая комната: у одной стены койка, у другой — стол с письменными принадлежностями, диктофон и несколько стульев. Он поднимался сюда отчасти ради покоя, а отчасти чтобы избежать подавляющей его роскоши всего дома. У Сьюзен была страсть собирать вещи. Из путешествий по Европе она привозила гобелены, сундуки времен Тюдоров, венецианские балюстрады, алебастровые часы, средневековые доспехи, запрестольный образ, который она превратила в туалетный столик с зеркалом, даже испанский потолок, который пленил ее воображение. Широкие коридоры дома были уставлены, как почетным караулом, статуями разных стилей; довольно хорошие образцы соседствовали с рухлядью, которую можно было заставить купить только очень богатых американцев или тех, кто очень спешил. Сьюзен делала свои покупки оптом и в спешке, и после этого, на досуге, зачастую выбрасывала вещи, когда успевала их рассмотреть и когда ей указывали на их никчемность люди, которых она считала "авторитетом". В результате интерьер дома непрерывно менялся. Временами это оказывало обескураживающее действие. Александр мог войти в комнату, которой он не пользовался несколько недель, и обнаружить, что, если раньше она была итальянской музыкальной комнатой, то теперь здесь господствовал стиль старинной английской таверны. В этом вечно меняющемся доме и пристрастии Сьюзен к ее играм, он никогда не был уверен, в какой из четырнадцати спален она спит в данную ночь, будет ли это тщательно задрапированная постель королевы Анны или монастырская койка в выбеленной комнате под распятием из Мадрида. Теперь у него не было вкуса к ее играм, и он держался подальше от того, что считал частью дома, принадлежащей Сьюзен, а это была большая часть дома. Со времени смерти Пауля приступы страха все учащались. Он виделся с очень немногими людьми, встречи с посторонними истощали его почти до обморока, и в таком состоянии он был особенно подвержен приступам страха. Он еще руководил студией, но так, чтобы ему там не появляться. Все, что было отснято за день, приносили ему домой и показывали в проекционной комнате. Присутствовать разрешалось только Стефану Рейли и миссис Браун. Решения Александра диктовались либо миссис Браун, либо на диктофон и затем передавались в студию по эстафете курьерами, которые постоянно дежурили у него. Иногда он давал распоряжения по телефону, но чаще всего его пожелания и решения передавались им через Стефана Рейли.

Александр очень похудел, то, что он ел, ему приходилось заталкивать в себя, и часто после этого его рвало. Его худоба подчеркивала выпуклость скул и впалость щек — это было фамильной чертой с отцовской стороны. Из-за худобы его глаза казались еще больше и темнее, по контрасту с бледной кожей. Доктор Феллоуз, который навещал его каждый день, беспокоился все больше. Он настаивал, чтобы Александр на время прекратил работу и взял отпуск, чтобы поправиться. Но Александр отвечал ему с тонкой болезненной улыбкой, что отпуск не лекарство от ипохондрии. Напротив, он может ее усилить, если он прекратит работать, и вовсе умереть от безделья. Хотя он предохранял себя от вторжения внешнего мира, он общался с ним, передавая свои пожелания и решения с помощью диктофона, телефона, через Стефана, и пока он мог помешать Сьюзен забираться по спиральной лестнице в башню, он был в безопасности. Он всегда мог позвонить миссис Браун и позвать ее, чтобы сделать ему инъекцию, если ему понадобится. Из окна башни он смотрел на океан, на эвкалиптовые деревья в саду, на друзей Сьюзен, прибывающих на обед, а больше он ничего не хотел. Рано утром, задолго до того, как просыпалась Сьюзен, он гулял в обнесенном стеной участке сада, в твердой уверенности, что ему не нужно ни с кем разговаривать. Он мог дышать свежим воздухом и наблюдать, как встает солнце. И тогда пульс становился реже, до 80 ударов в минуту, до приемлемых 80 ударов. Он мог вернуться в свою башню и продиктовать свои первые распоряжения на этот день. Известие, что Вилли направляется к нему, чтобы обсудить неотложное дело, нарушило его равновесие, он пытался отговорить Вилли, но без успеха — Вилли должен прибыть сюда через четыре-пять дней. Стаффорд Димс, из организации Кейба, тоже был в дороге, чтобы встретиться с Александром. Чего они хотят от него? Он ни с кем не хотел иметь дела, он мучительно старался не думать о Пауле, но даже когда он отгонял от себя этот ужасный образ, все равно что-то стояло перед его взором, вроде поблекшей фрески, и нембутал на ночь не избавлял его от сновидений. Часто ему снилось, что к нему в дом приходят следователи и осматривают комнаты, которые были незнакомы Александру, только что поселившемуся в них, открывают сундуки, ризницу или люки, которых он никогда не видел раньше, и обнаруживают рассыпающиеся в прах останки тела Пауля. Иногда Александр убегал от этих следователей и удирал из дома только для того, чтобы обнаружить, что сад, улицы и все окрестности изменились, что улицы по-другому называются и окрестности — это совсем другие окрестности и что исчезли знакомые дома и потому он не может вернуться в свой собственный дом, который тоже куда-то переместился.

Миссис Браун только что сделала ему инъекцию и кончила мерить его давление. Оно продолжало оставаться низким, поэтому он чувствовал все время слабость.

— М-р Рейли здесь, — сказала она, — хотите его увидеть?

— Попросите его подняться.

Стефан вошел, болезненно хмурясь.

— Как вы, Александр?

— Не особенно хорошо. Есть что-нибудь?

— Ну… — Стефан смотрел на него изучающе и озабоченно. — Да так, ничего, но мне придется вас встревожить.

— Ну что вы, Стефан, что случилось? Дела студии меня не встревожат.

— Это совсем не дела студии, Александр, я не уверен…

— Теперь вы пробудили мое любопытство, — сказал Александр, — и должны сказать мне. Неудовлетворенное любопытство, говорят врачи, мне очень вредно.

— Вы просили меня разузнать о Джанет Деррингер, — сказал Стефан.

— Да, да. Вы узнали?

— Я пытался узнать, что случилось с ней за последние дни. Это была почти какая-то проклятая тайна. В отеле понятия не имели, где она. За квартиру все еще платили, но ее там не было несколько недель. Александр, я не знаю, можно ли в вашем теперешнем состоянии…

— Что вы, Стефан, не обращайте на это внимания.

— Но я все же ухитрился разыскать ее.

— Да?

— Она находится в таком месте, которое называется санаторием Кронера.

— Она больна?

— Санаторий Кронера, Александр, это довольно фешенебельный сумасшедший дом.

— О Боже мой!

— Подождите секунду, она не сумасшедшая. Я уверен, что она не сумасшедшая. Я провел некоторую проверку и узнал, что санаторий доктора Кронера — это очень, очень дорогое место. В основном для эксцентричных пожилых дам и джентльменов, которым выпала несчастная доля быть очень богатыми и которых кто-то хочет убрать с дороги. Некоторые из тех, кто там находится, действительно сумасшедшие, другие — не такие уж сумасшедшие, а третьи вовсе в своем уме. Польза этого места в том, что вы можете туда поместить любую из этих категорий, если вы готовы заплатить. В случае с Джанет Деррингер… — Стефан ждал. Он изучал Александра, прежде чем продолжить. — В случае с Джанет Деррингер… Кажется, она пыталась покончить с собой. Она была обследована двумя врачами и признана нездоровой, в результате ее поместили в учреждение доктора Кронера. Но мне пришел в голову очевидный вопрос: как она могла допустить, чтобы ее туда отправили? И почему все это секретно? Вот что я узнал за последние четыре дня. Счета оплатил Вилли Сейерман, а два врача, которые освидетельствовали ее, на самом деле очень и очень сомнительны. Это звучит неправдоподобно, я знаю, и невозможно поверить, что такие вещи случаются, но совершенно очевидно, что ее освидетельствовал и запихнул туда Вилли Сейерман…

— Почему? Что, действительно…

— Я догадываюсь, если девушка распространяет бестактные записки о причинах самоубийства, в то время как Сейерман беспокоится о впечатлении, которое он произведет в обществе и в Вашингтоне, его незапятнанная репутация… Это единственное объяснение, которое я мог придумать, Александр. Это подходит. Кто обратит внимание на слова девушки, признанной невменяемой? Слова, направленные против Вилли Сейермана? Она заявляет, что была его любовницей. Прекрасно — продукт расстроенного ума, мания величия.

— Я не верю этому, Стефан. Я не могу заставить себя поверить этому. Такого я не ожидал бы от Вилли.

— Александр, я потратил кучу времени, проверяя и перепроверяя. Я совершенно не сомневаюсь. Практический вопрос, что нам делать? Я подумывал о том, чтобы вызволить ее, но это нелегко. Того, кого однажды признали невменяемым… Чтобы снять диагноз, нужно очень многое предпринять, особенно если есть люди, готовые вам помешать увидеться с ней. Между прочим, заведение доктора Кронера даже не дало подтверждения, что она там. Они сказали, что идентичность их больных — это дело только самих пациентов и их родственников.

Александр встал с постели. От внезапного и резкого движения у него моментально закружилась голова и ему пришлось схватиться за стол, чтобы удержаться на ногах. Сердце колотилось, он закрыл на несколько мгновений глаза и попытался успокоиться, прежде чем заговорить. Он сомневался, сможет ли он спуститься по лестнице и добраться до автомобиля.

— Мы вызволим ее, — сказал он Стефану. Схватив в тот же миг внутренний телефон, он нажал на кнопку, которая соединяет его с гаражом.

* * *

О живей детка пальма три колонны все вокруг комнаты и стенная газета кишащая птицами и дельфинами и змеями десятка валет дама король тут прямо сверху о пошевеливайся детка прямо сверху сбросьте их бэби сбросьте панталоны о живее нарисованное небо с нарисованным солнцем и нарисованной луной живей не будь спортивным трофеем водяные лилии из бронзы источают свет как капли воды скинь их бэби эй слишком много света слишком много света чтобы увидеть что-нибудь ол'райт прожектор вы не должны освещать место девушки робкие темноволосая девушка с застывшей улыбкой белые ветви на желтых шпалерах панель движущиеся шпалеры переплетающихся ветвей и все эти птицы и дельфины и змеи и все что желтое или зеленое золотое нет-нет позвольте мне посмотреть я не могу смотреть на такое ол'райт такое все эти дельфины и драконы и змеи позолоченные посеребренные и под черное дерево весь этот шелк здесь слишком много света это надувательство вы не сбросили бубновую даму десятку девятку валета и короля двадцати семи должно быть достаточно если вы примете слишком много они говорят вы извергаетесь на них о'кей что дает мне действие полный дом дает мне действие правильный не такой что любит бэби не такой что нравится бэби что дорогая я хочу увидеть вас с ней я хочу увидеть вас с ней дорогая Джанет такие записки читаются множеством людей так о Боже мой все эти лотосы источают свет когда вы скорчились на свету помните что сказал однажды что О'Нейл сказал о клее благодаря Богу клей хорошо держит бэби крепко держит у вас больше доблести чем у меня любовь Пауль все останавливается о живей бэби сделай нам шоу сделай нам настоящее шоу все останавливается как мне дышится девятка десятка валет дама десятка девятка восьмерка семерка все останавливается как вы можете вполне в этом уверены если они находят нас вовремя он не использует желудочный зонд все эти лотосы источают свет подобно этому и эти белые сексуальные ягодицы стенной газеты плоские как сплющенная коробка в которой ничего нет серая бледная плоть цвет вытек как кровь двадцать семь должно быть достаточно вам в рот это нравится чтобы умереть Иисус Христос мягкая сырая мшистость все останавливается держись за держись за твердое да бэби держись за и двигай бэби так как это огромное О этого большой взгляд на тех двух танцующих с ее штанишками вокруг колен Иисус она уезжает может быть вы хотите ее вместо меня все останавливается мрак такой густой Боже я не могу чувствовать это это о трогай меня трогай меня дай мне что-нибудь почувствовать что-нибудь только дай мне почувствовать ух такое это такое что я не могу ничего почувствовать я не могу ничего почувствовать о Боже мой я не хочу умирать оживи меня оживи меня внутри дай мне жизнь позволь мне родиться о Иисус это конец это конец все останавливается о-о-о-о плоть такая белая такая смертельно белая но куда вытекла кровь это розовое теплое и твердое я не могу смотреть на это дай мне увидеть я хочу видеть но здесь нет света дайте немного света кто-нибудь вы не можете видеть их хорошенькие маленькие сиськи в этом адском мраке так темно так темно поверх спелых грудей кто мог бы подумать человеческое тело может принимать много форм белое на белом все ускоряется затем останавливается и куда ускоряется белое на белом на белом без конца бесконечно повторяющиеся образцы как на стенной газете крики и движения повторяются как изображение на стенной газете нарисованное небо темное и нарисованное солнце не сияет… Боже мой…

Она лежала на кровати, и ее рука двигалась между бедер, когда вошли санитары, чтобы убрать несъеденную пищу. Она не знала, долго ли они оставались, наблюдали за ней, но она не останавливалась. Это было единственным чувством, которое оставляло ее в живых, которое говорило ей, что она еще жива, и если бы она остановилась, очищение исчезло бы и она умерла.

Стены были обиты, но не мрачными цветами, и если бы вы не знали, то можно было принять это за часть декоративного замысла. Это была маленькая, но комфортабельная комната. Джанет смотрела на ножки стула, она смотрела на них последние три часа. Волокна дерева оживали, передвигались, как микробы под микроскопом, ножки были не сплошные, они состояли из молекул, которые карабкались друг на друга и сцеплялись вместе. Почему они сцеплялись вместе таким образом? Какая похоть заставляла их сцепляться вместе таким образом?

Много позже — это могли быть часы или дни — она подошла к окну, на нем были решетки, но это были декоративные решетки из кованого железа. Она выглянула, — серые лужайки, высокие деревья, такие высокие и тонкие, на серых лужайках серые люди, они гуляли бесконечно пересекающимися кругами, иногда они поднимали руки и превращались в серые деревья без листьев — такой бесконечный ряд серости. Когда ненадолго выглядывало солнце, они выглядели, как передержанная фотография, избыток света лишал их черт. Два санитара вошли в комнату, открыв засов снаружи, и поставили что-то на стол; она понимала, что это предназначалось ей для еды. Лица санитаров не имели ширины, они съехали в сторону, она видела все тонким, все видимое становилось невозможно узким, их глаза превратились в вертикаль, теперь у них вовсе не было черт, их черты были оплывшим воском, стекшим по свече. В комнате не было зеркала, но она знала, что выглядит так же, как они, неоформленной, эмбрионом. Она поняла, что она в сумасшедшем доме.

* * *

Высокие зубчатые стены санатория доктора Кронера были скрыты снаружи и изнутри параллельными рядами высоких деревьев. Само здание было построено в стиле рококо и выглядело как помесь французского казино с немецким отелем на минеральных водах. Фасад был богато украшен львиными головами и полуобнаженными женскими торсами, поддерживающими гипсовые гирлянды. Говорили, что здание было почти точной копией заведения, которым раньше руководил доктор Кронер в Швейцарии.

Бугатти мчался со скоростью 50 миль в час, поднялся по подъездной дороге, и Александр выпрыгнул, прежде чем машина полностью остановилась. Он взбежал по каменным ступеням к главному входу в сопровождении Стефана Рейли, доктора Феллоуза, Фрэнки и еще одного человека в темном костюме в узкую полоску. Бандитского вида санитар, который сидел в приемной за столом, вопросительно поднял глаза, когда они все вместе ввалились в холл. Они миновали санитара и на полпути по коридору услышали за собой топот бегущего за ними санитара, затем зазвенел звонок тревоги. На одной из дверей висела бронзовая табличка с надписью "Доктор Кронер. Директор". Александр открыл ее, не постучав, и вошел. Остальные последовали за ним. Доктор Кронер был маленьким человеком с большими глазами, очень широко раскрытыми, занимавшими значительную часть его лица, — так он отреагировал на грубое вторжение в его кабинет.

— Да, да, — сказал он с шокирующим неодобрением, отмеченным пришедшими. Доктор наполовину приподнялся из-за стола.

Два санитара в белых униформах появились около него, и доктор обменялся с ними условными взглядами.

— Да, — повторил он, нахмурившись в недоумении.

— У вас есть здесь девушка, Джанет Деррингер, — сказал Александр.

— Да? — спросил доктор Кронер, не подтверждая и не отрицая, свирепо поглядывая на пришельцев.

— Вы знаете, что она не должна здесь находиться?

— Вы родственник?

— Нет.

Доктор Кронер встал на ноги и выпрямился, санитары двинулись к Александру, словно вышибалы в бандитском кабаке.

— Боюсь, что вы ошиблись. Я не принимаю людей, которым я не назначал… — угрожающим голосом сказал доктор Кронер.

Два санитара стояли справа и слева от Александра, их руки слегка сжимали ему локти в ожидании инструкций.

— Если у вас есть что-то, чтобы обсудить со мной, — сказал доктор Кронер, — я предлагаю вам записаться на прием.

— Мне нечего обсуждать с вами, — сказал Александр, — я пришел сюда, чтобы забрать мисс Деррингер.

— Об этом не может быть и речи, — доктор слегка кивнул санитарам, которые стиснули локти Александра.

— Я бы так не поступал, — сказал мужчина в темном костюме.

Доктор Кронер чуть кивнул, и локти Александра временно освободились, но руки санитаров были очень близко от него.

— Кто эти люди? — спросил доктор Кронер, испытующе оглядывая Стефана, доктора Феллоуза, Фрэнка и человека в темном костюме, который пришел с ними.

— Моя фамилия Сондорф, — сказал Александр, — это доктор Феллоуз.

— Эту девушку нельзя было помещать сюда, — сказал доктор Феллоуз.

— Вы медик, сэр?

— Да.

— Психиатр?

— Нет.

— Тогда простите меня, если я скажу, что я знаю немного больше об этих вещах.

— На каком основании ее сюда поместили?

— Невероятно! Как медик, вы должны бы знать, что я не волен обсуждать…

— Как я сказал, — прервал его Александр, — мы здесь не для того, чтобы обсуждать…

На письменном столе лежал отпечатанный на машинке список официального вида, который Александр схватил, заставив доктора зашипеть от негодования.

— О! В самом деле это возмутительно! Эти вещи чисто личные… Я никогда…

Санитары грубо схватили Александра.

— Я говорил вам не делать этого! — сказал человек в темном костюме, вынимая пистолет.

Фрэнки тоже вынул пистолет. Санитары немедленно освободили Александра.

— Теперь, — сказал Александр, — мы пойдем повидать мисс Деррингер и возьмем ее с собой. Вот моя карточка, чтобы вы знали, кто я и где меня найти. Я руководитель производством компании "Сейерман-Интернешнл", и если вы не знаете меня в лицо, вы найдете мое фото во вчерашней "Лос-Анджелес Таймс", которое подтвердит вам, что я тот, за кого себя выдаю. Я говорю вам это, чтобы вы не тревожились о безопасности мисс Деррингер, если вы относитесь к тем людям, которые беспокоятся о таких вещах. Когда мы покинем вас, вы, конечно, можете позвать копов и сказать, что мы похитили одну из ваших пациенток под дулом пистолета, но, прежде чем вы сделаете это, я советую вам снестись с м-ром Сейерманом. Если вам все ясно и у вас нет вопросов, мы идем забирать мисс Деррингер.

Чтобы пройти к лестнице, им пришлось пересечь большую комнату, обставленную, как салон в крупном отеле. Вокруг сидели люди на стульях и диванчиках, глядящие либо только прямо перед собой, либо выполняющие какие-то маленькие ритуальные движения. Некоторые оживленно беседовали сами с собой, один человек с явным наслаждением играл на пианино, хотя в действительности неуклюжие удары по фальшивой клавиатуре никаких звуков не вызывали. В различных точках этой комнаты сидели санитары обоего пола в белых униформах. На миг, у подножия лестницы, Александр почувствовал головокружение, как будто он был близок к обмороку, и ему пришлось схватиться за перила, чтобы не упасть.

— Что с вами, Александр? — с тревогой спросил Стефан.

— Ничего, только дайте мне минутку…

Он испытал чувство падения, словно кто-то управлял скоростью этого падения, словно его держала резина, которая растягивалась и растягивалась, пока больше не смогла растянуться, и теперь должна была разорваться, теперь, теперь, да. Вверх и вниз по лестнице прохаживался мужчина в форме армии конфедератов, его сопровождал санитар циничного вида; периодически мужчина поворачивался к санитару и командовал:

— Мою лошадь! Приведите мне мою лошадь! Немедленно!

— Непременно, непременно, генерал, — насмешливо уверял его санитар.

Это было комично. Александр начал истерически хохотать. "Этот сумасшедший комичен", — думал он. Одна пожилая женщина, великолепно одетая, как для большого бала, сидела и энергично обмахивалась веером; время от времени она поворачивалась к хорошенькой санитарке, сидящей рядом, и бросала ей бранное слово "шлюха". Высокий худой мужчина с великолепными манерами и прекрасными седыми белоснежными волосами шел к Александру. Глаза его сверкали гневом.

— Почему они не преклоняют колена? — вопрошал он санитара, который следовал за ним по пятам. — Они что, не знают, кто я такой?

— Они знают, знают, — втолковывал ему санитар, — вы только не обращайте внимания, ваше императорское величество. Они знают, кто вы, ваше императорское величество. Они знают, вы царь, а теперь пойдемте.

— Я требую уважения ко мне, — сказал беловолосый человек, задрав высокомерно голову. — Вы слышали? Я требую этого!

— О'кей, забулдыга. Теперь пошли, время принимать ванну. Не входите в раж, молодчага.

"Это тоже комично", — думал Александр.

Беловолосая женщина у зарешеченного окна, — ее пронзительный хохот напомнил ему почему-то об отце, когда он лежал мертвым с полотенцем на лице. "Нельзя думать о таких вещах, но мысль невозможно обуздать, она заполняет мозг своими коварными посланиями, а затем ухмыляется, как бы говоря, — это только мысль, не реальность, — пронеслось в голове Александра. — Впрочем, со всяким может случиться, со всяким… На экране яблоневый цветок выглядит более реальным, чем настоящий, и пот и кровь тоже. Снимок, сделанный в лаборатории фотографов, выглядит более реальным, чем модель. Этот сумасшедший был бы идеальным исполнителем роли царя, более совершенным, чем реальный царь. В кинофильмах настоящие русские князья играли официантов, они были идеальными исполнителями этих ролей. Что такое реальность?" Одному английскому режиссеру Александр говорил, что хочет больше света в сцене, ему не нравилась темная сцена. "Но, м-р Сондорф, — говорил этот режиссер, — это же Англия в феврале". — "Я знаю, — отвечал Александр, — но я хочу больше света. Ол'райт, пусть это будет исключительный февраль. Я хочу видеть солнечный свет в этой сцене. Я хочу видеть солнечный свет, льющийся в окна". Было ли теперь это ощущение внутри него реальным? Предчувствие? Болезненная мысль? Смерть была только болезненной мыслью, но это случилось, и вы никогда не сможете испытать ее, вы можете только ждать ее, смерть не поддается опыту, потому что после механизм останавливает запись. А может быть, был такой случай, когда взрыв миллиардов клеток мозга обозначает бессмертие? Мгновение, продлевающее жизнь, — бессмертие? Это пример протяженности в вечности. Мужчина, играющий на пианино, выражение наслаждения на его лице — кто знает, может, тишина заменяла ему музыку, звучащую внутри него?

— Александр, с вами все в порядке? Александр?

— Что? Да, все в порядке, пойдемте за ней.

Они первыми поднялись по ступенькам, покрытым ковровой дорожкой. На площадках были различные знаки и метки. Они направились вправо. Звонки тревоги звенели по всему зданию, некоторые громко, пронзительно и близко, другие приглушенно и отдаленно. Они слышали спорящих людей, переполох распространялся, пациенты в холле начали ощущать что-то необыкновенное и тревожились: что случилось? И стали вести себя, как люди в горящем здании, которые только что почуяли дым. Странные сетования слетали с их губ. Коридор был в форме кольца, и они могли видеть больных в холле, внизу, — озадаченные лица, задранные вверх головы… Полные страха глаза наблюдали за пришельцами…

— Мы попали в круг, — крикнул Александр остальным. — Назад, идем назад!

Александр и его спутники проделали весь путь обратно, пока не нашли узкий проход, обозначенный буквой "Е". Повернув под прямым углом, они пошли в этом направлении, остановившись у запертой на засов двери. За ней пол не был покрыт ковром, огнетушители, ведра с песком, запертые стенные шкафы, большие, окрашенные краской звонки тревоги, несколько переговорных труб со свистками — все покрыто сложным переплетением труб. В воздухе плохо пахло смесью запаха тела, дезинфекционных растворов, мочи и чего-то неопределенного — это был запах разрушенного ума.

Они подошли к тяжелой двери с толстыми окованными перетяжками, она была заперта и не поддалась, даже когда они все вместе навалились на нее. Человек в темном костюме выстрелил четыре раза в замок, и они снова попытались надавить на дверь. На этот раз она поддалась. Коридор, куда они теперь попали, был шире, с пыльными узкими зарешеченными окнами, через которые была видна тусклая задняя сторона здания с рядом таких же зарешеченных окон. Открытые бункеры для мусора и еще неопорожненные судна и ведра, двое блаженно ухмыляющихся мужчин, моющих швабрами пол, — вода сильно пахла дезраствором. Вдоль одной стены множество дверей без окон, скорее напоминавшие общественные туалеты, каждая с круглым глазком.

Надеясь найти дорогу на пересечении коридоров, в самом конце, они пошли прямо. Слева в открытой двери видны были дюжины две мужчин и женщин, стоящих в разных очередях, одетых в старые потрепанные купальные халаты. Они следили за большой мускулистой женщиной в черном бомбазине[65], с ненормально толстыми руками, похожими на ствол дерева. У нее был вид служительницы в немецкой уборной. На поясе у нее висела связка ключей. За очередью мужчин и женщин виднелись двери, одна обозначенная как палата обработки мужчин, а другая — как палата обработки женщин. На звонок тревоги испуганно выглянули терапевты и бросились к дверям. За дверью Александр увидел две большие ванны, из одной шел пар. Там стоял обнаженный пожилой мужчина, с него капала вода, он дрожал, и рука его тоже тряслась. Конец коридора был перегорожен другой огромной запертой дверью. Фрэнки направил пистолет на женщину со связкой ключей и показал быстрым жестом, чтобы она открыла дверь. Ключи звякали, и ее жирные груди тряслись. Она побежала к двери и отперла ее, как было приказано, и когда Фрэнки уткнул дуло пистолета в ее жирную плоть, она сказала им, где блок "Ж", и дала им ключ из своей связки. Они снова очутились в коридорах, покрытых коврами, чисто пахнувших и выметенных. Снова они были на кольцевой галерее, глядя вниз на больных — привилегированных сумасшедших в их покрытой коврами преисподней, с личными санитарами, с их снисходительными охранниками, всегда готовыми подыгрывать их безумию. Человек, играющий на беззвучном пианино, начал плакать, охваченный атмосферой быстро распространяющейся истерии, генерал прохаживался вверх и вниз, сверкая глазами, одетая в бальное платье женщина исходила криком с нарастающей силой. Паника распространялась от одного к другому, теперь все санитары были на ногах со смирительными рубашками наготове, встревоженные и обменивающиеся друг с другом взглядами и условленными жестами.

Александр почувствовал, что с ним что-то происходит, словно из песочных часов слишком быстро высыпался песок, опустошив его до срока. И в это же самое время у него возникло ощущение, что он уже был в этом месте, и даже не то, что он здесь был, но всегда знал о нем в прапрапамяти. Каким-то образом здесь не было ничего незнакомого. Мужчины и женщины, ожидавшие горячей или холодной ванны, их панически испуганные лица, обращенные, чтобы посмотреть на него, — он всех их знал. Комната № 11 была третьей по счету. Александр вошел один. Джанет сидела прямо на стуле около кровати, она чуть вскрикнула, и у него возникло впечатление, что она очень долго сидела здесь и кричала.

— Джанет, — сказал Александр очень деликатно.

Она не повернулась, когда он вошел в комнату.

— Джанет!

Теперь она обернулась, узнала его, и начала плакать, не владея собой. Он обнял ее и помог ей подняться. Она положила ему на грудь голову и рыдала, рыдала, пока он шептал ей, как шепчут ребенку:

— Ну, ну, теперь все в порядке, все в порядке, теперь о вас позаботятся.

Глава восьмая

Вилли ждал у круглого бассейна. Он нервничал, предчувствуя, что будет уничтожен всеми этими событиями. Александр беседовал со Стефаном Димсом уже в течение двух часов. Вилли устал сидеть внутри дома и вышел на воздух. Сколько раз он прошелся вокруг плавательных бассейнов? Двадцать? Сотню? Почему Александр заставлял его ждать таким образом? Вилли помнил, как люди пользовались тем, чтобы заставлять его ждать в прежние годы, прежде, чем он стал кем-то, ждать письма, ответа, телефонного звонка, улыбки… Ему отказывали даже в гневе, заставляя болтаться между надеждой и отчаянием. Это было частью техники, позже он применял ее сам с уничтожающей эффективностью: "М-р Сейерман увидит вас и встретится с вами, как только освободится", "Скажите ему, чтобы он подождал, скажите, я на совещании, попросите его зайти завтра". Он заставлял этих сволочей ждать. Главное, никогда не говорить нет, всегда "может быть", "вероятно", или "как только будет возможно", или "мы вам перезвоним"… Дайте гневу и сомнению забродить в просящих — это великое оружие. Ничто не деморализует, как длительная неопределенность; и никогда не проявлять своей враждебности, а всегда большая широкая улыбка, твердое рукопожатие — звоните мне в любое время, всегда рад вас видеть, затем заставляйте этих ублюдков ждать и томиться. А теперь это проделывали с ним. Они помнил, как он использовал ожидание для девушек, которые хотели поступить в "Германн Глэнц и К°", в дождь, часами. Когда же появятся Александр и Димс? Может быть, они играют с ним? Он вспомнил ожидание на Рейбурн-стрит, где висели объявления в рамке на стене:

"Движущиеся картинки,

сфотографированные в жизни!

Бросьте монетку в щель, поверните ручку вправо, и вы увидите:

КАК ПУЭРТОРИКАНОЧКИ РАЗВЛЕКАЮТ СОЛДАТ ДЯДЮШКИ СЭМА"

Три кокетливо улыбающиеся девушки в шляпах из перьев, один из солдат дядюшки Сэма в фуражке с козырьком, обнимающий двух девушек. Войдет ли кто-нибудь посмотреть, как пуэрториканочки развлекают солдат дядюшки Сэма? Ожидание… Прошло много уже времени с тех пор, как он вынужден был все это терпеть. Если у вас есть власть, вам не приходится ждать… Это было, когда вы пользовались техникой напора, когда вы противились проволочке и бомбардировали их телеграммами, телефонными звонками и срочными посланиями; ночью, когда они были в постелях с женами и любовницами, на уик-энде, когда они старались расслабиться, посреди обеда в отеле вы постоянно вызывали их, вы оставляли срочные записки для них в барах, вы радировали им на борт парохода, вы посылали за ними машину с шофером, прежде чем у них было время собраться с мыслями, вы не давали им времени подумать. Проволочка и напористость — вот два метода, в которых он был мастером, а теперь они применяли это к нему. Частью техники было никогда не позволять людям быть абсолютно уверенными в характере их действий. Они не должны догадываться, волынят их или поторапливают. Вилли никогда себя не выдавал. Поторапливая их, он волынил и, волыня их, поторапливал. "Мое рукопожатие так же надежно, как контракт" — говорил он им, и что они могли сделать? Уличить вас во лжи? Это всегда действовало, а теперь он почувствовал, что такой прием работал против него самого. Никто не давал ему ответов. При том, что вся его империя была в неустойчивом равновесии, они заставляли его ждать. Он отхаркался, плюнул в бассейн и следил, как шарик плевка медленно поглощается зеленой водой…

* * *

— М-р Димс, — сказал Александр, — как я говорю вам в течение двух часов, мои условия не подлежат обсуждению. Теперь извините меня, м-р Сейерман ждет в другой комнате. — Стеффорд Димс болезненно улыбнулся, взглянул сначала на Александра, а потом на Стефана Рейли.

— Я боюсь, что м-р Кейб не сочтет ваши условия приемлемыми.

— В таком случае, — сказал Александр, — скажите дедушке моей жены, что он может отправляться в пекло даже скорее, чем он планирует.

Стеффорд Димс смущенно засмеялся.

— Если бы я мог вас немного задержать, м-р Сондорф…

— М-р Сейерман ждет в другой комнате, м-р Димс. Я полагаю, что у него также есть предложение, что делать. По справедливости я не могу его заставлять ждать дольше. Он пришел раньше вас.

— М-р Сондорф, поскольку это дело крайней срочности, очень хорошо, мы принимаем ваши условия.

— Я понимаю. В таком случае я должен рассмотреть предложение м-ра Сейермана в свете ваших альтернативных предложений.

— Когда вы сможете дать мне знать о вашем решении?

— Я позвоню вам в отель позже, вечером.

Когда Димс ушел, Стефан испустил долгий вздох облегчения и восхищения.

— Вот это да! Как вам это удалось! На ваших условиях! Должен признаться, Александр, это произвело на меня впечатление. Что называется, блестящая игра в покер. — Александр слабо улыбнулся. — Вы только что получили фактический контроль над империей и даже не кажетесь довольным.

— Вы знаете, Стефан, как я был…

— Вы преодолели это. То, как вы разделались с доктором Кронером и м-ром Димсом, не похоже на болезненного человека.

— Бывали времена, когда я мог найти сверхэнергию, некоторые вещи могли вызвать ее во мне. Но это мне неподвластно. Вы видели, в каком состоянии я находился в последние несколько недель. Это может случиться снова. А теперь я должен руководить всеми работами.

— Из моего опыта, — сказал иронически Стефан, — повышенная доза власти неизбежно оказывает хороший терапевтический эффект.

— Я не могу взять это на себя без вас, Стефан. Мне необходимо, чтобы именно вы были со мной. Мне нужно знать, что вы со мной.

— Конечно, я с вами.

— Вы знаете, я имел в виду не только работу, я имею в виду все.

— Вы хотите, чтобы я подписался кровью? — спросил Стефан шутливо.

— Я вполне серьезно, Стефан.

— Я это знаю, Александр, и я говорил не шутя. Я с вами, и думаю, что вы должны принять предложение Кейба.

— Тогда прекрасно. Мы сделаем это, Стефан. — И его лицо расплылось в широкой мальчишеской улыбке. — А теперь я должен разделаться с Вилли. Я хотел бы, чтобы вы остались, это будет сильная сцена.

— Уверен, что это будет сильная сцена и не возражаю остаться посмотреть, как этот подлец получит возмездие, — сказал Стефан мрачно.

Они вышли вместе из комнаты и пошли искать Вилли. Они нашли его около бассейна. Он смотрел в воду и из-за этого не заметил их приближения, пока они почти не наткнулись на него. Он внезапно посмотрел вверх. Прошли две минуты тишины, пока он прочитал приговор на лице Александра. Он не мог заставить себя поверить этому. Он широко улыбнулся улыбкой Вилли Сейермана и потянулся, чтобы взять руку Александра, соединиться с ним таким способом, как мужчины делают на континенте, когда они собираются вести интимную деловую беседу. Но резким движением Александр избежал этого намечающегося контакта и рука Вилли неловко повисла в воздухе, прежде чем снова вернулась на место.

— Вы со мной, Александр? — спросил он.

— Нет, Вилли я — нет.

Возникла длинная пауза. У Александра было ужасное чувство, что Вилли сейчас может разразиться слезами и причитаниями, этого можно было от него ожидать.

— Могу я спросить, почему вы так поступаете со мной, Александр? — сказал он упавшим голосом.

— Вы хотите знать?

— Да, я хочу знать. Да, я хотел бы знать, почему мне нанес такой предательский удар в спину тот, кому я всегда доверял, на кого я смотрел всегда скорее как на… на…

— …на сына, Вилли? Перестаньте рыдать, Вилли. Я скажу вам, почему я так поступаю. Я считаю, что такой человек, как вы, не должен обладать огромной властью. Вы не подходите для того, чтобы иметь так много власти. Должен сказать вам, Вилли, что вы делаете вещи, которые вызывают у меня чувство брезгливости, чтобы с вами связываться. Мы вызволили Джанет Деррингер из того места, куда вы ее поместили, потому что мне удалось узнать, но Бог знает, что вы сделали с другими?.. То, о чем мне удалось узнать…

На лице у Вилли появилось выражение почти детского раскаяния.

— Насчет девушки, поверьте мне, я очень сожалею. Я знаю, вы мне не поверите, но у меня большие чувства к ней. Я дошел до точки. Она оставляла предсмертные записки, которые должны были меня прикончить. Я думал, что делаю ей благо, что там она будет под присмотром. Может быть, я был не прав, сделав это, может, я совершил ошибку, я это признаю. Видите, я с вами откровенен. Вы собираетесь меня распять за это? Иногда человек может совершить ошибку.

— Вы чудовище, Вилли, — сказал Александр холодно. — Вы гигантское чудовище.

— Это то, что вы обо мне думаете, Александр?

— Да, Вилли, с вами все кончено. Во всяком случае, с кинематографией.

— Какое право вы имеете говорить это? Вы? Кто дал вам это право? Скажите мне! Кто дал вам это право?

— Я получил его.

— Я скажу вам кое-что, Александр, — проговорил Вилли, и лицо его налилось кровью от гнева. — Я скажу вам. Я сильно люблю и сильно ненавижу. Я не приношу извинений ни вам и никому больше. Кто вы такой? Я сделал вас тем, кто вы есть. Я человек с большими аппетитами, Александр. Я не из тех слабых парней, которые потягивают жизнь через соломинку. Я должен был проложить дорогу в мир, и мне это досталось нелегко! У меня не было никого, чтобы сделать за меня грязную работу. Дочки миллионеров мне не умостили путь. Мне необходимо было делать все собственными руками. И если они стали грязными, прекрасно, значит, они стали грязными. Ну, вот так обстоит дело. Вы должны это узнать. До сих пор вам все легко давалось. Я давал вам беспрепятственно делать картины, потому что уважал ваш вкус и артистизм, а также и потому, что я к вам был привязан. Я завоевал для вас Нью-Йорк, я защищал вас от них. Вы знаете, что вы делаете со мной, Александр? Вы забираете у меня мою компанию, которая носит мое имя, которую я возвел в империю, и вы хотите всем руководить? Прекрасно, вперед! Это вам нравится. Но не сбрасывайте меня со счетов. Еще рано. Я сильный человек и я еще богатый человек. Наступит день, когда то, что вы делаете со мной, случится с вами.

— Не выходите из себя, Вилли. Полегче. Не надо говорить мне, что это случится со мной, я знаю это. — Он положил руку на плечо Вилли и сказал почти нежно, слабая опасная улыбка играла у него на лице. — Мы с вами, Вилли, динозавры, я знаю это наверняка, и вы должны это знать. Через два десятилетия люди будут изумляться, что могло существовать что-то похожее на нас с вами.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Глава девятая

Она смотрела, как желтеют лимоны на деревьях. Когда она впервые пришла сюда, они были зелеными, а затем зелень медленно отступала, неделя за неделей, и плоды начинали желтеть, пока все пятна зелени не были поглощены желтым. Она смотрела на красное солнце, пробивающееся сквозь горизонтальные слои облаков, как поезд, выходящий из туннеля и затем исчезающий в другом. В небе от прячущегося солнца появились прожилки красного, а затем красное становилось мягче и слабее, как краска, которая растворяется в море. Она смотрела на виллы с их прекрасно смягченными кирпично-красными черепичными крышами. Она смотрела на позеленевшие медные купола более претензионных домов, на прекрасную неправильность их расположения, на верхушки крыш, на деревья, на дорогу, спускающуюся к океану, петляющую по ниточке голого безлюдного пляжа. По утрам она видела лодки рыбаков, океан был похож на матовое стекло. Она наблюдала меняющиеся краски дня. Впервые в ее жизни она воспринимала свет; для нее это было что-то, что пронизывает все предметы и трансформирует их; она ощущала свет как силу, которая превращает зеленое в желтое в ней самой. В ясные дни перед ней открывались дали — апельсиновые деревья, богатые плодами, выглядели так же самодовольно, как беременная женщина, несущая в себе жизнь. Александр приходил ее навещать каждый день. Он взял на себя все попечение о ней. Поместил ее в дом секретарем-компаньонкой, организовал ежедневное посещение врача. Каждый раз, приходя к ней, Александр приносил то какие-то подарки или цветы в таком количестве, что ими можно было заполнить весь дом, то шоколад, безделушки, одежду, которую она могла примерить и, если ей не нравилось, вернуть в магазин. Несколько недель она все время кричала и очень мало говорила, они сидели вместе, и он позволял ей кричать. Сначала она не хотела жить, довольно долго не хотела жить, но он сказал, что она должна, и в его словах была такая сила! Почти как эмбрион, который не жил еще собственной жизнью, она жила за счет энергии, которую он ей передавал. Он был очень значительным человеком, но приходил каждый день навестить ее и вдохнуть в нее жизнь. И не было такого времени, днем или ночью, когда бы он был для нее недоступен. Не было совещания настолько важного, которое он не был бы готов прервать, чтобы поговорить с ней и, если необходимо, приехать и повидать ее. Когда она сказала ему, что ей незачем жить, он ей ответил, что она должна жить, потому что он любит ее. Позже, когда ей стало много лучше, они иногда вместе спали. Ей понравилось быть от него в полной зависимости, и она просила поместить ее в сумку, как носят детенышей кенгуру, чтобы она всегда была с ним. Сам любовный акт отличался от того, что она испытывала до сих пор, часто он длился очень долго, деликатно, не жестоко, и ей нравилось жизненное движение внутри нее. Она с удивлением многое узнала о себе за эти недели, которые показались ей месяцами. Она удивлялась, как хорошо она выглядит. Она действительно раньше не знала этого. "Как странно, — думала она, глядя в зеркало, — когда смотришься в зеркало, меняется лицо". В редких случаях она снималась в кино и видела себя на экране, но личность, которую она там видела, казалось, мало имеет к ней отношения. Ее удивляло, что она была хорошенькая. Люди говорили, что она хорошенькая. Но кто она была? Александр напоминал ей, что она собиралась быть кинозвездой, а может, она предназначена быть звездой? Он собирался сделать ее звездой, но она не могла представить себя в этой роли. Она даже не хотела быть звездой, но в нем была такая сила, он так был уверен и, казалось, он знал совершенно ясно, кем и чем она должна быть.

* * *

Когда Александр заявил на совещании, что следует разрекламировать Джанет Деррингер и что он хочет предложить подходящие для нее роли, раздалось несколько приглушенных стонов. Некоторые из писателей начали нерешительно протестовать, но он их быстро утихомирил.

— Я должен вам сказать, к какому типу девушек она принадлежит, чтобы у вас возникла идея, какие роли вы для нее напишете. Она принадлежит к совершенно отличному типу девушек, в ней так все прозрачно, ничего от женщины-вамп или от Теды Бара — это первое, что вы должны иметь в виду. Она дитя большой депрессии, она новый тип девушки, очень распространенный в тридцатые годы, такие, как она, повсюду вокруг нас. Она перенесла несколько тяжелых ударов, но осталась веселой, живой и оптимистичной, как я ее себе представляю. Она просто одевается, никаких оборок, ничего кричащего и пестрого, она работает, она может быть кем угодно: репортером, сиделкой, инженером, архитектором, кем хотите. Не профессором философии, конечно. Такой тип девушки можно увидеть под машиной с лицом в смазочном масле или ремонтирующей квартиру. Она находчивая, самостоятельная, способна за себя постоять, на первый взгляд хрупкая, но это чисто внешне. В глубине она теплая и жаждет любви. Она способна отремонтировать квартиру быстрее, чем ее мужчина; может быть, она была бы более способной, чем он, репортер или талантливый архитектор, но все, что она делает, все это для своего мужчины. И это вызывает у нас сочувствие, снимает с нее налет мужеподобности. Я хочу, чтобы она была типом такой девушки. Не нужно делать ее броской, или остроумной, или чувственной, или манерной, или пустой мечтательницей, я хочу, чтобы она была обыкновенной девушкой, с живым диалогом. Она не так легко тает, когда герой хочет завладеть ею. Ее суть — предназначенность и готовность идти за ее мужчиной. Я думаю, если мы сможем найти подходящий тип ролей для Джанет Деррингер, у нас появится очень яркая кинозвезда и совершенно новый тип женщины-героини. Вот все, что я хотел сказать вам. Подумайте об этом и дайте мне несколько сюжетов к следующему вторнику, если вам не трудно и срок для вас не слишком мал.

* * *

Его счастье становилось трудной вещью — все время необходимо было взвешивать все "за" и "против", оно так зависело от многих людей… Иногда он думал о тех годах в Нью-Йорке, когда счастье казалось намного проще и сводилось к тому, чтобы у него была прекрасная девушка; сводить ее на премьеру, посадить ее в такси, знать, что она собирается делать дальше, радоваться, что ночь становится светлее… Была одна неделя, вспоминал он, когда пять вечеров подряд он приходил в один и тот же ресторан и каждый раз с другой девушкой. С тремя из них он ложился в постель. Все они были шикарными, хорошенькими и требовательными. Для него был важен факт победы, когда он отбил их у других ухажеров. Именно это имело для него значение, а не сексуальный момент. Волновало его, когда он чувствовал, что в нем поднимается сила до той точки, когда он знал, что ему не откажут. Чтобы теперь испытать подобное чувство, ему надо было многого достигнуть. Как удивительно чувствовать свое всесилие, просто видя согласие в глазах девушки. Так просто и так прекрасно. А теперь все стало таким сложным. Теперь самое большее, что делало его совершенно счастливым, был момент, когда он доходил до полного истощения в конце плодотворного дня. Его лицо коченело от усталости, его тело потело и болело от того, что он оставался долго в одном положении, его мозг цепенел от принятия слишком многих решений и от того, что он тратил слишком много энергии и в нем тлело только чувство уверенности. Он всегда последним покидал студию. Перемены, которые происходили в студии, когда уходил кто-то еще, были такими же разительными, как смена времен года; большой шум и волнения дня стихали до гулкой тишины, а редкие и неуместные звуки приобретали значение: протяжный зевок, внезапный смех, звук набирающей скорость машины, обрывки глупого разговора, которым заканчивался шум дня… И тогда, нагруженный двумя разбухшими портфелями, а иногда еще и стопкой книг под мышкой, он проходил по темным коридорам туда, где Фрэнки ждал его в машине, и падал в изнеможении на заднее сиденье. Он проезжал через город по названной в честь него улице в этом счастливом изнеможении. Созерцание огней кинотеатров давало ему чувство глубокого удовлетворения, он испытывал такое же удовольствие, как рабочий, сделавший дневную норму, построивший стену или смастеривший стол. День был действительно хорошим, когда он в своем творческом воображении связал все воедино и сделал правильный выбор. Это давало ему почти мистическое ощущение уверенности в себе. Он больше не боялся своей власти, принимал ее с хладнокровием и ответственностью. Он знал, что был центром в жизни многих людей, и знал, как много для них значит его улыбка или хмурое лицо. Они приходили к нему не только со своими трудностями, когда что-то не ладилось с карьерой, но так же и с личными огорчениями. Они смотрели на него, как на человека, который точно знает, что надо делать в любой ситуации, и он не мог подорвать их доверие к нему проявлением неуверенности. Ведь талантливые люди всегда были особой породой и лишь немногие из них жили реальностью. Он, Сондорф, был их единственной реальностью и их единственной опорой. Если он говорил, что они замечательные, они чувствовали себя замечательными, а если воздерживался от одобрения и от похвалы, они сокрушались. У очень немногих из этих талантливых людей был кое-какой опыт, чтобы найти в себе силу воспрянуть после неудачи и снова добиться успеха. В киностудиях так не было принято. За редким исключением актеры делали карьеру либо с первой попытки, либо так и оставались в тени, и в результате даже самые удачливые из них не могли приобрести опыт, не было у них закалки преодолеть повторные провалы, и они испытывали большие трудности, когда им отказывали в съемках под разными предлогами. Это была забавная мутация, голливудская порода, словно закон об естественном отборе был временно отменен в их пользу. То, что действовало в Голливуде, не было естественным отбором — отбором самого сильного, самого подходящего, но было спорным отбором самых приятных, самых хорошеньких, даже не самых прекрасных, а тех, кто больше всего выпячивался, самых жаждущих любви. Александр знал, что он для них был всем. Звезда могла прийти к нему ужасно расстроенная, она потеряла свои внешние данные, она стареет, она кончается, ее покидает муж, ее популярность падает и не дает сборов, и если он говорил ей ободряющие слова и она выходила из кабинета с чувством подъема, сознанием своей красоты, то ее брак возобновлялся, и дети любили ее, и публика обожала. Была одна кинозвезда, сексуальная жизнь которой зависела от Александра; пока он отечески одобрял ее, все у нее было в порядке, но если, случалось, он бранил ее, она становилась фригидной, что приводило в отчаяние ее мужа, и он просил Александра сохранить их семейное счастье и будущее их детей. Все было во власти Александра. Когда Александр считал разумным хвалить ее, он это делал. Он не скупился на уверения, о которых его просили, и позволял этим хрупким созданиям, над которыми он невольно приобрел такую власть, спокойно есть, спать, заниматься любовью, воспитывать детей, иметь чувство собственного достоинства, быть любимыми и желанными и чувствовать себя в безопасности. Он должен был делать это очень осторожно, так как чрезмерно выраженные чувства могли привести к неуправляемым привязанностям, а недостаточно выраженная теплота могла вызвать полную деморализацию и даже самоубийство. Ему приходилось тщательно рассчитывать меру теплоты и холодности, которые он проявлял. Он пользовался магической силой, которой они наделили его, как средством выявления лучшего в людях. В ответ на хорошую работу он посылал телеграммы или "зеленые послания" — записки, написанные на зеленом листке его блокнота размером в полстраницы. Эти телеграммы и послания считались сокровищами. Молодые мужчины и женщины, получив их, находились в последующие дни в состоянии эйфории. Такое признание со стороны Александра значило для многих начало блистательной карьеры.

С другой стороны, если количество телеграмм или "зеленых записочек" уменьшалось, то актеры начинали беспокоиться и мучиться. Они подсчитывали, сколько таких посланий они получили в течение года, и если следующий год приносил им меньше, это у них вызывало тревогу. Следующей ступенью после этих посланий — и это означало, что вы действительно признаны, — было приглашение на завтрак, ланч или обед, или — высшее признание, обряд посвящения в рыцари, — приглашение провести уик-энд с Сондорфом. Такие приглашения были тоже тщательно выверены. Каждый, кто проводил с ним уик-энд три раза подряд, был несомненно признан. Приглашение на действительно важный обед, на котором присутствовали иностранные знаменитости, могло означать повышение намного большее, чем теннисный уик-энд. Завтраки обычно давались для технического персонала: операторов, декораторов, костюмеров, монтажеров — словом, для тех, кто в чем-то проявил себя, выдвинулся и заслужил эту привилегию. Следовательно, если актер был приглашен на завтрак, он почувствовал бы удовольствие, но также и укол, что его не пригласили на ланч. А кто-то, кого раньше приглашали на ланч, а теперь на завтрак, понимал, что это равносильно его деградации. И если кого-то раньше приглашали на обед в честь Бернарда Шоу или Уинстона Черчилля, а теперь лишь на обед, где были только братья актеры, или писатели, или режиссеры, или, более того, он был поставлен на одну доску с людьми низкого достатка, то принимал это как унижение. Александр обязан был все это держать в уме, организуя свою общественную деятельность. Нельзя же было доводить людей до самоубийства из-за того, что их пригласили на завтрак вместо ланча.

Теперь Александру приходилось самому иметь дело с финансистами; для этого часто надо было ездить в Нью-Йорк, и чтобы эти дни не пропадали, Александр имел собственный вагон с отдельным купе, где он мог проводить совещания, и спальные места на двенадцать персон. Он плохо переносил такие дни без окружения не менее полдюжины человек: Стефан Рейли, миссис Браун, секретарь студии Сол Джессеп и один или несколько контролеров за продукцией. В этих длительных железнодорожных путешествиях обычно были еще два-три писателя и, возможно, режиссер. Об Александре говорили, что, если вокруг него меньше полдюжины людей, он выглядит голым. Александр наслаждался работой в поезде; то, что он вырывался из повседневных дел в студии и освобождался от обязанностей принимать рутинные повседневные решения, давало ему возможность полностью сосредоточиться на творческой работе, которая доставляла ему наибольшее наслаждение. Планирование, замыслы новых фильмов, воображение будущих сцен или ролей для актеров — его изобретательность казалась неистощимой. Прохаживаясь взад и вперед по качающемуся салону, он мог сколько угодно рассуждать, по два-три часа излагать сюжетную линию, переходя к скетчу, к изображению отдельных сцен; у него возникали какие-то режиссерские замыслы, которыми неизбежно позже пользовались режиссеры. Описывая, как должна выглядеть съемочная площадка, указывая на тип освещения, он чувствовал, что все это усилит впечатление зрителей от фильма. Иногда идеи били из него фонтаном и с такой скоростью, что стенографистки едва успевали за ним. Он редко иссякал; закрывая глаза, он мог видеть ряд картин, вспыхивающих перед ним, и он должен был только описывать то, что видел, почти кадр за кадром. Он внимательно прислушивался к идеям других людей и никогда не колебался, чтобы отдать им предпочтение перед своими собственными, если те были лучше. Хотя порой он переделывал их, придавая им "штрих Сондорфа". Некоторые критики описывали его метод насмешливо, как коллективное творчество, но любой, кто сидел на одном из его совещаний, знал, что странная, почти необъяснимая магия исходила от него. Потоки идей текли рекой и сливались в концепцию, которая была не вполне его или, по большей части, его, но любая идея была бы ничем, если бы его присутствие не было катализатором. У людей, которые были всего-навсего компетентными, вдруг рождалось что-то такое, чего они о себе не знали. "Да, — говорил он, — продолжайте… развивайте это… это хорошо, нет, нет, это запасный путь… отложите это… по какой дороге он пошел, после того как ее убил, разбрызгивая лужи? Покажите его грязные брюки… нет, вы не видите ее лицо в луже… это банально… мы знаем, что он об этом думает… это не должно быть утрировано… зрители не должны видеть собственными глазами, но мы должны дать им ощущение… без точного знания, что теперь с ним происходит… что в нем оборвалось… ему все равно, что происходит… мы должны почувствовать это, но нам не надо это разжевывать… дайте работать зрительному образу…"

* * *

В тридцать первом году посещаемость кинотеатров и доходы упали на 40 %, и все главные студии были вынуждены резко сократить расходы. Чтобы сэкономить на накладных расходах, студии ввели взаимозаймовую систему, при которой кинозвезды, работавшие на контракте в одной компании, если они в настоящее время не были заняты, одалживались за высокую сумму конкурирующему концерну. Многие кинозвезды, узнав, что их продажная цена намного выше, чем их зарплата, бывали обижены, что их выставляли на аукцион и заключали сделки, в которых они не имели права голоса. Они сердились, если их брали на роли, которые они не хотели играть, и некоторые отказывались от таких назначений. Тогда их временно отстраняли от съемок, привлекали к судебным искам, и многие из ведущих актеров решили, что лучше не связывать себя долгосрочными контрактами, а быть независимыми, тогда они сами могут соглашаться или отказываться от роли. Но в компании "Сейерман-Хесслен-Сондорф" большинство кинозвезд оставались, когда контракты подходили к концу, если Александр просил их об этом. Он был в состоянии убедить их, что для них лучше быть на длительном контракте, когда у них за плечами великая студия, которая заботится об их интересах, способствует их карьере и представляет их преимущества публике. Если они уйдут, то будут предоставлены сами себе. Если они остаются, то становятся частью большой организации и будут наслаждаться привилегиями его личного руководства. Он сделал многих из них кинозвездами, подчеркивал Александр, и могут ли они быть уверены, что без него они не перестанут сиять? В это время его магия была такой сильной, что очень редко кто шел на риск оторваться от руки, которая их кормила, несмотря на то что финансовый стимул играл значительную роль.

* * *

В тот же год бывший американский посол во Франции вызвал сенсацию, опубликовав в одном из журналов список "Шестидесяти трех мужчин, которые правят Соединенными Штатами Америки". Он не включил в список президента м-ра Гувера, но включил Джона Д. Рокфеллера младшего, Дж. П. Моргана, Джона Д. Райена — короля меди, Уолтера К. Тигла — президента "Стандарт ойл" из Нью-Джерси, Генри Форда, Фредерико Э. Вейерхойзера — лесоматериалы, Джемса А. Фаррела — стальная корпорация США "Ю.С. Стил", Чарлза М. Шваба — "Вефлием Стил", Харри М. Уорнера — кинопродукция, Адольфа Зуккора — кинопродукция, Д.П. и Дж. М. Джи Ван Сверингера — железные дороги, Даниэля О. Джеклинга — медная корпорация "Ута коппер корпорейшн", семерых из семейства Дюпонов, Уильяма Рендольфа Херста, Даниэля Гугенхейма — горное дело, Генри Кейба и Александра Сондорфа — кинопродукция.

* * *

По настоянию доктора Эдгара Феллоуза Александр начал вести дневник здоровья, целью которого было выявить связь между внешними событиями и его внутренними ощущениями. Доктор хотел попытаться найти закономерность в смене настроений у Александра. Сначала Александр делал записи ежедневно, но позже он не придерживался такого правила, и часто страницы месяцами оставались чистыми. Вот некоторые записи из его дневника:

"3 мая 1934 г. Долгая досадная беседа с лидером союза Р. После этого полное истощение. У них нет возражений по поводу того, как я руковожу студией, фактически они рассматривают меня как образцового нанимателя, но хотят все охватить соглашениями. Я говорил ему, что не могу так работать, что я должен иметь свободу действия. Он вернулся к аргументу, что интересы членов союза должны быть защищены, что финансовое положение людей не может зависеть от хороших или плохих прихотей нанимателей. Трудность состояла именно в том, что я понимал, — он прав. Когда вы имеете дело или заключаете сделку с Вилли Сейермаком, необходимо, чтобы ваши права были четко очерчены. Угнетает сознание, что он прав, а мне приходится бороться с ним. Они хотят надеть на меня смирительную рубашку из всех этих соглашений, правил и условий. Когда возвращался домой, внезапно возникло ощущение сплошного страха. "Мы динозавры". Позже вечером (с Дж.).

15 октября 1935 г. Премьера фильма "Первый и последний раз". Чувствовал себя великолепно, почти так же, как после "Жизни богача на широкую ногу". Зрители полюбили Джанет Деррингер, думаю, что смогу сделать из нее звезду. Как трудно теперь принимать радостные ощущения и как легко они возникали тогда! Как они были замечательны! Эта ночь с Паулем, когда он вышел из публичного дома, когда он ничего не испытал, кроме высокого, высокого ощущения. Сейчас работа — единственный ответ на все вопросы и единственное настоящее удовлетворение.

12 мая 1936 г. На пароходе. Очень спокойно. Пришла мысль, что я все могу и буду счастлив. Реальные триумфы — это внутри себя. Это сентиментально? Банально?

13 мая — на пароходе с Дж. Мы хорошо провели время, много плавал. Стефан сказал, что я никогда не был молодым. Что такое быть молодым? Как легко и как удивительно, но мне сейчас почти тридцать семь, слишком поздно, чтобы быть молодым?

15 мая — на пароходе. Начинает возникать беспокойство. Всего так много… способен ли я поднять? Послал утром радиограммы в студию.

16 мая. Решил вернуться. Сказал капитану — возвращаться. Замечательное чувство физического здоровья. Впервые за несколько лет я чувствую себя так хорошо. Погода чудесная. Работал со Стефаном над рукописями. Боже мой, это жизнь! Надо сделать более частыми такие путешествия на пароходе. Я люблю море, морские путешествия. Согласен с антифашистским рассказом Стефана. Мы должны мобилизовать общественное мнение, но на этом мы потеряем деньги, люди не хотят знать о плохом. Стефан нашел замечательный рассказ для Джанет, не избитый, занимательный и трогательный. Мы сделаем три антинацистских фильма без прибыли. Господи, я люблю эту жизнь! Как великолепно быть способным что-то делать, осуществлять. Мне не хотелось бы снова стать семнадцатилетним или чтобы мне было двадцать или двадцать шесть. Сколько мне еще отпущено, черт подери? В этом вопрос.

12 октября 1936 г. На съемочной площадке "Это случается все время". Джанет выглядит замечательно, и Гари Купер играет прекрасно, с такой легкостью. Внезапный момент страха без причины. Чувство такое, что Европа почти объята пламенем, это реально, а мы здесь делаем прекрасные сказки. Чувство такое, как ночью, когда я оставил Пауля в дверях, — желтая луна…

* * *

— Вы слышали историю об Александре Сондорфе, отправившемся на небеса? — спросил Пит Фентон. — Ну, — продолжал он, не дожидаясь ответа, — Сондорф отправился на небеса. Так вот, бросил он вокруг быстрый взгляд, и ему не совсем понравилось то, что он увидел. Тогда он говорит ангелам, которые ему показывали все, что есть на небе: "В это надо бы внести некоторые изменения".

Это вызвало подавленные нервные смешки.

— Ну, спустя немного времени, — продолжал Фентон, — он смоделировал новые крылья для архангелов, пересмотрел всю систему, при помощи которой были прикреплены нимбы, и повел святого Петра показать все привнесенные изменения. Но оставалось еще кое-что, с чем он не поработал только потому, что ангелы не успели проделать весь путь к вечности, а он не понимал, почему они все еще проделывают этот путь. Это старомодно, сказал им Александр и попросил аудиенции у Бога. После того как он нажал все тайные пружины, все было улажено и Сондорф появился перед Богом, который восседал на высоком троне и хмурился. "М-р Сондорф, — сказал ему Бог, — я много слышал о вас". — "И я много слышал о вас", — вставляет Сондорф. "И мне не нравится кое-что из того, что я слышал о вас, — продолжает Бог, сердясь, — есть некоторые вещи, которые вечны и неизменны". — "Уверен, уверен, — сказал Сондорф нетерпеливо, — как раз об этом я хочу поговорить с вами сейчас. Как мужчина с мужчиной…" — "Как мужчина с мужчиной?!" — гневно гремит Всемогущий. "О'кей, о'кей, как Бог с Богом…"

Развязка была хороша. Отдельные смешки перешли в единодушный хохот.

Глава десятая

В журнале "Тайм" Александру был посвящен многостраничный репортаж:

"В своем приватном вагоне, устланном обюссонскими коврами, — начинался репортаж, — старый молодой человек тридцати семи лет прохаживался туда и сюда по качающемуся вагону. Большую часть времени говорил он, прислушиваясь иногда к условным предложениям от разных людей из личного окружения, а затем подводил итог всей дальнейшей дискуссии своим традиционным заявлением: "Теперь мы сделаем это так". Александр Сондорф — тонкое воплощение американской "истории успеха" — вел одну из своих знаменитых конференций на ходу, в то время как он объезжал восток, где шли премьеры его фильма "Это случается все время" с Гари Купером и Джанет Деррингер в главных ролях. В следующем вагоне стенографистка расшифровывала указания, инструкции, сюжеты, соображения, связанные с затратами, пугающие нравоучения и слова пожеланий и похвал, которые он надиктовал еще за завтраком, состоящим из черного кофе, фруктового сока, тоста и меда в горшочках из Кариньи — "меда богов", специально привезенного для него из Греции. Для царя кино Сондорфа это было только упражнением, разминкой, перед тем как он угрохает весь свой восемнадцатичасовой рабочий день босса на дела кинематографической империи "Сейерман-Хесслен-Сондорф".

Якобы служащий компании, с годовым доходом за последний год в жалованье и премиях в один миллион двести пятьдесят тысяч долларов, плюс скрытые проценты от общей прибыли "С.Х.С.", Сондорф на деле является человеком, который руководит всеми зрелищными предприятиями и чье слово распространяется на все — от цвета губной помады, которую должна использовать кинозвезда, до убранства нового кинотеатра "С.Х.С.". Только восьмидесятилетний Генри Кейб может отменить одно из решений Сондорфа, а Сондорф женат на любимой внучке старого финансиста, Сьюзен.

В одночасье вундеркинд из Голливуда, который в возрасте двадцати пяти лет продвинулся от личного секретаря до руководителя студии путем осуществления единоличного путча в студии Хесслена, превратился в самого агрессивного и противоречивого новатора в кинематографии. Он был одной из главных фигур при внедрении звука в кино, а затем удивил каждого, отказавшись заниматься фотографированием поставленных пьес, а вместо этого начал серию гангстерских кинофильмов ("Враг народа", "Мистер Важная Шишка", "Право пистолета"), серию пикантных мюзиклов ("Потерявшаяся девочка", "Идущие на Места", "Улица, вымощенная золотом") и ряд сильных драм на социальные темы ("Большая добавка", "Суд Линча", "Толпа", "Взяточники", "Выбор из никого", "Я еврей"). К тому же Сондорф был ответственным за фильмы, составившие серию шикарных комедий с реалистическими полутонами, с его протеже Джанет Деррингер в главных ролях, самый последний образец из которых — "Это случается все время".

Возможно, наиболее разительным достижением изготовителя кинозвезд Сондорфа стало забавное превращение блондинки из блондинок мисс Деррингер в самую трогательную легкую комедийную актрису нашего времени. Когда Джанет Деррингер появилась на экране, она была воплощением красотки блондинки, как каждый из нас представляет таковую. Но ее искусство состояло в исполнении ролей, предназначенных специально для нее. Ее сверхзадачей является быть всем понятной, и самое удивительное, что она забывает о том, что она красивая, в то время как некоторые актрисы заставляют забыть, что они некрасивые. Мисс Деррингер убеждает нас, что внутри каждой красивой девушки скрывается простая девушка, борющаяся за то, чтобы скрыть себя за красивой внешностью. Она пользуется своей сексапильностью так же, как Чаплин пользуется своей физической ловкостью; это у героини последнее средство ответного удара против жестокостей людей всего света. Так что, когда Джанет Деррингер применяет сексапильность, радуешься, что она прибегла к этому приему, давая возможность зрителю увидеть ее насквозь. В отличие от Джин Харлоу и всех остальных агрессивно-эротических секс-королев Джанет Деррингер скорее извиняется за свою власть над мужчинами. Чувствуется, что ей не нравится использовать несправедливые методы, но, принужденная к этому, она не слишком протестует и дает волшебству работать, подобно фокуснику, изумленному собственной ловкостью рук.

За создание этого образа почти полностью ответствен Сондорф. Прежде чем он принялся за ее карьеру, Деррингер чахла на маленьких ролях по контракту в "Сейерман-Интернешнл".

Если у Сондорфа очень много поклонников, у него есть и свои хулители. Говорит известный режиссер, который по определенным причинам не захотел открыть своего имени: "Сондорф — это Рин Тин Тин[66] среди продюсеров, не потому, что он делает все особенно хорошо, а удивительно, что он может ходить на задних лапах, лаять, обладая почти человеческими умственными способностями". А вот что говорит Вальтер Стаупитц, которого Сондорф уволил из студии Хесслена в 1924 г.: "Сондорф иуда и разрушитель. Под внешностью обаятельного мальчишки таится мания маньяка, жаждущего тотальной власти.

Он хочет всем обладать и каждым руководить. Он больший враг искусства кинематографии, чем Вилли Сейерман, потому что Сондорф старается создать впечатление, что он на стороне культуры и искусства. Он не более интересен в искусстве, чем Дж. П. Морган в математике. Он почти так же уважает искусство, как Атилла. Он то, чего несомненно хочет великая американская публика. Он Дягилев черни".

Менее злостные и менее пристрастные критики обвиняют Сондорфа, что он окружил себя подхалимами, стал диктатором, сопротивляющимся доводам рассудка. Говорит один из критиков: "Сондорф обладает значительными способностями, но так окружен поддакивателями, что все, что он видит и слышит, является отражением и эхом его самого и его собственных идей. Я думаю, если он услышит мысль, исходящую не от него и порожденную не им, он подумает, что человек говорит по-китайски, и уволит его на том основании, что он не может говорить по-английски". В одном из своих редких интервью Сондорф сказал следующее по поводу своих диктаторских методов: "У меня есть теория, касающаяся энергии. Я верю, что около 90 процентов ее тратится на борьбу с фантомами. Из-за того что у меня меньше природной энергии, чем у большинства людей, я должен сохранять то, что у меня есть, и поэтому я не могу позволить себе роскошь тратить ее на споры с людьми. Я говорю людям, что делать, потому, что таким способом я экономлю свою энергию. Я не утверждаю, что это хорошо и похвально, но это единственный способ, которым я могу действовать. Описывать убедительную концепцию или рисовать убедительную картину, объяснять причины, почему я считаю нужным что-то сделать, убеждать людей изменить их мышление, чувства, отношение к вещам, к идеям или к очертанию и цвету дерева — требует в десять раз больше энергии, чем послать в бой целую армию. Так что я предпочитаю только говорить им, что надо делать, а не убеждать их в своей правоте. И я поступаю так просто потому, что у меня не хватает энергии на убеждения. Я рассматриваю себя не как артиста, бизнесмена или администратора, — во мне больше от конквистадора".

Чтобы помочь конквистадору Сондорфу сохранить свою драгоценную энергию, он окружает себя людьми, которые не будут с ним спорить. Директор рекламного отдела студии Пит Фентон играет роль придворного шута, ему позволяется и даже поощряется рассказывать Сондорфу анекдоты, которые о нем ходят. Образчик такового: "Какой была студия при Сейермане? Образцом бесчеловечного отношения одних людей к другим. А при Сондорфе? Наоборот".

В число придворных входит иногда фотограф журнала "Лайф" Джим Кей, которым Сондорф восхищается за его мужество и независимость, пожилая миссис Айрин Браун — конфиденциальный секретарь, доктор Эдгар Феллоуз, один из пионеров психоаналитики в кинематографической колонии, Фрэнки Брендано, бывший рабочий ателье, которого Сондорф нанял в личные шоферы и, как говорят, в телохранители, и драматург Стефан Рейли. Говорит Стефан Рейли: "Александр Сондорф — это гений индустриализованных искусств. На что негодуют критики — на то, что он инстинктивно говорит языком народа, он приводит в ярость тех, кто считает, что искусство создается для немногих привилегированных, для знатоков искусства. Он, конечно, популяризатор, переводчик, упрощатель, поэтому все эти самозваные блюстители культуры, которые считают, что искусство является их собственным заповедником, ненавидят Сондорфа за внедрение искусства в кинопродукцию в количествах, удобоваримых для среднего человека. Обвинять его в разрушении Стаупитца, которым он безмерно восхищается как художником — это абсурд. Правом и привилегией Стаупитца было отказаться от господствующих условий кинопроизводства, но предполагать, что Сондорф был обязан изменить методы и практику киноиндустрии для того, чтобы приспособиться к Стаупитцу, — это дикий утопизм".

Рожденный в первый год столетия от венского отца и австрийско-польской матери, Александр Сондорф изменил фамилию — прежняя была Сондорпф, — потому что она звучала как плевок, чтобы ее выговорить…"

* * *

Стук в дверь заставил Джанет отложить журнал и накинуть халат.

— Да, — крикнула она, — войдите!

Стефан Рейли вошел в номер отеля, неся копию репортажа из "Тайма", он обнял ее и поцеловал в щеку.

— Вы видели "Тайм"?

— Я как раз читаю его, — сказала она.

— Александр просил меня дать вам это. — Он протянул ей конверт, и пока она нетерпеливо вскрывала его, он подошел к столу и сделал себе коктейль.

Содержимое конверта, казалось, смутило ее, и Стефан Рейли старательно избегал смотреть на нее слишком пристально, пока она просматривала два скрепленных листа студийной бумаги для заметок.

— Там что-нибудь такое? — спросил он деликатно спустя некоторое время.

— Приказ по армии, — сказала она несколько иронически и стала читать выдержки: — "От Александра Сондорфа мисс Деррингер…"

— Это действительно интимно, — сказал Стефан.

— "Я предлагаю следующее, — читала она. — Первое, в интервью журналистам, если вас будут спрашивать о других актрисах, говорите о той, кто вам нравится, и будьте щедры в ваших комментариях. Второе, если вас будут спрашивать о вашей личной жизни, не отказывайтесь гневно, но используйте один из предлагаемых вам способов уйти от этого вопроса. Третье, приуменьшите размеры ваших заработков, без того, чтобы по-настоящему лгать или казаться уклончивой. Если необходимо, сделайте упор на то, что актриса может зарабатывать такие суммы, так как карьера актрисы недолговечна. На премьере. Первое. Не позируйте чрезмерно для фотографов, но дайте им достаточно времени, чтобы сделать снимки. Второе. Поостерегитесь оттолкнуть от себя людей якобы незначительных. Не стесняйтесь оставить Купера и меня, стоящих рядом, если вы хотите сказать "хеллоу!" тому, кого вы знаете (люди не обратят внимания, если пренебрегут мной или Купером, но они обратят внимание, если будет холодно встречен Джо Смит, который работал над всеми вашими фильмами). Третье. Если кто вас крепко обнимет, оставайтесь на месте, не отмахивайтесь ни от кого, дайте с видимой неохотой возможность себя оттащить, для этого там будут люди (это же сохраняется для приема и последующего обеда).

Вы превосходно сыграли, и, возможно, вас будут приветствовать стоя и овациями. Будьте готовы к этому. Выглядите счастливой и довольной. Крепко поцелуйте Купера, если хотите. Обнимите Фреда, но не начинайте речь прежде, чем скажете спасибо". — Джанет положила напечатанные листки. — И т. д. и т. п., — добавила она кисло.

— О, хорошо, — сказал Стефан, — это хорошие советы.

— Он не прислал записки? — спросила она.

— Нет. — Он увидел, как слезы навернулись у нее на глазах. — Ой, что вы, бэби!

— Все в порядке, Стефан. Вы возьмете меня с собой?

— Александр просил меня, если я могу. Вы не против?..

— Нет, нет, Стефан, я очень рада, если вы возьмете меня… Я имею в виду, если вам не будет очень скучно.

— Конечно, нет. Я боролся как черт, чтобы взять вас с собой, думая о всех завистниках, кто хотел бы захватить вас с собой.

— Я хочу вам кое-что показать, — сказала она и, оживившись как девочка, выбежала из комнаты. Она вернулась через несколько минут, одетая в длинное манто из белой норки. Она приняла изящную позу, любовно лаская мех.

— Это сказочно!

— Это подарок от Александра, ну, на самом деле от студии, хорошей девочке, сделавшей для них целую кучу прекрасных денег.

Она перестала за собой следить, и лицо ее снова приняло печальное выражение.

— Послушайте, Джанет, об Александре…

— Я не виделась с ним два месяца.

— Он был ужасно занят, — сказал Стефан уклончиво.

— Он всегда был занят. Но обычно… Что я сделала не так? Я чувствую, что я, должно быть, в чем-то его разочаровала.

— Нет, он захвачен вашим успехом.

— Есть другая девушка?

— Не думаю.

— Тогда что?

— Не знаю, Джанет. Послушайте, у меня есть теория насчет Александра. Делая то, что он делает, он начинает верить, что все возможно. Если бы когда-нибудь он обнаружил, что что-то невозможно, он бы кончился. Если бы он обнаружил, что он не может летать как птица, он бы упал.

— Но что я сделала? — спросила она, не понимая.

— Я не считаю, что существует что-то, что вы сделали. Я полагаю, что в конце концов каждая вещь его немного разочаровывает, и потом, он не может жить с чувством разочарования и должен искать что-то еще, что дает ему чувство полета, чтобы подтвердить себе самому, что все возможно.

Все время, пока она собиралась, она тихонько ругала себя. Когда Джанет была готова и ждала возвращения Стефана, она подошла к телефону и попросила в ее комнате заменить розы на гладиолусы, устроить так, чтобы машинистка пришла завтра к полудню, а также заказать разговор с Лос-Анджелесом на двенадцать тридцать и еще попросила прислать кого-нибудь отключить центральное отопление и положить дрова в камин, а затем зажечь их, потому что она предпочитает живой огонь. Повесив трубку, она почувствовала себя много лучше и, овладев собой, уселась с серьезным лицом запоминать инструкции, данные ей для вечера.

* * *

В следующий месяц она очень мало видела Александра. Когда подошло время возобновлять контракт, она приняла совет Льюиса Шолта и не подписала его снова. Теперь у нее было множество предложений от других компаний, и они обещали ей большее жалованье и гораздо лучшие условия: ее имя на шапке афиши, выбор ею режиссера, партнера и сценария. Льюис ввел в ее контракт пункт, по которому она может настаивать на изменениях в сценарии и назначать писателя по собственному выбору, который внесет эти изменения, если роль, которую ее попросят сыграть, не будет в чем-то совпадать с утвердившимся у публики имиджем Джанет Деррингер. Она иногда получала сюжеты, которые ей не подходили, и потому Льюис Шолт возвращал рукопись, говоря, что на самом деле эта роль не для Джанет Деррингер и что Джанет Деррингер так не говорит и не ведет себя.

Время от времени она видела Александра на премьерах, приемах, официальных банкетах и на публике, где была суета. Он всегда поднимал шум вокруг нее и обращался с ней очень нежно, но она никогда не оставалась с ним наедине больше нескольких минут и причины, по которым между ними все было кончено, никогда не обсуждались, хотя порой ей казалось, что он смотрит на нее с улыбкой и бесстрастной нежностью, что означало своего рода извинение за то, как все обернулось. Джанет видела, что он похудел, выглядит изможденным, как если бы все в нем до предела было натянуто, и седина в волосах стала более обильной, а глаза, такие темные и глубокие, казалось, смотрела куда-то в пространство, отстраненно от всего происходящего. После его развода с Сьюзен она видела его с разными девушками, и у нее было ощущение, что, хотя они были с ним в течение вечера или ночи, он в действительности не был с ними. Со вступлением Америки в войну она несколько лет почти не видела его. В 1941 году он покинул Голливуд, временно отказавшись от работы для того, чтобы внести изменения в изготовление пропагандистских фильмов. Говорили, что Рузвельт персонально просил его сделать такую работу и что Александр не мог отказать ему в такой просьбе.

Один раз Джанет получила от него весточку, в 1944 году, когда он написал ей из Италии о смерти Джима Кея:

"Моя дорогая Джанет, вы, наверное, уже слышали о Джиме Кее, но мне кажется, что я должен написать вам, потому что знаю, он был вашим очень старым и добрым другом, так же как и моим. Вы, вероятно, знаете, я всегда безмерно восхищался им, не только как фотографом — а он был очень тонким фотографом, — но потому, что он казался мне человеком с богатым внутренним миром, в нем были такие возможности и он достиг такой завидной стадии своего собственного счастья, не будучи зависимым от других людей. Ну, во всяком случае, не слишком зависимым. У него было много качеств, которыми я хотел бы обладать, такими, как не нуждаться в одобрении людей или в мировом признании, хотя он достиг и того и другого, но это не было тем, что ему необходимо. Люди никогда не понимали его одержимости "грязными темами", они всегда считали, что он вообще смотрит на человека под таким ракурсом. Но это было неверно. Джим Кей однажды сказал мне, что "цельные люди" ему не очень интересны, у них слишком мало поводов для доблести. Кея привлекала борьба сломленного человека за свое возрождение, в этом он видел доблесть, даже когда такой человек терпел неудачу. Доблесть он наблюдал среди пьяниц, несостоятельных должников, наркоманов и проституток, раненых и умирающих, которых он так великолепно и с таким сочувствием фотографировал. Я видел Кея мертвым. Это было небольшое сражение второстепенного значения: дюжину мужчин отправили взять узкий мост через ущелье, прежде чем немцы взорвут его. Вероятно, это был мост, который имел для нас не очень большое значение, потому что ущелье не такое уж глубокое, а мост очень узкий, и самое большее, что могло дать обладание этим мостом, — выиграть немного времени. Но командование настаивало, чтобы мост был взят, прежде чем немцы взорвут его. А может быть, они хотели показать нам этот маленький отрывок боя, чтобы мы могли что-то снять и у нас был материал для фильма. Словом, решили осчастливить нас, а заодно отделаться, чтобы мы больше не болтались у них под ногами. Этого я не знаю. Джим Кей не работал со мной, он стремился в одиночку тянуть лямку. То, что случилось, было довольно нелепо, и я бы не позволил дать такой кадр, потому что я всегда преклонялся перед героизмом Эррола Флина в фильмах о войне. Когда мы появились, немцы не заложили динамит на своей стороне, они попытались нас выбить ружейным огнем, пока один из них полз по мосту, чтобы заложить динамит. Мы видели, это был совершенный сосунок, до смерти перепуганный. Джим Кей хотел снять этого говенного перепуганного солдата, пытающегося подложить динамит, и Кей пополз вперед на животе перед нашими мальчиками прямо на мост. А тот немецкий солдат, видя, что мужчина подползает к нему не с ружьем, а с камерой, в полной панике бросился бежать и вместо того, чтобы выдернуть шнур, поджег его, и весь мост, вместе с Кеем и немецким мальчишкой, взлетел на воздух. Я помню, как однажды я приказал переснять батальную сцену в одном из наших ранних вестернов из-за того, что один из персонажей умирал без необходимости и бессмысленно. Вот это я и почувствовал, когда погиб Джим Кей.

Я не очень хорошо себя чувствую и думаю, скоро меня отправят на инвалидность. Когда я вернусь, хочу сделать фильм о жизни Джима Кея, и я надеюсь, что вы будете в нем участвовать. Я хочу, чтобы сценарий написал Стефан Рейли, а режиссером может быть Джон Хьюстон, они оба знали Джима Кея, и думаю, что любили его так же, как и я. Там будет для вас не очень большая роль, а вы такая знаменитая, и я действительно этому рад. Но я надеюсь, что вы не обидитесь за то, что роль маленькая, просто я хочу, чтобы все его друзья были причастны к этой картине.

Так же я надеюсь, что у вас все в порядке и все идет хорошо. Берегите себя, вы такая редкость и драгоценность, которой мы должны дорожить.

Александр".

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Глава одиннадцатая

В начале весны и летом 1947 года Голливуд с негодованием узнал о предстоящем расследовании Комиссии по антиамериканской деятельности в компаниях Голливуда. Комиссия заявляла на основании голословных утверждений, что коммунисты проникли в кинематографическую промышленность. Девятнадцать человек были вызваны на проверку до того, как комиссия объявила их неблагонадежными и прилепила им ярлык, поскольку эти девятнадцать отказались отвечать на вопрос об их политической принадлежности по принципиальным соображениям. Широко распространялись слухи, что эти девятнадцать будут лишены права работать в киноиндустрии. Дж. Парнел Томас — председатель Комиссии по антиамериканской деятельности объявил, что продюсеры согласились на введение черного политического списка, но это бурно отвергалось Эриком Джонстоном, представителем киноиндустрии. "Голливуд устал, — заявила Ассоциация кинопродюсеров, — от того, что его делают мальчиком для порки в комиссиях Конгресса". Выдающиеся кинозвезды продолжали ставить свои подписи под протестом против комиссии. Фредерик Марч сказал: "Кто последует за этими, — кто следующий? Может быть, ваш министр, о котором скажут, что он нечто провозгласил со своей кафедры, или это будет учительница ваших детей в школе, которой станут указывать, что она может говорить в классе, а что нет, или это вы сами, кому придется нервно оглядываться, прежде чем сказать, что он думает?" Фрэнк Синатра заявил: "Может быть, Однажды они задушат кинематографию, а затем запретят нам свободно дышать? Возвысите ли вы свой голос в защиту отверженных, если вас вызовут в комиссию?" Оппозиция к слушаниям в комиссии возникла из группы, которая назвала себя Комитетом первой поправки, которая была поддержана многими выдающимися деятелями Голливуда, среди них: Лоурин Бейкол, Хемфри Богарт, Джеральдин Брукс, Филипп Данн, Ира Гершвин, Стерлинг Хейден, Джон Хьюстон, Джин Келли, Денни Кейе, Маша Хант, Шефферд Страдвик, Джейн Вайет, Уильям Уайлер, Генри Фонд, Полет Годдар, Ава Гарднер, Джанет Деррингер, Бени Гудман, Стефан Рейли, Бен Хефлин, Джон Хаузмен, Мирна Лой, Берджес Мередит, Грегори Пек, Корнел Уайльд и Билли Уайлдер.

С другой стороны, члены Союза кинематографистов за сохранение американских идеалов — воинствующая антикоммунистическая группа, сочувствующая свободным предпринимателям, энергично поддерживала расследования и разослала продюсерам наставление по выявлению благонадежных и неблагонадежных, которое содержало следующие пункты: "1. Не клевещи на свободное предпринимательство. 2. Не обожествляй простого человека. 3. Не прославляй коллектив. 4. Не упивайся неудачей. 5. Не черни успех. 6. Не очерняй промышленников. Это не только политическая, но и честная обязанность каждого американского продюсера превратить в прах и выбросить в мусорный ящик любую рукопись, которая очерняет промышленников как таковых".

Среди "дружелюбных" свидетелей, которые готовы были полностью сотрудничать с комиссией и принять участие в слушаниях, — Вилли Сейерман, Говард Рашмор, Гари Купер, Джордж Мёрфи, Роберт Тейлор, Роберт Монтгомери, Лео Маккари, Уолт Дисней и Джек Уорнер. Вопрос, поставленный журналом "Лайф": "По-американски ли я поступаю, спрашивая, коммунист он или нет. И по-американски ли отказаться отвечать?" — страстно обсуждался по всей стране.

Как один из организаторов Комитета первой поправки Стефан Рейли искал поддержки Александра. Он хотел организовать заявление протеста, осуждающее слушания, поскольку они противоречат основным принципам американской демократии, и просил Александра присоединиться к делегации, которая должна была передать петицию секретарю Палаты представителей с требованием восстановить справедливость. До сих пор Александр отказывался принимать участие в любом конкретном действии. Но так как приближалась дата слушаний — 27 октября, Стефан сделал все возможное, чтобы убедить Александра в необходимости присоединиться к тем, кто думал так же, как они. Александр все еще увиливал.

— Стефан, — говорил он, — возможно, ваше путешествие в Вашингтон — это тактическая ошибка, и я уверен, что это было бы тактической ошибкой и для меня, как главы студии, — публично объявить свою причастность к какой-либо частной группе. Вы не знаете партийных связей всех ваших сторонников, возможно, там есть коммунисты, тогда и вы попадете под подозрение в глазах публики. Эти парни в Вашингтоне довольно сообразительны, и они попытаются перехитрить вас, если вы не будете очень осторожны.

— Правда, что существует черный список? — спрашивал Александра Стефан. — Правда, что девятнадцать человек не должны приниматься на работу?

— Вы знаете так же хорошо, как и я, — сказал Александр, — что институт политического черного списка составляет тайну и он незаконен.

— Но он существует?

— Я не соглашался ни на какой черный список.

— Это спорно?

— Стефан, вы не должны давить на меня. Все, что я могу вам сказать, только то, что я не согласился ни на какой черный список.

Александр не мог сказать ничего больше. С тех пор как он вернулся в студию, он был намного осторожнее, чем в прежние дни. Многие говорили, что с достижением среднего возраста в нем поугас былой пыл, что он растерял значительную часть энергии и теперь охотнее идет на компромиссы и уступки Нью-Йорку. До некоторой степени это вызвано необходимостью, подчеркивали его сторонники. Со смертью Генри Кейба и вступлением на должность президента компании "Сейерман-Хесслен-Сондорф" Стеффорда Димса Александр больше не мог осуществлять единолично высшее руководство, которым он когда-то наслаждался. Более того, Вилли Сейерман извлек выгоду из отсутствия Александра во время войны, для того чтобы вернуться в студию, и был теперь вместе с Александром в составе руководства. Сторонники Александра подчеркивали, что он обязан был вести игру очень осторожно, но что однажды он снова самоутвердится, ведь он был предприимчивый и пробивной, как всегда. Другие говорили, что теперь будет проводиться политика Сейермана и Димса, которые всегда смогут перехитрить Александра, а созидательная энергия его была растрачена на сложные интриги компании, в которых он вынужден был принимать участие, а это не в его вкусах. Были еще и другие люди, считавшие, что особые таланты Александра подходили к условиям двадцатых — началу тридцатых годов и что время его расцвета прошло, он выдохся, а его здоровье, которое никогда не было очень хорошим, окончательно разрушено. Война, где ему пришлось подчиняться приказам, вместо того чтобы отдавать их, окончательно сломила его.

Стефан Рейли ничему этому не верил. Он все время был с Александром на войне и знал, каким он был непоседливым, беспокойным и несчастным большую часть времени. Но он так же знал, что поток идей не иссяк у Александра, что он вернулся в Голливуд, переполненный проектами и некоторые из его идей обрели особую, новую зрелость. Александр больше не мыслил в категориях управления выпуском всей продукции студии, но вместо этого хотел контролировать тщательно отобранные главные фильмы, где были заняты лучшие актеры и режиссеры. Он понимал, что с ростом значения телевидения рутинная кинематография вскоре устареет и публика будет платить только за вещи высшего класса. Проект, который он больше всего лелеял и до сих пор не осуществил, это большой фильм о жизни Джима Кея, сценарий для которого написал Стефан Рейли. Предварительное название — "Четыре уголка земли". Фильм охватывал события двух мировых войн. Позиция денежных мешков была такой: эпопея о фотографе, который никогда не стрелял ни на двух мировых, ни на более локальных войнах, не привлечет публику в кино. Если они сделают так, что Джим Кей отложит свою камеру и возьмет в руки ружье, то это совсем другое дело, и пусть он хотел один взять тот пост, а не снимать перепуганного немца — такой фильм привлечет публику и даст кассовый сбор.

* * *

Голливудская делегация Комитета первой поправки прибыла в комнату для слушаний в то время, когда представитель промышленников Эрик Джонстон должен был выступать перед Комиссией по антиамериканской деятельности. Это было в понедельник, 27 октября. Сопровождаемые вспышками фотоаппаратов и жужжанием кинокамер для хроники, они заняли свои места. Председатель Джи Парнелл Томас призвал на трибуну не Джонстона, а Джона Говарда Лоусена, самого воинственного и недружелюбного среди "девятнадцати". В своих показаниях Лоусен оказался не только недружелюбным, но агрессивным, дерзким и воинственным.

— Это абсолютно вне власти комитета, — провозгласил он, — спрашивать меня о моих связях с какой-либо организацией. Это несчастье и трагедия, что я должен учить комитет основным принципам американской жизни.

Голливудская делегация была смущена. Им указали, что их прибытие могло быть интерпретировано, как поддержка Лоусена. Перед отъездом Уильям Уайлер, один из организаторов, осторожно проинструктировал их держаться подальше от недружелюбных свидетелей. Иначе они могут подвергнуться нападению Комиссии по антиамериканской деятельности, а не защитить коммунистов. Собираясь принять участие в публичном выступлении, они уже хотели произвести противоположное впечатление, но Парнелл Томас блестяще перехитрил их. Позже, в тот же день, на пресс-конференции, они были еще больше деморализованы — в вашингтонской газете сообщалось, что один из их группы, Стерлинг Хейден, был коммунистом, и им задавали об этом вопросы. На следующий день Стефан Рейли получил повестку на слушания, чтобы дать показания перед комиссией, и остальная делегация в смущении и разочаровании принуждена была удалиться.

Александр также прибыл в Вашингтон, он не хотел, чтобы об этом стало известно, и в первый день держался в стороне от зала заседаний, ожидая подвоха со стороны Парнелла Томаса, который явно хотел дискредитировать голливудскую делегацию. В среду утром, когда Стефана Рейли вызвали, чтобы дать показания, Александр занял свое место в комнате слушаний. Стефан с мрачной вежливостью ответил на все первоначальные вопросы, касающиеся места рождения, образования, начала писательской карьеры, военной службы. Он отличался какой-то особой манерой поведения, так что молодой консул комиссии невольно обращался к нему с почтением, связанным с его возрастом и с его заслугами.

— В начале вашей карьеры, сэр, — сказал консул, — вы были, я полагаю, одним из членов группы писателей, иногда упоминавшейся как "разгребатели грязи"?

— Это верно, — ответил Стефан, слегка улыбаясь, — но я должен объяснить, что это был уважаемый термин. Мы разоблачали коррупцию.

— Так называемую коррупцию. В сфере бизнеса?

— Да. Но так же и в муниципальных делах.

— Согласны ли вы, что большинство этих почетных "разгребателей грязи" придерживались крайне левых взглядов?

— Мы были против трестов, монополий, муниципальной коррупции, эксплуатации предприятий общественного пользования, гангстерства в общественных делах, фальсификации на выборах и других злоупотреблений властью. Я не знаю, можете ли вы классифицировать это, как представление о крайне левых взглядах.

— Не было ли так, что в своих личных убеждениях эти люди исповедовали идеологию крайне левых?

— Ну, в те дни мы не проверяли личные убеждения людей.

— Не могли бы вы ответить на вопрос о своих взглядах?

— Некоторые из статей, которые я написал, были продиктованы Уильямом Рэндольфом Херстом и опубликованы в его газетах. Является ли это ответом на ваш вопрос?

Это вызвало смех в комнате слушаний, председатель ударил молотком, призывая к тишине.

Консул выглядел немного обиженным, он был очень молодым человеком, только что окончившим Гарвардский университет и попытался загладить свое мимолетное смущение тем, что сделал несколько замечаний.

— М-р Рейли, — спросил он, — можем ли мы справиться о вашей карьере в Голливуде? Не хотите ли вы сказать об обстоятельствах, при которых вы поступили на работу в киностудию?

Стефан кратко рассказал, как он приехал в Голливуд по приглашению Сондорфа, после того как он написал о Сондорфе статью, и как решил остаться, скачала в качестве консультанта по сценариям, а позже в качестве сценариста.

— М-р Рейли, статья, которую вы написали об Александре Сондорфе, после чего вы получили приглашение в Голливуд, была резко критической, не так ли?

— Да.

— Можете ли вы сказать комиссии, как вы пришли к тому, чтобы изменить ваше мнение о Сондорфе в такой степени, что после этого приняли от него приглашение на работу?

Стефан будто бы колебался и не смотрел на Александра.

— Думаю, я могу ответить на ваш вопрос только одним способом, сэр. Дело в том, что писатель не всегда полностью согласен с людьми которые предоставляют ему работу.

— Значит ли это, что вы говорите комиссии, что, пока вы работали для Александра Сондорфа, вы были против его идей и убеждений?

— Этого я не говорил.

— Тогда поясните, пожалуйста.

— Вы просили меня, сэр, объяснить в нескольких словах связь, которая длилась почти двадцать лет. Не думаю, чтобы я мог это изложить в нескольких словах.

— Но не хотите ли вы попытаться?

— Скорее нет, если вы не возражаете.

— Я не буду давить на вас по этому пункту на этой стадии расследования.

— Благодарю вас.

— Я надеюсь, что вы не сочтете другие вопросы такими трудными для ответа.

— Я приложу все старания, чтобы ответить на них.

— В 1929 году, когда, насколько я знаю, вы работали в качестве консультанта по сценариям для Александра Сондорфа в компании "Сейерман-Интернешнл", были ли вы ответственны за прием в студию или за рекомендацию для приема на работу человека по имени Рекс Норберт?

— Я не могу вспомнить точных обстоятельств, при которых был принят на работу Рекс Норберт.

— Были ли вы ответственны в 1931 году, когда вы работали как литературный редактор в компании "С.Х.С"?

— Можно вас поправить?

— Да.

— Я никогда не был литературным редактором, я был сценаристом.

— Но вы были больше чем сценаристом, не так ли?

— Я не считаю, что быть писателем — это меньше, чем быть контролером.

— Я не хочу спорить с вами о сравнительном статусе писателя и контролера. Ваши отношения с Сондорфом отличались от обычного сценариста. Он полагался на ваши советы в целом ряде дел, в которых обычных сценаристов не призывали участвовать?

— Со мной консультировались неофициально по вопросам, не связанным с моей собственной работой.

— Хорошо, с вами консультировались в 1931 году о найме писателя по имени Грег Томпкинс?

— Может быть.

— Может, вы попытаетесь быть более конкретным?

— Это очень трудно. Вы спрашиваете меня о вещах, которые произошли очень давно.

— Впоследствии Грег Томпкинс работал над большим количеством фильмов в компании "С.Х.С."?

— Могу я посоветоваться с адвокатом?

— Безусловно.

Несколько минут Стефан советовался со своим адвокатом, затем он повернулся к комиссии и сказал:

— Я готов отвечать на все вопросы, имеющие отношение ко мне и к моей собственной деятельности, но я считаю, что не имею права говорить о других людях, знакомых или незнакомых, чья жизнь и благополучие могут пострадать от того, что я буду упоминать их в этих слушаниях.

— Я не могу понять, м-р Рейли, как признание с вашей стороны о том, что вы знакомы с Грегом Томпкинсом, может оказать какое-либо влияние на чью-то судьбу. Я повторяю вопрос, знакомы ли вы с Грегом Томпкинсом?

— В таком случае я вынужден уклониться от ответа на этот вопрос на том основании, что он нарушает мои права, защищенные первой и пятой поправками к конституции США, и может склонить меня к самообвинению.

— Вы знакомы с Гордоном Волшманом?

— Уклоняюсь на том же основании.

— Вы знакомы с Гарриетт Ленгранд?

— Отклоняю.

— В соответствии со статьей, датированной 24 октября 1945 года, вы являлись спонсором "Воззвания испанских беженцев", которое было обобщенным проектом "Объединенного комитета антифашистских беженцев"… Это так?

— Отклоняю.

— "Дейли Уоркер" в выпуске новостей от 3 января 1946 года на странице четыре опубликовала сообщение о смерти Теодора Драйзера, где он упоминался как человек, который был на хорошем счету у коммунистической партии. Среди тех, кто отдал должное Теодору Драйзеру, был Стефан Рейли. Знали ли вы, что Драйзер был членом коммунистической партии?

— Я отклоняю этот вопрос на том основании, что это нарушает мои права, защищенные первой и пятой поправками, в которых говорится, что я могу свидетельствовать сам против себя.

— Вы были лично знакомы с Теодором Драйзером?

— Отказываюсь отвечать на указанных основаниях.

— Были ли вы на похоронах Драйзера?

— Отказываюсь отвечать.

В это момент вмешался член комиссии конгрессмен Кейтли.

— М-р Рейли, как вы думаете, какое впечатление вы оставите не только у комиссии, но и у американского народа, отказываясь отвечать практически на каждый вопрос, который задает вам консул?

— Конгрессмен, вам так же хорошо известно, как и мне, — сказал Стефан, — что по конституции я имею право отказаться отвечать на эти вопросы на указанном основании. И вам так же известно, что, ответив однажды на вопросы об отдельных личностях или группах, как бы ни были невинны эти ответы, я впоследствии лишаюсь права отвечать на вопросы, касающиеся их. Я крайне неохотно прибегаю к первой и пятой поправкам для того, чтобы уклониться от ответов, и я бы этого не сделал, если бы комиссия постаралась ограничиться сведениями о моих собственных взглядах и о моей деятельности.

— Я боюсь, сэр, — сказал конгрессмен Кейтли, — что комиссия не может заключать сделки со свидетелем по тому вопросу, о чем они должны спрашивать, а о чем нет.

— В таком случае, конгрессмен, я должен использовать права, данные мне конституцией.

— Я хотел бы задать вопрос свидетелю, — сказал другой конгрессмен, С.Р. Тайлер. — С вашей стороны было много уловок, чтобы спрятаться за провозглашенными конституцией правами, я хочу спросить вас начистоту, сэр, потому что американский народ имеет право знать правду. Являетесь ли вы или были ли когда членом коммунистической партии?

— Я не член коммунистической партии, — сказал Стефан, — и я хочу сказать, что я возражал против многих признанных целей Советского правительства, и любой, кто знаком с моими работами, должен знать, что это так. В то же время я хотел бы добавить, что существуют области, в которых провозглашенные намерения в отличие от реальной деятельности кое в чем совпадают с моими собственными взглядами. В конце концов, мы только что сражались в войне в союзе с Советами против нацизма.

Молодой консул раскраснелся, он был доволен собой: наконец-то они приперли Стефана к стенке — и провозгласил с чуть скрываемым торжеством:

— Я уверен, что комиссия благодарна вам за это объяснение, однако то, что вы говорили, не соответствует информации, которой располагает комиссия. Комиссия располагает информацией, что в 1938 году у вас был членский билет коммунистической партии за № 27331 и что вы были приписаны к клубу второй северо-западной секции коммунистической партии в Лос-Анджелесе. Есть ли у вас членский билет компартии, выданный вам в 1938 году?

Это утверждение вызвало вздохи и шум в зале, и председатель постучал молотком, заявив, что, если они будут шумом прерывать консула, он прикажет очистить зал. Казалось, что Стефан колебался довольно долго, прежде чем ответить. Затем он резко сказал, словно отсек:

— Я отказываюсь отвечать на основании тех же поправок. Это нарушает мои права и принуждает меня к самооговору.

Прежде чем слушания прервались и комиссия отправилась на ланч, Александр послал Стефану через адвокатов записку с предложением встретиться до возобновления слушателей. Он предложил для встречи квартиру друга, чтобы пресса не знала о ней. Когда они остались одни, Александр сказал:

— Стефан, вы должны открыться комиссии.

— Вы знаете, что это значит, Александр? Вы знаете, что будет потом, какие цели они преследуют? Они хотят показать, что я использовал свое влияние, чтобы заставить вас делать "подрывные" картины.

— Я считаю, что вы должны отвечать на их вопросы обо мне, я знаю, что вы чисты, и знаю, что вы пытались защитить других. Думаю, что наша игра — дать им столько информации в одной области, о которой они хотят знать, о ваших профессиональных отношениях со мной, чтобы у них не осталось времени или желания узнать о чем-либо еще. Не беспокойтесь, как на мне это отразится, это не причинит мне боли.

— Вы уверены в этом, Александр?

— Уверен.

Когда после ланча слушания возобновились, конгрессмен Свенригг сделал сообщение:

— Сегодня утром я получил записку с просьбой дать возможность свидетелю сделать разъясняющее заявление по его показаниям. Целью этого слушания является выяснение правды, мы хотим знать, насколько проникла компартия в киноиндустрию, и использовать любой путь, чтобы выяснить, насколько эта угроза распространилась. Считаю, что свидетелю надо дать три минуты для заявления. Но должен предупредить свидетеля, что ему не разрешат делать тенденциозные пропагандистские заявления; ограничьтесь только тем, что касается дела. Пожалуйста, м-р Рейли, и будьте, насколько возможно, кратки.

— Благодарю вас, конгрессмен, — сказал Стефан. — Я признателен за эту возможность. Я хотел бы сказать, во-первых, что мое нежелание отвечать на некоторые вопросы утром было вызвано исключительно нежеланием вовлекать людей, которые не способны защититься. Каковы бы ни были выводы комиссии или американского народа о моей деятельности, я не хочу, чтобы были вовлечены невинные люди просто потому, что я их знаю и что я был связан с ними деловыми отношениями.

— М-р Рейли, — прервал его конгрессмен Свенригг, — я предупреждал вас воздержаться от пропагандистских заявлений.

— Потерпите, конгрессмен, потерпите, — ответил Стефан в своей спокойной задумчивой манере, скорее как лектор, урезонивающий шумного студента. — Мне можно продолжать?

— Пожалуйста, ограничьтесь фактическими заявлениями.

— Я считаю, то, что происходит на этих слушаниях, можно охарактеризовать так: вы предоставляете людям выбор: либо быть информаторами, но опирающимися главным образом на сплетни и слухи, которые не могут быть представлены в суд, либо быть оскорбленными этой комиссией и попасть в тюрьму. Я считаю, что люди не должны стоять перед такой альтернативой, я не считаю, что американское правосудие, насколько я знаю…

— Вы произносите пропагандистскую речь! — крикнул конгрессмен Свенригг. — Я предупреждал вас… Я не позволю, чтобы эти слушания использовались как трибуна для пропаганды.

— Могу я продолжать, сэр? — твердо настаивал Стефан. — Конечно, конгрессмен меня перекричит, но я не буду пытаться перекричать вас, сэр. Вы можете взять слово, если хотите…

— Продолжайте, м-р Рейли. Факты, пожалуйста, факты.

— Благодарю вас, конгрессмен, вы не запугаете меня. Сэр, если мне не позволят сделать заявление, в таком случае я хочу, чтобы американский народ знал, что мне не позволили его сделать. Если конгрессмен воздержится от выкрикиваний, я продолжу. Что касается моих собственных политических связей, то они таковы: я был членом коммунистической партии с 1938-го по 1941 год, когда я вышел из партии…

В то время как шум и вздохи пробежали по залу и председатель стучал молотком, Стефан смотрел прямо на Александра. Александр тоже смотрел на него, но лицо его было непроницаемо. Когда был водворен порядок, Стефан продолжил:

— Я не оправдываюсь, но хочу подчеркнуть, что многие из нас, бывших коммунистами в 30-х, руководствовались некоторым идеализмом, чувством общей цели — противостоять фашизму и нацизму. Мы прошли через то, что я могу назвать только стадией политического увлечения и что от этого нас вылечили позже действия Советского правительства. Каждый, кто читал мои книги, мог найти в них как выражение первоначального идеализма и надежды, так и последующее разочарование. Я считаю, что таков процесс поиска истины различными путями, и решение отвергнуть прежние идеи, обнаружив, что они ложные, — это достойный процесс и необходимый при демократии. Я не делал ничего подрывного, пока был членом партии. И я не знаю никого, кто что-нибудь сделал, что можно считать подрывным…

Консул прервал Стефана в этот момент.

— Я считаю, что вам была предоставлена большая свобода сделать заявление, а теперь я хотел бы задать вам несколько вопросов.

— Очень хорошо.

— В период, когда вы были членом коммунистической партии, как вы признались, вы написали очень много сценариев?

— Да.

— Вы так же официально или неофициально оказывали большое влияние на Сондорфа, который в то время почти полностью заправлял студией "С.Х.С.", и ваше положение позволяло рекомендовать принимать на работу писателей и актеров, многие из которых в соответствии с нашей информацией тоже были членами коммунистической партии. Некоторые из фильмов, сделанные Сондорфом, резко критиковали американские нормы и американский образ жизни.

— Я считаю, что необходимо делать различие между фильмами, которые критикуют некоторые стороны американского общества и прокоммунистическими. Между ними нельзя ставить знак равенства. Я никогда не писал коммунистических сценариев или коммунистических книг. Я считаю, что искусство не может быть слугой какой-нибудь идеологии.

— В этот период вы посещали собрания ячейки коммунистов?

— Да.

— Ваши работы обсуждали?

— Да.

— Предпринимались ли усилия повлиять на вашу работу?

— Было несколько обсуждений материалов, которые можно использовать в кино.

— Какого рода были эти материалы, м-р Рейли?

— Считалось, что должно быть больше рассказов о рабочем, о фабриках, забастовках, об оппозиции рабочего капитализму.

— Какие действия вы предпринимали в результате этих дискуссий?

— Я не предпринимал действий. Как я уже сказал, я возражаю против искусства, которое служит идеологии. Одной из причин, которые осложнили мои связи с партией, была та, что наши взгляды на действия не совпадали.

— Но вы продолжали быть в партии между 1938-м и 1941-м? Как они могли терпеть в своих рядах кого-то, кто был таким бесполезным и отказывался сотрудничать?

— Возможно, они считали меня хорошей добычей и были готовы мириться с моей непокорностью.

— Понимаю. Скажите мне о ваших отношениях с м-ром Сондорфом. Можете ли вы назвать их близкими?

— Да.

— Очень близкими?

— Да.

— Вы были фактически тем, кого можно назвать доверенным лицом и главным помощником? Да?

— Мы были близкими друзьями.

— Интимными друзьями?

— Если угодно.

— Знал ли Сондорф, что вы были членом коммунистической партии, тайком посещали собрания партийной ячейки, на которой обсуждалась ваша работа для него?

— Нет, не знал.

— Несмотря на близость, интимность ваших отношений, вы скрывали это от него? Если ваша деятельность в коммунистической партии была так невинна, как вы говорите, — не более чем группа по обсуждению литературы, — почему вы предпочли скрывать от него эту сторону жизни? Чтобы сохранять ее в тайне, вам потребовалось много уловок?

Впервые за время слушания Стефан, казалось, испытывал затруднение. Тонкие и глубокие морщины на его лице казались неестественно искаженными, как будто четко вычерченную карту внезапно смяли. Он мельком взглянул на Александра и затем в замешательстве посмотрел на свои сцепленные пальцы.

— Я не знаю, как ответить на этот вопрос, — признался он в конце концов.

— Продолжим, м-р Рейли, — сказал консул с нарастающим торжеством в голосе. — Вы были похвально откровенны с нами сегодня днем. Это не трудный вопрос, я могу поставить его по-другому. Почему, если вы не служили целям международного коммунизма и не предпринимали никаких действий в коммунистической работе, вы обманывали такого близкого вам человека, как Сондорф?

— Вы просите меня объяснить наши отношения, чувства, эмоции… — Его голос затих.

— Это не должно быть невозможным для такого опытного писателя.

— Единственным честным ответом, который я могу вам дать, это — не знаю. Я уже думал об этом, но… я не знаю.

— Ну, предположим, мы обсуждаем не вас, а персонаж одной из ваших книг. Какую мотивировку вы могли бы придумать, как автор. Какие причины могли заставить его вести себя так, как вы? Другую, чем очевидная, что он был замешан в коммунистической конспирации. Этот факт перевешивает все другие соображения, даже вопросы личной лояльности к другу. Или другая причина: боязнь утратить свое положение в студии, если станет известно о его членстве в партии.

— Это могло бы быть мотивировкой для довольно дешевой книжки, если можно так сказать.

— Тогда предложите комиссии что-нибудь подходящее.

— Ну… — он долго колебался. — Ну, это, возможно, оттого, какого рода человеком был Сондорф.

— Да? Какого же рода?

— Ну, вы знаете, он довольно хорошо всем руководил…

— Да?

— Мне кажется, вам это нелегко понять, потому что в настоящее время это не то же самое, что было. Сейчас существует множество соглашений, охватывающих все аспекты производства фильмов, и в настоящее время это больше объединенная работа и человек вроде Сондорфа сегодня должен быть чем-то вроде координатора, политика; человек, который объединяет людей… Но в те дни в нем было много от короля, наделенного абсолютной властью…

— Я не вполне уловил, пытаетесь ли вы сказать комиссии, что вы не одобряли его за ту власть, которой он обладал, или еще что-то?

— Я не вполне одобрял это. Я принимал это.

— Но тогда что вы пытаетесь сказать?

— Давайте попытаемся взглянуть на это так: человек приобрел большую власть и пользуется ею лучше, чем кто-либо другой. Правда, когда бывало, что он пользовался своей властью плохо, это вызывало некоторое напряжение и конфликты. С одной стороны, вам нравится этот человек, вы им восхищаетесь, а с другой, полагаю, вы испытываете негодование от того, что за ним последнее слово по всем вопросам, что вы можете выразить себя только через него и только с его одобрения. Я не знаю, понимаете ли вы это? Есть ли для вас в этом смысл?

— Должен признаться, не очень.

— Ну… — Стефан на несколько мгновений закрыл глаза, будто им овладела усталость, — ну, это очень личные и болезненные вещи, о которых вы заставляете меня говорить. Если бы вы работали с таким человеком, как Сондорф, и такое долгое время, как я, очень тесно, очень близко, так, что порой вы не уверены, какая мысль исходит от него, а какая от вас; может быть, он начинал, а вы доканчивали ее, но все равно он обладал последним словом. У него было право выбора или отказа… и к тому же он ценил ваше одобрение и считал вас другом, и ему необходимо ваше одобрение, и все-таки последнее слово будет за ним. И в какие-то моменты вы теряете чувство индивидуальности. Когда, проработав таким образом в течение девяти-десяти лет, вы теряете что-то очень ценное для вас, границу вашей собственной личности, вы чувствуете, что вас поглотили, и четкая грань между вами кажется очень тонкой, почти неразличимой. Возможно, именно это заставляет вас не раскрываться до конца и делать какие-то вещи по секрету.

— Мне трудно увидеть какую-то связь в том, что вы сказали. Вы говорите, что тирания Сондорфа заставила вас принять коммунизм?

— Нет, сэр. Я не считаю тиранией то, что было в Голливуде в 20-30-х годах, а если это и было, то, скорее, тирания своенравных детей, внезапно получивших власть. Я говорю, что такой человек, как Сондорф… Словом, то, что ему нужно было от других людей, они не могли ему давать слишком долго, даже если они за это получали плавательный бассейн и большое жалованье.

— Я считаю, — сказал конгрессмен Свенригг, — что вы нашли самое блестящее и наиболее точное объяснение вашей коммунистической деятельности. Давайте обратимся к фактам. В то время, когда вы были членом коммунистической ячейки в Голливуде, знали вы человека по имени Волшман?

— Как я разъяснил ранее, конгрессмен, я отказываюсь отвечать по уже сказанным мною причинам.

* * *

Сразу после окончания допроса Рейли комиссия единодушно решила, что он был виновен в оскорблении Конгресса, отказавшись отвечать на поставленные ему вопросы. Александр улетел обратно в Голливуд. Его ждала череда важных собраний, и хотя он чувствовал себя истощенным и хотел бы отдохнуть несколько дней, он знал, что не может себе позволить так долго отсутствовать в студии. Пока его не было, решения должен был принимать Вилли Сейерман. Длительная отлучка от дел смягчила Вилли, сделала его дипломатичным, и ему нравилось играть роль пожилого государственного деятеля, который не слишком вмешивается в руководство повседневной жизнью студии, но который, когда настаивает на чем-либо, приносит пользу компании благодаря своему большому опыту и мудрости. Его отношения с Александром больше не были близкими, но Вилли не проявлял к нему враждебности и никогда не упоминал о временах и обстоятельствах, когда Александр сместил его в компании. Вилли так долго занимался бизнесом, что это само по себе давало ему право на почет, и теперь стало модным приписывать ему большие способности в деловых отношениях, хотя его представления о бизнесе были, скорее, старомодны. По всем главным вопросам собирался триумвират — Вилли, Стеффорд Димс и Александр. Александр в своих идеях мог получить поддержку либо от Вилли, либо от Димса. Легче было получить от Вилли. И это принуждало Александра к союзу с ним.

— Что вы собираетесь делать со Стефаном Рейли? — спросил Вилли сразу, как только вернулся Александр.

Вилли больше не пытался навязывать свое мнение запугиванием или нахрапистостью. Он знал, что его сила в том, что он всегда может объединиться с Димсом против Александра.

— Не знаю, Вилли, — сказал Александр, — а что вы предлагаете? — Александр не мог высказать свое отношение, которое было заведомо неприемлемо.

— По-моему, мы должны избавиться от него.

— Угу.

— Вы не согласны, Александр?

— Может, это не лучший выход из игры, Вилли?

— Какую альтернативу вы предлагаете?

— А что считает Димс?

— Димс считает, и я с ним согласен, что мы не можем себе позволить, чтобы нас пикетировали. Дело обстоит так, Александр, что никто не хочет вкладывать деньги в фильмы, которые собираются пикетировать. Их нельзя винить за это.

— Стефан Рейли не был обвинен в чем-либо криминальном, — сказал Александр.

— Это правда, — ответил Вилли, — но он произвел не очень хорошее впечатление на комиссию.

— Вы предлагаете прибегнуть к черному списку?

— Я не говорю, что мы прибегнем к черному списку, я говорю, что мы хотим защитить себя и наши интересы. Ну, скажем, кинотеатры будут крутить фильмы с его именем, в таком случае мы не получим денег. Никто не вложит пару миллионов в картину, на которую не пойдет зритель. Финансисты не хотят рисковать. Мой совет вам, Александр, избавьтесь от него.

— Значит, мы должны избавиться и от всех остальных, кого назвали, и от всех тех, кого, быть может, назовут? На чем вы остановитесь?

— Я знаю, это трудно, Александр, но назовите мне альтернативу? Я хочу выслушать вас.

— Я не знаю, — сказал Александр, — но может, если мы все окажем сопротивление, если мы откажемся позволить комиссии давить на нас…

— Прекрасно! Но вы уверены, что вам удастся получить согласие на это Мейера и Уорнера, Занука и Хьюза и всех остальных? Скажем, они не согласятся. Тогда их фильмы будут показывать, а наши нет. Можем мы себе это позволить? Как мы оправдаемся перед нашими вкладчиками?

— Я понимаю, это проблема. Дайте мне об этом подумать.

Когда Вилли ушел, Александр позвонил Льюису Шолту.

— Александр, деточка, — сказал Льюис, — как приятно слышать ваш голос. Я собирался позвонить вам.

— Мне нужно решение о Джанет Деррингер.

— Как раз из-за него я и собирался вам позвонить, — сказал Льюис. — Это на моей совести, что я не позвонил вам раньше, но мне пришлось поломать голову. Александр, я буду с вами откровенен…

— Да, Льюис.

— Александр, я каждую неделю получаю по три предложения для Джанет.

— Я в этом уверен.

— Честно, если бы я не знал, что это так важно для вас, я уже сказал бы ей: смотрите, это не такая великая роль, а играть в фильме Стефана Рейли рискованно. Но, Джанет, я хочу, чтобы вы это сделали по дружбе. Потому что Александр ваш и мой старый друг и надо ему помочь. Но есть две картины, куда ее приглашает Занук. Селзник висел на мне всю неделю, он ее хочет. Я получил для нее предложение от Уайлера, у которого потрясающий сюжет. Скажите, вам она действительно так нужна? Вы думаете, что поднимете эту картину? Мы все любили Джима Кея, но захотят ли зрители смотреть военный фильм о фотографе?

— Она не хочет эту роль? — спросил Александр.

— Александр, откровенно, я ее даже не спрашивал. Я знаю, что для вас она все сделает. Но порядочно ли просить ее об этом? Порядочно ли связать ее имя с картиной, которая окажется неподъемной?

— Картина должна быть сделана.

— Хорошо, предположим, ее сделают, с Гарфилдом в роли Джима Кея. Тогда это будет его картина. Что там останется для Джанет? Это мужской фильм.

— Но это прекрасная роль.

— Уверен, что это хорошая роль, но ее может сыграть любая. Вам нужна Джанет на эту роль? Скажите мне, что вы хотите? Я не говорю вам "нет". Я говорю, не держите нас на крючке, не просите участвовать в картине, как об одолжении. Ведь, если вы ее попросите, она почувствует себя обязанной сделать все! И, честно говоря, это не принесет ей ничего хорошего.

— О'кей, Льюис.

— Надеюсь, это не восстановит вас против меня?

— Естественно, нет. Вы должны печься об интересах ваших клиентов.

— Если вы ее увидите, Александр, ради меня, не напоминайте ей о фильме. Она на меня рассердиться, если узнает, что я вас отговорил.

— Конечно, Льюис, конечно.

— Вы собираетесь провести этот уик-энд на Палм-Стрингс?

— Возможно.

— Ну, тогда я вас увижу там. И, Александр, я признателен вам.

— Конечно, Льюис, конечно.

— Александр, — сказал Пит Фентон, когда они шли в столовую для контролеров, — вы слышали новый анекдот, который о вас рассказывают?

— Нет, какой?

— О, это великая история. Она вас убьет.

— Да?

— Ну, здесь все подхалимы, которые хотят доказать, что каждый из них самый лояльный, понимаете? И наконец есть парень, который хочет доказать, что он лояльнее всех. "М-р Сондорф, — говорит он, — я не хочу, чтобы вы думали, что я поддакиватель или что-то в этом роде, я только хочу, чтобы вы знали, что когда я умру, то завещаю, чтобы меня кремировали и мой пепел рассыпали по дороге, где вы ездите, чтобы вашу машину не занесло". — Пит Фентон зашелся от хохота.

— Это очень старый анекдот, — сказал Александр.

— Вы не считаете его смешным? — Пит Фентон казался обиженным.

— Я не считаю его смешным, Пит. В действительности я думаю, что ваши шутки становятся все менее и менее смешными.

— Я всегда думал, что вы считаете мои шутки смешными, — сказал Пит, надувшись.

— Ну, я не считаю так. Я вовсе не думаю, что эта шутка смешная.

— Я думал, что это отличная история, — сказал Пит, выходя из себя.

— Была, когда вы десять лет назад рассказывали ее в первый раз.

— Ну, если вы не считаете мои шутки смешными… — сказал Пит Фентон, сильно огорчившись.

— Может быть, — сказал Александр, утешительно кладя руку на плечо Питу Фентону, — только из-за того, что шутка не свежая.

* * *

Посыльный студии упал с мотоцикла и сломал себе шею. Александра потрясло это зрелище. Он видел, как посыльный лежал около ворот на территории студии; очевидно, он был мертв. Хотя крови не было ни на ком, ни на земле, но его поза говорила об этом: одна рука так неестественно торчала, шея отделилась от тела, глаза были открыты и неподвижны, лицо такое белое и безжизненное… Александр часто думал о смерти, его ужасала ее неизбежность и что с ее наступлением так внезапно все кончалось. Почему посыльный, почему Пауль, почему Джим Кей? Он знал, боязнь смерти — уловка его сознания, и понимал, что смерть была ужасной с точки зрения живых, так как у человека никогда нет настоящего опыта, чтобы познать, что такое смерть, а можно только ждать ее. Это страх не смерти, а страх представления о ней живого человека. Он пытался думать о ней отстраненно, но на самом деле это не работало. "Если бы только я мог закончить то, что должен сделать, если бы я был в этом уверен", — думал он. Александр хотел постичь смысл своей жизни. Если она могла кончиться в любой момент, то что в ней значимого?

Однажды, когда он очень устал, он позволил Теренсу Роули кое-что для него организовать, так же как Роули делал для Вилли. Он никогда раньше не участвовал в таких развлечениях, считая, что ему не позволяет его самолюбие. Но он устал, и у него не было желания ни с кем разговаривать, ему нужно только выйти из того настроения, в котором он находился. В конце концов он еще молодой человек и у него есть физиологические потребности.

Обычно у таких девушек были острые маленькие лица, они сверкали дешевыми ювелирными украшениями, их тела были опрятными, очень молодыми и более теплыми, чем их лица. Они были достаточно чуткими, желая включиться в настроение игры, и такими же послушными, какими рисовало его воображение в давние годы. Живот к животу, руки на каждой ягодице, они демонстрировали свои прелести и смотрели, кому он отдает предпочтение. Они не были профессиональными проститутками. Александр не знал, как Теренс Роули с ними договаривался; платил он им, или им давали за это небольшие роли, или они это делали, чтобы встретиться с великим продюсером. Он не хотел ни о чем таком думать. Они делали все, о чем он их просил, но безразличие не уходило, а становилось только тяжелее. В отчаянии он требовал от них больше, чем они могли, но они делали все движения в соответствии с его требованиями, иногда хихикая и задыхаясь, а потом выкрикивали и кусали губы, и их тела сплетались подобно водорослям. Он ничего не чувствовал, кроме непреходящей апатии; тогда он поднялся и ушел, не прикоснувшись ни к одной из них. Они смотрели на него странно и отпустили грубую шутку.

* * *

Ему снилась желтая луна, налитая кровью в жарком черном небе; пейзажем была плоская пустыня, кругом пустота, кроме неухоженной какой-то заправочной станции, которая выросла, как странная разновидность кактуса на бездорожье. Хотя нигде никого не было видно, Александр почувствовал знакомое ощущение — кто-то его преследовал. И Александр начал бежать по этой безлюдной пустыне. Теперь он всей кожей ощущал, что далекая фигура держится позади него на большом расстоянии, их разделяли пески. Взглянув наверх, Александр увидел, что луна превратилась в разрезанный глаз и капала кровью в небе, затем он увидел, что человек, который его преследовал, бежал теперь параллельно с ним, но в стороне, и тут он обнаружил, что этот человек он сам, но с таким выражением лица, словно он знал нечто сокровенное, о чем не мог никому поведать.

* * *

На следующей неделе Александр вернулся в Вашингтон. Он согласился дать показания перед комиссией. Пока давали показания Джек Уорнер и Луис Б.Мейер, Александр сидел без всякого выражения и равнодушно слушал. Мейер настаивал на том, что писатели-коммунисты никогда не имели успеха и не оказывали влияния на картины, сделанные в студии "М.Г.М.", потому что в этой студии сценарии читались и перечитывались контролерами. Джек Уорнер также отрицал, что в каком-либо из его фильмов была коммунистическая пропаганда, но допускал, что, возможно, в платежной ведомости и были имена коммунистов, которые пытались протащить пропаганду в своих сценариях, но когда он обнаруживал тенденциозную линию, то все убирал, выжидал время и по истечении срока контрактов отказывался возобновить их с писателями-правонарушителями. Таким образом он успешно очистил свою студию. Он не согласен с тем, чтобы в кинопромышленности наложили запрет на коммунистов, это было бы незаконно. Он собирается продолжать увольнять писателей, которых подозревает в антиамериканизме, но не хотел бы связываться с какой-либо попыткой организованно внести их в черный список.

Александр давал показания в послеобеденное время.

— Вы слышали показания Стефана Рейли, что он был членом коммунистической партии? — спросил консул.

— Да.

— Вы слышали показания, что некоторые из писателей, которых вы приняли на работу по его рекомендации, тоже были коммунисты?

— Я слышал показания по этому делу, — согласился Александр.

— Можете ли вы сообщить комиссии, какую политику вы собираетесь проводить по отношению к писателям, а так же к актерам, которых на этом слушании называли коммунистами?

— Давайте возьмем сначала актеров, — сказал Александр. — Я слышал показания Менджау, в котором он говорил, что актер может проводить коммунистическую пропаганду одним своим взглядом и интонацией своего голоса. Ну, я хочу успокоить комиссию по поводу этого утверждения, Я хотел бы сказать, что опасность свержения Правительства Соединенных Штатов таким путем незначительна.

Это вызвало смех в зале заседаний и слегка разрядило обстановку.

— Что касается писателей, — продолжал Александр, — я не принимал на работу никого, кто проводил какую-либо пропаганду, будь то коммунизм или вегетаоианство, в их произведениях по той простой причине, что не считаю пропаганду хорошим развлечением.

— Собираетесь ли вы принимать на работу какого-либо писателя, если известно, что он коммунист? — спросил консул.

— Да, приму, если он хороший писатель. А по моему определению, хороший писатель тот, кто может правдиво изобразить людей, и это исключает любого, чьи взгляды на жизнь людей предопределены доктриной любого сорта.

— Собираетесь ли вы продолжать давать работу Стефану Рейли?

— Да, собираюсь, он очень хороший писатель.

— Вы слышали его признание, что он был коммунистом?

— Я думаю, что он считал себя коммунистом какое-то время, но, судя по его работе, я бы не сказал, что он был коммунистом, имея в виду то, что мы подразумеваем под коммунизмом; он не писал ничего такого, против чего мы возражаем.

— Следовательно, вы заявляете комиссии, что будете продолжать давать работу ему и другим названным на этих слушаниях, которые оскорбляют Конгресс?

— Америка страна законов. И пока не является незаконным быть коммунистом сейчас или в прошлом. Я считаю, что ни я, ни кто-то еще не имеем права в частном порядке изменять законы.

— Насколько я понимаю, — вмешался конгрессмен Кейтли, — что сведения комиссии по этому презренному вопросу для вас ничего не значат?

— Они безусловно имеют для меня значение, но они очень печальны, — обращаясь к конгрессмену, сказал Александр. — Я огорчен этим. И я очень сожалею, что некий голос был подан за это в Палате, и я буду рад поддерживать движение за вынесение Верховным судом решения по этому вопросу.

— Вы отдаете себе отчет, м-р Сондорф, — сказал конгрессмен, — что такие, как вы, учитывая ваше высокое положение, создаете условия для врага нашей страны и даете возможность распространиться коварной коммунистической конспирации?

— Я сожалею, что вы так думаете, конгрессмен. По этому поводу я могу только предложить, что в таком случае вы должны изменить законодательство, чтобы ваша точка зрения была подтверждена законом. При отсутствии такого закона я буду продолжать принимать на работу людей независимо от их личных убеждений, пока они не будут признаны по закону виновными в шпионаже или в подрывной деятельности.

* * *

В Нью-Йорке стоял лютый мороз. Снега не было, но жесткий иней покрывал все вокруг металлическим блеском. Там, где капала вода, образовывались опасные сосульки. По улицам шли люди, окутанные паром от дыхания. Ветер был резким и остро бил в лицо, причиняя коже жесткие и мелкие уколы. Солнце было окутано тонкой дымкой, которая делала его как бы курящимся, словно костер, чей жар не может достичь человека. Выглянув в окно, Александр увидел линию пикетчиков вокруг кинотеатра Сейермана, которые прогуливались туда и обратно, закрывали уши, притоптывали и держали плакаты, на которых было написано: "Этот сценарий вышел из-под пера комми! Не потакайте этому!", "Это театр Сейермана-Хесслена-Сондорфа. Сондорф любитель комми, пожалуйста, не потакайте ему", "Сондорф поддерживает врагов США, не поддерживайте Сондорфа!". Как только солнце село, высокие здания в сумерках стали серыми и выцветшими громадинами, а затем потеряли свои очертания, а когда окна, одно за другим, начали светиться, контуры зданий преломлялись. Много дней назад Александр стоял на этих улицах, смотрел на ночные огни и чувствовал, как ускоряется его пульс от сознания, что все возможно. Он повернулся к Стефану Рейли и сказал:

— Верховный суд отменит решение, я в этом уверен.

— Он не изменит решение Конгресса, — сказал Стефан мягко.

— Это может быть сделано.

— Этого не случится, — сказал Стефан, — это невозможно.

И по взгляду, которым он внезапно окинул Александра, можно было подумать, что не Стефан должен пойти в тюрьму, а Александр.

* * *

Александр вернулся в Голливуд, и Вилли предложил ему взять длительный отпуск; может быть, поехать в Европу, дать себе шанс переоценить свои взгляды, а публике дать возможность забыть, что он поддерживал Стефана Рейли. По этой же причине было предложено называть в будущем компанию только по инициалам "С.Х.С." и не тыкать в лицо публике имя Сондорфа, не такое сейчас время.

Однажды, повинуясь внезапному порыву, он решил повидать дом, где они с Сьюзен жили перед войной. Привратник был тот же самый, который служил у них в те времена.

— Как же я рад вас видеть, м-р Сондорф, — сказал он.

— Этот дом занят, Сэм?

— О, нет, сэр, пустует все время, сэр. Мисс Кейб, о, миссис Сондорф выставила его на продажу довольно давно, но, кажется, в наши дни нет спроса на этот тип собственности.

— Вы не против, Сэм, если я войду посмотрю?

— Ну, конечно, м-р Сондорф, вы имеете на это право. Я надеюсь, что вы найдете все в сохранности. Я сейчас выйду из вагончика и провожу вас туда…

— Не беспокойтесь, я пройду.

Сэм отворил массивные ворота с изображением пальмовых деревьев на чугунной решетке, Александр вошел и начал подниматься по дороге к дому. Как только дом стал виден, на минуту показалось, что там горит свет. Это оптический обман, вызванный солнцем в оконных стеклах. Он улыбнулся. Передний двор без машин казался меньше, чем ему вспоминалось. Когда он подошел близко к дому, то через окно и сквозь собственное отражение увидел блеск золоченых потолков. Внезапно заиграл фонтан в центре переднего двора, выбросив струю изо рта плененного дельфина, которого держал сильными руками мускулистый мужчина. Фонтан вырастал перед Александром постепенно, магически, до высоты дома, и радуга повисла над его верхней частью. Сэм, очевидно, хотел показать, как он все хорошо сохранил. Александр спустился по ступенькам сбоку дома и вышел на террасу, с которой были видны три плавательных бассейна и параллельные ряды фонтанов. Александр вспоминал, что Сьюзен приказывала поддерживать в них различную температуру, чтобы угодить вкусам гостей. Самый ближний из бассейнов заполнялся из искусственного водопада, который сейчас начал брызгать тонкой струей, — это Сэм показывал, в каком порядке он держит дом, затем он включил воду, и она начала стекать между искусственными скалами и валунами и, набирая силу, обрызгивала женские фигуры, оседлавшие морских львов и крылатых морских коньков. Под ними купальщики принимали душ. "Какое тщеславие! — подумал он. — Какими мы считали себя избранными! Он помнил некоторых из гостей; для иных званый обед был равносилен обряду посвящения в рыцари, а вид этих играющих фонтанов и купание в бассейнах были символом богатства, блеска и успеха. Терраса и сады вызывали воспоминание о том, что здесь он принимал какие-то важные решения и, казалось, он может все изменить, не оглядываясь на какой-либо высший авторитет. Здесь он чувствовал уверенность и определенность, ясность цели, такое ощущение безграничности своих сил, и на все это он был действительно способен. Он считал, что у него еще есть немного времени, но оно утекало, подобно песку в часах. "Какое тщеславие!" — снова подумал он.

Этим утром он не осознал, почему ощутил горечь утраты в своем сердце. Была ли эта горечь расставания? Но он знал, что покидает Голливуд и Америку. На минуту мысль о путешествии приподняла его настроение. После этого дня его не видели ни в одном из мест, часто посещаемых большими продюсерами, и о нем начали возникать самые фантастические истории. Большинство из историй были недостоверны, но их рассказывали с большим смаком, потому что они совпадали с легендой о Сондорфе. Первые определенные известия о его местонахождении появились, когда кто-то узнал его среди безымянной группы людей вокруг Джанет Деррингер на фотографии, где она была снята в ночном клубе зимнего казино в Каннах. Это была совершенно случайная встреча; Александр некоторое время снимал дом в Сен-Жан-Кап-Ферра, иногда он ездил в Канны. Джанет обняла его и представила своему третьему мужу, и они все вместе поужинали. Потом они немного выпили, и во время танца она прямо спросила его:

— Почему мы расстались?

И он ответил улыбаясь:

— Не знаю. Я не знаю, почему такие вещи начинаются и почему кончаются. Я только догадываюсь, как они делаются.

Однажды стало известно, что он живет на Ривьере, местная пресса не интересуется им, но время от времени он фотографировался в компании Гарбо, Дитрих или Чаплина. Какой-то репортер случайно вел здесь журналистское расследование, и ему посчастливилось встретиться с Александром, сообщившим, что он планирует создать совершенно замечательную картину по роману Джойса "Уллис" или что-нибудь в этом роде, используя совершенно новую, революционную технику. Может, в действительности он не говорил ничего такого, что ему приписывалось, но так как он и не жаловался, что его неправильно процитировали, то оказался полезным объектом для газетчика, выезжавшего с Ривьеры без сюжета. Во всяком случае, американские журналисты по-прежнему любили о нем писать, хотя он уже не выпускал никакой продукции, но что-то магическое все еще витало вокруг его имени.

Примечания

1

Шесть миль в час соответствует скорости 9,65 км в час. (Здесь и далее примечания переводчика).

2

Элеонора Дузе (1858–1924) — итальянская театральная актриса.

3

1 ярд — 0,914 м.

4

"Граф Монте-Кристо" — первый фильм, снятый в Голливуде. 1908 г.

5

Акр — 0,4 га.

6

1 ярд — 91 см.

7

Никель — монета достоинством в 5 центов.

8

Один фут — 30,48 см.

9

Здесь: плеснуть содовой в виски.

10

То есть солдат США.

11

Кинофильм "Рождение нации" снят в 1915 г. американским режиссером Д.У. Гриффитом.

12

"Вайтаграф" — одна из первых американских киностудий Голливуда; специализировалась на экранизации шекспировских пьес.

13

"Патэ" ("Патэ фрер и Гомон") — французская киностудия, основанная в 1896 г. Патэ и Гомоном.

14

"Байограф", Ай-Эм-Пи (ИМП) — первые американские голливудские киностудии.

15

Гриффитс — Дэвид Уорк Гриффит (1875–1948) — американский режиссер.

16

Чарльз Спенсер Чаплин (1889–1977) — американский актер, режиссер, сценарист, продюсер. Родился в Лондоне.

17

Де Милль (Сессиль Блаунт), (1881–1959), американский режиссер, работал на студии "Парамаунт".

18

"Прекрасные священные легенды в словах и картинках" (нем.)

19

Юхан Август Стриндберг (1849–1912) — шведский писатель и драматург, автор натуралистических, символико-экспрессионистских и исторических драм. На русском языке издавался в 1908–1912 гг., в 15-ти и 11-ти тт.; в 5-ти т. — М., 1965.

20

Марк Твен (Сэмюэль Ленгхорн Клеменс), (1835–1910) — американский

писатель, журналист. На русском языке издается с 1959 г.

21

Герман Меллвил (1819–1891) — американский писатель. Русскоязычному

читателю известен по роману "Моби Дик, или Белый кит".

22

Стивен Крейн (1871–1900) — американский писатель. На русском языке издана повесть "Алый знак доблести" и рассказы. М.-Л., 1962.

23

Генри Джеймс (1843–1916) — американский писатель, друг и пропагандист творчества И.С.Тургенева. С 70-х гг. жил в Англии.

24

Артур Шницлер (1862–1931) — австрийский писатель и драматург.

25

"Кабинет доктора Калигари" — фильм, снятыми 1919 г. немецким актером и режиссером Робертом Вине (1881–1938), основоположником экспрессионизма в кино.

26

Джозеф Конрад (Юзеф Теодор Конрад Коженевский), (1857–1924) — английский писатель. На русском языке издавалось "Избранное" в 2-х тт., М., 1959.

27

Буффало Билл — герой американского фольклора. Буквальный перевод: Билл Бизон. Джесси Джеймс (Джеймс Джесси Вудсон), (1847–1882) — знаменитый криминальный герой, чьи похождения вошли в фольклор.

28

Зигмунд Фрейд (1856–1939) — австрийский невропатолог, психиатр, психолог, основоположник психоанализа.

29

Гертруда Стайн (1874–1946) — американская писательница, с 1902 года жила в Париже.

30

Фридрих Ницше (1844–1900) — немецкий философ, поэт.

31

1 миля — 1,852 км.

32

Шарль Бодлер (1821–1867) — французский поэт. На русском языке известен по сборнику стихотворений "Цветы зла". М., 1970. На русский переводится с 70-х гг. XIX века.

33

Теодор Драйзер (1871–1945) — американский писатель, публицист. Русскому читателю наиболее известен по роману "Американская трагедия".

34

Юджин О'Нил (1888–1953) — драматург, по происхождению ирландец. На русском языке издается с 1971 г.

35

Алла Александровна Назимова (1879–1945) — американская киноактриса, родилась в России.

36

1 дюйм — 2,54 см.

37

Пола Негри (Барбара Аполлония Халунец), (род. в 1894 или 1897) — немецкая, американская киноактриса.

38

Томас Харди (1840–1928) — английский писатель.

39

Шаляпин, Федор Иванович (1873–1938) — русский певец, с 1922 года жил в Париже.

40

Мария Склодовская-Кюри (1867–1934) — физик, химик. По происхождению полька, жила во Франции.

41

Айседора Дункан (1877–1927) — американская танцовщица. С 1921 по 1924 год жила в России.

42

Рудольф Валентино (Рудольфо Гульельми ди Валентино), (1895–1926) — американский киноактер, родился в Италии.

43

Мэри Пикфорд (Глэдис Мэри Смидт), (1893–1979) — американская киноактриса; начинала сниматься у Д.У. Гриффита.

44

Гаролд Ллойд (1893–1971) — американский киноактер.

45

Бастер Кейтон (Джозеф Френсис), (1896–1966) — американский киноактер-комик, снимался у Гриффита.

46

Фрэнк Бордзейдж (1893–1962) — американский режиссер. У нас известен по фильму, снятому в 1940-х гг., "Сестра его дворецкого" с Диной Дурбин.

47

Кинг Вайдор (Кинг Уоллис Вайдор), (1894–1982) — американский режиссер, продюсер; с 1923 г. работал на киностудии "Метро-Голдвин-Майер".

48

"Флипперс" — буквальный перевод "Дельфины".

49

Коп — полицейский.

50

Aide de camp — адьютант (фр.)

51

Эдуард Морган Форстер (1879–1970) — английский писатель.

52

Книга Екклесиаста, гл. 9, песни 11,12.

53

Кьеркегор Сёрен (1813–1855) — датский теолог, философ-идеалист и писатель.

54

"Большой парад" — снят в 1925 г. американским режиссером Витором Кингом Уоллисом (1894–1982), о судьбе солдата времен первой мировой войны.

55

Conpe de ville (фр.) — кузов для поездки в деревню.

56

pate de foie grass (фр.) — паштет из гусиной печенки.

57

Так неожиданно? Цена умеренная. (итал.)

58

Литания — в католической религии краткая молитва.

59

Кулидж — Президент США в 1923–1929 гг.

60

Гувер — Президент США в 1929–1933 гг.

61

Мегаломания — мания величия.

62

Голубое кино — секс-фильм.

63

Маржа — величина, выражающая разность при покупке ценных бумаг между ценой покупателя и ценой продавца.

64

Депозитив — денежные средства или ценные бумаги, помещенные для хранения в кредитные учреждения.

65

Бомбазин — род хлопчатобумажной ткани.

66

Рин Тин Тин — сказочный персонаж.

Content

Томас Уайсман
Царь Голливуда

Книга 1

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Книга 2

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Книга 3

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Глава девятая

Глава десятая

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Глава одиннадцатая

Примечания