Джейн Хичкок

Светские преступления

Посвящается Джиму

Если высшее общество — это компания, то уж никак не дружеская.

Братья Гонкур

Глава 1

Меня никогда не привлекало преступление. По натуре я сентиментальна. Старые киноленты доводят меня до слез. Я люблю детей и животных и не могу пройти мимо нищего, не бросив монетку. Если бы лет пять назад кто-нибудь предположил, что однажды я хладнокровно и обдуманно лишу жизни своего ближнего, я бы не на шутку оскорбилась. Но в запасе у судьбы есть целый букет сюрпризов для каждого из нас. Один из них, не самый приятный, — это вдруг понять, кто ты есть на самом деле и на что способен.

Однако позвольте мне вспомнить одну вечеринку, которая круто изменила мою дальнейшую жизнь.

Только что опустилась истинно саутгемптонская ночь — теплая, ясная, звездная. С моря веял ласковый бриз. В сад вливался поток гостей. Я стояла первой в шеренге встречающих, потому что ужин давался в честь моего дня рождения. Живо помню, как они шествовали мимо, мои многочисленные друзья и знакомые, увешанные драгоценностями, исполненные пустого самомнения, которое почти неизменно сопутствует богатству.

Я была тогда частью мирка, известного как нью-йоркский высший свет. Кое-кто считает, что он состоит из странных и опасных людей. Но я чувствовала себя там как рыба в воде. Для друзей я была просто Джо, а для прочих — миссис Слейтер, супруга одного из самых богатых и влиятельных дельцов Нью-Йорка.

В то время меня называли гранд-дамой. Ненавижу этот ярлык. Он обязывает постоянно быть на виду, вести беспечную и поверхностную жизнь, предаваться развлечениям, одеваться дорого, модно и при этом безупречно, неизменно сиять улыбкой. На деле я предпочла бы называться светской леди, для которой все это лишь второстепенная часть повестки дня. Есть вещи поважнее. Нельзя забывать, что репутация сильных мира сего во многом зависит от того, с кем они водят дружбу.

В тот вечер я знала не хуже других, что Дик Бромир, хозяин дома, в какой-то мере пользуется случаем, чтобы поправить свой слегка пошатнувшийся имидж. Магнат, наживший состояние на операциях с недвижимостью, заметная фигура в старейших нью-йоркских деловых кругах, он попался на неуплате налогов, но яростно отрицал этот факт.

Крепкий мужчина шестидесяти пяти лет, в белом смокинге, он стоял сразу за мной, и это позволяло следить за ним краем глаза. В этот вечер ему явно не хватало живости, улыбка казалась наклеенной на его круглом, как полная луна, лице.

— Рад видеть, рад видеть! Спасибо, что пришли, спасибо, что пришли!

Он повторял это как заведенный, не перемежая никакими, даже самыми дежурными, репликами. Бромира можно было понять: в разгар скандала лучше всего помалкивать, чтобы у прессы не было поводов для комментариев.

Грубоватый лаконизм Дика контрастировал с изысканной любезностью его жены. Триш Бромир — молодая подтянутая блондинка — была похожа на заядлую спортсменку, на деле же единственным видом спорта, которому она себя посвящала, была методичная сортировка белья и одежды в гардеробной. Она стояла рядом с мужем, улыбаясь, болтая, показывая полоску загорелого живота между золотистыми шароварами и облегающим топом с короткими рукавами (наряд, словно созданный для восточных гаремов) и поблескивая изумрудами и бриллиантами в тяжелых подвесках (ручная работа некоего Раджа, индийского затворника, чей неприметный магазинчик в Париже осаждают те, кто помешан на дорогих побрякушках). Эти подвески напоминали мне военный парад в Лихтенштейне и богатую отделку мундиров времен торжества неограниченной монархии.

Мы с мужем знали Бромиров тысячу лет. Мужчины вместе играли в гольф. Много лет назад Люциус свел Дика с нужными людьми и тем самым помог расширить дело. Триш входила в мой летний кружок чтения (филиал кружка Клары Уилман, который завистники окрестили миллиардерским отчасти за то, что он состоял исключительно из жен богачей, отчасти потому, что между дискуссиями о Прусте и Флобере там обменивались опытом игры на бирже).

Короче говоря, наши отношения с Бромирами были доброжелательными. И сегодня они принимали гостей в мою честь. Около трех месяцев назад у Люциуса случился сердечный приступ. Чтобы доставить его из Саутгемптона в центр, Дик предоставил свой личный вертолет. Впоследствии он, его жена и мои лучшие подруги, Бетти Уотермен и Джун Каан, старались всячески скрасить мое пребывание в унылых, залитых мертвенным светом коридорах Центральной нью-йоркской больницы, те тяжкие часы, когда я была уверена, что потеряю мужа.

«Можно забыть о самой услуге, но не о том, что она была оказана» — таков мой девиз. Меня огорчало, что Дик стал объектом внимания налоговой полиции, вот я и дала ему возможность поучаствовать в таком важном светском событии, как мой день рождения. Кое-кто рекомендовал «сохранять дистанцию», но я пренебрегла этим советом.

Поскольку детей у меня не было, я воспринимала друзей как часть семейного круга и искренне верила, что должна быть к ним лояльной даже в ущерб себе. Это простое правило осталось еще с юности, с Оклахомы. «Вместе мы — сила, порознь мы — ничто», — любил повторять мой отец. Там, в моем родном захолустье, люди были простодушными и лояльными.

Триш Бромир заметно приободрилась с появлением Миранды Соммерс, поскольку это означало, что и место и время выбраны верно. Они с Диком не прогадали. Миранда Соммерс, хорошо сохранившаяся леди неопределенного возраста, — это, так сказать, негласный лидер, ее точка зрения фактически является мнением всего круга. В журнале «Мы» она ведет колонку под псевдонимом Маргаритка. «Мы» — это что-то вроде светского справочника о социальном положении. Журнал пишет о веяниях моды, знаменитостях и тому подобном. Он из кожи вон лезет, чтобы представить светскую жизнь в виде непрерывной череды удовольствий, и ухитряется придать блеск даже тому, что на деле столь же скучно и утомительно, как обязанности присяжного. Миранда, например, сдабривает повседневность приправой из умело поданной сатиры.

К нам она явилась под руку с Итаном Монком, куратором Муниципального музея, которого я тоже относила к своим ближайшим друзьям. Среди богемы он известен как Монах (отчасти из-за фамилии, отчасти из-за предпочтений). Очки и светлый вихор придают его внешности нечто мальчишеское, это контрастирует с его изысканной учтивостью. При всех своих познаниях он отнюдь не педант. Никто в целой Америке лучше Итана не разбирается во французской мебели и аксессуарах восемнадцатого века. Когда мы с Люциусом решили передать музею свою коллекцию, Итан оказал нам неоценимую помощь в сортировке и обновлении. Лично я обожала его еще и потому, что, не считая сплетни и пересуды чем-то зазорным, он, однако, не особо увлекался ими и никогда не ставил подножку тому, кто уже поскользнулся.

Триш всячески расшаркалась перед блестящей парой — и совершенно напрасно. Поскольку эти двое относились к откровенной лести с одинаковой неприязнью, они поспешили от Триш ко мне. Миранда чмокнула воздух возле моей щеки, как умела только она — сердечно и при этом так, чтобы не потревожить ни макияж, ни прическу.

— Выглядишь безупречно, — шепнула она.

Следующей была моя дорогая Джун, поразительно похожая на абрикос-переросток. Цель жизни Джун — оставаться вечно молодой, что не может не сказываться на ее манере одеваться. Как фасон платья, так и оттенок его больше подошли бы кудрявой первокласснице для маскарада, чем гладкой брюнетке пятидесяти лет для званого вечера.

— Сказочно выглядишь! Нет, вы только взгляните на этот шатер! Похоже на луковицу с подсветкой. Кого мы здесь сегодня имеем? Кто еще ожидается? Ноги и язык болят заранее!

Джун звенела натянутой тетивой, гудела, как до предела заряженный трансформатор. Глаза ее рыскали из стороны в сторону, выискивая в толпе известные лица (так пара самонаводящихся ракет ищет источник тепла). Вот они засекли цель — модную журналистку и хозяйку салона. Джун просияла и метнулась в ту сторону. Маленькая слабость подруги казалась мне трогательной. В своей пышной юбочке она напоминала девчонку, коллекционирующую автографы, которая преследует очередную знаменитость, сжимая блокнот в потных от волнения руках.

Чарли Каан помедлил, давая жене возможность освободить территорию. Поджарый седовласый мужчина, по виду стопроцентный аристократ, он адресовал мне бледную улыбку и короткое нервное рукопожатие. Такой уж была его манера приветствовать. Он держался, как пугливая левретка, которая вечно опасается, как бы на нее не наступили.

— А где же великий человек? Надеюсь, он еще жив?

— Не только жив, Чарли, но и в добром здравии, хотя и не настолько, чтобы часами оставаться на ногах.

— Вот я и говорю, жизнь — это светский прием. Всего уже отведал, больше не лезет, а уходить еще рано!

Чарли засмеялся. Я — нет.

За ним на очереди была Бетти Уотермен. Она искоса оглядела восточный костюм Триш Бромир, склонилась ко мне и прошептала:

— Можно изъять наложницу из гарема, но печать все равно останется…

Я нашла это замечание довольно-таки несправедливым, учитывая то, какому наряду отдала предпочтение сама Бетти. Она выбрала что-то среднее между кафтаном и туникой, лимонно-желтое и обильно украшенное голубой тесьмой.

— Этот шедевр весит полтонны, никак не меньше! — пожаловалась Бетти, беззастенчиво поправляя подплечники. — Гил сказал, что я похожа на Тутанхамона.

Сравнение было на редкость меткое. Как ни поправляй, туника вызывала в памяти посмертные пелены египтян.

Насколько мне было известно, у этой пары как раз гостила какая-то французская графиня. По словам Триш Бромир, Бетти интересовалась, можно ли взять ее на званый вечер просто так, без приглашения. Дорогуша Триш! Хотя она и сетовала на необходимость менять местами таблички на столах, было видно, что втайне она рада визиту титулованной особы.

— А где же ваша графиня? — поинтересовалась я у Бетти.

— С Гилом. Мы сегодня порознь — мне придется уйти раньше. Не хочу пропустить репортаж с матча по теннису. — Она раскинула руки и пошла в толпу с криком: — Привет, мелюзга!

Когда поток схлынул и шеренга встречающих распалась, я прошла в «шатер» взглянуть на Люциуса. Его нетрудно было выделить из толпы: он один был в черном фраке. В приглашениях специально оговаривалось, что мужчинам рекомендуется белый смокинг, а женщинам — что-нибудь экзотическое. Люциус был категорически против белого.

— Этот цвет хорош только на официантах и трупах, — заявил он.

Мой муж всегда поступал по-своему, и как раз это меня в нем восхищало. В отличие от меня он не прислушивался к мнению других.

Я нашла Люциуса восседающим в одном из десяти малых позолоченных кресел вокруг стола у танцевальной площадки. Он улыбался и без умолку болтал, не обделяя вниманием никого из друзей и знакомых, подходивших его поприветствовать. Мне удалось перехватить несколько неуклюжих комментариев насчет его недавнего пребывания у роковой черты.

— Чудесно снова видеть тебя в хорошей форме, дружище!

— Отлично выглядишь, старик!

— Теперь, когда ты снова с нами, дружок, придется мне дать прибавку своему тренеру по гольфу!

Фальшь, сплошная фальшь.

На самом деле Люциус выглядел хуже некуда — печальная пародия на прежнего крепыша. Я вышла замуж за престарелого, но спортивного мужчину, на редкость моложавого, более энергичного и бодрого, чем большинство его друзей. Сейчас это был хилый, изнуренный старик. Люциус сильно потерял в весе. Некогда элегантно облегавший его фрак теперь висел как на огородном пугале. Плечи, локти и колени выпирали под черной тканью. Впалые щеки, серая обвисшая кожа, потускневшие от пережитой боли и страха глаза, которые когда-то пленили меня своей яркой синевой. Однако нужно признать, что атака Великого Потрошителя не сломила Люциуса ни в каком ином смысле. Он выглядел как монарх — низложенный, но не побежденный.

— Где, черт возьми, тебя носило? — с ходу спросил он.

— Стояла в шеренге.

— Столько времени? Боже правый!

Как большинство богатых людей, Люциус хотел, чтобы жена постоянно носилась с ним, ублажала его и представляла собой нечто среднее между нянькой, секс-машиной и красивой вывеской. Это был каторжный труд. Не обращая внимания на раздраженный тон мужа, я чмокнула его в щеку.

— Ты превосходно держишься, дорогой. Кого успел повидать?

— Всех главных подозреваемых. Если честно, Джо, я бы с радостью поехал домой.

— Я тоже, но это невозможно.

Заметив в руке Люциуса начатый бокал шампанского, я изловчилась и выхватила его.

— Милый, не забывай, что говорят врачи.

А врачи говорили: никакого секса и алкоголя, по крайней мере первое время.

— Я побуду с тобой.

Я придвинула соседнее креслице и присела рядом: в моей шкале ценностей муж занимал наивысшую ступень. Стоило мне заняться им, как он оттаял и пошел на попятную:

— Нет-нет! Возвращайся к гостям. В конце концов, это все в твою честь, вот и наслаждайся жизнью.

По правде сказать, я не в восторге от больших приемов и предпочла бы провести время с Люциусом, но как виновница торжества и из чувства долга по отношению к хозяевам дома была обязана постоянно циркулировать среди гостей.

— «Помни, сын мой, и это тоже пройдет!» — процитировала я, многозначительно подмигнула мужу и, вновь закованная в броню светской любезности, затерялась в толпе.

Внутреннее убранство «шатра», а вернее, типичного для таких случаев парусинового тента, представляло собой море круглых ресторанных столиков, увенчанных массивными вазами, из которых свешивались цветы и ленты. Оркестр играл ненавязчивые мелодии времен сезонов и девиц на выданье. Танцевальная площадка (ее контуры ограничивались створками морских раковин) подсвечивалась снизу и по какому-то непостижимому капризу воображения выглядела в точности как парящий над землей, странно разукрашенный ковер-самолет. Это было единственное, что выбивалось из общего впечатления от вечеринки. Все вокруг было привычным, уютным, затерянным где-то во времени, теперь столь же отдаленном для нас, как и предшествовавшая ему эпоха орденов и гильдий.

Чтобы поучаствовать в этом событии, люди слетелись и съехались с разных концов земли. Часть из них собиралась отбыть еще до полуночи. Наемные лимузины терпеливо ждали, когда можно будет отвезти гостей к личным самолетам. Это могло случиться в любую минуту и зависело от того, как скоро кому-то наскучит происходящее. Пробираясь сквозь толпу, я успела заметить почти всех своих знакомых. Вся моя жизнь в лицах проходила передо мной в эти минуты.

Избранный круг был здесь представлен во всей полноте. Хочется заметить, что я делю знакомых на две основных категории: настоящие друзья и друзья в силу необходимости. Первые — это те, к кому я искренне расположена, кто мне нравится. Остальные — те, с кем я поддерживаю отношения только потому, что нам часто приходится сталкиваться в одном и том же обществе. К этим я равнодушна, и они ко мне тоже. Мы все участники одного и того же спектакля, одна труппа, и это связывает не хуже любых других уз. То, что мы яростно соперничаем, не мешает нам держаться друг друга, черпая в этом уверенность. Нас роднят деньги, а главное, способ, которым мы предпочитаем их тратить: погоня за единственным в своем роде, за уникальным и экстраординарным, как в искусстве, так и в предметах роскоши и развлечениях. Встречаясь там, куда толкает нас светская жизнь, мы милы с друг с другом, много смеемся и сплетничаем вполне благодушно, но (а в Нью-Йорке «но» часто имеет решающее значение) никогда не упускаем случая перемыть друг другу косточки за спиной.

Всегда дружелюбные и обаятельные, гости держались с Диком и Триш так, словно ничего не произошло. Более того, каждый считал долгом заверить хозяина дома в своей неизменной поддержке. Но я знала: угощаясь деликатесами и попивая шампанское, они попутно взвешивали и обсуждали его шансы. Вот что можно было расслышать.

— Думаешь, обвинение удастся доказать?..

— Читала эту ужасную статью насчет Дика в «Уолл-стрит джорнэл»?..

— Я слышал, ФБР всерьез точит на него зубы…

И далее в том же духе. Некоторые были откровенно настроены против Дика, но все же приняли приглашение. В случае чего у них было алиби — ведь вечер давался в мою честь, вот и явились они не ради Бромиров.

Дик был сейчас на положении подранка в большой охоте и мог потерять не только репутацию, но и все свое состояние. Меня бесило, что сплетники уже кружат над ним, как стая стервятников, причем прямо у него в доме, но что поделать — такова светская жизнь, в том числе в Нью-Йорке. «Живи ради денег, умри ради денег».

Я честно играла свою роль, раздавая улыбки и теплые приветствия и притворяясь что не слышу перешептываний по поводу «дорогого хозяина дома». Все наперебой уверяли, что в этот вечер я выгляжу отменно. Очень может быть, что это была лишь дежурная лесть, но все равно мне было приятно. Не так-то просто несколько месяцев подряд жить в состоянии стресса, который высасывает человека, как гигантская пиявка. Мой муж не был покладистым пациентом. Организовать круглосуточный медицинский уход в принципе непросто, к тому же Люциус, если сиделка была ему не по душе, не долго думая прогонял ее с глаз долой, и мне приходилось либо в спешном порядке подыскивать новую, либо самой сидеть у его постели по восемь часов подряд. Тем не менее это удалось как-то пережить. Люциус выкарабкался и, хотя выглядел неважно, чувствовал себя значительно лучше. Теперь было вполне достаточно, чтобы за ним присматривал Каспер, наш шофер. Я искренне радовалась выздоровлению мужа, но сама пока так и не оправилась от чудовищного напряжения этих месяцев. Если моя усталость не сказалась на внешности, это было просто чудо.

В то время я, по собственному определению, была привлекательной для своего возраста женщиной. Я хорошо сохранилась благодаря постоянной работе над собой, а также потому, что у меня хватало средств на последние достижения науки в области реставрации женской красоты. Я среднего роста, круглолицая, белокожая и белокурая — такие старятся медленнее, а легкая танцующая походка помогала мне сохранять моложавый вид. Предпочитая строгую элегантность более женственному стилю, я носила короткие гладкие прически, плотно «сидевшие» на голове, как средневековый рыцарский шлем. Согласно общему мнению, моим главным достоинством были глаза, смотревшие на мир внимательно и пытливо. Разумеется, такие признаки возраста, как морщинки вокруг глаз и слегка увядшая кожа шеи, можно было заметить и у меня (я никак не могла отважиться на пластическую операцию из опасения, что, подобно некоторым моим знакомым, после нее буду похожа на удивленного гуманоида), но это не бросалось в глаза. Одевалась я просто и со вкусом. Я не стыдилась посмотреться в зеркало и чаще всего думала при этом: «Что ж, бывает гораздо хуже!» Мои манеры на людях были несколько наигранными, но только потому, что я никогда не чувствовала себя непринужденно в большой компании.

В тот вечер на мне было длинное облегающее платье белого шелка с низким вырезом, чтобы наиболее выигрышным образом подать мое главное достояние — ожерелье из черного жемчуга с рубинами и бриллиантами, принадлежавшее еще Марии Антуанетте. Люциус подарил его мне на первую годовщину нашей свадьбы.

Я все еще переходила от гостя к гостю, когда кто-то легонько дотронулся до моего плеча. Это была Бетти-Тутанхамон с высоким стаканом шотландского виски в руке.

— Иисусе, Джо! Да здесь просто плац-парад самых пухлых чековых книжек! Вообрази, меня уже успели вовлечь в три — три! — разговора о личных самолетах! Вот что бы ты могла добавить к такой теме, как «наружная отделка турбин»?

Мы помолчали, давая возможность высказаться мужчине рядом. Он во весь голос хвастался, что вопреки общему экономическому спаду только что привлек миллиард долларов в свой страховой фонд.

— Мы попали в толпу дьяволопоклонников! — прошипела Бетти.

— Я бы не отказалась влиться в их компанию. Жаль, не умею вызывать дьявола.

— Даже не пытайся. Я только этим и занимаюсь, но его номер вечно занят!

Бетти, уже хорошо подвыпившая, запрокинула лицо к хрустальной люстре, которую как-то ухитрились подвесить в центре купола, и очень громко сказала:

— О Сатана! Слышишь ли ты меня? Если хочешь одним ударом заполучить все гнилые душонки Саутгемптона, достаточно приземлиться здесь и сейчас! Лично я с большей охотой улечу с тобой, чем с любой из этих денежных задниц! — Она посмотрела на меня чуточку мутным взглядом и подмигнула. — У меня идея! Давай обойдем всех гостей и каждому, кто нам противен, скажем «пошел на…»?

— Давай лучше найдем хозяина дома, — примирительно предложила я, надеясь отвлечь подругу от навязчивой идеи устроить массовую разборку.

— Меня, мать твою, тошнит от богатеев! Тошнит, мать твою! — повторяла Бетти, пока мы пробирались сквозь толпу.

— Ну так смени круг общения. Выйди в люди.

— Выйди в люди! А куда, скажи на милость, я впишу их телефоны? У меня книжка трещит по швам и… ах, вот она!

Бетти указала на красивую, как сказочная фея, молодую брюнетку с короткой стрижкой, что сидела в сторонке, потягивая белое вино и разглядывая собравшихся. Ее безупречная кожа буквально излучала изысканную аристократическую бледность. Одета она была в длинную черную юбку и белую блузку — все очень простое — с единственной ниткой жемчуга вокруг шеи. В ней чувствовалась некая затаенная печаль, как, впрочем, в любом, кто сидит одиноко в стороне от оживленной толпы.

— Напомни-ка мне ее историю, — тихонько сказала я, когда мы направились в ту сторону.

— Ее муж, Мишель, был другом Гила. Год назад он умер. Мы столкнулись с ней на одной вечеринке в Нью-Йорке, и я, хроническая дура, пригласила ее погостить. В том смысле, что такие приглашения делаются не для того, чтобы их принимали. Мать твою! Как говорится, «а он возьми да и зайди, да и останься насовсем…». Именно так и поступила эта француженка. Надеюсь, хоть насовсем не останется!

Бетти представила меня графине Монике де Пасси, которая поднялась из кресла так почтительно, словно была удостоена внимания английской королевы. Ее ответное рукопожатие было решительным.

— Рада познакомиться, графиня.

— Прошу, зовите меня просто Моника.

— В таком случае и вы зовите меня просто Джо.

Разобравшись с этим, мы сели.

— Для меня большая честь познакомиться с вами, Джо, — сказала Моника (ее акцент был едва заметен). — Я давно вами восхищаюсь.

Открытый взгляд ее карих глаз и непринужденные манеры весьма располагали к себе. Тон ее был не льстивым, а благожелательным — sympathique, как говорят французы, и я живо ощутила, каким облегчением для нее была возможность с кем-то перемолвиться словом. Наша дружная семейка оказывает теплый прием разве что очень богатому чужаку, а это был явно не тот случай.

— Американка, которая всерьез интересуется Марией Антуанеттой, это ведь редкость, верно? — сказала Моника.

— Я больше интересуюсь Людовиком Шестнадцатым, — возразила я. — На мой взгляд, Мария Антуанетта была чересчур легкомысленной.

— Но обладала превосходным вкусом, — заметила Бетти и добавила, когда я невольно коснулась своего ожерелья. — Это принадлежало ей.

— Неужели! — Моника заметно оживилась. — Самой Марии Антуанетте? Как интересно! А можно узнать, как оно попало к вам?

— Муж подарил мне его на годовщину свадьбы.

— Расскажи подробнее, — поощрила Бетти.

Я охотно подчинилась.

— Это довольно занятная история. Оказавшись в заточении, Мария Антуанетта переправила это ожерелье одной из своих фрейлин с указанием продать его в Англии. Фрейлина должна была вернуться с деньгами во Францию и на них устроить побег всему августейшему семейству. Первую часть приказа фрейлина исполнила в точности: продала ожерелье одному английскому герцогу. Вот только во Францию она не вернулась и осталась в Англии жить-поживать в свое удовольствие.

— Даже тогда прислуга обманывала своих господ, — заметила Бетти со смешком.

— Это исторический факт. Люциус выкупил ожерелье у потомков того самого английского герцога.

Моя история привела Монику в откровенный восторг.

— Знаете, это очень позабавило бы моего покойного мужа. Он обожал исторические анекдоты. Однажды он взял меня в Консьержери, где хранится список всех, кто был обезглавлен на гильотине. Мы наши в нем шесть или семь де Пасси! Поразительно, что хоть кто-то уцелел.

Звук фанфар известил, что настало время ужина.

— Кстати, о гильотине! Видели бы вы, с кем меня хотят посадить.

Бетти провела пальцем по горлу, как бы отсекая чью-то голову. Мы разошлись по предназначенным для нас местам. На прощание Моника сердечно пожала мне руку.

— Мне и в самом деле было приятно с вами познакомиться, миссис Слейтер… Джо. Надеюсь, мы еще увидимся.

— Почему бы вам с Бетти не зайти к нам завтра на ленч?

— Не могу, милочка, — сказала моя подруга. — Завтра наконец должны прийти сантехники. В последнее время Гил не может говорить ни о чем, кроме напора воды в душевой! А ты иди, — сказала она графине.

— Я бы не хотела обременять…

— Бога ради, Моника! Ты все время выспрашиваешь меня о том, как у Джо дома. Вот и пользуйся шансом. — Заметив, что щеки молодой женщины порозовели, Бетти хмыкнула: — Ты ее кумир, Джо! По ее словам, первое, что она сделала бы, оказавшись в Нью-Йорке, это зашла в Галерею Слейтер.

У Бетти была привычка говорить о людях в третьем лице даже тогда, когда они стояли рядом. Я сочувствовала графине — краска смущения быстро расползалась по ее щекам, — но и чувствовала себя польщенной. Быть чьим-то кумиром приятно. Я сама раньше почти боготворила Клару Уилман, и когда нас представили друг другу, была вне себя от радости.

— Приходите запросто, — сказала я Монике, желая избавить ее от дальнейших бестактностей. — Если и в самом деле интересно, буду рада устроить вам экскурсию по дому.

— В таком случае я принимаю приглашение, — улыбнулась она.

Ужин затянулся надолго и прошел в точности так, как я и предполагала. Хозяева не поскупились на затраты. Для начала нас обошли официанты с серебряными судками, из которых каждому предлагалось зачерпнуть огромный половник черной икры и щедро сдобрить ею высокую стопку горячих блинов. Основным блюдом был лосось на гриле, а затем салат. Дело близилось к именинному пирогу, когда я перехватила взгляд, брошенный Диком Бромиром на Итана Монка, сидевшего сразу за мной. Я догадалась, чего ожидать, и взмолилась:

— Ради Бога, никаких хвалебных речей!

Итан потрепал меня по руке, сказал: «Держись, дорогая!» — и поднялся. Он прошел к стояку с микрофоном, установленному на краю танцевальной площадки, широким и решительным шагом журавля, заприметившего в тине лягушку. Вопль, изданный вынимаемым микрофоном, призвал всю честную компанию к тишине. Я выпрямилась на стуле, чувствуя, как улыбка деревенеет на губах, а Итан начал остроумный — вполне в его стиле — экскурс в прошлое, с момента зарождения нашей дружбы вплоть до возникновения галереи, когда в 1990 году мы с Люциусом сделали свой дар Муниципальному музею.

Он напомнил общеизвестный случай, когда я узнала в картине, украшавшей захудалую пригородную библиотеку, бесценный портрет кисти Давида, считавшийся безвозвратно утерянным, и не забыл многократно подчеркнуть мой щедрый вклад в «культурное наследие Америки».

Этим он, конечно, отчасти воспел хвалу и себе самому, но имел на то полное право. Коллекция предметов восемнадцатого века, известная как Галерея Слейтер, по широте и ценности не уступавшая знаменитому залу Райтсмана в Метрополитен-музее, была собрана под его чутким руководством. Мне вспомнилось, как однажды, направляясь на деловую встречу, я на минутку заглянула в галерею и была до слез тронута видом стайки ребятишек на экскурсии. Они не шумели, не пересмеивались, а во все глаза смотрели на точную копию будуара Марии Антуанетты и наперебой расспрашивали гида не только о собранных за золотым канатиком красивых вещах, но и о несчастной королеве, которой те принадлежали. У меня тогда было чувство, словно я открыла для них дверь в сказку.

Когда Итан выговорился и вернулся на свое место, я вздохнула с облегчением, но ненадолго. Теперь поднялся и пошел к микрофону мой муж. Я затаила дыхание. Такое случилось впервые. Люциус повернулся и нашел меня взглядом.

— Джо, ради Бога, не надо так смотреть! — рявкнул он.

На люстре зазвенели подвески, по «шатру» прошлось эхо. Вокруг засмеялись.

— Как вы все знаете, моя драгоценная супруга предпочитает только один вид тостов — с маслом и мармеладом. Однако в жизни каждого мужчины бывают минуты, когда он просто обязан встать и публично объявить, кто же глава семьи. Итак, — продолжал Люциус, не сводя с меня взгляда, — в этот вечер, с риском повториться, я заявляю всем собравшимся: ты замечательная женщина! Хочу привести тому неопровержимые доказательства, так будь добра, не перебивай. Согласна?

Для виду я отрицательно покачала головой, но мысленно энергично кивнула.

Люциус совершил еще один экскурс в мою жизнь, рассказав о том, как я стала миссис Слейтер, а именно — повторил небылицу о том, как он с первого взгляда влюбился в меня на званом ужине у Бетти и Гила Уотермен. Я незаметно огляделась, задаваясь вопросом, кто из собравшихся все еще за глаза называет меня «эта продавщица». Единственным, кто знал подлинную историю нашего знакомства, был Нейт Натаниель, адвокат Люциуса.

Свою речь он закончил так:

— Благодарю тебя, Джо, за то, что всегда была рядом в эти страшные месяцы. Ты не просто хороший человек, но и замечательная жена. Мы все гордимся тобой, милая!

Раздались бурные рукоплескания, адресованные больше Люциусу, чем мне. Я подошла и поцеловала его, после чего аплодисменты перешли в овацию.

Когда мы вернулись на свои места, Дик Бромир сделал знак оркестру. Тот сыграл несколько начальных тактов «Марсельезы». Что-то заставило меня обернуться. Оказалось, что графиня смотрит на меня. Поймав мой взгляд, она улыбнулась и кивнула, как бы присоединяясь ко всему сказанному. Красивая женщина, но выглядела она какой-то потерянной.

Двое официантов ввезли на танцевальную площадку гигантский именинный пирог — миниатюрную глазированную копию Трианона.

Все закричали: «С днем рождения!», и Дик разразился завершающим тостом этого вечера. Тут были и мой «легендарный стиль», и мой «экстраординарный вкус», и мое «колоссальное великодушие». Все это собрание превосходных степеней завершилось прямым обращением ко мне с воздетым бокалом.

— Джо! Ты великий филантроп. Лично я благодарен тебе за неизменно доброе отношение ко мне и Триш. Позволив чествовать тебя в нашем доме, ты тем самым продемонстрировала всем свое отношение к нам. Позволь сказать… позволь выразить… За единственную и неповторимую Джо Слейтер!

Не успела я опомниться, как все в зале поднялись и зааплодировали. Я была так тронута, что плакала, сама того не замечая. В этот счастливый момент я жалела только о том, что мои родители не дожили до этого дня и не видели, как чествуют их дочь. Отец, конечно, пыжился бы от гордости, но мама просто тихо радовалась бы за меня.

Глава 2

О некоторых говорят: «Вылупился не в том гнезде». Это вполне относится и ко мне. С ранних лет я знала, что мне не суждено всю жизнь прожить в Оклахома-Сити, где я родилась и выросла. Моя жизнь состояла из целой череды преобразований: «хозяйка» в ресторане, продавщица, коллекционер и филантроп и, наконец, гранд-дама. Надо признать, я нахожу этот путь наверх поразительным. В последнее время, в свете случившегося, я не раз проходила его заново, от завершающего этапа к началу. Человеку свойственно оглядываться на прожитое, чтобы разобраться, как он стал таким, каков он теперь, и как оказался там, где находится.

Мое девичье имя — Джоли Энн Мирз. Я дочь Мирны и Дайсона Мирз из Оклахома-Сити, штат Оклахома. Надо отдать должное родителям — они изо всех сил старались вырастить из своего единственного ребенка достойного человека. Согласитесь, это нелегко при любых обстоятельствах, а уж в нашем семействе, где кое у кого из родни мозги были набекрень, такая задача представлялась особенно трудной.

Например, дядя Лэдди, родной брат моей матери, директор похоронного бюро. Никто не считал бы его сумасшедшим, тем не менее однажды он оказался на волосок от того, чтобы сесть в тюрьму за убийство. У полиции были серьезные подозрения, что в канун 1964 года моя тетушка Тилли не случайно упала из гостиничного окна, над которым развешивала траурный креп. Дядя Лэдди божился, что в то время она была в сильнейшей депрессии, из чего следовало, что это вполне могло быть и самоубийство. Приглашенные эксперты не пришли к единому заключению, и обвинение было снято, но между собой мы были уверены, что дядя приложил к этому руку — он имел на то веские основания. Тетя Тилли, это воплощение мировой скорби, ненавидела жизнь и всех, кто умеет ею наслаждаться. Мать часто говорила, что лучшей подруги жизни гробовщику не найти. Очевидно, она ошибалась.

Был еще Дерек, мой двоюродный брат с отцовской стороны, который не сумел осилить даже среднюю школу и тем не менее стал миллионером. Этот любил дарить автомобили случайным знакомым. Например, Элвису Пресли, с которым он себя отчасти отождествлял из-за одинаковой даты рождения. Отсидев срок, кузен Дерек вышел еще более богатым, после чего родители перестали верить утверждению, что преступление не окупается.

Моя мать Мирна работала продавщицей в Центральном городском универмаге для женщин, заведении выше среднего уровня, и там же подрабатывала, подгоняя одежду по фигуре. В юности ей довелось участвовать в конкурсе за звание «Мисс Оклахома», и возраст не особо изменил ее внешность. По-моему, для нее так и осталось загадкой, почему при таких выигрышных данных ей не удалось получше устроиться в жизни.

Мой отец, хиропрактик, был неизлечимым бабником. Скорее всего это сказалось и на выборе занятия — он обожал прикасаться к женским телам. Его постоянные измены мать выносила в молчании, а забвение искала в дорогих женских журналах. Нередко она сажала меня рядом на диван, листала глянцевые страницы и объясняла, кто есть кто. Мы любили сравнивать, что нам больше нравится. Как ни странно, для провинциалки у матери был довольно хороший вкус. Уж не знаю, где она его набралась, но чем больше об этом думаю, тем больше прихожу к выводу, что вкус подобен музыкальному слуху: у кого-то он есть от рождения, а у кого-то нет и не будет, как ни лезь вон из кожи. По стилю моя мать была светской дамой, хотя и не до кончиков ногтей.

Однажды — мне тогда было четырнадцать — она взяла меня с собой на встречу с клиенткой, миссис Фортс, в ее особняк. Пока в спальне шла примерка, я прошлась по дому. Он показался мне огромным и полным чудес. Помню, как в громадной гостиной я взяла со столика китайскую статуэтку и поворачивала ее, разглядывая красочно расписанный наряд. Вдруг кто-то крикнул: «Сейчас же поставь на место!». От неожиданности я чуть не разбила фарфорового мандарина. Это оказалась брюзгливого вида горничная. Она выхватила у меня фигурку и аккуратно поставила на место со словами:

— Разве тебя не учили, что нельзя трогать вещи в чужих домах?

Больно сжимая руку, она отвела меня к дивану и сунула большую книгу с картинками, что лежала среди подушек.

— Займись! Сиди разглядывай картинки и не смей вставать с места, пока не выйдет мать. Поняла?

Бывают события, которым суждено навсегда запечатлеться в памяти. Не потому, что они как-то особенно значительны сами по себе, а потому, что впоследствии кардинально влияют на судьбу. Оглядываясь на прошлое, вы хорошо понимаете это. Книга, полная превосходных фотографий некоего экстраординарного дома, умопомрачительно прекрасного дворца, стала поворотным моментом в моей жизни. Мне тогда казалось, что жить в такой роскоши может только Бог.

Когда настало время уходить и мать пришла за мной в гостиную, я неохотно закрыла книгу. На ее обложке золотыми буквами было вытиснено «Версаль».

По дороге домой я спросила, что такое «Вёсэйлз» — так, я полагала, это произносится. Мать — что весьма типично для нее — с ходу повернула к библиотеке и потребовала у слегка ошеломленной сотрудницы книгу об этом величественном дворце. В тот же вечер она начала читать ее мне вслух. Перед моим восхищенным воображением, как армада архангелов, прошла толпа королей, королев и всевозможной знати, что принадлежала ко французскому двору. После этого я жадно поглощала все на эту тему, до чего могла добраться. Я была покорена, зачарована эпохой Марии Антуанетты.

Через год после того, как я закончила школу, отца хватил удар. Его парализовало на правую сторону. С тех пор он не мог ни ходить, ни говорить, но бодрости не утратил и, хотя весь день проводил в инвалидном кресле, живо воспринимал все, что видел по телевизору. Даже глаза его не потеряли блеска. Быть может, это покажется странным, но постоянное пребывание отца в доме, его полная зависимость сделали мать счастливее, чем когда-либо в прошлом. Наверное, это потому, что он наконец принадлежал только ей. Она готова была суетиться вокруг него днем и ночью.

Отцовский кабинет, разумеется, пришлось закрыть. Долги, которые он оставил, съели все наши сбережения. На смену относительному достатку пришел настоящий финансовый кризис. Хотя всегда предполагалось, что я получу высшее образование (я уже была зачислена на факультет гуманитарных наук в университете в Талсе), не было и речи о том, чтобы мать в одиночку оплатила обучение. Отказавшись от надежд получить диплом магистра французской истории, я пошла работать «хозяйкой» в ресторан «Бернем», что недалеко от Пенн-Плаза. Часы меня устраивали, чаевые плыли в карман рекой, а все обязанности сводились к тому, чтобы встречать и тепло приветствовать посетителей.

В Оклахома-Сити, где львиная доля мест общественного питания приходится на экспресс-закусочные, «Бернем» считался заведением высокого класса. Он мог похвастаться темным деревом стен, резными изображениями ковбоев (неплохая подделка под Ремингтона) и репродукциями с картин К. М. Рассела о миграциях индейских племен на Диком Западе. Клиентура состояла из городской элиты и важных гостей, что наведывались к ней.

В 1974-м, в День дурака (я уже работала в «Бернеме» более восьми месяцев), некто Джон Шенкс, завсегдатай ресторана, сообщил по телефону, что задерживается, и попросил как следует принять его гостя, мистера Люциуса Слейтера. Около восьми в дверь вошел седовласый мужчина с глубоко посаженными глазами редкого темно-синего цвета. Такие люди с большим внутренним содержанием как-то сразу заполняют помещение своим присутствием.

— Добрый вечер, — обратился он ко мне низким, хорошо поставленным голосом. — У меня здесь назначена встреча с мистером Шенксом.

Мне пришло в голову, что он родом из восточной глубинки. Он держался с достоинством, но немного стеснялся, что мне сразу понравилось. В нем не было и тени самоуверенности.

— Мистер Слейтер?

Он кивнул с некоторым удивлением.

— Мистер Шенкс просил передать, что задержится. Что вы предпочитаете, подождать его в баре или сразу пройти к столу?

— Благодарю вас, лучше к столу.

Я взяла из стопки меню и проводила его туда, где обычно ужинал мистер Шенкс — в тихий уголок под картиной с парой индейцев верхом на одной лошади. Гость уселся на красную кожаную банкетку, я передала ему меню и спросила, желает ли он аперитив. Он задумался, сложив руки в подобие китайской пагоды.

— Полагаю… полагаю, у меня подходящий настрой для «кир-ройял».

Я не имела ни малейшего понятия, о чем речь.

— Что, простите?

— Шампанское, — улыбнулся он, — и чуточку creme de cassis.

Я слышала об этом впервые в жизни.

— Не думаю, сэр, чтобы мы могли вам это предоставить.

— Ладно. А на просто шампанское я могу рассчитывать? Бокал, пожалуйста.

— Боюсь, сэр, вам придется заказать целую бутылку. Шампанское у нас не подается бокалами.

— Что ж, пусть будет бутылка. Вы мне поможете ее распить?

Он вновь адресовал мне улыбку, но сразу отвел взгляд, и я поняла, что вопрос вырвался внезапно.

— Рада бы, но не могу.

Надо сказать, мой ответ также был спонтанным. Даже сейчас я не понимаю, как у меня хватило смелости сказать такое. Мне и в голову не приходило флиртовать с посетителями.

— А почему? — спросил он, поднимая взгляд.

Я ощутила, что краснею до корней волос.

— Не могу, и все!

— Я все-таки закажу бутылку — на случай, если вы вдруг передумаете. Это возможно?

— Возможно.

Какое-то время эти удивительные глаза изучали меня. Я ему понравилась. Это было взаимно, хотя мистер Слейтер был много старше меня и, если уж на то пошло, много старше мужчин, с которыми я обычно встречалась. По моим прикидкам, ему было где-то за пятьдесят, возможно, пятьдесят пять. Он был ровесник моему отцу. Кто знает, не в этом ли заключался для меня секрет его привлекательности? С тех пор как отца хватил удар, я постоянно боялась, что он умрет. Влюбиться в этого мужчину для меня означало удержать отца при себе.

Много позже, когда мы вслух размышляли над обстоятельствами нашего знакомства, Люциус сказал, что с первой минуты знал, что женится на мне. У меня же тогда и в мыслях не было ничего подобного. Я просто не загадывала наперед. Мать неоднократно предупреждала, что настоящая любовь никогда не бывает безоблачной.

Люциус начал бывать в Оклахома-Сити все чаще и неизменно ужинал в «Бернеме». Однажды он был один и воспользовался случаем, чтобы пригласить меня на свидание. Он признался, что разводится с женщиной, с которой прожил в браке двадцать один год. По его словам, обошлось без скандала — ведь единственной причиной, по которой они оставались вместе так долго, был сын, Люциус-младший. Сейчас тот достиг совершеннолетия и в свои восемнадцать (кстати, я была тогда всего пятью годами старше) зачислен на первый курс колледжа.

Меня порадовало, что Люциус честен со мной. Мы начали встречаться. Дело кончилось тем, что мы безумно влюбились друг в друга.

Люциус уверял, что развод проходит гладко, и умолял меня перебраться в Нью-Йорк. Хотя я и хотела быть ближе к нему, но стеснялась положения любовницы женатого мужчины. Это шло вразрез с моралью, впитанной буквально с материнским молоком. Меня не привлекала перспектива пополнить ряды «тех, других», из-за которых мать была глубоко несчастной годы и годы, пока паралич не отнял у отца возможность ей изменять.

Однако я быстро усвоила, что Люциус Слейтер не терпит возражений. Если он чего-то хотел, то не унимался, пока не получал желаемое. Сейчас он хотел меня и всячески давал это понять. Правда, и я желала этого так же неистово. Для начала нас связывала сумасшедшая физическая страсть. Я не преувеличиваю. Когда Люциус взял меня в Париж, чтобы показать город моих снов, первые два дня все, что я видела, были стены и потолок гостиничного номера, где мы не вылезали из постели. Но не только секс связывал нас так тесно. Казалось, у нас все было одно на двоих: ритм жизни, симпатии и антипатии. Именно Париж дал понять нам, что мы близки буквально во всех отношениях.

Для наивной девчонки из Оклахомы этот город был подлинным откровением. Я была переполнена его блеском, потрясена красотой. Люциус неплохо там ориентировался и вдобавок говорил по-французски, зато я знала много больше, чем он. Для меня это было что-то вроде визита в огромный парк культуры и отдыха, тематически посвященный истории, где я наконец сумела воочию увидеть все те чудеса, о которых прежде знала лишь по книгам. Поначалу я ухитрялась обходиться школьным французским, потом открыла в себе способности к этому языку. Ко времени отъезда я уже говорила на нем почти свободно, со вполне приличным акцентом.

В последний вечер, когда мы ужинали в одном из любимых бистро Люциуса, он потянулся через столик, взял мою руку и сказал:

— Я все продумал. Ты переезжаешь в Нью-Йорк. Я сниму для тебя квартиру, а как только развод будет оформлен, мы поженимся.

Он пошарил другой рукой в кармане, и на пальце у меня оказалось пресловутое кольцо с бриллиантом — знак обручения.

— А как же мама и папа? Я не могу их оставить.

— Я их обеспечу, они ни в чем не будут нуждаться. Я решил, что сделаю это в любом случае, даже если ты откажешься переехать. Надеюсь, ты мне это позволишь?

Я подумала, что это самый сексуальный, великодушный, чудесный мужчина в мире, и кивнула, как послушная маленькая девочка. Протестовать не было смысла. Я хотела все то, что мне было предложено: Люциуса и лучшую жизнь.

После душераздирающего прощания с родителями я все-таки перебралась в Нью-Йорк. К тому времени отец сильно сдал, мать выбивалась из сил, и ей было не до расспросов о том, откуда у меня деньги. Финансовая поддержка пришлась как нельзя кстати. Думаю, мать подозревала, что я обзавелась богатым покровителем. Так или иначе, обошлось без сцен, она просто пожелала мне удачи, искренне уверенная, что я этого вполне заслуживаю.

Люциус снял для меня прелестную квартирку в современном доме на перекрестке Третьей авеню и Сорок четвертой улицы. Я подыскала работу у Тиффани, в отделе серебряных безделушек. В анкете я назвалась Джозефиной Мирз, а вовсе не Джоли Энн, в надежде, что имя вскоре будет сокращено до Джо и что все будут называть меня так же, как Люциус. Джо — это звучало стильно, как и Джозефина.

Нью-Йорк заворожил меня с той же силой, что и Париж, но совсем по-иному. Я побывала в опере, на балете, концерте симфонического оркестра, в театре. Я посетила Метрополитен-музей, Коллекцию Фрика, Музей современного искусства, Музей естественной истории, Муниципальный. Но более всего в этом городе мне пришлось по душе обилие антикварных лавок и аукционных залов, где можно было не просто любоваться умопомрачительными предметами искусства, но и прикасаться к ним, вертеть в руках и разглядывать в свое удовольствие. Меня поражало, что можно вот так запросто (были бы деньги!) взять и купить творение великого мастера и что кое-кто из нью-йоркских богачей собрал коллекцию не хуже экспозиций крупнейших музеев мира.

Люциус показал мне несколько престижных магазинов антиквариата и картинных галерей, находившихся в частном владении и не отмеченных никакой вывеской. Туда нельзя было просто войти с улицы. Так я поняла, что многие из накопленных в этом городе ценностей (как и самые знаменитые обитатели) хорошо укрыты от нескромного взора.

Бракоразводный процесс близился к завершению, когда у Рут Слейтер обнаружился рак поджелудочной железы. Я не в пример больше сочувствовала ей, чем Люциус, в открытую насмехавшийся над женой.

— Поделом ей! Она отравила мне не один обед. У нее только две темы для застольных бесед: самоубийство и санитарно-гигиенические средства.

Пожалуй, это единственное, что мне не нравилось в Люциусе, — его полнейшее презрение к Рут. Напротив, мной прочно овладело нехорошее чувство, будто это я каким-то образом спровоцировала ее болезнь. Рут Слейтер рисовалась мне довольно нудной, но хорошей женщиной. Она не заслуживала такого удара судьбы. Когда я об этом обмолвилась, Люциус поклялся, что Рут не имеет ни малейшего понятия о нашей связи. Я в ответ заявила, что порываю с ним до того, как судьба Рут будет решена, и предложила ему наладить с ней отношения. Он заверил, что она так же далека от мысли о примирении, как и он сам.

По мере того как состояние Рут Слейтер ухудшалось, я все яснее понимала, что богатые женихи в Нью-Йорке нарасхват. То, что мы с Люциусом не виделись, не мешало ему ежедневно звонить и посвящать меня в детали своей жизни. Многие из подруг Рут, в том числе замужние, едва удосужившись осведомиться о ее здоровье и пустив слезу у смертного одра, тут же строили глазки будущему вдовцу. Одну из них, самую задушевную подругу, он застал оживленно расспрашивающей доктора о том, как скоро они «потеряют бедняжку».

Рут прожила лишь два месяца после того, как был поставлен диагноз. Ее похороны, если можно так выразиться, сделали Люциуса объектом желаний многих женщин.

Вдовец стоит особняком в ряду завидных женихов, примерно как чаша Грааля среди иной драгоценной посуды. Во-первых, состояние полностью при нем, а не распылено разводом. Во-вторых, однажды женатый мужчина стремится вновь обзавестись спутницей жизни как можно скорее. Считается, что вдовец оплакивает не столько покойную, сколько благословенные узы брака. Ни о каком уважении к трауру и речи не шло. Земля еще не успела осесть над свежей могилой, как на Люциуса набросилась толпа женщин, алчущих стать новой миссис Слейтер.

Поскольку он предпочел им всем меня, то должен был изыскать возможность как-то ввести меня в общество, не оглашая того факта, что мы уже год как любовники. Именно тогда мне открылась вся глубина изворотливости будущего супруга. Выработанный им план был прост, как все гениальное.

Он протолкнул меня на званый обед в доме Бетти и Гила Уотермен, устроил все так, чтобы мы оказались рядом за столом, и инсценировал любовь с первого взгляда. История вошла в анналы нашего семейства. В числе прочего там было: «…и ко времени десерта я был влюблен как мальчишка!»

Разумеется, никто не поверил. Искушенные ньюйоркцы знали правду: Люциус Слейтер впервые увидел меня за прилавком у Тиффани и был настолько неосторожен, что увлекся. Он явился купить ручку с серебряным пером, я узнала его по фотографии в журнале «Форчун» и с ходу запустила коготки в богатого бизнесмена, ловко сунув ему в карман номер своего телефона. Впоследствии я вскружила ему голову разными постельными штучками.

Меня окрестили «эта продавщица» (само собой, за глаза).

— Ты должна упорно отрицать тот факт, что работала у Тиффани, — сказал Люциус в самом начале кампании по введению меня в общество.

— Почему? — удивилась я.

— Потому что это чистая правда, которую вдобавок легко выяснить. Дай сплетникам повод для сплетни, и они не будут копать глубже. Горячо отрицай все, Джо. Увидишь, они быстренько наведут справки и раскроют нашу «страшную тайну». Пусть терзают кость, нам это не повредит. Главное, чтобы все остальное так и осталось между нами. Помяни мое слово — лучше всего скрывать то, что не нуждается в сокрытии.

Он оказался прав. Мудрая стратегия принесла поразительные плоды. Никто не заподозрил, что мы стали любовниками еще при жизни Рут. Наше бракосочетание было скромным и состоялось в городской квартире его ближайших друзей Джун и Чарли Каан. Кроме этих двоих, присутствовали Люциус-младший, Бетти и Гил Уотермен и Нейт Натаниель, друг и поверенный жениха.

Мой отец был слишком болен, мать не хотела оставлять его на чужом попечении даже на минуту и вежливо отклонила предложение Люциуса прислать за ней частный самолет. Во всяком случае, так она объяснила свой отказ. Я втайне подозревала, что была причина посерьезнее: мать не одобряла мой выбор и то, каким образом дело дошло до свадьбы. Не то чтобы она знала подробности, но этого и не требовалось.

«Будь осторожна, Джоли Энн. История повторяется», — это было все, что мать сказала по поводу моего брака.

Поначалу я досадовала на то, что над моим скромным происхождением посмеиваются, но (повторяю, «но» в Нью-Йорке часто имеет решающее значение) вскоре выяснила, что не являюсь исключением. Мало кто в так называемом нью-йоркском высшем свете мог похвастаться безупречной родословной. Там было полным-полно бывших продавщиц, секретарш, стюардесс и даже женщин легкого поведения, которым, подобно мне, удалось заарканить богача. Я окрестила всю эту компанию «женами Цезаря». Положение мужей ставило их выше порицания, если не за глаза, то по крайней мере в лицо.

Величайшей болью моей жизни было то, что мы так и не завели ребенка. Я хотела, но Люциус категорически отказался — вероятно, потому, что уже имеющееся чадо было для него вечным источником разочарования. Так или иначе, стоило завести разговор о детях, как он принимал холодный и отстраненный, даже неприязненный вид. По его словам, он не желал брать на себя эту ответственность.

— Ее придется нести независимо ни от чего, потому что это наша плоть и кровь, — говорил он. — Вот доживешь до моих лет и поймешь, что детей нельзя просто «завести». Это задача всей жизни, а я совсем не хочу посвящать свою жизнь еще одному ребенку.

Я уговорила себя принести Люциусу эту жертву и утешалась довольно абсурдной и ошибочной мыслью, что бездетные супруги дольше сберегают свежесть чувств.

Тем не менее жизнь была ко мне добра. Даже вступая в «бальзаковский возраст» (нелегкий период для любой женщины), я называла себя счастливой. После двадцати лет удачного брака можно с полным правом утверждать, что держишь верный курс. Что бы ни происходило со мной и Люциусом как по части здоровья, так и в отношении обычных житейских проблем, мы оставались одной командой: я всячески заботилась о нем, а он обо мне. Невольно думалось, что гадкий утенок нашел и свое гнездо, и свою стаю.

Но что бы я тогда ни думала, во что бы ни верила, трудно смириться с фактом, что миссис Джо Слейтер, от глаз которой не мог укрыться малейший след древоточца на старинной мебели, так и не заметила того, что под лакированным фасадом ее семейной жизни — труха.

Глава 3

Наш особняк в Саутгемптоне, на Первой Нек-лейн, представлял собой типичный летний домик под черепичной крышей (разве что чудовищных размеров) на пяти акрах земли милях в восьми от побережья. Выстроенное в начале века по заказу процветающего нью-йоркского адвоката, некоего Тадеуша Макклелланда, здание выделялось сплошной верандой с рядом массивных белых колонн. В четырех жилых этажах разместились просторные увеселительные залы и комфортабельные апартаменты, в нижнем — хозяйственные помещения, начиная от необъятной кухни с примыкающим к ней лабиринтом кладовых и буфетных и кончая комнатами для постоянной прислуги.

Мы с Люциусом перекупили поместье у обанкротившегося биржевого маклера, прельстившись не столько особняком, сколько обилием зелени. Кругом был английский парк со старыми деревьями, высаженными так, чтобы они не мешали друг другу раскинуться на всю ширь. Вскоре после покупки Люциус поменял название с «Трех фонтанов» на «Пивнушку» исключительно из желания шокировать кое-кого из знакомых. Он находил Саутгемптон чересчур напыщенным и претенциозным.

Наутро после моего дня рождения телефон начал трезвонить уже с восьми. Мне очень нравилось обсуждать с друзьями на следующий день то, что происходило накануне. Каждый, кто звонил, уверял, что вечер на редкость удался. Это может показаться странным, но в Нью-Йорке успех вечеринки не определяется, насколько было весело. Это всего лишь возможность появиться и блеснуть.

После завтрака я написала несколько благодарственных строк Триш Бромир, вложила записку в корзину цветов из нашего сада и отправила все это с посыльным. (Накануне дня рождения я послала ей старинную золотую шкатулку и визитку с припиской «заранее благодарная». Дарить и получать в подарок красивые вещицы — традиция в нашем кругу.) Мой почерк времен средней школы оставлял желать лучшего. Перебравшись в Нью-Йорк, я первым делом сменила этот петляющий стиль на изящную, воздушную вязь, которую ученицы дорогих пансионов переняли у Клары Уилман. Люциус считал, что почерк так же важен, как и акцент, и безошибочно выдает провинциала. Мой муж был из тех, кто видит соломинку в чужом глазу, в своем же не заметит и бревна — его почерк был ужасен.

По возвращении Люциуса из клиники мы разошлись по разным спальням, причем я настояла, чтобы он занял главную, «хозяйскую», очень уютную благодаря отделке в бело-голубых тонах и паре круглых окон-«фонарей» с видом на цветник. В ясные дни вдали за деревьями можно было рассмотреть полоску океанской глади.

Обычно Люциус не появлялся до десяти (завтрак ему подавали в постель, там же он просматривал газеты), но в это утро я нашла его спальню пустой. Спустившись вниз, я заглянула в библиотеку. Он был за своим столом, с телефонной трубкой в руке. Бросив взгляд поверх очков, Люциус жестом предложил мне сесть и вернул трубку на рычаг.

— Ну и как поживает наша именинница?

— Все в восторге от вечера.

— Плевать мне на всех! Главное, в восторге ли ты?

— Я тоже. Нет, правда, особенно от твоего тоста. Кстати, почему ты на ногах в такую рань?

— По-твоему, это рань? Нейт обещал прислать кое-какие бумаги, я должен их подписать и отправить обратно.

Нейт. То есть Натаниель П. Натаниель, личный поверенный. Именно он составил суровый брачный договор, по которому в случае развода или смерти Люциуса я лишалась всех прав на его имущество. По идее я должна была оспорить это чудовищное условие (именно так поступали все), но мне и в голову не пришло. Я просто взяла и подписала. Мне не было дела до имущества Люциуса, я даже не знала тогда, что оно собой представляет. Как адвокат, Нейт не верил в бескорыстие и был поражен, когда я без протеста подписала договор — потому что хотела показать, что вышла замуж исключительно по любви. Поставив на мою алчность, Нейт проиграл пари и с досады посоветовал Люциусу держать ухо востро: не пройдет и месяца, как я подгребу к нему с просьбой изменить брачный контракт в свою пользу. «Я знаю этот тип женщин. В тихом омуте черти водятся!»

Само собой, муж не замедлил поставить меня в известность насчет «зловещего пророчества», и я дала себе страшную клятву никогда, ни при каких обстоятельствах даже не заикаться об изменении контракта. Для меня стало делом чести доказать, что Натаниель П. Натаниель, эсквайр, жестоко во мне ошибся. Были минуты, когда я молилась о полном разорении Люциуса, чтобы доказать «им всем», что любила, люблю и буду любить своего мужа исключительно за его личные качества.

Однако надо отдать Нейту должное — его подозрения были вполне понятны и оправданны. В его глазах я была нищей провинциалочкой, ничтожеством, которое не постеснялось залезть в постель к баснословно богатому и, что самое ужасное, женатому мужчине. Тот факт, что я была много моложе Люциуса, только придавал красок этому нелицеприятному портрету. К тому же Рут Слейтер была Нейту все равно что мать. Неудивительно, что он мне не доверял.

Люциус, напротив, никогда не сомневался в моей любви. Он не раз повторял, что, несмотря на контракт, тревожиться не о чем — в завещании он поровну разделил имущество между мной и сыном, а оно имеет больший вес, чем брачный договор. Как большинство богатых людей, мой муж боялся не безвременной кончины, а развода, угроза которого вечно висит над ними как дамоклов меч. Я была тронута такой предусмотрительностью, но, повторяю, в то время финансовый вопрос занимал меня меньше всего.

С годами мы с Нейтом заключили перемирие. Раз уж ни один не желал оставить поле битвы за другим, приходилось мирно сосуществовать, хотя бы ради человека, близкого нам обоим…

— Какие у тебя планы на сегодня, дорогой?

— Играю в гольф с Гилом.

— Кстати, я пригласила к нам на ленч их гостью. Ты с ней уже знаком? Она очень привлекательная.

— А, француженка… Ох уж эти мне лягушатники! Не могу гарантировать, что успею к столу, разве что к десерту. Но я постараюсь.

Люциус любил, когда, чтобы его позабавить, я водила на крючке очередную золотую рыбку. «Для кого рыбак рыбачит?» — говорил он не раз, цитируя известное присловье. — «В данном случае все ясно: разумеется, для меня!»

День выдался чудесный. Солнечные лучи блуждали в листве, бросая на лужайки изменчивую кружевную тень. Я вдоволь наплавалась, чтобы смыть всякие следы похмелья, а в половине первого явилась Моника.

Накануне, при вечернем освещении, я не дала ей и тридцати. В ярком свете дня она выглядела старше, лет на тридцать пять, даже в таком молодежном наряде, как шорты и майка, но это не портило впечатления. При виде Моники я невольно вспоминала себя в молодые годы — более загорелую, чем теперь, и ничуть не похожую на переспелый персик. У нас было одинаковое телосложение: широкие плечи, небольшая грудь, тонкая талия и длинные стройные ноги — только у нее все это еще не утратило юношеской упругости, а у меня, увы, понемногу сдавало позиции вопреки шейпингу, массажу и десяти стаканам воды в день.

Я осведомилась, не желает ли графиня для начала освежиться в бассейне. Она ответила, что предпочитает начать тур немедленно — разумеется, если это удобно. Поскольку обожаю показывать гостям то, чем обладаю, я с радостью согласилась.

Казалось, для Моники это не прогулка, а исследовательская партия. Она вдавалась в мельчайшие подробности, хотела знать все о реконструкции дома и обновлении парка: кто этим занимался, как мне пришло в голову то и другое. Выяснилось, что у нас общий конек — разведение цветов. Потом Моника пустилась в расспросы о домашнем хозяйстве, включая постельное белье, фарфор, хрусталь, столовое серебро. Ее интересовало, какие свечи я предпочитаю, какие цветы заказываю для украшения стола, как, по моему мнению, должен выглядеть поднос для завтрака и каким образом я управляюсь со столь многочисленной прислугой.

Мы шествовали по коридорам, заглядывая в самые укромные уголки. Гостья слушала объяснения с жадным вниманием, ловила каждое слово и казалась завороженной звуками моего голоса. В иных случаях такая манера показалась бы мне приторной, но у Моники я находила ее скорее лестной. Ее комплименты звучали искренне и непосредственно.

— Расскажите, как вы познакомились с Уотерменами, — попросила я, когда мы шли через парк.

— У моего мужа в Париже была небольшая галерея, — ответила она. — Они с Гилом дружили.

Как и накануне, упоминание о муже омрачило ее черты давней печалью. Невольно думалось, что его смерть явилась тяжелым ударом, от которого она так и не оправилась, хотя изо всех сил старалась это скрыть.

— Бетти была настолько любезна, что пригласила меня погостить, — продолжала Моника. — Здесь чудесно! Столько зелени, и море совсем близко. Очень похоже на юг Франции.

Мы пересекли изумрудно-зеленую лужайку и оказались в лабиринте террас, шпалер и клумб, за которыми начиналась роща. Посреди ее, за широким, сплошь оплетенным лозой арочным входом, стоял коттедж, весьма живописный благодаря цветущей жимолости и глициниям. Это была копия знаменитого деревенского домика Марии Антуанетты.

— Наш домик для гостей, — объявила я.

Моника с детской непосредственностью захлопала в ладоши.

— Что за чудо!

Я отперла коттедж и пригласила ее войти. Внутри было немного душно, пришлось раздвинуть гардины и отворить окна.

— Прежде летом здесь все время кто-нибудь жил. В этом году иное дело, из-за болезни Люциуса.

Моника прошлась по домику, останавливаясь перед гобеленами с охотничьей сценкой, резными экранами и плетеными предметами меблировки, и отметила общий колорит как «подчеркнуто причудливый». Ее внимание привлекли два фарфоровых ведерка, обрамлявшие камин, и она спросила, не скопированы ли они с тех, что Мария Антуанетта заказала для своей игрушечной маслобойни. Так оно и было.

Только насмотревшись вволю, Моника позволила мне увести ее назад к дому.

— Я знала, что не буду разочарована, — сказала она, когда мы шли обратно. — Правы те, кто утверждает, что у вас тонкий вкус. Позвольте и мне присоединиться к их мнению.

— Хотелось бы, чтобы это было так! Не забывайте, что мне помогало много мастеров, например, дизайнер по ландшафту Пирсон Поттс. Как говорила моя дорогая подруга Клара Уилман, не так важны знания, как умение правильно делать выбор. Должна признать, однако, что горжусь всем, что вы видели, в особенности домиком для гостей. Я обставила его сама. В этом году Музей Хэгли внес его в свой летний тур «По самым живописным местам». Очень мило с их стороны.

— Бетти говорит, что и ваша городская квартира столь же изумительна.

— Она мне льстит, как и следует хорошей подруге. В городе Люциус предпочитает величественный стиль — ну, вы понимаете, обилие позолоты, гардины ручной работы из монастыря в Бове, чтобы на каждую ушло не менее двух лет кропотливого труда. Не то чтобы я очень возражала, но этот дом мне больше по душе.

— Он ведь был болен, ваш супруг, не так ли?

— Инфаркт. Официально об этом не сообщалось, но, разумеется, все знают.

— Мой муж умер от инфаркта. Это случилось очень внезапно и…

Моника вдруг остановилась и закрыла лицо руками. Я осторожно коснулась ее плеча.

— Я просто не могу с этим смириться! — Она уронила руки. В глазах ее стояли слезы. — Простите.

— Ну что вы! Примите мои искренние соболезнования.

Мы с Моникой сидели на террасе за одним из тех необычайно удачных ленчей, когда и еда, и вино, и беседа одинаково безупречны и слагаются в общую атмосферу радостной приподнятости. Со стороны наш разговор показался бы обычной болтовней обо всем понемногу: о вчерашней вечеринке, последней моде, редких сортах цветов, восемнадцатом столетии, пластической хирургии, тяге к путешествиям, кулинарии и прочем — но подспудно мы обе прикидывали, сможем ли подружиться.

Было совершенно очевидно, что Моника обо мне наслышана (по крайней мере на поверхностном уровне) и считает меня образцом для подражания. Мне пришло в голову, что именно так ведет себя юная чаровница, получив шанс перенять мастерство опытной сердцеедки, которому годами могла только завидовать. Надо признаться, и я когда-то смотрела снизу вверх на Клару Уилман, ныне покойную, одну из величайших гранд-дам нью-йоркского высшего света. Мне нетрудно было понять такого рода поклонение. Оно казалось мне трогательным.

От Клары я переняла почти все по части стиля, благодаря ей стала вхожа туда, куда иначе пришлось бы трудно пробиваться. Ее считали моей наставницей, а это немаловажно, потому что, какое бы ни было окружение, в счет идет в первую очередь то, кто вас туда вводит. На какое-то время — а порой и навсегда — это определяет круг ваших друзей. Клара называла меня своей протеже. Она была уже очень немолода и часто повторяла: «Чем старше становишься, тем моложе должны быть твои друзья. Собирай вокруг себя юность, только так ты дольше сохранишь свою».

Проблема была в том, что мои интересы резко отличались от увлечений людей молодых. Мне так и не удалось встретить человека, который разделял бы мой глубокий интерес к Марии Антуанетте и ее эпохе. На эту роль более всего подходил Итан Монк, но у него была сложная и запутанная личная жизнь, в которую он не желал впускать посторонних, меня в том числе. Я всей душой жаждала последовать совету Клары, и хотя Моника была лишь немногим моложе (лет на десять максимум), ее энергия, энтузиазм, желание угодить, а главное, сходство ее интересов с моими стали для меня чем-то вроде бодрящего напитка. Роли сменились, и я занимала теперь место Клары, а эта молодая женщина — мое.

Наша беседа не всегда проходила на возвышенной и благородной ноте. Помимо прочего, мы сплетничали, причем Моника говорила о Бромирах только хорошее, особенно о Дике, в то время как многие близкие друзья уже поставили на нем крест. К примеру, из утренних звонков следовало, что хотя вчерашний вечер считают удачным, он останется в памяти как лебединая песня Дика.

Мы все еще были погружены в разговор, когда на террасу вышел Люциус. Он был в кое-как наброшенном купальном халате и направлялся к бассейну. За ним тенью следовал Каспер, по совместительству шофер и сиделка, почти квадратный, с руками-лопатами и широченным дубленым лицом. При виде Моники Люциус поспешно запахнул халат, чтобы скрыть оставленный операцией шрам. Хотя кожа его висела складками, как у слона, и походку трудно было назвать пружинистой, аура величия оставалась при нем.

— Как дела, дорогой? — осведомилась я.

— Я обошел Гила на девятой лунке, и теперь он кусает локти.

— Познакомься с моей новой подругой графиней де Пасси.

Люциус подошел, и они с Моникой обменялись рукопожатиями.

— Мы уже немного знакомы, — сказала она. — Вчера нас представили друг другу.

— Присоединяйся, — предложила я мужу. — Хочешь чего-нибудь?

— Умру, если не выпью кофе. — Люциус вскинул руку, пресекая неизбежные возражения. — Я помню, помню! Без кофеина. — Он повернулся к Монике. — Она следит за мной как ястреб.

Я попросила Каспера принести еще и графин охлажденного чаю.

— Ну и чему две интересные женщины могут посвятить целое утро? — поинтересовался Люциус.

— Мы с миссис Слейтер совершили тур по вашему изумительному поместью, — ответила графиня, — а потом отведали самого упоительного омара, какого мне только доводилось пробовать, и самое изысканное белое вино, какое только приходилось пить.

— Вижу! — Люциус со смешком указал на пустую бутылку.

Затем он откинулся на стуле с заложенными за голову руками и устремил взгляд к безоблачному небу.

— Что за день! Божественный, да и только. На гольфовом поле была просто благодать. Единственное достоинство тяжелой болезни в том, что все хорошее начинаешь ценить вдвойне. Гил упоминал, что у вас есть Моне на продажу, — вдруг сказал он. — Возможно, он подойдет к моим импрессионистам. Можно будет взглянуть?

— О, я ни за что не предложила бы эту картину вам!

— Отчего же?

— В самом деле это Моне — по крайней мере если судить по подписи. Боюсь, однако, в тот день у него была мигрень.

Мы засмеялись, все трое, и я заметила, что Люциус в упор разглядывает Монику. Этот взгляд был мне знаком. Мой муж был заинтригован. Меня порадовало, что удалось его развлечь.

— В таком случае обращайтесь к Гилу, — сказал он, когда смех умолк. — Если кто и сумеет набить цену, так это наш виртуоз. Однажды ему удалось уговорить меня на покупку Писсарро.

— И Сера, чего мне уж совсем не понять, — сказала я.

Мы снова засмеялись.

— Надолго в наши края, графиня? — спросил Люциус, окончательно оттаивая.

— Прошу, зовите меня просто Моника. Останусь на столько, сколько Бетти и Гил согласятся меня терпеть. Я и рада бы снять жилье, но мне просто не по карману. Рента здесь выше, чем в Сен-Тропезе, где мы бывали с мужем.

— Если окажетесь на мели, у нас есть вполне приличный домик для гостей. — И Люциус подмигнул мне.

— Приличный? Да это домик моей мечты!

— Вот и перебирайтесь в мечту, — предложила я.

— Нет, что вы! Я бы не осмелилась.

Моника адресовала мне взгляд, полный счастливого изумления и отчасти благоговения. Точно такой я устремила на Клару Уилман, когда была впервые приглашена в ее знаменитый виргинский дом. Она была моим кумиром, а в его расположение поначалу трудно поверить. Я мечтала быть приближенной особой, но до смерти боялась совершить какой-нибудь непростительный промах, который поставит точку на зарождающейся дружбе. Мне казалось, что и Моника испытывает подобные чувства.

— В этом нет ничего особенного, — поспешно заверила я. — Мы с радостью предоставим вам домик на несколько дней.

— Особенно если вы играете в нарды, — вставил Люциус.

— Обожаю эту игру! — Моника просияла. — Хотите верьте, хотите нет, но как-то в Биаррице я выиграла двадцать франков у одного арабского шейха. Мне было тогда всего пятнадцать.

— Значит, решено, — подытожила я. — Люциус годами пытается обучить меня игре в нарды. Все напрасно — у меня нет ни малейших способностей к игре, которую нужно сочинять на ходу.

Мысли о бассейне вылетели у Люциуса из головы, он пожелал немедленно сразиться с Моникой в нарды. Я знала, что так случится, и вызвалась разложить игру в библиотеке. Через открытые окна до меня доносились оживленные голоса и смех. Судя по всему, с Люциусом Моника чувствовала себя более непринужденно, чем со мной, и я решила, что немного ее пугаю.

Они играли в нарды до пяти вечера, чему я была только рада. Это предоставило мне шанс заняться чем-то по своему выбору, а это случалось нечасто. Я поставила шезлонг в тени дерева и открыла книгу Мопассана, которую предстояло обсудить на следующем занятии кружка. Звук катящихся костей и бормотание игроков имели убаюкивающий эффект.

Моника приходила на ленч еще дважды на этой неделе, и каждый ее визит был для меня подлинным удовольствием. Мы разговаривали и много смеялись. Признаюсь, приятно иметь поблизости красивую образованную молодую женщину, которая вдобавок ловит каждое слово. Приятно и лестно.

Во время третьей нашей встречи случился на первый взгляд незначительный эпизод, который для меня был исполнен глубокого смысла и очень согрел мне сердце. Первые два раза, вставая из-за стола, Моника брала льняную салфетку с колен и небрежно бросала возле своей тарелки. На этот раз, по моему примеру, она ее аккуратно сложила. Разумеется, не было ничего страшного и в ее собственной привычке, но как радостно знать, что кто-то предпочитает перенять твою!

На другое утро, однако, Моника позвонила мне, чтобы попрощаться. Я не ожидала этого и спросила, в чем дело. По ее словам, Бетти попросила ее освободить комнату для гостей. Я чуть было с ходу не повторила свое предложение насчет домика, но для начала Люциус должен был подтвердить свое согласие.

В последнее время (вернее, после вечеринки) с ним было особенно трудно. Он терпеть не мог оставаться один даже на пять минут, и если его не развлекали, раздражался и скучал. Казалось, за время болезни он совершенно растерял способность сам себя занимать. Человек недюжинного ума, он не питал пристрастия к книгам, которые, как ничто другое, могут разнообразить жизнь даже тому, кто прикован к постели. Телевизор он попросту ненавидел, никаких хобби не имел. Единственным источником развлечения для него была компания.

Поскольку у нас не было детей, а с сыном от первого брака Люциус практически порвал отношения, жизнь на лоне природы не стала для него делом семейным. Ее суть и основу, как и в городе, составляло общение. От наших друзей и знакомых зависело, насколько полной и оживленной она будет. В отсутствие гостей Люциус дулся и хандрил или, наоборот, изводил меня злобным сарказмом. Трудно сказать, что было хуже, я в равной мере боялась этих крайностей и в прошлом делала все возможное, чтобы обеспечить постоянный приток визитеров. Они отвлекали его. Этим летом здоровье Люциуса не позволяло этого делать.

Короче говоря, я попросила Монику не вешать трубку и отправилась за разрешением, для чего пришлось пробежаться в подвал, в гимнастический зал, где мой муж был всецело погружен в занятия с гантелями под присмотром Каспера. У меня создалось впечатление, что ему глубоко безразличен визит Моники.

— Поступай как знаешь, — пропыхтел он, не сводя взгляда с двухфунтовой гантели.

Я бросилась назад к телефону и пригласила Монику к нам «на пару дней». Я была вне себя от радости. В тот же вечер графиня прибыла вместе со своим багажом и обосновалась в коттедже за рощей.

Вместо пары дней она оставалась у нас все лето.

Глава 4

К чести Бетти, она пыталась меня предостеречь.

— Ты не в своем уме, если решила впустить в дом эту лягушатницу!

— Почему? — спросила я, изрядно позабавленная. — Из-за Люциуса? Думаешь, он заинтересует ее как мужчина!

— А она? Она его тоже не заинтересует? По-твоему, в нем не осталось ничего мужского?

— Даже если и осталось, Люциусу сейчас не до баловства — секс может его прикончить.

— Очень смешно! На старости лет окочуриться в постели с женщиной — разве не об этом мечтает каждый мужик?

Я только отмахнулась от опасений Бетти. Люциус не был ловеласом. Несколько очень привлекательных подруг подолгу гостили в нашем доме, и ни разу я не заметила ничего хоть сколько-нибудь предосудительного. Люциус любил, чтобы его развлекали, а не обольщали.

Как большинство супружеских пар со стажем, мы с мужем знали друг друга наизусть, в том числе физически, и близость давно уже стала для нас чем-то вроде неспешной прогулки по знакомым местам, дарившей скорее бодрость и свежесть, чем упоение. Постепенно и это стало прошлым — Люциус потерял интерес к сексу задолго до инфаркта. Мы годами не занимались любовью. Будучи много моложе, я порой сожалела о страстных объятиях прежних дней, но не позволяла себе забивать этим голову. Близость — одна из многих сторон супружеской жизни, говорила я себе. Мне не на что пожаловаться: я здорова, у меня масса интересов. Страстная любовь, как молодое вино, должна вызреть и превратиться в крепкую дружбу двух по-настоящему близких людей. Приятные излишества придают ей вкуса, а активная светская жизнь — красок.

Появление графини де Пасси имело благотворный эффект на нашу жизнь. О лучшей гостье нельзя было и мечтать. Для Люциуса она стала постоянным партнером по игре в нарды — разумеется, когда он бывал в силах. Он все еще не до конца оправился от тяжелой операции и нередко чувствовал себя слабым и усталым, поэтому в течение дня предоставлял нас самим себе. Хотя ужинали мы всегда втроем, большую часть времени Моника проводила в моем обществе.

С первой же минуты я ощущала себя объектом ее пристального наблюдения. Надо сказать, поначалу она держалась с высокомерием средневековой аристократки: покрикивала на прислугу, помыкала ею и даже не думала благодарить, невзирая на все усилия. Она только что не раздавала оплеухи, что меня очень огорчало. Безукоризненная вежливость к обслуживающему персоналу — первый признак хорошего воспитания. Нувориш, выскочка легко выдает себя, пытаясь достичь величия путем унижения нижестоящих, и втайне я думала, что подлинная аристократка, аристократка до кончиков ногтей, не может этого не понимать. Но мое огорчение длилось недолго. Пару дней понаблюдав за тем, как я обращаюсь с прислугой, Моника подстроилась и впоследствии держалась мягче и теплее с миссис Матильдой, Каспером и другими, а с Аленом, нашим поваром и французом по происхождению, на мой взгляд, даже слишком сблизилась, подолгу беседуя на родном языке и весело пересмеиваясь.

Я постаралась вычеркнуть из памяти первоначальное высокомерие Моники. Она сделала все, чтобы найти правильный тон, и довольно скоро расположила к себе всю прислугу за исключением миссис Матильды. Не то чтобы старая экономка выказывала открытую неприязнь (для этого она была слишком хорошо вышколена), но мне не раз случалось перехватить неодобрительный взгляд, брошенный в спину графине. Я списывала это на первое впечатление, которое бывает самым сильным. Поскольку миссис Матильда держала свои чувства при себе, мне не в чем было ее упрекнуть, а допросы с пристрастием не в моих привычках.

Итак, графиня подмечала мельчайшие детали моего поведения и старалась подражать мне буквально во всем: в манере одеваться, двигаться, говорить, в выборе блюд и напитков, косметики и духов. Порой мне казалось, что она и говорит моим голосом — во всяком случае, она с ходу переняла тон прохладной любезности, который я приберегала исключительно для первого «алло» в ответ на телефонный звонок. Клара советовала мне никогда не брать трубку самой, а если уж так случилось, отвечать холодновато и отстраненно, пока не выяснится, кто звонит.

Именно мелочи, что вошли у меня в привычку, явились для Моники откровением. На моем примере она училась тем маленьким хитростям, уловкам и приемам, которые придают жизни более цивилизованный вид. Например, я вела скрупулезный учет своих вечеринок, фиксируя все: какое блюдо и какой напиток пришлись конкретному гостю по вкусу, а какие он полностью игнорировал, с кем он предпочел общаться и кого избегать. Таким образом я могла обеспечить каждому из своих знакомых наибольший комфорт, предоставить максимум удовольствий.

Клара подчеркивала: очень важно, чтобы гость ощущал себя желанным, видел, что его ценят. И наоборот, когда она бывала приглашена, то перед событием непременно посылала хозяйке редкие цветы, давая возможность украсить ими стол, а после — какой-нибудь подарок, чаще всего хорошую книгу, к которой прилагала несколько слов благодарности. Она взяла себе за правило по возвращении ложиться в постель только после того, как позаботится, чтобы наутро все это было доставлено хозяевам дома. Клара никогда не забывала дней рождения своих друзей. Ее подарки отличались не ценой, а значимостью и всегда бывали кстати.

Другой чертой Клары, которую я находила достойной восхищения, было то, что она не понимала деления на «стоящее» и «нестоящее». В ее лексиконе не было словосочетаний вроде «подлинно китайский фарфор» или «настоящее рейнское». Это относилось и к людям. Кто бы ни переступал порог ее дома (будь то низший по рангу сотрудник Муниципального музея, где она входила в совет директоров, или член сената), он удостаивался одинакового обращения. Клара жила в соответствии с непреложным правилом: или ты леди, или нет, и это никак не зависит от того, с кем общаешься.

— Если хочешь грубить в моем доме, — говорила она, — то начинай с меня, но никак не с моей прислуги.

Она дала мне тысячу бесценных советов о том, как сделать дом уютнее. Подчас эти советы были обескураживающе просты, вроде того, что по осени хорошо ежедневно печь в духовке на медленном огне яблоки — это наполнит помещения восхитительным ароматом. Хотя у нее был личный секретарь, она всегда писала приглашения и отвечала на них сама. Истинное величие — это простота, говорила она. Простота и безыскусность. Большой штат слуг в каждом доме не мешал Кларе стремиться к уединению и любить тишину. Ее прислуга умела скользить тенью.

— Знаешь, что такое роскошь? Это вернуться в комнату, покинутую пять минут назад, и увидеть, что все подушки заново взбиты.

Клара умерла в возрасте восьмидесяти пяти лет, оставив в моей жизни невосполнимый пробел. Ничто не могло заменить мне нашу дружбу, интеллектуальную близость, общность интересов. Мне не хватало ее ласкового присмотра, неизменного великодушия, а главное, ее искрометного, порой едкого юмора, и я нашла способ вернуться в те благословенные времена, повествуя о них Монике.

Я рассказала о Кларе и о том, сколько она для меня значила, описала ее похороны в соборе Святого Иоанна в Дивайне и погребальную службу, вошедшую в разряд величайших событий нью-йоркской светской жизни. Не только близкие, друзья и знакомые, бесчисленные почитатели и последователи, но и разного рода знаменитости, политики, финансисты съехались со всего света, чтобы отдать последнюю дань уважения покойной. Для нескольких поколений Клара Уилман была средоточием всего лучшего в культурной и социальной жизни Нью-Йорка.

Поскольку мы с Моникой всюду появлялись вместе, не удивительно, что начались пересуды. Как когда-то обо мне и Кларе, о нас говорили, что мы больше, чем просто подруги. Истина, однако, состояла в том, что в нашей близости не было ничего интимного. Проще говоря, мы не были любовницами. То, что возникло и созрело между нами, в восемнадцатом веке называлось amitie amourese, или «нежная дружба». Такого рода отношения в разное время связывали Марию Антуанетту с некоторыми из фрейлин, только в ее случае это помогало облегчить боль брака, так и оставшегося неосуществленным, а в моем приносило радость общения с подругой моложе годами, давало шанс по-юношески болтать, смеяться, делиться маленькими тайнами.

Каждая новая дружба несет в себе шанс оказаться единственной и неповторимой — идеальной. Это большое искушение. Мы с Моникой были родственные души. Она отличалась от остальных моих подруг именно тем, что выделяло и меня. Интеллектуально и эмоционально мы были настроены на одну и ту же волну. Хотя я была привязана к Бетти и Джун, интересы у нас были разные, и дружба заложилась в основном на базе долгого знакомства. Что касается Итана, с которым меня роднила как раз общность интересов, мы так редко встречались, что о крепких узах дружбы не было и речи. Этим летом мы вообще не виделись: он отправился в Патмос, к своим монахам, пополнить запасы мудрости.

В обществе, где незазорно выболтать чужой секрет просто так, за ленчем, Моника де Пасси казалась опечатанным сейфом. Я делилась с ней тем, на что никогда не решилась бы даже намекнуть ни Бетти, ни Джун, ни Итану, а она в ответ секретничала со мной, и от этого наша дружба крепла. Мы привыкли доверять друг другу свои тайны, свое мнение обо всем и вся, в том числе о людях, с которыми были вынуждены общаться в силу необходимости, но которых на деле не выносили. Мы часто шутили, что, возьмись кто-нибудь подслушивать наши разговоры, нас давно уже символически забросали бы камнями.

Нэнси, мой личный секретарь, еще в начале лета взяла расчет, чтобы отправиться в круиз вокруг света. Для меня ее уход был полной неожиданностью, и я задалась было вопросом, откуда у нее деньги на подобное предприятие, но решила, что меня это не касается. Уговоры ничего не дали, осталось только выплатить Нэнси вознаграждение за безупречную службу и пожелать всех благ, хотя ее расчет ставил меня в затруднительное положение.

Узнав об этом, Моника предложила вести мою корреспонденцию и счета, пока не найдется замена. Сначала я отказалась из чувства неловкости (как-никак она оставалась на положении гостьи), но графиня настояла на своем — это было наименьшее, чем она могла отплатить мне за доброту.

Я брала Монику с собой повсюду: в клуб, на вечеринки, в кружок чтения. Вот где она по-настоящему блистала! Мы собирались у некоего Лона Фаттерли, англичанина и в прошлом декана Оксфордского университета, проводившего лето в Саутгемптоне под предлогом работы над книгой (помнится, это было собрание нелепых силлогизмов). Лон пришел в восторг от начитанности Моники, да и остальные тоже. Мы как раз обсуждали «Мадам Бовари», и она заворожила нас экскурсом в область чувств и натуры Эммы, проведя параллель с собственным видением этого образа Флобером. Даже Бетти, по непонятной причине не выносившая графиню, была потрясена ее блестящим анализом.

В середине июля, во время регулярной утренней прогулки по пляжу, Моника задала мне неожиданный вопрос. Мы прохаживались по нагретому солнцем песку, местами прямо по мелководью, когда она вдруг спросила:

— Джо, Бетти говорила тебе что-нибудь обо мне?

Это была опасная тема, потому что Бетти только и делала, что говорила, причем плохое. Любое упоминание о Монике заставляло ее насторожиться.

— А почему ты спрашиваешь?

— Она меня ненавидит.

— Ну, ты скажешь!

— Я знаю, что ненавидит. У нее есть для этого веская причина.

— Правда? — Я остановилась и всмотрелась в лицо Моники. — Какая же?

— Джо! Обещай никогда никому об этом не упоминать! А еще лучше поклянись!

— Послушай, мы уже давно заключили соглашение, что унесем в могилу все, что услышим друг от друга.

Моника помолчала, глядя в сторону горизонта.

— Настоящая причина, по которой мне пришлось оставить дом Бетти, это… словом, Гил за мной приударил.

— Шутишь! — Я была шокирована.

— Нет, не шучу. Это поставило меня в очень неприятное положение. Понимаешь, я успела привязаться к Бетти, да и она была ко мне добра, и вдруг все рухнуло. Разумеется, я сразу сказала Гилу, что это недопустимо. Он не настаивал, но… как ты всегда говоришь, Джо? «Но» чаще всего имеет решающее значение. Бетти… она нас застала.

— Боже правый! Ах ты, бедняжка!

— Значит, она не упоминала об этой истории?

— Ни словом! Как бы тебе сказать… Бетти… она о тебе не слишком хорошего мнения и не скрывает этого, но никогда не говорила, что за кошка между вами пробежала. Если честно, мне трудно представить Гила ухаживающим, тем более за гостьей.

— Наверняка Бетти с тобой согласна. Когда она застала нас, по ее лицу я поняла, что винит она только меня. Она уверена, что Гил просто ответил на мои знаки внимания к нему. — Моника усмехнулась. — Можешь себе такое представить? Связаться с женатым — этого только не хватало! Ни за что на свете! Ко всему прочему Гил Уотермен не в моем вкусе. У него такой масленый взгляд…

Я знала Гила много лет, и хотя его взгляд никогда не казался мне масленым, это, вне всяких сомнений, был весьма привлекательный мужчина с тем налетом особой обходительности, что отличает процветающего коммерсанта. Он был очень эрудированным в области искусства и обладал талантом выискивать в Богом забытых углах творения великих мастеров, заполучать их по дешевке и потом за бешеные деньги перепродавать богатеям и знаменитостям. Я никогда не заподозрила бы в Гиле ловеласа, но…

Пресловутое «но». Внезапно у меня в памяти всплыл разговор с Бетти. Та жаловалась, что в последнее время Гил выезжает по делам значительно чаще, чем прежде. Хотя они казались счастливой парой, годы наблюдений привели меня к такому выводу: со стороны невозможно сказать, удачен брак или нет, и нет никакого смысла размышлять на эту тему — раздумья такого рода стоят не больше, чем светские пересуды за чашечкой кофе.

Я не знала, как реагировать на откровения Моники. Прежде всего я любила Бетти и сочувствовала ей. Что касается Гила, хотя мне по-прежнему было трудно представить его в роли женского волокиты (я привыкла считать, что выгодная сделка имеет в его глазах куда большую привлекательность, чем самые пылкие объятия), усомниться в словах Моники означало бы счесть ее лгуньей. Зачем выдумывать такое? Это совершенно не в ее интересах.

Некоторое время мы шли молча. Я кожей ощущала дискомфорт своей спутницы.

— Это признание делает тебе честь, — сказала я наконец.

— Мне нужно, чтобы ты все знала, Джо. Между нами не должно быть секретов.

— Спасибо, — улыбнулась я.

Мы повернули к дому.

— Как вы с Люциусом познакомились? — помолчав, спросила Моника.

В свете только что прозвучавших откровений казалось несправедливым просто взять и пересказать одну из общепринятых версий, даже более правдивую. Если Моника хотела быть со мной скрупулезно честной, мне следовало ответить ей тем же, разве нет? К тому же тайна была уже слишком давней, чтобы повредить моей репутации.

— Прошу, и ты не передавай другим то, что я сейчас скажу. Не то чтобы это имело большое значение, но никто не знает, как мы познакомились с Люциусом. Даже Бетти или Джун.

Моника остановилась и посмотрела на меня открытым, честным взглядом.

— Джо, если ты хоть на миг сомневаешься во мне, лучше не говори ничего! Я не хочу, чтобы ты потом пожалела о своих признаниях. Если наша дружба даст трещину, я… я умру!

Эта тирада еще больше укрепила мое доверие к Монике, и вот так, в одно обычное утро, секрет моего знакомства с Люциусом перестал быть нашей тайной. Я рассказала все, даже то, как ловко мой муж одурачил всех, пользуясь простым фокусом: скрывай то, что в этом не нуждается.

— Когда Рут умерла, я долго чувствовала себя виноватой, хотя и знала, что это не так, — закончила я свой рассказ.

— Она так и не узнала о вас?

— Трудно сказать. Вряд ли. Обманутая женщина может не знать наверняка, но она чувствует. Ведь так?

— Пожалуй, — согласилась Моника. — Лично я бы догадалась, если бы Мишель мне изменил. А ты?

— Сейчас не такое время, чтобы думать об измене — Люциус слишком болен. Да это и не его стиль. Он трудный, но верный муж.

— Он без ума от тебя, это видно.

Итак, для Моники не осталось во мне ни крупицы тайны. Да и как иначе? Я обожала ее, доверяла ей безоговорочно, и так должно было оставаться всегда, даже в Нью-Йорке. Ни одной из нас не хотелось, чтобы она вернулась в Париж к печальным воспоминаниям и стандартной квартирке в многоэтажном панельном доме (все, что она могла себе позволить после смерти мужа). Мы перебрали занятия, которым она могла бы себя посвятить. Мне казалось, что наилучшим выбором, раз уж Моника так хорошо знает язык, будет работа переводчицы, но ей самой хотелось быть ближе к миру искусства. По ее словам, еще до скандала Дик Бромир предлагал ей в этом деле свою помощь, однако сейчас казалось бестактным обременять его чужой проблемой. К счастью, я знала кое-каких авторитетов в этой области, глав таких крупных аукционных залов, как «Чапелз», «Кристиз», «Сотбиз» и прочее. В летнее время связаться с ними было сложно — все разъехались в отпуска, — но Моника заверила меня, что спешить некуда.

Скандал вокруг Бромира затянулся на все лето. На исход его уже делались ставки, разговоры не утихали. Дику было предъявлено обвинение в сокрытии доходов от сделок с заграничными партнерами, а также в махинациях с личным имуществом, которое он проводил через свою риелторскую фирму как стороннее. Люциус пытался объяснить мне, что в этом криминального, но сколько я ни вдумывалась, так и не поняла. Для таких тонкостей моего интеллекта не хватало. Так или иначе, общественное мнение сводилось к тому, что, во-первых, если недостаточно хитер, чтобы выкрутиться, то нечего и браться за… ну, за что он там взялся; во-вторых, пусть даже все ежедневно занимаются махинациями похуже, не пойман — не вор, а если дал себя поймать, то сам виноват.

Разумеется, злорадство тщательно прикрывалось лукавым сочувствием.

— Я так беспокоюсь за беднягу Дика! — говорили кругом. — Вы не знаете, как обстоят дела?

Что означало: «Есть какие-нибудь новые, еще более ужасные подробности? Я сгораю от желания их услышать!»

В «Уолл-стрит джорнэл» появилось две статьи с анализом ситуации, в которую попал Дик, и последствий для его компании. По прогнозам акции должны были опуститься вниз, однако этого не случилось — они несколько упали, так что Бромиры могли по-прежнему задавать грандиознейшие званые вечера во всем Нью-Йорке. Триш видели у «Пирса» покупающей очередную охапку драгоценных побрякушек. Она пригласила к себе английского представителя ООН с супругой и дала в их честь гала-обед, не уступавший ужину, что недавно был дан в мою. Все с нетерпением ждали, когда же Дик пойдет ко дну, но он упорно оставался на плаву и как будто даже свыкся с таким положением дел. Он и не думал принимать близко к сердцу мнение недоброжелателей. Казалось, он даже не замечает их выпадов в свой адрес. Он напоминал поплавок, безмятежно скачущий на кругах, что расходятся от бросаемых камней.

Август был уже в разгаре, и время начинало поджимать. Для Моники наступил момент принятия решения. Деньги (то немногое, что она имела при себе) практически закончились. Наилучший способ остаться в Америке на законных основаниях — брак. Когда я об этом заикнулась, Моника высмеяла меня, но по крайней мере дала понять, что мысль об отношениях с мужчиной ей не противна и что она в принципе не против завести знакомство. Я тотчас развила бурную деятельность с целью свести ее с одним из знакомых холостяков и для начала взяла в клуб «Бич», где они роились как пчелы. Стоило моей протеже выразить хоть малейший интерес, я тотчас приглашала потенциального супруга пообедать с нами. Единственным результатом, однако, стали развеселые пирушки, в ходе которых выяснилось, что найти в Нью-Йорке гетеросексуального мужчину (даже тупого, нищего и урода) так же трудно, как настоящую черную икру.

В полном отчаянии я решила сосватать Монике Нейта Натаниеля. Нейт был одним из тех вечных холостяков, что числятся в разряде тайных гомосексуалистов, на деле являясь совершенно нормальными. Это помогает не только уклоняться от брачных уз, но и водить знакомство с интересными замужними дамами — мужья без проблем отпускают их в оперу и на балет в обществе мужчины, которого считают совершенно безвредным, в то время как он куда опаснее обычного жиголо. Я знала женщин, находивших Нейта неотразимым, хотя для меня самой секрет его обаяния так и остался тайной за семью печатями. Мое мнение о нем не менялось с той самой минуты, когда нас друг другу представили. Его самоуверенность пришлась мне не по вкусу еще до того, как он вынудил меня подписать нелепый брачный контракт.

Нейт Натаниель был, как иногда говорится, БАП — «белый англосакс, протестант», то есть элита, хотя и происходил из обедневшей семьи. Он посещал надлежащие учебные заведения: Чоут, Принстон, юридическое отделение в Гарварде; возглавлял журнал «Ло ревью» и один летний семестр отработал клерком в Верховном суде. Ум его казался мне настолько юрким и изворотливым, словно нарочно созданным, чтобы обходить проблемы вместо прямой лобовой атаки на них. Нейт умел видеть ситуацию под всеми углами сразу. Можно ли удивляться тому, что это был превосходный адвокат?

Люциус рано заметил Нейта и взял его под крыло — думаю, я знаю почему. Всем, что имел, он был обязан себе и только себе. Сын медсестры и фармацевта из Куинса по фамилии Слаттери (при первой же возможности он «облагородил» ее), Люциус с детства завидовал таким, как Нейт и ему подобные. Поняв, что этот идеал недостижим, он приблизил его к себе по-иному, сделав Нейта чем-то вроде приемного сына, тем более что родной сын ожиданий не оправдал.

Люциус-младший — или «малыш Люциус», как его чаще называли, — застенчивый и неловкий мальчик, вырос в замкнутого угловатого юношу. Вот какое определение давал ему мой муж: чудо природы, помешанное на рыбе. Отчасти это было верно: Люциус-младший получил диплом океанографа. Когда молодой человек перебрался в Майами, мой муж вздохнул с облегчением. Меня очень огорчало, что он использует наш брак как предлог для дальнейшего отчуждения с сыном.

Нельзя сказать, чтобы жизнь Люциуса с Рут совсем не задалась, но это был унылый брак. Долгие годы он отдавал себя карьере, тешил честолюбие в надежде, что это заменит ему радости личной жизни, но чем больших успехов добивался, тем сильнее ощущал пустоту. Свое хроническое недовольство он списывал на злополучного Люциуса-младшего.

Что до меня, то мне скорее нравился этот тихий задумчивый юноша и возмущало то, что можно относиться к единственному ребенку с таким откровенным презрением. Но что я могла поделать? Попытки сблизить этих двоих ни к чему не привели: Люциус превращал семейные встречи в ад для всех, разнося сына в пух и прах в многословных монологах. Казалось, сам вид Люциуса-младшего выводит его из себя. Измучившись, я прекратила попытки.

Нейт Натаниель, напротив, действовал на моего мужа умиротворяюще. Просто удивительно, до чего они ладили друг с другом. Полагаю, Нейт высоко ценил деловые качества Люциуса и блеск его интеллекта, однако подлинным связующим звеном была Рут, которую он просто обожал, — урожденная Рут Бирсман, дочь преуспевающего банкира, который финансировал первое деловое предприятие Люциуса. Они познакомились на втором курсе института: молодой человек с прекрасными способностями и Рут, добросердечная, но более ничем не примечательная. Так о ней говорили все. Если верить Бетти, она одевалась, как корейский иммигрант, а фигурой напоминала фритюрницу. Все это, однако, не помешало ей заменить Нейту мать (по крайней мере так утверждал Люциус), и тот тяжело переживал выпавшие на ее долю испытания.

Описать взаимоотношения Люциуса и Нейта не так-то просто. Благодаря моему мужу Нейт жил с иллюзией неразделенной власти, а Люциус благодаря ему — с иллюзией принадлежности к элите. Каждый ревностно оберегал свой иллюзорный мирок, а значит, и того, на ком он зиждился. Можно сказать, они были повязаны одной веревочкой, и не исключено, что в этой веревочке была нить, которая намертво крепила их узы. За двадцать лет брака я не осмелилась сказать ни единого слова против Нейта Натаниеля.

Нейт приезжал к нам на каждый День труда, но когда мне пришло в голову, что они с Моникой могут друг другу понравиться, я решила пригласить его пораньше. Мне казалось, что, дав им возможность сблизиться, я еще больше приближу Монику к себе.

Нейт охотно принял приглашение и явился к нам в ближайшие выходные.

Глава 5

Жарким августовским днем, в послеобеденный час, Нейт вошел в комнату, как фрегат входит в гавань — на всех парусах. Он сиял улыбкой и сыпал любезностями, а за ним шлейфом тянулась аура «милого друга». Он был в белых парусиновых брюках, удобно разношенных мокасинах и розовой майке и нес саквояж, откуда, как рукоять боевого топора, торчала ручка теннисной ракетки. Когда это соответствовало его интересам, Нейт был вполне обаятельным, хотя я находила его шарм слегка натянутым и неестественным, как у подростка, которому приходится хорошо себя вести. Наше продолжительное знакомство научило меня еще и тому, что можно недолюбливать человека и тем не менее находить его занятным. Впрочем, я ни с кем не делилась этим открытием.

— Повсюду пробки — кошмар! — провозгласил Нейт с подчеркнутым изысканным акцентом, которому старательно подражал. — Ну и куда же меня поместит леди Джо?

— На третий этаж, в голубую комнату. Оставь саквояж, его отнесут.

— Как? — Нейт изобразил вытянутое лицо. — Не в домик?

— Там занято.

— О! У нас то и дело важные гости! Кто на сей раз? Опять особа, приближенная к императору?

Это был прозрачный намек на случай трехлетней давности, когда мне пришлось выселить его из домика для гостей ради Никки Трубецкого, отдаленного потомка русского царя Николая II.

Пока Нейт смешивал себе джин с тоником, Моника вернулась с послеобеденной пробежки. Она впорхнула в комнату, вся блестящая от испарины, в низких спортивных трусах и высоко сидящем топе. Нейту хватило одного взгляда, чтобы потом весь вечер следовать за ней, как преданная гончая. Это не принесло заметных результатов — Моника на него не клюнула. В разговорах со мной она называла его не иначе как «эта розовая игуана».

Я и сама находила, что в Нейте есть нечто от рептилии, но только в его сущности, а никак не во внешности. Он был мужчина что надо — густая светлая шевелюра, зеленые глаза и нечто задорное, мальчишеское во взгляде. С ним держались настороженно (людей отпугивала манера Нейта вставлять в разговор неожиданные колкие замечания), но он умел и понравиться. Он был умен, богат и интересен в обществе, где не так-то просто встретить человека разнообразных достоинств.

Тем не менее Моника осталась к Нейту равнодушна. Ее обращение с ним временами граничило с грубостью. Это не оттолкнуло Нейта, как раз наоборот. Все выходные он старался расположить Монику к себе: усердно развлекал, приглашал то поплавать, то пробежаться, то сыграть в теннис, обещал повести на заседание Верховного суда и до тошноты замучил рассказами о двух своих выступлениях по телевидению. Он старался ради того, чтобы остаться с ней наедине.

В конце концов Нейту удалось навязать ей партию в нарды. Моника предложила ставку в пять долларов очко, Нейт охотно согласился, и они устроились у бассейна за компанию с Люциусом. Графиня не только мастерски играла, ей еще и везло. Готовясь бросить кости, она неуловимо менялась, в ней появлялось что-то хищное. Броски выходили один к одному, и Нейт, помнится, заметил, что она могла бы зарабатывать таким способом на жизнь. Люциус скрипел зубами и ерзал на стуле при каждом ее удачном броске. Мало-помалу и Нейт утратил непробиваемый вид — он не любил проигрывать, как и мой муж.

Кончилось тем, что Моника ощипала их обоих, выиграв что-то около трех сотен. Интересно, что это лишь подогрело пыл Нейта. Когда она поднялась, извинилась и собралась пойти к себе, он бросился за ней. Немного погодя можно было видеть, как эти двое прохаживаются по лужайке, болтая и смеясь. От меня не укрылась внезапная перемена в их отношениях. Казалось странным, что можно вот так вдруг сменить гнев на милость — и это после всего, что Моника говорила о Нейте за глаза.

— Тебе не кажется, что Нейт наконец встретил женщину своей мечты? — обратилась я к Люциусу.

— Что за чертовщину ты несешь? — рявкнул тот и посмотрел пронизывающим взглядом.

Его реакция удивила меня еще больше, чем перемена в Монике.

— Я только хочу сказать, что Нейт, судя по всему, подружился с Моникой. Он уже два дня ходит за ней хвостом. Ты не заметил?

— Это не твоего ума дело, Джо!

— Да что с тобой такое? — не выдержала я. — На что ты злишься? Каждый из них тебе нравится, и я думала… я думала, ты обрадуешься, что они спелись.

— Прекрати сводничать!

— Монике пора как-то устроить свою жизнь.

— Почему это пора?

— Чтобы остаться в Америке.

— Не вижу, какая здесь связь.

— Пойми, она не может жить с нами всю оставшуюся жизнь! Не то чтобы я возражала, конечно. Для меня радость принимать ее под своей крышей.

Люциус посмотрел на меня очень странным взглядом.

— Так она тебе в самом деле нравится?

— Что за вопрос? Конечно, нравится. А тебе разве нет?

— В общем, да… — сказал он нерешительно.

— Я думала, ты от нее в восторге, даже с учетом твоего отвращения к проигрышу. Кстати, сколько ты ей должен за сегодняшнюю игру?

Он не слушал, глядя в пространство. Чуть погодя, с тяжким вздохом, он произнес:

— Ты никогда не жалела, что у нас нет ребенка?

Надо признаться, я опешила.

— Боже мой, Люциус, ты сегодня такой странный!

— Не знаю, не знаю… Когда я наблюдаю за вами с Моникой, то невольно думаю, что из тебя вышла бы хорошая мать.

Мое изумление перешло всякие границы, и рот открылся сам собой.

— Ну, знаешь! Что бы ты там ни думал, я не настолько стара, чтобы годиться ей в матери!

— Жаль, что я не был малышу Люциусу хорошим отцом…

— Еще не поздно это изменить, — осторожно заметила я, вклиниваясь между ним и подлокотником парусинового шезлонга.

До сих пор Люциус не заговаривал ни о чем подобном, а если на эту тему заикалась я, он прихлопывал мои слова как муху. Я погладила его седую гриву и заглянула в глаза, какие-то беспокойные. Мне хотелось понять, что навело его на такие мысли, но он уклонился от ласки и отвел взгляд.

— Когда подумаешь о гадостях, которые могут случиться с ребенком в этом безумном мире…

— Что такое, милый?!

— Ничего… абсолютно ничего. — Он опять вздохнул, еще более тяжко. — Я просто задумался, вот и все. Можно тебя кое о чем попросить? Не суй свой нос в чужие дела.

— Например?

— Для начала не превращайся в сводню.

— Ох, ради Бога! Моника сказала, что не прочь устроить свою жизнь, и мне показалось забавным, что Нейт так на нее реагирует. Что же, мне и смотреть на них воспрещается?

— Послушай, Джо, я устал. Хочу вздремнуть.

Люциус начал с усилием подниматься из кресла. Я вскочила, чтобы помочь ему.

— Я провожу.

— Перестань суетиться! — крикнул он, выставив руку вперед ладонью так резко, что я отпрянула.

— Я просто хотела пройтись с тобой.

Он одернул рубашку, поправил шорты, тщательно разгладив морщинки.

— Однажды нам придется сесть и серьезно поговорить.

— О чем? — спросила я рассеянно, все еще переваривая предшествующий диалог.

— Не знаю… о переоценке ценностей.

— А их нужно переоценивать?

— Видишь ли… — Люциус запнулся и развел руки с таким видом, словно не находил слов. — Ну, не важно.

Он потащился к дому, я смотрела ему вслед. Все это было в высшей степени странно и не похоже на моего мужа. Поразмыслив, я списала это на усталость и чересчур долгое пребывание на солнце и выбросила из головы вплоть до следующего утра, когда Люциус вызвал меня в библиотеку.

Он сидел на диване в белой рубашке-поло и шортах, из которых ноги торчали, как две жерди с острыми выпуклостями коленок. Руки были сложены на набалдашнике трости черного дерева, с золотым тиснением, которой он иногда пользовался при ходьбе. У окна, как могучая статуя, стоял Каспер, по обыкновению глядя в пространство.

— Садись, — сказал Люциус, как только я вошла. — Нам придется кое-что обсудить.

Я уселась рядом, довольно настороженно, и он передал мне письмо. Оно было от Эдмона Норбо, директора Муниципального музея.

«Дорогая Джо!

Счастлив уведомить, что картина Фрагонара, которую мы вместе смотрели во время нашей последней встречи, была выставлена на продажу — в точности как мы и предполагали. Дирекция немедленно связалась с владельцем, и переговоры завершились к обоюдному удовлетворению. Думаю, вам будет приятно узнать, что покупка вполне уложится в сумму один миллион долларов, указанную в вашей дарственной на текущий год. Вам, как обычно, остается лишь скрепить обязательство подписью.

Передайте мои искренние симпатии Люциусу — я слышал, он быстро поправляется. В сентябре, по возвращении, мы с Кристин будем счастливы увидеться с вами обоими.

С глубочайшим уважением, Эдмон».

— Ну и что? — спросила я, возвращая письмо мужу.

— Как ты собираешься выполнить это обязательство? Где возьмешь деньги?

— Где и всегда — у тебя.

— Только не на этот раз. В этом году у меня другие планы.

— Какие?

— Не важно. Денег не будет — и дело с концом!

— У тебя финансовые проблемы?

— Никаких. Просто я больше не намерен кормить музеи. Они уже вытянули из моего кармана достаточно средств.

От неожиданности я громко расхохоталась.

— Что за нелепость! Откуда же тогда я возьму деньги? Своих у меня нет.

— Значит, придется позвонить Эдмону и объяснить, что картина ему не достанется.

— Но, дорогой, уже слишком поздно… — Я не могла поверить своим ушам. — Сделка совершилась!

— Прости, Джо, но я не имею к ней никакого отношения.

Люциус отложил письмо, опустил очки со лба, раскрыл газету и спрятался за ней, а я осталась сидеть с открытым ртом и круглыми глазами. Пауза затянулась.

— Люциус, — заговорила я, оправившись от первоначального шока, — я чего-то недопонимаю? Что происходит? Это, случайно, не относится к переоценке ценностей, на которую ты намекал вчера у бассейна? Если так, то выполнять свои обязательства — разве это не высшая ценность на свете?

— Речь идет о твоем долге, Джо, — сказал мой муж, выглянув из-за газеты, — но не о моем. Я не давал никаких обязательств.

— Ты же поддерживал все мои начинания!

— Да неужто? Я нес их как ярмо, Джо, но сегодня утром проснулся и сказал себе: а пошло оно все к такой-то матери! Мой список ценностей составлен не мной, а кем-то другим, и скверно отредактирован! За каким чертом мне помогать музеям? Уж лучше тогда вспомнить о людях!

— Ну и помогай на здоровье! Отличная и благородная идея. Но обязательство было дано еще в конце прошлого года, и ты о нем знал. Я обещала это сделать как член совета директоров и должна — понимаешь, должна! — выполнить во что бы то ни стало!

— Нет.

— То есть как это нет?!

— А вот так. Я предпочитаю пустить деньги на что-то более полезное. И конец дискуссии.

Люциус снова закрылся газетой.

Сеть благотворительных организаций и учреждений Нью-Йорка можно условно разделить на три части, примерно как Галлию времен Цезаря: на фешенебельную (то есть модную, популярную в высшем свете), нефешенебельную и всеобъемлющую. К фешенебельной относятся старейшие и наиболее уважаемые сообщества, ориентированные на культуру и искусство, такие, как Нью-Йоркская публичная библиотека, Метрополитен-музей, Музей современного искусства, Балет города Нью-Йорка, «Метрополитен-опера», «Карнеги-холл» и, разумеется, Муниципальный музей. Нефешенебельные организации, чересчур многочисленные, чтобы их перечислить, заняты помощью ближнему и проблемами повседневной жизни, в том числе нищетой, жестоким обращением, недостатком образования, профилактикой и лечением болезней. Последняя категория охватывает все остальное, от вымирающих видов животных до кое-как перебивающихся музеев и выставок, от танцевальных марафонов до театров одного актера. Время от времени какое-то нефешенебельное направление может найти богатого и влиятельного спонсора и войти в моду, как это случилось с кампаниями против рака груди и в защиту собак.

В то утро мне пришло в голову, что неожиданный поворот Люциуса в сторону нефешенебельной благотворительности — это запоздалая вспышка вины по отношению к Рут, активно помогавшей домам престарелых (к моменту нашей встречи Люциус ненавидел эту сферу всеми фибрами своей души, поскольку инстинктивно тянулся к блеску и славе мира светского и фешенебельного). Я могла его понять и верила, что он вполне серьезен в своих намерениях, но это не меняло положения дел.

— Дорогой, в следующем году, ради Бога, вкладывай деньги во что захочешь, хоть в застройку Луны, я и слова не скажу. Но сейчас нам придется купить картину.

— Еще раз повторяю, это твое обязательство, Джо. Ты и выполняй, — раздался голос из-за газеты.

Мне стоило труда сохранить хладнокровие.

— Если я не сдержу слова, то буду вынуждена выйти из совета директоров. Это будет настоящий скандал!

— Меня это не волнует.

— Люциус! Будь добр, отложи газету! Это не тот вопрос, от которого можно отмахнуться!

Он медленно и неохотно опустил газету.

— Тебя не волнует. Что именно? Что будет скандал или что моя репутация будет пущена на ветер?

Какое-то время муж смотрел на меня странно пустым, безжизненным взглядом. Я понятия не имела, о чем он думает, и потому продолжала, кусая губы, чтобы не сорваться на крик:

— Пойми, если я буду публично унижена, тем самым будешь унижен и ты. Из года в год я даю обязательство на определенную сумму денег, и всем известно, что это твои средства. Милый, в чем дело? Я чем-то огорчила тебя или обидела? Или происходит нечто такое, о чем я не имею ни малейшего понятия?

Голос мой сорвался. Люциус отвернулся к окну.

— Смотри на меня, я же с тобой разговариваю! — Я поняла, что больше ни секунды не могу держать себя в руках. — В чем дело?

Мой муж резко повернулся. Его яростный взгляд заставил меня проглотить все приготовленные слова.

— «В чем дело?! В чем дело?!» — передразнил он скрипучим, как у попугая макао, голосом. — Я скажу тебе, в чем дело, Джо! Дело в вещах! Тебя больше волнуют неодушевленные предметы, чем живые люди! Наша жизнь нашпигована вещами: картинами, мебелью, обязательствами «на определенную сумму»! А меня, мать твою, уже блевать от них тянет!

Он судорожно взлохматил волосы и снова отвернулся к окну. Я подумала: да он сошел с ума! Наша коллекция, Галерея Слейтер дарит радость и удовольствие множеству людей, это наше общее наследие, в определенном смысле ребенок, которого мы так и не завели. Это наш вклад в процветание нации! Люциус знал все это так же хорошо, как и я, и хотя на словах старался преуменьшить значение галереи, небрежно отмахивался от ее громадной стоимости и исторического значения, я знала: он всего лишь верит, что пренебрежительное отношение к собственным заслугам помогает снискать величие.

Это было чуточку нелепо, потому что уважение и почет он завоевал как раз благодаря Галерее Слейтер. Именно она стала свидетельством его вкуса, его истинной значимости, и все это благодаря мне. Мало кто слышал о Люциусе Слейтере при Рут. При мне он стал известен почти как коронованная особа. Да, я приобретала все это на его деньги, но и он воспользовался моими способностями. Возможно ли лучшее партнерство?

Учитывая все это, я не могла понять теперешней позиции Люциуса.

— Один Бог знает, что на тебя нашло, — сказала я, поднимаясь, — но я выполню обязательство, даже если придется заложить все, что есть в этом доме.

— Ну и черт с ним, какая разница…

— Как это понимать? Впрочем, не важно. Скажи, ты заплатишь по обязательству или нет?

— Ладно, — произнес Люциус с тяжелым вздохом.

— Обещаешь?

Он что-то буркнул в знак подтверждения и снова взялся за газету. Я наклонилась, чтобы его обнять.

— Не пугай меня так больше, милый. Впредь я не стану давать обязательств без твоего согласия.

Позже, вспоминая этот разговор, я не раз удивлялась тому, как ловко Люциус обвел меня тогда вокруг пальца. Он заставил меня вымаливать то, что само собой разумелось, а выпросив, еще и быть благодарной.

Глава 6

Через несколько дней Джун пригласила меня на чай. Для меня было большим облегчением хоть ненадолго покинуть дом — перемены в настроении мужа начинали меня изматывать.

День выдался сырой и прохладный, так что Джун пришлось разжечь камин. Ее дом напоминал антикварную лавку. Здесь было негде ступить от инкрустированных столиков, пухлых диванов, всевозможных безделушек. На мой взгляд, это было все, что угодно, только не «домик на пляже» (так это гнездышко называлось у моей подруги). Клара говаривала, что подлинная элегантность — это когда личный вкус гармонично уживается с полным комфортом. Здесь о комфорте речи не шло, но Джун обожала свой огромный и нескладный дом.

— У нас с Бетти сегодня утром был серьезный разговор, — сказала она, налив мне травяного чая, который пила всегда, несмотря на то что он пахнул коровьим навозом. — Я пообещала, что буду нема как рыба, но с тобой, Джо, скрытничать не могу — ты наша подруга.

Я собралась с духом.

— Джо, дорогая, я понимаю, что доносчику — первый кнут, но… ты должна знать, какие идут слухи.

— Какие?

Лицо Джун сморщилось — очевидно, ей было нелегко продолжать.

— Джо… каковы твои отношения с Моникой?

Ага, вот оно что. Я подозревала, что Бетти и Джун ревнуют меня к новой подруге, и потому заранее подготовилась к нападкам на нее. Отставив чашку, я не без вызова скрестила руки на груди.

— А в чем дело?

— Ну… не знаю, в курсе ты или нет, но Бетти выставила ее из дома, потому что она подъезжала к Гилу.

— Это Бетти так сказала?

— Она подслушала их разговор. Моника откровенно ему навязывалась.

Джун вгляделась в мое лицо, ища реакции, но мне совсем не хотелось предать доверие Моники. Оставалось только сидеть, как египетский сфинкс, не говоря ни слова.

— Ты как будто не удивлена, — осторожно заметила Джун.

— Если Бетти права, это ужасно.

— Если? — Моя подруга сузила глаза. — Интересно, что тебе наболтала эта… Ну же, Джо! Я вижу, у вас был разговор. Что именно она говорила?

— Ничего, — солгала я.

— Джо! — Она поставила чашку. — Мы дружим так долго! Я знаю, когда ты говоришь правду, а когда нет. Ты что-то скрываешь…

Я подумала, что мне еще ни разу не удалось увильнуть от ответа в разговоре с Джун.

— А не может быть, что Бетти все неправильно истолковала?

— Боже ты мой! — Моя подруга сердито тряхнула головой. — Ну и авантюристка, ну и штучка! Пари держу, она тебе сказала, что это Гил за ней ухаживал.

Я сочла за лучшее промолчать.

— Сказала или нет? Можешь не отвечать, и так ясно. А все потому, что рано или поздно ты должна была услышать эту историю от одной из нас. Эта дрянь решила пустить тебя по ложному следу!

— Мы обе знаем, что Бетти не склонна преувеличивать, — с иронией заметила я.

— Кому ты поверишь, Джо? — спросила Джун, внимательно вглядевшись в меня. — Тем, кого знаешь полжизни, или той, с кем знакома без году неделя? Очнись! Это змея! Ты что, совсем не понимаешь, что происходит?

— Нет. Сделай одолжение, объясни.

— Джо, я тебя очень люблю…

— Ложка меду в бочку дегтя? — рассердилась я. — Не надо преамбул насчет вечной дружбы, просто изложи суть дела.

— Как хочешь. Суть — это Моника и Люциус.

Надо признать, ей удалось меня ошарашить. Я не ожидала ничего подобного.

— В каком смысле?

— Всем известно, что у них роман.

— Тогда почему я первый раз об этом слышу? — Я хохотнула.

— Потому что так устроен мир. — Джун снова поднесла к губам чашку. — Мы с Бетти долго спорили, говорить или нет, и решили, что ты не услышишь этой новости от нас. Но потом я подумала: будь это Чарли, я бы предпочла знать. Мой тебе совет, Джо, поскорее избавься от этой гадины.

Я покачала головой, не зная, как быть дальше. Неприятно стать мишенью для сплетен, но поскольку у меня не было и тени сомнения в том, что все это чистейшая ерунда, я решила по крайней мере извлечь из этого удовольствие.

— Как же я могу избавиться от Моники, если мы живем «шведской тройкой»?

— Ха-ха-ха! — Джун возмущенно закусила губу. — Тебе смешно? Лучше отнесись к этому серьезно и будь начеку.

— Прежде всего у них нет ни шанса, — сказала я, посерьезнев. — Ты уж мне поверь. Чтобы согрешить, надо для начала остаться наедине, а этого просто не бывает. При Люциусе неотлучно находится Каспер, а я почти не расстаюсь с Моникой. Выброси из головы то, что я не могу назвать иначе как гнусной сплетней. Дик Бромир все еще не в тюрьме, вот наш кружок и заскучал. Их хлебом не корми, дай только позлословить!

— Отлично! Как знаешь. — Джун хмыкнула, но было видно, что она не верит мне. — Только потом не говори, что тебя не предупреждали.

— А чего ты ждала? Моника — моя подруга, а не Люциуса! Они практически не общаются, лишь изредка перекидываются словом!

— Вот! Вот оно! — с торжеством сказала Джун, так грохнув чашкой о блюдце, что фарфор задребезжал. — Да ведь всем известно, что как раз это и есть главное доказательство! Заведя интрижку, двое первым делом перестают общаться на людях!

— Джун, ни о каком романе нет и речи! — возразила я, сердясь все больше. — Люциус не способен к интимной жизни, а если бы и был, не стал бы рисковать! Для него это смерть!

— Я жалею, что начала разговор, — сказала Джун, чопорно поджав губы, и поскольку всегда оставляла последнее слово за собой, проворчала под нос: — Самый большой слепец — рогоносец…

Это привело меня в настоящую ярость.

— Ты уже забыла слухи двухмесячной давности?! Тогда говорили, что у Моники роман со мной! Нам приклеили ярлык лесбиянок! Ты и этому верила?

— Ах, оставь! — отмахнулась Джун. — Те слухи было настолько нелепыми, что их никто не воспринимал всерьез.

— Эти еще глупее!

Моя подруга снова поджала губы и приподняла брови, и это воплощенное благочестие окинуло меня уничтожающим взглядом и окончательно вывело из состояния равновесия.

— Моника — чудесный человек и хорошая подруга! — повторила я сквозь зубы. — Все лето она помогала мне, не жалея сил! Думаешь, легко быть женой инвалида? Люциус столько настрадался, что до сих пор не может опомниться! Настроение ни к черту, он то и дело ко мне цепляется, а порой даже угрожает всякой ерундой! И так целое лето! А где, скажи на милость, все это время были мои лучшие подруги?

— Ну, знаешь! — огрызнулась Джун. — Мы тебе звонили каждый день, прямо-таки навязывались с помощью! Ты сама не захотела! Из-за нее, чтобы не нарушать вашу идиллию!

— Так вот о чем на самом деле речь! — воскликнула я, ткнув в ее сторону пальцем. — Вам не по вкусу моя новая дружба! Если так, у меня для вас есть отличная новость! Я дружу с Моникой и буду дружить, и придется с этим смириться как вам с Бетти, так и Люциусу! Вы все ревнуете, он в том числе, теперь-то я это понимаю!

— Дурочка, — невозмутимо сказала Джун. — Это создание, объект твоей пылкой защиты, никогда не было тебе другом.

— А ты, Джун? Ты мне друг? По-твоему, дружба состоит в том, чтобы вываливать на голову сплетни?

— Я сделала это исключительно из добрых чувств к тебе.

— О! — Я встала, дошла до двери и обернулась только на самом пороге. — Помнишь, чем вымощена дорога в ад?

Вопрос повис в воздухе. Ничего не оставалось, как выйти. В машине я с треском хлопнула дверцей, откинулась на сиденье и поймала в зеркальце над стеклом свое отражение. Я была прямо-таки багровой от гнева, и неудивительно: близкая подруга повела себя как последняя сплетница. Мне и в голову не приходило, что Джун нравится раздувать ссоры.

Существует два прямо противоположных взгляда на вопрос, делиться ли с подругой слухами о том, что у ее мужа роман на стороне. Немало женщин полагают, что это их первейшая обязанность по долгу дружбы, зато другие совершенно уверены: нет, ни в коем случае! Я придерживаюсь второй точки зрения. На мой взгляд, брак — это нечто большее, чем принято думать. Брак затягивает. Не потому ли одни жены старательно закрывают глаза на все признаки измены, чтобы не оказаться с ней лицом к лицу? Не потому ли другие знают все и мирятся с происходящим? А как насчет третьих, таких, как я, кто ни сном ни духом не подозревает о том, что творится прямо у них под носом, и не воспринимает предостережение как искреннюю попытку помочь?

* * *

Когда я повернула на подъездную аллею, время близилось к пяти. Все машины были на месте, кроме одной — Каспера, потому что это был его выходной день.

Я поднялась по ступеням. Вошла в дом.

В холле было безлюдно. Тишину нарушало только тиканье старинных часов на промежуточной площадке лестницы. Серый день бросал на интерьер угрюмый отсвет — казалось, что промозглая сырость просачивалась и внутрь.

Я как раз просматривала стопку корреспонденции на серебряном подносе, занимавшем круглый столик в углу, когда вошла миссис Матильда с вазой ярких цветов. При виде меня ее морщинистое лицо озарилось улыбкой.

— С возвращением, миссис Слейтер!

— Спасибо, миссис Матильда. Вы не видели графиню де Пасси?

— Нет, мэм.

Голос экономки мгновенно заледенел, как бывало всегда при упоминании о Монике. Водрузив вазу рядом с подносом, она отступила на шаг, чтобы полюбоваться букетом.

— А что мистер Слейтер?

— Его я тоже не видела.

Я отклонила предложение выпить чашку чаю и отправилась в домик для гостей на поиски Моники. Однако уютный коттедж оказался пуст. Между тем свинцовый оттенок неба предупреждал о том, что собирается дождь. Где же тогда все? Мне вдруг показалось, что в воздухе носится что-то зловещее.

Поразмыслив, я вернулась к бассейну и почти дошла до него, когда послышался невнятный звук, нечто среднее между возгласом и птичьим криком.

Почти сразу звук повторился — приглушенный, словно оборванный…

Откуда он?

Я напряженно прислушалась. Все было тихо. У бассейна никого. Я пошла было дальше к дому, но вдруг уловила целый ряд звуков, похожих на возню. На этот раз я поняла, что они доносятся из беседки для переодевания в греческом стиле, с широким патио по фасаду и двумя секциями, мужской и женской. Над каждой дверью висела фарфоровая табличка ручной работы с соответствующей надписью, в данном случае «Rois» и «Reines» (короли и королевы).

Я приложилась ухом к двери под надписью «Rois». Оттуда доносились глухие ритмичные звуки наподобие отдаленного тамтама или рывков попавшего в западню животного. Я опасливо приоткрыла дверь, памятуя о том, как несколько лет назад в кабинку забрался больной бешенством енот. Внутри царил густой сумрак, и зрению понадобилось несколько секунд, чтобы приспособиться. Я оглянулась и увидела Люциуса. Он был голый, с полотенцем вокруг бедер.

— Джо! — прошептал он.

— Прости, милый, я не знала…

Я запнулась, сообразив, что он не один. В крохотной кабинке находился кто-то еще. Моника. Она стояла чуть в стороне и запахивала белый купальный халат.

Я услышала свой собственный голос словно со стороны.

— Что это значит? Моника, что?..

Она отвернулась.

Люциус потянулся ко мне и коснулся руки, но в тот же миг выпрямился, качнулся назад и прижал обе ладони к сердцу. Лицо его исказилось почти до неузнаваемости. Хватая ртом воздух, кашляя, давясь и дергаясь, он осел на пол как тряпичная кукла. Полотенце свалилось.

— Воздуха!.. — хрипел он, извиваясь на голубой плитке пола. — Воздуха!..

Я рухнула на колени и схватила его в объятия, растерянно покачивая, как ребенка, а он комкал на мне одежду, тянул к себе и между рыбьими зевками выталкивал из себя что-то вроде: «Дай мне… дай…» — что-то, чего я не понимала. На лице его стремительно сменяли друг друга страх и раскаяние, из глаз от усилия сделать вдох катились слезы, и, что еще ужаснее, они лезли из орбит. Щеки из бурых стали лиловыми и темнели тем больше, чем шире разевался рот в бесполезных зевках.

Я наконец опомнилась и крикнула Монике:

— Беги скорее, звони в «скорую»!

Помню, как она стояла тогда в белом махровом халате, со скрещенными руками, и снисходительно смотрела на нас сверху вниз, как наблюдают за бабочкой, что из последних сил трепыхается в наглухо закрытой банке. Ее бесстрастное лицо навсегда отпечаталось у меня в памяти. Я не сразу поняла, что она не собирается бежать за помощью, а поняв, вскочила, бросилась к дому и уже через пару минут кричала в телефонную трубку:

— Мой муж! У него инфаркт! Скорее, скорее!

Передав адрес, я вынуждена была опереться на край стола, сотрясаемая сильнейшей нервной дрожью. Мысль о том, что помощь уже в пути, помогла мне собраться с силами и вернуться к беседке. Кабинка под надписью «Rois» встретила меня мертвым молчанием. Люциус, раскинув руки и ноги, лежал на голубом плиточном полу, выпученными пустыми глазами и оскалом зубов напоминая белую акулу на палубе рыбачьего судна. Моника так и стояла над ним.

— Он… — начала я и умолкла.

Она только пожала плечами.

Я смотрела на мужчину, который так долго был моим мужем, не желая понять, что он мертв. Я опустилась рядом с ним на пол, прижалась щекой к его лицу. Мои горячие слезы смешались с его ледяным потом.

— Ах, Люциус, Люциус! — говорила я сквозь рыдания. — Только не покидай меня! Только не покидай!

Когда я поднялась, Моники уже не было.

Глава 7

«Скорая» отвезла Люциуса в Саутгемптонскую больницу, где его с диагнозом «мертв к моменту прибытия» сразу поместили в морг. Потрясенная до глубины души, я все никак не могла осмыслить тот факт, что человека, с которым прожила двадцать лет, которого любила до последней минуты, больше не существует. Казалось, что он где-то рядом и вот-вот вернется; мысли то и дело устремлялись к нашему общему прошлому.

В этот мучительный период я горько оплакивала Люциуса, искренне сожалела о его уходе и категорически отказывалась принять очевидное. В промежутках между рыданиями миссис Матильда сообщила, что, как только «скорая» увезла тело, Каспер помог графине с вещами. Она уехала в такси — куда, осталось тайной.

Разумеется, я мысленно возвращалась и к ужасным минутам смерти Люциуса, но даже складывая в сознании кусочки увиденного, не хотела быть категоричной. Разговор с Джун я просто вычеркнула из памяти. Невозможно было смириться с тем, что я обманута людьми, которым больше всего доверяла, особенно Люциусом. Хватало и того, что жизнь моя без него опустела, я была просто не в состоянии осмыслить его измену и твердила себе: наверняка есть какое-то разумное объяснение тому, что эти двое находились в одной кабинке в полуголом виде.

Масса дел, которые неизбежно следуют за каждой смертью, на некоторое время отвлекли мое внимание от неприятного предмета. Печальная новость становилась известной все большему числу людей, друзья и знакомые приносили свои соболезнования. С Патмоса позвонил Итан и сообщил, что вылетает первым же рейсом. Бетти, Джун и Бромиры по очереди оставались в доме, от моего имени принимая звонки отовсюду. Это вызывало ощущение нереальности — все те, кто пару месяцев назад звонил, чтобы поздравить меня с днем рождения, сейчас, почти в том же порядке, по очереди осведомлялись о том, когда будут похороны.

На несколько дней, в компании Джун, Бетти, Триш и Требора Беллини (в числе прочего он оформлял церкви для погребальных служб), я погрузилась в подготовку к похоронам. Не было ни малейшего желания возводить их в ранг светского события, но в Нью-Йорке смерть имеет веское право голоса. Всем хотелось поучаствовать, покрасоваться у гроба и тем самым показать, насколько они были близки покойному и вдове. Места на церковных скамьях шли нарасхват. Пришлось попотеть, чтобы никого не пропустить и не обидеть.

Люциус не был благочестив. Пестрота вероисповеданий в семье сделала его убежденным атеистом, и он часто говаривал, что предпочитает быть похороненным без всякой помпы, на любом из пяти участков, которые заранее приобрел на Саутгемптонском кладбище. Похороны, однако, устраиваются не ради мертвых, а ради живых. Именно поэтому и я решила почтить покойного мужа надлежащей церемонией.

Из Флориды прибыл Люциус-младший с женой Ребеккой. По телефону я сообщила только о самом факте смерти его отца от инфаркта и оборвала разговор, не вдаваясь в детали. Молодая пара приехала во взятой напрокат машине, насквозь пропыленной, с притороченными сверху велосипедами и доской для серфинга. Выйдя, Люциус первым делом обнял меня. Прежде он никогда этого не делал, воспринимая как незваную гостью, добавочную преграду между ним и отцом. Такая перемена в отношениях заставила меня прослезиться. Я смутно угадывала, чем она вызвана — смерть отца, который никогда его не любил, сняла тяжкое бремя с плеч Люциуса-младшего. Теперь он был сам себе хозяин, никому не подотчетен.

Ребекка тоже держалась очень тепло, и я разместила их в домике для гостей, так и стоявшем пустым со дня бегства Моники. «Малыша Люциуса» я не видела с марта, когда он приезжал навестить отца в лечебнице, но он совсем не изменился — те же по-женски узкие плечи и широкие бедра, та же копна вечно взлохмаченных волос, кустистая борода и какая-то общая неухоженность в облике. Я не удивилась тому, что на похороны отца Люциус-младший явился в яркой гавайке. Других рубашек он не носил.

Однако Люциус-младший был добросердечен. Помимо телосложения, он унаследовал от Рут ее лучшее качество — чувство долга по отношению ко всему: к людям, обязанностям, к миру. Вместо того чтобы наблюдать подводную жизнь из окна батискафа, он учил детишек Майами тому, как много она значит для экологии и как важно ее беречь.

Ребекку — высокую, тонкую и угловатую, похожую на девушек Модильяни — все звали просто Бекки. Она ни в чем не уступала мужу. Консультант по профессиональной ориентации, она помогала способным детям бедняков пробиться в колледж.

Вечером накануне похорон мы поужинали втроем, причем Люциус-младший показал, что может быть душой компании. Он сказал, должно быть, больше, чем за все двадцать лет, что я его знала. Когда к концу обеда я вдруг расплакалась и объяснила, что мне не хватает его отца, он заметил: «Мне его недоставало всю жизнь».

Утром 9 сентября церковь Святых Сердец Иисуса и Марии едва могла вместить всех желающих. С обеих сторон алтаря стояли громадные букеты белых цветов. В который раз люди съехались со всех концов света, чтобы отдать последнюю дань одному из некоронованных королей Нью-Йорка. Суммарная стоимость тех, кто явился на погребальную службу, без труда покрыла бы национальный долг.

С Патмоса, опоздав из-за погоды, прибыл Итан, на редкость крепкий и загорелый.

Бетти оглядела Ребекку — ее сандалии, расшитое восточными фигурками бирюзовое платье-рубаху, серебряные подвески до самых плеч — и прошептала мне на ухо: «Это еще что за явление? Разоделась, как для шабаша!» Взгляд ее переместился на Люциуса-младшего с его грушевидной фигурой и нарядом не менее легкомысленным, чем у жены. «А этот — вылитая мамаша!»

Служба вышла короткой: всего две надгробные речи. Одну произнес Гил Уотермен, другую — Чарли Каан. Оба высказались лаконично, но красноречиво и с чувством. И неудивительно, ведь Люциус был их другом. Джанина Джонс, певица-сопрано, по чистой случайности гостившая в Саутгемптоне у друзей, исполнила «Расе, расе, Dio Mio» Верди, а также «День и ночь» Коула Портера из числа наших с Люциусом любимых произведений.

Я заметила, что на Люциуса-младшего, за все время службы не проронившего ни слезинки, начинают поглядывать.

Моника не появилась. Я задавалась вопросом — почему, а когда хор запел «In Paradiso» из реквиема Форе, вообще отвлеклась и мысленно вернулась к сцене в кабинке. Что же все-таки там произошло? В самом деле этому есть разумное объяснение или я просто хочу так думать? На Монике был халат, на Люциусе полотенце, но если ничего предосудительного между ними не было, почему ее нет на погребальной службе?

Я сидела, окруженная друзьями и знакомыми, под сводами церкви, в которой отпевали моего мужа, и во мне поднималось, врезаясь в душу, как акулий плавник в океанскую гладь, новое чувство — гнев.

Люциуса похоронили под плакучей ивой на одном из участков Саутгемптонского кладбища. День был сырой, унылый, со свинцовыми небесами, предвещавшими дождь, — в точности такой же, когда Люциус умер. В такую погоду трудно дышать, жаждешь грозы, чтобы насытила воздух кислородом. Группа самых близких: я, Люциус-младший, Ребекка, Уотермены, Кааны, Бромиры и Итан, немного постояв у свежей могилы, направилась домой, где остальные приглашенные присоединились к нам для поминок. Вот это Люциус одобрил бы без колебаний — он обожал многолюдные вечеринки.

Ален устроил «шведский стол» и приготовил все для большого чаепития: заварку на любой вкус и всевозможные бутерброды, в том числе с помидорами (Люциус предпочитал их всем остальным). Впрочем, народ больше налегал на спиртное. Как обычно в таких случаях, за шампанским, разговорами и общей суетой все скоро забыли о том, ради чего собрались. Появились улыбки, раздался смех.

Отсутствие Моники не прошло незамеченным. Первой на эту тему заговорила Бетти. По очереди жадно кусая от трех бутербродов сразу, она осведомилась со свойственным ей тактом:

— А где же графинечка? Почему этой чертовки нет рядом с тобой в минуту скорби?

— Она уехала.

И только. Так я надеялась защитить как собственное достоинство, так и доброе имя Люциуса. Людям ни к чему было знать подлинные обстоятельства его смерти. По моей версии, он получил инфаркт, переодеваясь после купания, и «скорая» прибыла слишком поздно.

Понятное дело, мне никто не поверил, и менее всех Бетти и Джун. Моя сдержанность в разговорах с ними намекала на то, что случилось нечто по-настоящему ужасное. Я и сама хотела поделиться и выплакаться на дружеском плече, но первый же намек на то, что я застала Люциуса с Моникой, вызвал бы такую волну пересудов, что в конечном счете я сама не узнала бы собственную историю. Если я не желала однажды услышать, что обнаружила мужа и лучшую подругу, когда они занимались любовью на полу, следовало держать язык за зубами.

Однако не прошло и недели, как однажды за ленчем у меня в доме Джун, патологически неспособная хранить что-то в тайне, вдруг брякнула:

— Джо, почему ты не сказала, что споткнулась об эту парочку, когда они трахались на полу?

Я подавилась салатом и раскашлялась.

— Откуда ты это взяла?!

— Все только об этом и говорят, — сообщила Бетти, в третий раз доливая себе вина. — Тьфу! Старая развратная жаба, вот он кто.

Меня осенило, что это всего лишь догадка, но я слишком устала для упорного отрицания. Я успела смириться с постыдной правдой и больше не заботилась ни о добром имени Люциуса, ни, если уж на то пошло, о собственном достоинстве. Мой угрюмый рассказ о случившемся явился не самой удачной приправой к ленчу. При каждом появлении прислуги я умолкала из осторожности, хотя прислуга обычно знает больше других.

— Предупреждаю, я не вполне уверена, что все именно так, как выглядело со стороны, и уж точно я ни об кого не спотыкалась! Просто… чем больше я об этом думаю, тем яснее вижу, что вы были правы. Джун, в тот самый день ты сказала, что эти двое завели интрижку прямо у меня под носом, а я отказалась поверить. Но вот я прихожу домой, нахожу их вместе в кабинке для переодевания и — что самое смешное — не верю даже тогда!

Джун, должно быть, потеряла дар речи от того, что так точно выбрала время для своих обличений. Так или иначе, я ждала вопля: «Вот видишь!», но его не последовало.

— Значит, теперь ты веришь? — уточнила практичная Бетти.

— Д-да… думаю, что да. Это очень нелегко.

— Но тебе, конечно, хотелось бы знать, сколько это продолжалось и как началось? — спросила Джун, опомнившись.

Я отодвинула тарелку, сложила салфетку и поднялась из-за стола. Я не видела смысла в болезненных раздумьях.

— Нет, не хотелось бы. Давайте перейдем в солярий и выпьем кофе там.

Мои подруги последовали за мной в залитое солнцем помещение.

— Наверное, стоит сказать себе: это было слишком хорошо, чтобы быть правдой, — заметила я за кофе.

— Да уж, правда никогда не бывает хороша, — согласилась Бетти.

Прошло десять дней. Сентябрь близился к концу, я вернулась в Нью-Йорк и сидела в библиотеке своей квартиры, у окна с видом на Пятую авеню, праздно наблюдая за полуденной транспортной пробкой в ожидании Нейта Натаниеля. Душеприказчиком Люциуса был Кредитный банк, а Нейт выступал как его представитель. Этим утром по телефону он объявил, что у него есть для меня новости.

Я продолжала одеваться в черное, но уже по привычке, поскольку утрата была омрачена гневом — моим теперешним постоянным спутником. У меня была масса времени, чтобы поразмыслить над обстоятельствами смерти Люциуса. Его предсмертные судороги снова и снова возникали в моем сознании, все больше напоминая зловещий видеоклип, в памяти всплывали мелочи, которым поначалу я не придала значения. Сознавая, что интрижка завязалась, быть может, с первых же дней и продолжалась все лето, воображая то, что предшествовало моему появлению в кабинке, я невольно вспоминала слова Джун: «Самый большой слепец — рогоносец!» Мой гнев, все более яростный, был направлен на Монику, а не на Люциуса, который, как и Гил (теперь я это знала), стал жертвой развратницы. Это она толкнула его на путь греха. Люциус не нашел в себе сил противиться чарам Моники.

Из окна квартиры, расположенной на пятнадцатом этаже одного из самых престижных зданий города, был еще и потрясающий вид на Центральный парк. Я устремила взгляд вдаль и подумала, что осенью парк напоминает лоскутное одеяло в красно-желто-коричневых тонах, протянувшееся до самого горизонта. Дни становились все короче, лето прошло, а с ним заканчивалась и самая долгая глава моей жизни. Вот-вот предстояло поставить в ней последнюю точку.

Из времен года в Нью-Йорке я больше всего любила раннюю осень, потому что она несла с собой открытие сезона в опере, балете, концертных залах — начало всевозможных интересных событий. Я думала о том, что это поможет примириться со вдовством, и прикидывала разные возможности, в том числе поездку в какие-нибудь экзотические места — это, как ничто иное, помогает проветрить мозги. Куда нацелиться?

Вошла миссис Матильда с известием, что прибыл мистер Натаниель. За ней по пятам следовал сам Нейт с кейсом в руке, в мрачном костюме-тройке и с еще более мрачным выражением лица. Оставив кейс у двери, он прошагал ко мне, взял мои руки в свои и поцеловал меня в щеку. Никогда еще я не получала от него столь теплого приветствия.

— Джо, ты прекрасно держишься, — сказал он без улыбки. — Нам предстоит трудный разговор.

Этот мелодраматический подход меня только раздосадовал. Смерть Люциуса давала нам возможность избавиться друг от друга. Насколько я успела изучить Нейта за двадцать лет, его это вполне устраивало. Чего ради продолжать спектакль, если единственный зритель ушел?

— Лучше давай поскорее со всем покончим, ладно?

Я указала Нейту на одно из красных велюровых кресел у камина, подождала, пока он усядется, и заняла соседнее. Опершись на подлокотники, он сложил руки перед собой, как молящийся в церкви, и опустил на них кончик носа. Зрелище вышло на редкость нелепое. В этой позе Нейт оставался долго, словно пытался собраться с мыслями. Я начала ощущать нетерпение.

— Так… с чего же начать… с чего?..

Чем дальше, тем больше мне хотелось, чтобы он ушел. В этот день меня ожидал ленч с давним другом из Европы. Я решила демонстративно игнорировать все театральные эффекты.

— Начни с того, когда завещание вступит в силу. Можешь назвать хотя бы примерную дату? Я подумываю об отъезде. Надеюсь, ты понимаешь, что мне не мешает сменить обстановку.

— Да… да, конечно… я понимаю… — Неожиданно Нейт посмотрел на меня пронизывающим взглядом. — Джо, насколько ты сильна?

— Что? — удивилась я. — Насколько сильна? Ну, с учетом последних событий… зови меня Титаном! А в чем дело?

— Тебя ожидает жестокий удар.

— Еще один?! Благодарю покорно!

— Этот будет похуже прочих.

— Только не говори, что я лишилась наследства, — заметила я легким тоном.

Нейт вздрогнул. Я насторожилась:

— Это шутка?

Все так же не сводя с меня взгляда, он медленно покачал головой из стороны в сторону. Горло у меня перехватило так, что я долго не могла сделать вдох.

— Что?! Нет, нет. Не может быть.

Теперь он кивал, все так же размеренно и молча. Я тоже умолкла, ошеломленная его известием. Последующие несколько минут все происходило очень медленно, как в невесомости.

Нейт поднялся. Проплыл к двери, где стоял в ожидании его кейс. Поднял его, проплыл назад к креслу и сел. Поставил кейс на колени, расстегнул замки, откинул крышку. Достал тонкую бледно-голубую папку и протянул мне. На папке черными буквами было вытеснено: «Завещание Люциуса Слейтера и его последняя воля». Так же медленно и плавно папка раскрылась в моих руках. Внутри находились два листа печатного текста за подписью Люциуса и трех свидетелей.

Время наконец ускорилось до обычного хода.

— Что это? Завещание? Нейт, это никак не может быть завещанием Люциуса! Я видела его, оно толщиной с хороший роман! Здесь какая-то ошибка!

Я бросила папку Нейту, он ее ловко поймал и снова протянул мне. Я отдернула руку.

— Никакой ошибки, Джо, — заговорил он, продолжая держать папку передо мной. — Как мне стало известно, Люциус отпечатал это сам, дома. За пару дней до смерти он был у Кевина Салливана. Я знаю Кевина, это превосходный адвокат, несколько раз я бывал у него для нотариального заверения. Документ, который ты видишь, выглядит коротким, но он составлен и заверен по всем правилам и, к несчастью для тебя, является абсолютно законным. По-твоему, я бы не проверил?

Пришлось взять папку и вторично открыть, но когда я попробовала прочесть напечатанное, ничего не получилось. Строчки расплывались, я просто не могла сосредоточиться. В голове звенело, окружающее подернулось серебристой дымкой, словно комнату заполнил туман.

— Не могу! Скажи, что там написано.

Сочувствие на лице Нейта уступило место смущению.

— Если вкратце, здесь сказано, что все имущество переходит к сыну покойного, Люциусу-младшему, и…

— Благотворительному фонду? — подсказала я, припомнив разговор насчет моего обязательства музею и намерения мужа иначе тратить деньги.

— Нет.

— То есть как это нет? Тогда кому же?

Нейт с шумом набрал в грудь воздуха.

— Графине де Пасси.

Потрясение было таким, что я окаменела в своем кресле, а Нейт опять начал качать головой, повторяя при этом как заведенный:

— Мне так жаль, Джо… мне так жаль…

Это продолжалось целую вечность, а я все не могла переварить услышанное. Как же это возможно?

В памяти всплыла сцена в кабинке для переодевания, и, словно вспышка, в сознании пронеслось: да ведь она убила его! Моника убила Люциуса. Заставила его изменить завещание, а потом убила — подло и хладнокровно. Любовная сцена была задумана, чтобы прикончить его!

Я вскочила, но тут же почувствовала сильнейшее головокружение. Ноги подкосились. Навалилась темнота.

Я рухнула на пол.

Глава 8

На следующее утро меня разбудил тихий, но настойчивый стук в дверь. Открыв глаза, я обнаружила, что лежу в своей кровати, в ночной сорочке. Занавески на окне были задернуты. Голова была тяжелой, как пушечное ядро. Смутно помнились визит доктора и таблетка успокоительного, после которой я, должно быть, проспала остаток дня и всю ночь.

В ответ на разрешение войти появилась миссис Матильда — как обычно, с завтраком на подносе. Певучим голосом с ямайским акцентом она объяснила, что «мистер Натан-и-Иль» (так его имя звучало в ее интерпретации) пришел опять. Не удосужившись прилично одеться, я выскочила из кровати, набросила халат и понеслась вниз по лестнице.

Нейт прохаживался по залитой солнцем гостиной. К сожалению, мое настроение не гармонировало с хорошей погодой. Глазам было больно даже от позолоты на мебели, и я предложила Нейту перейти в сумеречную курилку. Он последовал за мной в помещение, где любители изысканных сигар коротали время в обществе гигантской установки для увлажнения воздуха. Никто не был здесь целое лето, и все же в воздухе сохранился легкий аромат дорогого табака. Кожаные марокканские шпалеры с ручным тиснением, украшавшие стены, придавали курилке некоторое сходство с языческим святилищем или, может быть, скальным храмом. Даже днем здесь бывало сумрачно.

Мы с Нейтом заняли пару удобных кожаных кресел.

— Как ты, Джо? — осведомился он с наигранным участием в голосе.

— Лучше некуда. А ты?

— Глупый вопрос! Разумеется, мне очень жаль.

Я заметила, что нервно царапаю потертость на подлокотнике. Нейт тоже обратил на это внимание и прокашлялся.

— Сегодня я здесь затем, чтобы заполнить некоторые… м-м… пробелы. Во-первых, в соответствии с завещанием у тебя есть шесть месяцев на то, чтобы выехать из этой квартиры и из дома в Саутгемптоне.

— Думаешь, у меня нет и шанса?

— М-м… да, думаю.

— Боже мой, Нейт!.. — Я схватилась за голову. — Должно же быть какое-то средство… возможность! Да ведь я была женой этого человека в течение двадцати лет! Двадцати! Меня не могут просто выбросить на улицу!

— М-м… вообще-то могут. Если помнишь, в брачном контракте ты отказалась от всех прав на имущество супруга, в том числе в случае его смерти.

— Это было так давно!

— Контракт есть контракт.

— Ты же знаешь, Люциус обещал позаботиться обо мне иным способом — с помощью завещания! Господи, да если бы у меня была хоть тень подозрения, что такое может случиться!..

Я умолкла, впервые осознав все размеры собственной глупости.

— Что я могу сказать на это, Джо? Люциус нарушил обещание. Позволь, я продолжу. По контракту ты имеешь право на один миллион долларов.

— Этого миллиона все равно что нет, — сказала я с беспомощным жестом. — Он обещан Муниципальному музею.

— Но, Джо! — Нейт склонился ко мне участливо, как к тяжелобольной. — Ты уже облагодетельствовала этот музей сверх всякой меры. Никто не поставит тебе в вину, если ты отложишь выплату на какое-то время… или навсегда.

— Я не могу нарушить обязательство.

— Но при теперешних обстоятельствах…

— Нет никакого смысла это обсуждать, — перебила я. — Музей — вся моя жизнь. Я дала обязательство на определенную сумму денег, на основании этого была совершена сделка, и я… Нет! Я не могу и не стану нарушать слово!

— Что ж, дело твое, — вздохнул Нейт. — В завещании не оговариваются драгоценности, значит, они переходят к тебе.

— По крайней мере я сохраню ожерелье! — выдохнула я с облегчением.

— Да, ожерелье остается тебе, но все остальное… Любое произведение искусства, предмет мебели стоимостью выше тысячи долларов считается частью имущества покойного, которое, как тебе известно… — Нейт покашлял, — очень велико. Оценка будет делом сложным и продолжительным, так что пройдет немало времени до тех пор, пока ты сможешь заявить права на миллион долларов, положенный тебе по брачному контракту.

— Напомни, когда я обязана выехать из квартиры.

— В течение шести месяцев, начиная с четвертого сентября официальной даты смерти Люциуса.

— А почему именно шести? Кто этого требует?

— Завещание.

— Еще не вступившее в силу?

— Увы, Джо, это так, и срок отмеряется с момента смерти. Тебе придется выехать не позднее марта.

— Нейт, я буду оспаривать завещание! — решительно заявила я и отошла к окну. — Это несправедливо! Я еще могла бы понять, если бы Люциус оставил все деньги сыну или передал их в какой-нибудь фонд помощи бедным, но…

Я не смогла закончить фразу. Боже, как я была измучена! Я сама себе казалась выжатым лимоном и не могла оторвать взгляда от сплошного потока транспорта за окном.

— Я с радостью дам тебе все нужные имена, — послышалось за спиной, — но поверь, любой адвокат, если он чего-то стоит, скажет то же, что и я: ты проиграешь да еще и истратишь на процесс целое состояние.

Я оперлась руками на подоконник, потому что еле держалась на ногах.

— Это из-за тебя я никогда даже не попыталась изменить брачный контракт…

— Знаю, Джо, знаю. Если это тебя хоть немного утешит, я в ужасе от поступка Люциуса. Честное слово!

Я пропустила его слова мимо ушей, продолжая рассуждать тихо и монотонно — не для Нейта, а для себя.

— Мне казалось, так важно, чтобы вы оба поняли — я вышла за Люциуса по любви… Это ведь было именно так, понимаешь? По взаимной страстной любви. Я хотела доказать, что его деньги меня не занимают, что это не брак по расчету… и так оно было, Нейт. И вот теперь благие намерения так жестоко обернулись против меня! Я получила что хотела: доказала, что не зарилась на деньги Люциуса, он мне их и не оставил… Но вот что я скажу тебе, Нейт. Лишившись всего вот так, разом, я не горда собой, нет. Мне больно, что так вышло! Больно не потому, что у меня нет денег, а потому, что я осталась без счастливого прошлого. Предательство — вот что страшнее всего.

Не знаю, почему в своем горьком монологе я не упомянула Нейту о подозрениях насчет Моники. Возможно, потому, что никогда не доверяла ему. Впрочем, в тот момент я сомневалась и в собственных суждениях. Так или иначе, я оставила мрачные мысли при себе и молча следила за тем, как Нейт идет к двери.

— Что я могу сказать, Джо? — в десятый раз повторил он на пороге. — Мне очень, очень жаль, что такое случилось с тобой.

— А мне-то как жаль! — прошептала я.

Глава 9

Как всегда бывает в подобных случаях, скандал быстро стал предметом всеобщего обсуждения. Пресса ликовала, обгладывая такую сочную кость — ведь подлинной сутью этой истории было то, что богатые тоже плачут. Никакие деньги не могут защитить человека от удара в сердце, и следовательно, не в деньгах счастье. Можно было еще раз заверить бедняков, что им по-своему везет.

Разумеется, Нью-Йорк был на моей стороне. Меня снова и снова заверяли, публично и наедине, что графиня де Пасси теперь persona non grata и нигде не будет принята, когда наконец соизволит объявиться. Ничего другого я и не ожидала. Даже теперь, во времена до нелепости заниженных социальных норм и великой терпимости, мало кто рискнет первым пригласить в дом «женщину с клеймом», особенно в свете того, что я так недавно овдовела. Я ни словом не обмолвилась о том, что считаю Монику убийцей Люциуса, понимая, что столь серьезное, но голословное обвинение в лучшем случае подпортит мне репутацию, а в худшем — подорвет веру в мое здравомыслие.

Что касается завещания, Нейт отправил меня к особе по имени Патриция Маккласки, адвокату по профессии, известной своей бульдожьей хваткой. Я позвонила ей в Сагапонак, в летний домик, и вкратце обрисовала суть дела. У Патриции был низкий прокуренный голос с едва заметным бруклинским акцентом. Она выслушала меня внимательно, повторяя «та-ак… та-ак…», словно записывала каждое слово.

Поскольку в преддверии скорой разлуки с поместьем я почти все время проводила в Саутгемптоне, миссис Маккласки предложила не ждать возвращения в Нью-Йорк, а встретиться прямо у нее. И вот пасмурным днем в конце октября я затормозила перед ее домом на Бридж-лейн. На заднем сиденье, в папке, лежали документы, которыми меня снабдил Нейт Натаниель.

Дом миссис Маккласки вызывал ассоциации с симпатичной солонкой — светлый, под темно-серой черепичной крышечкой — и стоял на просторной лужайке, некогда служившей картофельным полем. Теперь эту безупречно ровную плоскость украшало несколько молодых деревьев. Повернув к дому, я заметила на крыльце женщину. Она высаживала в горшок какую-то зелень, но при виде меня вытерла руки о клетчатый фартук, помахала в знак приветствия и поднялась с колен.

— Патриция Маккласки, — представилась женщина.

По внешнему виду миссис Маккласки трудно было поверить, что она «адвокат с бульдожьей хваткой». Я представляла ее высокой и сухой, подобранной дамой, а передо мной стояла обычная женщина в косынке, воплощенная домохозяйка. Но рукопожатие у нее было крепкое, и глаза смотрели живо.

— Сюда, миссис Слейтер.

Она провела меня в гостиную, просторную и светлую, с дощатым полом, покрытым яркими дорожками, и мебелью больше удобной, чем стильной. Стены украшало несколько очень приличных картин с изображением местного ландшафта. Из проигрывателя неслась громкая оперная музыка.

— «Дон Джованни»! — вырвалось у меня. — Люблю эту вещь.

— Я ставлю ее, чтобы не забывать, какое дерьмо — мужчины, — заметила миссис Маккласки, убавляя звук.

Она указала на диван и налила нам обеим кофе из огромного термоса.

— Ну а теперь посмотрим, с чем мы имеем дело.

Я передала ей папку с копиями брачного договора и завещания Люциуса. Стоило миссис Маккласки посмотреть на бумаги, как лицо ее разительно переменилось, обрело деловой, сосредоточенный вид.

— Ничего, если я закурю? — спросила я (после долгих лет воздержания я снова вернулась к прежней привычке).

— Можете пускать дым прямо мне в лицо, — ответила она, не глядя подталкивая ко мне пепельницу.

Закурив, я молча следила за тем, как миссис Маккласки изучает документы. Наконец она отложила их, откинулась в кресле и погрузилась в раздумье.

— Ну что я могу сказать… разумеется, надо тщательно изучить возможности, а пока могу поделиться только своим первым впечатлением. Оно не слишком обнадеживает, миссис Слейтер. Брачный контракт составлен весьма компетентно: в нем нет спорных моментов и неясностей — иными словами, ни единой лазейки для того, чтобы его оспорить. Согласно этому документу, вы добровольно отказались от всех прав на имущество мужа, как имевшееся в наличии, так и потенциальное, если таковое появится. Вы отдавали себе отчет в том, что останетесь на бобах, если супруг не соизволит указать вас в завещании?

— Но я оставалась наследницей буквально до самой смерти Люциуса! Он изменил завещание за два дня до кончины!

— Он имел на это полное право, миссис Слейтер. Такое случается сплошь и рядом.

— Но как же так… это несправедливо! Вы только посмотрите на это завещание! Две жалкие странички! Первоначальное было толще, чем «Война и мир»!

— Да, жидковато. Но вполне законно… если только мы не найдем какой-нибудь зацепки. Скажите, в день подписания контракта вы представляли себе размеры имущества, от которого отказывались?

— Думаю, что да.

— Можно узнать, зачем вы это сделали?

— Чтобы доказать, что выхожу замуж не по расчету.

— Вот и доказали.

— Я доверилась Люциусу…

— А собственно, почему?

— Он обещал обо мне позаботиться…

Миссис Маккласки посмотрела на меня, как на умственно отсталую.

— Вы же не ребенок!

— Нейт уверял, что мне не о чем беспокоиться.

— Ах Нейт! — Она кивнула. — Нейт Натаниель, специалист по выкручиванию рук. Мне уже приходилось с ним сталкиваться. Видите ли, такого рода контракт обычно составляется с целью уберечь имущество от разбазаривания. К примеру, некто со слабым здоровьем женится на подозрительной особе, и, чтобы помешать совершить преступление…

— Или, наоборот, помочь… — перебила я.

— Бывает всякое, — засмеялась миссис Маккласки. — Подведем итоги: брачный контракт был составлен без малейшего изъяна — это раз; к нему прилагался полный список имущества будущего супруга, и вы были в курсе того, что он весьма состоятелен, — это два; вы добровольно, без малейшего нажима подписали контракт — это три. Этот документ является приоритетным по отношению к любому другому за исключением завещания, если таковое идет с ним вразрез. Как мы знаем, у вас не тот случай. Контракт вступит в действие в принудительном порядке с того самого дня, как вступит в силу завещание. К тому же, миссис Слейтер, в нем оговаривается сумма в миллион долларов, на которую вы имеете право. Поверьте, нет такого судьи, который счел бы вас полностью обобранной. Им что ни день приходится иметь дело с людьми, по-настоящему оставленными без копейки. У вас ведь нет детей?

— Нет. Я хотела, но… прошу, не будем в это углубляться! Люциус не был бездетным, у него сын от первого брака. Они никогда не ладили. Он оставил сыну меньше половины.

— Вы можете оспорить контракт, миссис Слейтер, но, если вас интересует мое мнение, выиграть вы не можете. Нейт Натаниель ставит точки над i не единожды, а дважды — для верности. Судебный процесс съест ваш миллион в два счета. Поскольку жизнь полна сюрпризов, я не стану отговаривать вас от этой затеи. Если хотите, используйте свой шанс, но учтите: у ответчицы будет не в пример больше денег на борьбу с вами. На вашем месте я востребовала бы свой миллион и забыла всю эту историю.

— Проблема в том, что этот миллион мне уже не принадлежит. Я дала обязательство на эту сумму Муниципальному музею. Придется платить.

— Почему это придется?

— Потому что это долг чести.

— Честь в наши дни — понятие растяжимое.

— Только не для меня.

— Вот как? — Миссис Маккласки одобрительно кивнула. — Восхищаюсь вашим благородством, миссис Слейтер, но увы, суд не примет его в расчет.

Три дальнейшие консультации с другими опытными адвокатами убедили меня в том, что миссис Маккласки права; завещания мне не оспорить. Только один из них, знаменитая ищейка с большими связями, сгоряча пообещал отсудить дополнительные пятьдесят тысяч, но уже на другой день пошел на попятную, сказав, что не может гарантировать даже этого. Когда на прощание он обратился ко мне с просьбой выпустить пресс-релиз о наших с ним встречах, я пригрозила, что подам в суд, если он посмеет сделать это.

Мысль о том, что Моника заграбастает все, не давала мне покоя. Остался Люциус-младший, моя последняя надежда. Как единственный сын и прямой наследник, он был наилучшим кандидатом в истцы. Вот только я понятия не имела, как он настроен, поэтому как-то утром отправилась в «Сьюард», захудалый отель на Мэдисон-авеню, где они с Ребеккой всегда останавливались из-за сравнительной дешевизны (на приглашение пожить у меня в квартире Люциус-младший ответил отказом — он не бывал там даже при жизни отца).

Номер находился на пятом этаже и был не очень уютным. Поскольку окна выходили на проезжую часть, там было еще и шумно. Стены, за давностью лет из белых ставшие серыми, служили унылым фоном для двух старомодных окон с линялыми ситцевыми занавесками. Ровное гудение ползущего по улице транспорта то и дело перемежалось пронзительными гудками и воем сирен.

Я выехала рано и застала Люциуса еще в халате, за кофе и утренней газетой. Он сообщил, что Ребекка сейчас на пробежке в Центральном парке, и был поначалу так сконфужен, что налил мне кофе в уже использованную (предположительно женой) чашку.

Я во всех подробностях объяснила Люциусу ситуацию и попросила выдвинуть иск против Моники. Он слушал вполуха и все время бросал взгляды в сторону отложенной газеты. Я упорно настаивала на своем, но чем дольше говорила, тем яснее видела: Люциус-младший смирился с тем, что большая часть состояния отца уплывет в руки авантюристки.

— Это все было подстроено, — сказала я наконец. — Моника уговорила твоего отца изменить завещание, а потом намеренно возбудила его так, что у него не выдержало сердце. Она прекрасно знала состояние его здоровья! Люциус! Даже если тебе нет дела до денег, неужели тебе безразлично, как умер отец?

Было заметно, что он сидит как на иголках. Он крошил тост и всем видом показывал, что хочет закончить разговор как можно скорее. На мой вопрос он буркнул:

— Мне все равно.

Наступила пауза. Люциус сунул в рот кусок тоста, пожевал, с трудом проглотил и запил холодными остатками кофе.

— Я потерял отца задолго до его смерти, — сказал он. — Если он хотел, чтобы все это досталось ей… что ж, пусть достается.

— Даже если его смерть — дело ее рук?!

— Ее рук? — Он склонил голову и посмотрел на меня с сомнением. — У отца было слабое сердце.

— И она это знала!

Мой испытующий взгляд натолкнулся на его равнодушные глаза. Неуклюжий, неухоженный мужчина поднялся, запахивая халат, и пошел к двери. Это был прозрачный намек. Я вдруг сообразила, что он опять заикается — привычка, исчезнувшая со смертью отца.

— Мы с Б-бекки собираемся вернуться во Ф-флориду. Держи меня в ку-ку-ку… короче, пиши!

Он открыл для меня дверь в узкий, цвета плесени коридор, и по его взгляду, по всей позе я поняла, что для него эта история уже закончилась. Я надеялась, что местью нелюбимого сына против деспотичного отца станет судебный иск, но он отомстил более жестоко. Ему было глубоко плевать, убит его отец или умер естественной смертью, главное было то, что он в могиле и больше не вмешивается в его жизнь.

Пришлось со смирением принять тот факт, что иск от моего имени обойдется слишком дорого. У меня было время поразмыслить, прикинуть и оценить истинные размеры случившегося. Я начала сомневаться в том, что раньше казалось само собой разумеющимся. Возможно ли, что Люциус всю жизнь скрывал от меня свое истинное лицо? Или я каким-то образом сама навлекла на себя беду? Я не замечала его недовольства и тем самым мостила для Моники дорогу в его постель?

Только теперь мне вспомнились слова матери: «Будь осторожна, Джоли Энн. История повторяется».

Кому, как не мне, было знать, что Люциус способен на чувственную одержимость. Когда-то его великой страстью была я. Если разобраться, я поставила точку на его браке с Рут точно так же, как Моника — на моем, только Рут сошла со сцены, умерев именно тогда, когда это было наиболее кстати, и дала мне возможность занять ее место. Люциусу и Монике трудно было надеяться, что я буду столь же покладистой.

Но как Моника сумела так далеко зайти? Что такого в этой французской штучке? Каким способом ей удалось так околдовать Люциуса, что после всего лишь двухмесячной связи ей досталось больше половины состояния? Он ведь был далеко не олух. Наоборот, трудно было найти более практичного человека, когда речь заходила о деньгах. Люциус расставался с ними только в том случае, если видел выгоду. Чтобы изменить завещание, одной забавы ему было мало. Осторожный, всегда скептически настроенный, он без труда вычислял тех, кто зарился на его деньги, и относился к ним разве что с презрением. «Говорят, деньги можно подхватить, как грипп, — любил он повторять. — Только не от меня!» Люциус не знал, что такое великодушие, и давал только в обмен.

Я просто отказывалась верить, что прелести графини де Пасси в глазах моего мужа стоили двести миллионов долларов.

Глава 10

Сразу после Нового года я вернулась в Саутгемптон, чтобы собрать вещи. Когда, с миссис Матильдой на соседнем сиденье, я ехала по знакомым местам, мной овладела ностальгия по прошлому. Но это чувство не было мучительно острым — январь изменил окрестности настолько, что я нашла в себе силы попрощаться с ними без слез. С подъездной аллеи особняк в холодном зимнем свете выглядел неприветливо, словно мой визит нарушил его уединение. Парк стоял голый, зябкий. В пожухлой прошлогодней траве виднелись участки темного зернистого снега — унылое свидетельство предновогодней метели. Даже очарование домика для гостей не устояло перед зловещей магией зимы. И все же так было легче и проще. Весной, в период цветения, я вряд ли смогла бы попрощаться с поместьем спокойно и довольно равнодушно.

Я пригласила миссис Матильду под предлогом помощи с вещами, а на деле потому, что доверяла ей безоговорочно и только при ней могла не скрывать своих чувств. Добродушная, неунывающая, работящая, она была мне опорой долгие годы семейной жизни. Теперь ее сочувствие и понимание стали той моральной поддержкой, которой мне недоставало. Я отбирала в основном то, что имело чисто сентиментальное значение. Нейт всячески подчеркивал, что я не имею права увозить ничего, кроме одежды и личных вещей, но я пошла наперекор ему и законам, забрав несколько гравюр из библиотеки и мой любимый севрский фарфор, принадлежавший еще императрице Евгении. Вместе с миссис Матильдой мы странствовали не столько по дому, сколько по прожитым здесь годам, вызывая в памяти то один эпизод, то другой. В четыре руки мы перебирали то, что я с горькой иронией назвала блистательными обломками моего прошлого, и даже сумели посмеяться, припоминая что-нибудь особенно забавное из того, что происходило под этой крышей. Что ж, думалось мне, по крайней мере я прожила двадцать чудесных лет.

Все шло гладко до тех пор, пока не настал час наведаться в домик для гостей. Я не могла переступить его порог, потому что живо помнила о той, что жила в этих стенах, и о том, как она со мной поступила. С горечью и обидой я сознавала, что очень скоро Моника войдет сюда хозяйкой. Я разрыдалась, стоя на ветру, таком холодном, что слезы замерзали на щеках. Старая экономка обняла меня за плечо, даже не пытаясь утешить, а вечером сама принесла из коттеджа два фарфоровых ведерка Марии Антуанетты. Я попросила отнести их обратно — их вид теперь был для меня невыносим.

Прежде чем покинуть дом навсегда, я спустилась к пустому бассейну и отворила дверь в кабинку с табличкой «Rois». Мне просто необходимо было еще раз заглянуть туда. Я стояла на пороге, глядя на голубую плитку пола, и в памяти всплывали события того дня.

Миссис Матильда дожидалась меня в машине. За всю дорогу до города ни одна из нас не произнесла ни слова.

Саутгемптон стал прошлым, настала очередь нью-йоркской квартиры. Бетти и Джун заглянули, чтобы приободрить меня в тот страшный мартовский день, когда я освобождала свой бывший дом, чтобы новая хозяйка — графиня де Пасси — могла вступить во владение им.

Примерно в середине этого тягостного занятия я решила сделать передышку. Бросая вызов обстоятельствам, в тот день я прямо на свитер надела ожерелье Марии Антуанетты. Это была единственная ценность, оставшаяся, так сказать, от несметных богатств, и я горько сожалела, что за двадцать лет не накопила побольше побрякушек. Жены поумнее так и поступают — это своего рода страховка именно от того, что выпало на мою долю.

Мой настрой вполне соответствовал выражению «а пошло оно все!», поэтому я открыла для гостей бутылку лучшего шампанского. Мне недоставало сноровки, и пена пролилась на персидский ковер. Я и не подумала бежать за тряпкой — это был уже не мой ковер, а значит, не моя проблема. Джун прихватила коробку моей любимой карамели в шоколаде, шедевр парижского кондитера Фуке. Это пришлось кстати: мы пили шампанское и закусывали конфетами.

Яркое мартовское солнце освещало лица моих подруг, безжалостно подчеркивая признаки старения. На щеках Джун кожа обтягивала скулы и была испещрена темными пятнышками, заметными даже сквозь тональный крем, а на шее у Бетти висела складками. Вид этих немолодых женщин, сидевших на желтом шелке дивана в своих безупречно скроенных костюмах, дорогих туфлях, с сумочками и перчатками в тон, вогнал меня в депрессию. Не потому, что Бетти испортила весь эффект массивной золотой брошью на лацкане пиджака, о нет. Благодаря им я впервые со всей полнотой ощутила, как сильно постарела сама. Наверняка и они размышляли над тем, как я изменилась и сильно сдала, и невольно думалось, что это не самый подходящий возраст, чтобы начинать все в жизни сначала.

Бетти и Джун пытались вести себя как ни в чем не бывало, но хватило их ненадолго. Невозможно было закрыть глаза на ужас ситуации.

— Как он мог? — спросила я, доливая бокалы. — Как мог не видеть, что она собой представляет? Не заподозрить, что готовит ему эта чемпионка по играм в постели? Как можно быть настолько слепым? — Я запнулась. — Ну, вообще-то я тоже ничего не подозревала…

Мои подруги украдкой обменялись взглядами.

— Что? — встрепенулась я. — Выкладывайте, в чем дело!

— Ничего! — поспешно ответила Джун.

— Если вы что-то знаете, то просто обязаны…

— Лично я ничего больше не скажу, — чопорно заявила она. — С меня хватит прошлого раза.

— Ладно, скажу я, — буркнула Бетти.

— Что ты скажешь?!

— Ничего она не готовила! Это все он!

— Кто? — спросила я, сбитая с толку предшествующим спором.

— Люциус.

— Что ты имеешь в виду?

Бетти долго и тщательно прокашливалась.

— Говорят, Люциус завел интрижку с Моникой задолго до того, как ты любезно взяла ее под крыло. В смысле значительно раньше до ее появления в Саутгемптоне.

Сплетня — это тамтам человеческих джунглей. В джунглях Нью-Йорка тамтам печально известен тем, что крепок задним умом.

— Я не верю! — отчеканила я.

— Вот! Вот! — с торжеством воскликнула Джун. — Ты не верила и тому, что у них вообще была интрижка. Вспомни, как все обернулось!

— Судя по всему, — продолжала Бетти, — они познакомились в Париже пару лет назад, когда ты уезжала в Австрию вот за этим ожерельем.

— Помнится, мы тебе советовали не оставлять мужа одного так часто, — сладким голосом заметила Джун.

— И вот еще что, — сказала Бетти, добивая меня. — Она жила в Нью-Йорке.

— Она никак не могла здесь жить! — запротестовала я. — Потому что зачем тогда было ломать голову над тем, как ей остаться в Америке? Я же начала кампанию, чтобы выдать ее замуж! Я даже додумалась до того, чтобы свести ее с Натаниелем!

— Ах, Джо! — Бетти покачала головой. — Она жила здесь почти год, с того времени как овдовела.

— Нет… нет! — Я отказывалась верить. — Этого не может быть!

Джун принялась кивать, как китайский болванчик.

— Догадайся, где именно она жила? — Бетти хмыкнула. — Это нетрудно. Вообще говоря, туда она и уехала от вас, там и ждет, когда ты отсюда отчалишь!

— Там — это где?

— Тебе понравится, — вставила Джун.

— В известном тебе здании на перекрестке Третьей авеню и Сорок четвертой улицы. Вот это, мать твою, совпадение!

Казалось, в мозгу у меня с треском взорвалась шутиха. Мозаика сложилась, все обрело смысл. Мысли понеслись, опережая друг друга в попытке объять всю до боли знакомую суть случившегося. Точно так же много лет назад Люциус поступил и со мной! Он искусно скрывал свои истинные отношения с Моникой, строя целую пирамиду лжи. Мои подруги понятия не имели о том, что и я узнала Люциуса задолго до того, как мы, по общепринятой версии, познакомились, что это он поселил меня в здание на перекрестке Третьей и Сорок четвертой. Им было не понять, что теперь картина укладывается в определенные рамки, но я-то сразу догадалась.

— Ты видишь, что настоящий виновник — Люциус, — подытожила Бетти. — Гил и я пришлись очень кстати в его махинациях. Как ловко он все спланировал!

— Откуда ты все знаешь? — поинтересовалась я.

— Что? Где она живет? Вообрази, она прислала мне приглашение на вечеринку. Вот это, я понимаю, наглость!

— Изабель Катрусс говорила Триш Бромир, что в Париже каждой собаке известно об интрижке Люциуса и Моники, — добавила Джун.

Изабель Катрусс, элегантная француженка, была любовницей известного финансиста и женщиной со связями. Много путешествуя, она была источником самых свежих европейских сплетен. Ей можно было верить.

Во рту у меня так пересохло, что мне едва удалось вытолкнуть из себя:

— И что же она рассказала?

Джун выпрямилась на стуле и заговорила проникновенным, приличествующим случаю тоном:

— Ну, для начала получается, что в Париже Люциус и Моника появлялись вместе еще год назад. Никто не придавал этому значения — ты знаешь французов, для них это простая повседневность, а Изабель не из тех, кто наушничает просто так, за здорово живешь.

— Ну и?..

— Она сочла нужным заговорить об этом только после истории с завещанием. Даже с точки зрения француженки это скандал!

Некоторое время я как помешанная бродила по комнате, обхватив голову руками и повторяя: «Нет, я не верю… я просто не верю…» Бетти и Джун наперебой сыпали еще какими-то подробностями, но голоса их звучали невнятно, как отдаленное эхо. Обессилев от бессмысленной ходьбы, я села в кресло в паническом замешательстве, постоянно таившемся где-то очень близко под внешним самообладанием, и уставилась в пространство. Бетти щелкнула пальцами у меня перед носом и прикрикнула:

— Эй, приди в себя!

— Почему? — прошептала я хрипло, борясь со вскипающей слепой яростью. — Почему ты впустила ее в свой дом?

— Черт возьми, да откуда мне было знать?! — ощетинилась Бетти. — Гил с Майклом дружили, а эта гадина умеет притвориться безутешной вдовушкой. Мужики на этот трюк летят как мухи на мед, вот и мой тоже купился. Что там Гил, я сама поначалу ей верила! Да и вообще, кто бы говорил, Джо!

— Пиранья, — вставила Джун, снимая с юбки несуществующую пушинку, чтобы не смотреть мне в глаза.

— Словом, я тоже попалась на эту приманку, — продолжала Бетти, — и, как результат, она пыталась подстелиться под Гила.

— А ты позволила ей обосноваться у меня!

— Позволь, позволь! — возмутилась моя подруга. — Не будем обвинять друг друга! Кому могло прийти в голову, что она займется немощным стариком?

— Да уж, девочки, — вздохнула Джун, — богатый мужчина вечно в опасности, до самой смерти.

— И даже после нее, — добавила я.

* * *

Когда Бетти и Джун ушли, я взялась за дело по-настоящему. Наполнив стакан чистым виски, я бродила по квартире и между глотками обдумывала полученную информацию.

Возможно ли, чтобы все было именно так? В самом деле Люциус повторил однажды уже удавшийся план или мои подруги опять тешатся беспочвенными слухами? Люди умеют сплести роскошный ковер из жалкого обрывка бесцветной нити.

Но сколько я ни пыталась отрицать очевидное, оно маячило перед мысленным взором как памятник моей глупости. Моника жила в моей бывшей квартире, и это никак не могло быть случайным стечением обстоятельств. С невольным мрачным смешком я вспоминала, как поначалу видела в этой женщине себя в годы молодости, не зная, до какой степени была права: Моника не только была очень похожа на меня — она явилась меня заменить. Вспоминала я и то, как много лет назад Люциус ругал при мне Рут, и задавалась вопросом, в каких выражениях позже он рассказывал Монике обо мне.

Истины ради стоит признать, что я в самом деле несколько пренебрегала мужем в последние годы, все больше погружаясь в светские обязанности. Мы превратились в пару актеров. Движимые чувством долга, мы каждый вечер наносили грим, надевали костюмы и выходили на сцену, но то, что нас когда-то связывало, постепенно исчезало из наших отношений. Мы утратили восхитительное чувство общности, участия в интересном заговоре против круга, в котором вращались. Светская жизнь помогала нам избегать друг друга насколько возможно. Мы променяли верность друг другу на лояльность к посторонним. Я намеренно игнорировала признаки отчуждения, но только потому, что верила (как оказалось, ошибочно): в любой момент мы можем вернуть прежние чувства. В конце концов, что такое брак? Два человека то отдаляются, то сближаются, снова и снова, в зависимости от обстоятельств. Я не видела в этом ничего страшного и хотя понимала, что мы с Люциусом стали слишком разными, продолжала его любить, нелепо уверенная в том, что любовь в конечном счете восторжествует.

Единственным положительным моментом перенесенного Люциусом инфаркта было то, что мы снова оказались вдвоем, почти постоянно рядом и значительно чаще наедине. Мне казалось тогда: вот оно, сближение! В точности как с моими родителями!..

Я стояла у подножия беломраморной лестницы и пыталась подытожить то, что случилось с моей жизнью. Теперь я казалась себе не просто хрупким и уязвимым, а почти нереальным созданием. Тяжело шагая вверх по широким ступеням, я мысленно воображала, как иду по ним вниз, чтобы принять гостей на очередной званый вечер. Тени прошлого окружали меня как толпа высохших мумий, парадом проходили передо мной, зловещие в своем безмолвии. Мне понадобилось двадцать лет, чтобы создать из ничего два великолепных дома и потрясающую коллекцию антиквариата, но для того, чтобы оказаться ни с чем, хватило нескольких месяцев. Я чувствовала себя не просто одинокой, но и жалкой, Как объект злой шутки.

В конце концов я побрела в спальню с намерением лечь и уснуть, однако вместо этого оказалась на балконе, откуда раньше, незаметная для других, любовалась восходом солнца. Чтобы выйти на узкий каменный полумесяц, пришлось раздвинуть двери, и в лицо мне ударил порыв холодного воздуха. Ветреный зимний закат быстро догорал. Я перегнулась через низкую балюстраду и заглянула в пустынный задний двор, отделенный от меня пятнадцатью высокими этажами. В приступе острой жалости к себе я думала, как это легко — прыгнуть вниз. Один шаг, один толчок — и все мои беды уйдут в небытие вместе со мной.

Я перегнулась еще больше. Пространство совсем не страшило меня, наоборот, оно словно манило к себе, как узкая пасть, которая поглощает мгновенно. В эти минуты мне было ясно: все, что со мной случилось, — это расплата. Рут тянется ко мне из могилы, чтобы наконец свести счеты.

Внезапно из спальни раздался окрик: «Джо!»

Ошеломленная, я чуть было не потеряла равновесие, но устояла и обернулась. В сумеречной спальне кто-то стоял. Послышался щелчок выключателя, и помещение озарилось светом.

Это была Моника.

— Ты!.. — прошептала я.

Целых полгода я не видела свою бывшую протеже — с Саутгемптона, со дня смерти Люциуса, — и только железное самообладание помогло не выдать своих чувств при виде ее (я привыкла смотреть в лицо тем, чей вид был мне ненавистен).

— Что это ты надумала, Джо?! — воскликнула гостья со смехотворным надрывом в голосе.

— Я любовалась закатом.

— Как дела?

— Великолепно благодаря твоим стараниям.

Лицо Моники омрачилось, уголки губ опустились, словно она хотела заплакать.

— Джо, ты должна мне верить! Я чувствую себя ужасно виноватой!

— Как мило с твоей стороны, — сказала я с ледяной усмешкой, проходя в комнату и задвигая за собой двери.

— Давай присядем и спокойно поговорим!

— Чего ради?

— Я хочу все объяснить.

— В смысле, как вы с Люциусом обобрали меня до нитки? Нет уж, уволь.

— Джо! — Моника села на кровать. — Хотя бы сядь!

Желание уйти, хлопнув дверью, уступило место настойчивой потребности выслушать ее версию случившегося. Зачем она вообще явилась? Я демонстративно уселась к трюмо — это была самая удаленная от кровати точка — и посмотрела на свою бывшую лучшую подругу.

— Я хочу, чтобы ты знала — это задумал он, не я!

— Вот как? В том числе то, чтобы ты его прикончила? — грубо уточнила я.

Моника была шокирована, по крайней мере внешне: она прижала руки к груди с таким видом, словно я нанесла ей смертельную рану.

— Джо!

— Только без театральных эффектов! Мы обе знаем, как все было.

— Нет, ты не можешь… не можешь думать, что… Боже! Джо, умоляю, только не говори, что ты и в самом деле в это веришь! Я бы никогда…

Моника прикусила язык, встретив взгляд, в который я постаралась вложить свое презрение. Закрыв лицо руками, она разрыдалась.

Вот так актриса, подумала я. Настаивать не было смысла — такие не признаются, мне просто нужно было, чтобы она знала, что я знаю.

Моника подняла на меня мокрые глаза и испустила тяжкий вздох.

— Люциус Слейтер получил то, чего заслуживал.

— Не буду спорить. Надеюсь, ты не считаешь, что и сама получила то, чего заслуживала? Двести миллионов — это многовато за один год работы.

— Джо, я бы отдала все, лишь бы снова быть твоей подругой! Я боготворю тебя! Прошу, не нужно меня ненавидеть!

Моника отерла щеки тыльной стороной руки. Сейчас она выглядела точь-в-точь как обиженная девочка. Я заговорила — ровным, размеренным голосом, настолько бесцветным, насколько сумела.

— Позволь мне объяснить, как обстоят дела. Нет, я тебя не ненавижу. Я не вижу тебя в упор. Ты для меня больше не существуешь. Если мы встретимся на людях, я буду держаться вежливо, но не более того. И я очень надеюсь, что наши пути больше никогда не пересекутся. Отныне мы живем в разных мирах.

— Но я хочу быть с тобой, Джо! Хочу, чтобы ты снова мне покровительствовала!

Она вела себя как трехлетняя девочка. Мне впервые пришло в голову, что она так и не получила того, ради чего старалась.

— Мало ли, кто чего хочет…

— Джо, из-за тебя со мной никто не станет даже разговаривать! Ни в Нью-Йорке, ни в Париже!

— И поделом.

— Но… Одно дело, если меня будут сторониться Бетти и Джун, Триш и Итан… какое-то время. Вчера я встретила Роджера Лаури, и он отказался пожать мне руку! Сделал вид, что не заметил, просто кивнул.

В кромешном мраке, где я пребывала последние месяцы, блеснул лучик надежды. Нью-Йорк продолжал держать мою сторону и не спешил раскрыть объятия той, что так нагло заняла мое место.

— Роджер — мой давний друг.

— У тебя много друзей, Джо. Посмотри на эту ситуацию с моей стороны — каково бы тебе было, отвернись от тебя Клара Уилман?

Эту нелепицу я предпочла оставить без ответа.

— Нью-Йорк — огромный город, Моника. С двумя сотнями миллионов тебе не составит труда завести массу новых друзей.

— Да, но ты дружна со всеми, кто чего-то стоит!

— Я же только что подробно объяснила… послушай, тебе самое время уйти! Завтра квартира должна быть свободна, а я еще не закончила с вещами.

— Джо! — Моника драматическим жестом заломила руки. — Я прошу тебя только об одном-единственном одолжении!

— Об одолжении? — Мне снова стало любопытно. — О каком же?

— Не согласишься ли ты дать мне рекомендацию в совет директоров Муниципального музея? Я знаю, это в твоих силах, а я… я была бы просто счастлива!

На этот раз я не сумела удержаться от ехидного Смешка. Эта женщина, должно быть, принимает меня за полную идиотку!

— Скажите пожалуйста! Только и всего?

— Ну хорошо, не нужно рекомендаций. Просто не настраивай их против меня.

Я развела руками в полном изумлении. Было нелегко собраться с мыслями перед лицом подобной наглости. Я выпрямилась на стуле и сцепила пальцы, стараясь удержаться в рамках вежливости.

— Постараюсь изложить свое мнение по возможности деликатно. Ты не имеешь к Муниципальному музею никакого отношения — значит, совет директоров интересует тебя только как стартовая площадка для вхождения в наш круг, как точка опоры, от которой можно оттолкнуться. В этом ты не одинока, дорогая моя, ты уж мне поверь. Многие пытались идти именно этим путем. Кое-кто преуспел благодаря деньгам, но речь сейчас не об этом. Вопрос был поставлен так: буду ли я против, если ты попробуешь вступить в совет директоров Муниципального музея? Ответ будет вот какой: чтобы не пропустить тебя туда, я готова на все. Если единственным способом противостоять этому останется взрыв Галереи Слейтер, я лично заложу динамит, а если музей примет тебя в обход моего мнения, ноги моей там больше не будет. Я сделаю все, чтобы мое отношение к этому вопросу получило широкую огласку, чтобы о нем узнали все заинтересованные и незаинтересованные лица. Иными словами, я приложу все усилия, чтобы ты никогда, ни при каких условиях не достигла этой цели. Ответ ясен?

— Если бы ты знала, что мне пришлось пережить, ты не была бы такой жестокой!

Глаза Моники снова наполнились слезами, и мое терпение лопнуло. В конце концов, хорошенького понемножку!

— Что тебе пришлось пережить?! — закричала я. — А как насчет меня?! Двадцать лет жизни бок о бок с этим человеком — и что же? Все это перечеркнуто в угоду какой-то интриганке! Как ты смеешь? Как ты смеешь? Как ты смеешь?!

Пока я кричала, Моника смотрела на меня, прижав ладони к щекам, с дрожащими губами — воплощение униженной и оскорбленной добродетели. Это меня только подзадорило.

— Я была его законной женой, можешь ты взять это в толк или нет?! Верной женой, любящей женой!!! А ты… ты…

— А я ждала его ребенка! — перебила Моника, внезапно набираясь величия.

Слово «ребенок» ударило меня прямо в сердце.

— Что?..

— Я была беременна!

— Только не от Люциуса!

— Именно от него!

— Да? Люциус не мог зачать ребенка. Он был импотент.

— Только не со мной, — сказала она с омерзительным самодовольством.

— И где же этот ребенок?

— От потрясения у меня случился выкидыш. Кстати, как раз поэтому я не была на похоронах.

Я дико расхохоталась и с трудом выговорила:

— И ты ждешь, что я поверю в эту чушь?

— Мне все равно, веришь ты или нет. Главное, что это чистая правда.

— Где случился выкидыш?

— У меня дома.

— То есть в квартире, куда тебя поселил Люциус?

— Да.

— Какой доктор тебя осматривал?

— Я не вызывала врача. Я так расстроилась, что все плакала, плакала… мне это просто не пришло в голову.

Разумеется, это была выдумка чистой воды, и все же я не могла просто так закрыть болезненную для меня тему.

— Люциус категорически не хотел детей. Думаешь, почему у нас их не было?

— От меня хотел.

Со смутным удивлением я поняла, что ненавижу Монику еще больше — пять минут назад это казалось невозможным.

— Ну и когда же ты сообщила ему радостную весть?

— За две недели до… — Она умолкла, как бы не в силах продолжать.

— И он, конечно же, сразу поверил?

— Он смотрел на все иначе, чем ты, Джо. Клянусь, я была беременна! Люциус обрадовался и сказал, что обеспечит мое будущее. Ты не знаешь, как мы любили друг друга! Но я и понятия не имела, что все обернется таким образом! Джо, прости!

Слезы пролились и алмазами заблестели на ее щеках. Приходилось принять эту историю, какой бы невероятной она ни была. Я выдохлась и уже почти равнодушно спросила:

— Когда все это началось?

— Два года назад в Париже. Мы познакомились на приеме в галерее Мишеля. На другой день Люциус позвонил, чтобы пригласить меня на обед. Я согласилась.

— Значит, и ты начала все это еще замужней? Превосходно, просто превосходно!

— Я была так несчастна… — Моника закусила губу. — Может быть, это было не очень красиво с моей стороны, Джо, но у нас с Мишелем не ладилось, а Люциус… он был такой добрый, сердечный! Он попросил меня открыться ему, и я не устояла. Сама знаешь, что исповедаться случайному знакомому намного легче. Это сближает. Мы полюбили друг друга, а когда Мишель умер, Люциус уговорил меня перебраться в Нью-Йорк.

— При живой жене?

— Ты ведь тоже так поступила!

Я пропустила эту реплику мимо ушей.

— Люциус сказал, что несчастлив в браке.

— Он так сказал? — невольно переспросила я, вспоминая, как он отзывался о браке с Рут в начале нашего знакомства.

— Именно так, — заверила Моника. — Мы были очень привязаны друг к другу, а после инфаркта он и вовсе не мог без меня жить. Я навещала его в больнице.

— Каким образом? Я почти не отходила от него.

— Я переодевалась медсестрой, дожидалась, когда ты выйдешь, и сменяла тебя у его постели. Тогда Люциус и завел разговор о разводе. Он сказал, что больше так продолжаться не может, что он должен соединить свою жизнь с моей, пока еще не поздно.

— Ох, ради Бога! — не удержалась я.

— Это правда. Он собирался попросить у тебя развод этим летом, но все никак не мог найти подходящий момент. Люциус не хотел причинять тебе боль! Он надеялся, что ты сама заговоришь на эту тему.

— О разводе? Я? — Ей снова удалось меня ошеломить. — Из чего, скажи на милость, он сделал такой вывод?

— Ну, не знаю. Я просто цитирую.

Тут в памяти всплыл разговор в библиотеке, внезапный и совершенно неоправданный отказ Люциуса заплатить по моему обязательству. Я запоздало сообразила, чего он этим добивался. В своей слепой страсти к женщине он переставал мыслить здраво. Тайная и темная сторона души, так хорошо знакомая мне из прошлого, нашептала ему, что отказ дать мне то, что я считала своим неотъемлемым правом, толкнет меня на разрыв с ним. Так он рассчитывал избавиться от меня.

— Позволь полюбопытствовать, какую роль во всем этом сыграли Уотермены?

— Так как Гил хорошо знал Мишеля, Люциусу не составило труда протолкнуть меня на большой прием в дом Уотерменов. Я постаралась понравиться Бетти и добилась, что она пригласила меня у них пожить.

— А если бы не пригласила?

— Удача была на нашей стороне. Изначальный план был другой.

— Какой?

— Люциус так или иначе собирался поселить меня в своем доме на все лето. Он забронировал мне номер в одном из мотелей в Саутгемптоне и подкупил твою секретаршу, чтобы та уволилась в самый неподходящий момент. Хотел предложить меня как замену под видом своей сотрудницы.

Новая вспышка в памяти: Нэнси, секретарша, с бухты-барахты просит расчет. Выходит, я тогда не зря задавалась вопросом, откуда у нее деньги на кругосветное путешествие. Однако нельзя было показывать Монике, что я взволнована ее откровениями, и я продолжала допрос холодным деловым тоном:

— Понимаю. Ты должна была войти в наш дом как мой личный секретарь.

— Отчасти так оно и вышло, ведь верно? Разница в том, что ты сама это устроила.

Я невольно передернула плечами, поняв, что глупейшим образом попалась на приманку. В этой затее Люциус проявил себя мастерски. Он устроил все так, что я не только ни о чем не догадывалась, но и сама любезно осуществляла его план. Как я ненавидела его и себя за полнейшую наивность!

— Я хотела, чтобы ты знала правду, Джо.

— Разумеется, как же иначе.

— Честно! Но Люциус заставил меня поклясться, что я не пророню ни слова, что он сам тебе все скажет перед возвращением в Нью-Йорк.

Я принялась ходить взад-вперед по комнате, пытаясь мыслить логически. Я знала, что Люциус Слейтер способен на все, но что-то в версии Моники не сходилось.

— Ты ведь знала, что Люциус не должен перевозбуждаться, что это смертельно опасно для него.

— Нет, не знала! Он уверял, что доктора всегда перестраховываются, а когда я сказала, что жду ребенка, он… он обезумел от счастья.

Меня затошнило. Уж не знаю, как мне удалось тогда сохранить самообладание.

— Тогда, в кабинке у бассейна, я просила тебя вызвать «скорую», а ты просто стояла столбом.

— Я была в шоке! Люциус задыхался, ты кричала… Прости, что не пришла тебе на помощь, но я была просто не в себе! Мне так жаль, Джо! Я знаю, это ужасно. Потом, позже, я боялась, что ты винишь меня в смерти Люциуса. Клянусь, в тот день в кабинке между нами ничего не было. Мы просто беседовали… а твое появление выбило Люциуса из колеи.

— То есть его смерть на моей совести?

— О нет, я совсем не это имела в виду! Я хочу сказать, никто ни в чем не виноват, но теперь уже ничего не поделаешь. Я любила Люциуса, просто обожала! Сама посуди, ведь его смерть довела меня до выкидыша! Ты не знаешь, как это страшно — потерять ребенка. Хуже не придумаешь! Я и без того чувствовала себя одинокой и покинутой, а тут еще это! Я мечтала о ребенке от Люциуса, хотела сберечь хоть частичку его в своей жизни!

Во время этой чувствительной тирады я сверлила Монику взглядом — пусть прочтет там, что я думаю об этом фарсе.

— Ты сберегла его частичку, и немалую, — сказала я, когда она умолкла. — Двести миллионов.

— Джо! — отшатнулась она. — Клянусь жизнью, я ничего не знала о завещании!

И вот тут Моника проделала такое, чего я не ожидала от нее, — рухнула передо мной на колени.

— Скажи, что прощаешь меня! Твоя дружба для меня дороже всего на свете!

Это была затруднительная, неприятная ситуация сродни той, когда вас слезно умоляет о прощении безумец, прикончивший всю вашу семью. Я вскочила и поспешно отошла от нее подальше. Моника проводила меня взглядом коровы на бойне — зрелище, противное до дрожи в коленях.

— Это была весьма поучительная беседа, — сказала я, желая поставить точку. — А теперь, если можно, я вернусь к прерванному занятию. Ты знаешь, где дверь.

Моника поднялась. Слава Богу, она больше не пыталась приблизиться ко мне.

— Но ты еще не сказала, что мы снова друзья!

— И не скажу.

— Почему?

— Почему?! Потому что не верю твоему рассказу и тебе. Могу еще раз повторить, что отныне намерена жить так, словно ты не существуешь. Наши дороги разошлись, и на этом конец.

— Ты уведешь с собой всех своих друзей.

— Какое тебе дело до них?

— Не хочется слыть кошмарной особой.

— А я здесь при чем?

Это было не совсем так: люди считались с моим мнением. Моника знала это. Выражение ее лица вдруг резко изменилось. Мгновение назад оно было полно мольбы и кротости, теперь стало каменной маской отчуждения и угрозы. Мне еще не случалось быть свидетелем столь контрастного преображения.

— Значит, ты отказываешься помогать мне? — уточнила она неприятным тоном.

— Я не хочу знать тебя.

— И намерена приложить все усилия, чтобы я не попала в совет директоров Муниципального музея?

Наконец карты открыты, подумалось мне.

— Как по-французски будет «через мой труп»? — спросила я сладким голосом.

Моника презрительно посмотрела на меня, потом подняла к лицу руку с воображаемой шпагой и ткнула ею в моем направлении.

— Защищайтесь, друг мой! — сказала она по-французски и вышла.

Я пересела на кровать и очень долго перебирала в памяти то, что узнала от Моники о своем покойном муже. Я казалась себе одной из тех, которых можно увидеть в ток-шоу: жен извращенцев, многоженцев и маньяков-убийц. Со слезами на глазах они клянутся, что не имели ни малейшего понятия о том, чем занимаются их мужья. Прежде я сильно сомневалась в искренности подобных заверений и вот теперь сама играла ту же нелепую, жалкую роль.

Рассказ Моники напоминал дешевую мелодраму, К тому же в нем осталось множество пробелов, и я жалела, что, обескураженная отдельными откровениями, не расспросила ее подробнее.

Ну и личность, думала я с неослабевающим удивлением. Определенно женщина со странностями, иначе как объяснить эту настойчивую потребность оставаться рядом со мной даже теперь? Она добилась чего хотела. С двумя сотнями миллионов можно очень неплохо устроиться. Моника завладела моими деньгами, заполучила оба моих дома, но ей было мало. Она хотела всю мою жизнь целиком, и первым шагом должно было стать ее избрание в совет директоров Муниципального музея.

В Нью-Йорке, если нет нужных связей, деньги не помогут войти в избранный круг. Когда-то я обратила внимание своей протеже на то, что в городе полно честолюбцев, единственное желание которых — пролезть в первую сотню, и что желание это так и останется неосуществленным, если никто не замолвит за них словечко. Точно так же единственный весомый голос против может навсегда поставить точку на твоем пути в высшее общество. Моника могла пополнить собой ряды богатых женщин, которым навсегда заказан доступ в священный круг сильных мира сего.

Я так погрузилась в эти мысли, что не заметила, как наступила ночь. Пора было ложиться. Я переоделась, но сон не приходил. Мысли продолжали роиться в голове.

Нет, положительно она очень странная, эта Моника, думала я, глядя в темноту. Не слишком хочется иметь такого врага, но иметь такого друга, пожалуй, еще хуже.

Глава 11

Прикидывая, кто может пролить свет на поступки Моники, я в конце концов вспомнила про Нейта. Мне не слишком хотелось его видеть, но узы недоброжелательства так же крепнут с годами, как и узы дружбы, и перед лицом вторжения со стороны противники порой объединяются охотнее, чем люди близкие. В свете последних событий мы с Нейтом стали единомышленниками, мы могли бороться в едином строю. После смерти мужа он ко мне значительно подобрел, и я полагала, что причина тому проста: ему, как и мне, ненавистна перспектива уступить постороннему большую часть состояния Люциуса.

Я пригласила Нейта на обед в устричный бар отеля «Плаза», недалеко от его конторы, и когда вошла туда, увидела его уже сидящим за столиком. При моем приближении он поднялся с места — воплощение изысканной любезности и умопомрачительной моложавости. Нейт, как всегда, безупречно выглядел в дорогом костюме-тройке и с прической волосок к волосу.

Мы сделали заказ и, пока его ждали, болтали обо всем понемногу. Чтобы расслабиться, я выпила аперитив.

— Нейт, ты знал Люциуса лучше, чем кто бы то ни было; Я вынуждена задать тебе один вопрос: скажи, ты был в курсе того, что он хочет жениться на Монике?

Осторожный, как всякий хороший адвокат, Нейт не спешил с ответом, вилкой передвигая по тарелке устрицы. Было Ясно, что он все знал.

— Как давно ты был в курсе этого? — спросила я сквозь стиснутые зубы.

Нейт промолчал.

— Послушай, я понимаю, что прошу тебя злоупотребить своим положением и нарушить… как это называется… не важно, бывают же обстоятельства! Пойми, я должна знать наверняка!

— Как ты догадалась?

— Несостоявшаяся миссис Слейтер сама сказала мне об этом.

— Я так и думал, что Моника не смолчит. — Нейт закивал, что всегда меня раздражало. — Бедняжка, ей нелегко приходится.

— Вот как?

— Джо, не начинай. Моника прошла через ад! — Он посмотрел на меня, сузив глаза. — Ты знаешь все?

— В смысле, насчет выкидыша? Да, она говорила и об этом, но я не поверила ей.

— А я верю.

— Чего ради? Она могла с успехом все это выдумать. Где доказательства?

— Я не могу раскрывать детали, но даю слово, что у меня есть все основания верить Монике.

— Как вышло, что ты столько о ней знаешь? — осведомилась я с подозрением.

— Знаю, и все.

— Наверняка она изложила тебе ту же насквозь промоченную слезами историю, что и мне. Но в отличие от меня ты поверил.

— Да.

— Может, ты знал и то, что она почти год жила в Нью-Йорке? Что Люциус снял для нее ту же комнату, что когда-то для меня?

— Я об этом даже не подозревал до тех выходных в Саутгемптоне.

— Он тебе сказал?

— Да.

— Как он объяснил тебе все это? — спросила я, волнуясь все больше.

— Джо, зачем тебе знать?

— Нужно!

— Но что тебе это даст, кроме боли?

— Да пойми же ты, мне необходимо знать все! Как Люциус это выразил?

Нейт тяжело вздохнул, поколебался, но все же заговорил.

— Он сказал, что влюблен в Монику и собирается попросить тебя о разводе.

— А ты на это?..

— Сказал, что он сошел с ума.

— Спасибо… — прошептала я, изо всех сил стараясь удержаться от слез. Меньше всего мне хотелось расплакаться при посторонних. — А ты догадывался, что Люциус намерен изменить завещание?

— Нет, что ты! — Нейт со звоном уронил вилку и вскинул обе руки, словно защищаясь. — О завещании не было сказано ни слова, в этом я могу поклясться! Люциус навестил Салливана по собственной инициативе. Меня тогда даже не было поблизости, и тебе это известно.

— А насчет ее беременности речь заходила?

— Да. По его словам, у Моники были подозрения.

— И ты так ухлестывал за ней все выходные?

— Получив твое приглашение, я, естественно, решил, что ты хочешь нас свести. Я не имел ничего против. О том, что между Моникой и Люциусом существует связь, я узнал только к концу.

— Ты был потрясен?

— Честно? И да и нет.

— Ответ, достойный адвоката! Как это понимать?

— Такое уже случалось, — многозначительно ответил Нейт.

Сообразив, о чем речь, я конвульсивно глотнула.

— Наверное, ты двадцать лет ждал шанса, чтобы бросить это мне в лицо.

— Вовсе нет. — Нейт снова начал качать головой, теперь из стороны в сторону. — Это не упрек, просто я никогда не забывал, что Люциус на такое способен.

— Значит, обошлось без потрясения? — настаивала я.

— Джо, этот поступок укладывается в общую картину!

— Да, прецедент уже был. В моем лице.

— Если хочешь.

— Что ж, Нейт, у тебя есть шанс все-таки испытать потрясение. Я уверена, что Моника приложила руку к смерти Люциуса.

— То есть?

Я поманила его к себе, и мы склонились друг к другу через стол, как заговорщики.

— Доктора строго-настрого запретили Люциусу даже думать о сексе. Это знали все: я, ты, Моника. Если вспомнить завещание, у Моники была веская причина так раззадорить Люциуса, чтобы отправить его на тот свет. Что скажешь?

— Секс как орудие убийства? — Нейт выпрямился, скептически улыбаясь. — Попробуй докажи. Если только ты не застала их прямо в процессе этого. Ведь нет?

— Нет, но секс у них бывал, иначе она не утверждала бы, что беременна!

— Важно, был ли у них секс в тот день, и что еще важнее, непосредственно перед смертью.

— Когда я подходила к домику, то слышала недвусмысленные звуки.

— Однако к моменту твоего появления Люциус был жив и здоров.

— Пусть так. Но он схватился за грудь почти в ту же минуту!

— Возможно, от испуга.

— Или вследствие перенапряжения! Пойми, это Моника подвергла его опасности!

— Если так, почему ты потом оставила ее с ним наедине?

— Как это почему?! У моего мужа случился инфаркт, он умирал! Кто-то должен был позвонить в «скорую»! Она и с места не тронулась!

— Так или иначе, секс как орудие убийства не принимается в расчет.

— Нет? Даже когда мотив очевиден — двести миллионов долларов?

— Джо, извини за пошлость, но если в данном случае кто-то в кого-то разрядил свой пистолет, то разве что Люциус.

— А я уверена, что это дело ее рук! Она втерлась к нему в доверие, подстелилась под него, разыграла безумную любовь, притворилась беременной, заставила изменить завещание, а потом свела в могилу! То, что она не убивала его в буквальном смысле, дела не меняет. Она сделала ставку на то, что второй инфаркт не заставит себя ждать.

— Какой дьявольский план, — заметил Нейт.

— Именно!

Я смотрела ему в глаза, пока он не отвел взгляд.

— Джо, я могу понять, что ты расстроена случившимся, но поверь, ты все чересчур усложняешь.

— Усложняю? По-моему, все проще некуда: Моника убила Люциуса ради денег. Еще один старейший мотив в этом мире.

— Еще один? — заинтересовался Нейт, доедая последнюю устрицу. — Значит, есть и другие? Например?

— Убийство ради любви.

— Занятно.

Подошедший официант осведомился, можно ли убирать со стола. Я едва прикоснулась к своему креветочному коктейлю, но кивнула в знак согласия. На десерт мы заказали только кофе.

— Вот что, Джо, — заговорил Нейт, когда наши чашки опустели, — ты обвиняешь Монику во всех смертных грехах, в том числе в обдуманном запланированном убийстве. Надеюсь, кроме меня, ты ни с кем не делилась этими заключениями?

— Нет, но намерена поделиться с целым светом.

— Напрасно. Дело кончится судебным процессом — долгим, дорогостоящим, полным смачных подробностей. Не над ней, а над тобой, за клевету.

— Нейт, она задумала войти в совет директоров Муниципального музея! Она просила меня помочь ей в этом! Можешь ты такое представить? Этой женщине кажется, что она вправе заменить меня абсолютно во всех отношениях! Ее ждет неожиданный сюрприз!

— Само собой, ты ничего ей не должна. Держись от нее в стороне, вот и все. Главное, не бросайся словами, иначе твои проблемы удвоятся.

— Знаешь, что она сказала мне на прощание? «Защищайтесь!» Словно мы уже на дуэли. Видел бы ты при этом ее лицо! Просто мурашки по коже!

— Не нужно преувеличивать, Джо. Ты же не параноик… да и она не исчадие ада.

— Я не позволю ей присвоить все, что имело для меня хоть какое-то значение! Может, это глупо, но я уверена, что мое слово по-прежнему имеет вес. Разве нет?

Я пыталась держаться молодцом, но, по правде сказать, чувствовала себя очень неуверенно. Должно быть, Нейт это понял, потому что ободряюще потрепал меня по руке.

— Твое слово — закон в этом городе. Для нас всех ты была, есть и останешься Джо Слейтер!

Я была польщена тем, что услышала это именно от Нейта. Впервые он сделал мне такой веский комплимент. В эту минуту я относилась к нему действительно тепло. Его неожиданная доброта глубоко меня тронула, и я спросила себя, не ошибалась ли на его счет все эти двадцать лет. Очень может быть! Не с ним нужно было держаться настороже. А с Люциусом!

Я хорошо понимала, что выплата обещанного музею, миллиона оставит меня почти на мели. Мне принадлежало несколько полотен и пара драгоценностей, которые можно было продать, но вырученных денег вряд ли хватило бы надолго. Следовало подумать о работе. Сама мысль о том, чтобы в моем возрасте начать все сначала, была до дрожи устрашающей. Однако кто-то уже шел этим путем, да и выбора у меня все равно не было.

Что касается жилья, пришлось воспользоваться гостеприимством Джун Каан и поселиться у нее, пока не подыщу что-нибудь недорогое и приличное. К сожалению, Нью-Йорк в этом смысле безумно и неоправданно дорог: за каморку размером с мой бывший гардероб с меня спросили три тысячи долларов в месяц.

У Джун и Чарли была просторная двухэтажная квартира в здании чуть менее престижном, чем то, где недавно проживала я, и тоже на Пятой авеню. Потолки здесь были высокие, окна выходили на Центральный парк, но обстановка отдавала аляповатостью. Мебель всегда казалась мне чрезмерно вычурной, картины (французские, девятнадцатого столетия) изображали разодетых дам под кружевными зонтами и при собачках. Задрапированная оранжевым муаром гостиная напоминала декорацию к спектаклю из жизни в преисподней.

— Вот мы и пришли! Здесь ты будешь наслаждаться полным уединением.

Джун распахнула дверь в огромную комнату для гостей в самом конце длинного коридора, похожую на детскую кукольную спаленку. Молодая горничная-ирландка, на пару с которой мы несли чемоданы (у нее был довольно изнуренный вид), при этом тихонько вздохнула.

— Извини, что так много багажа, — сказала я Джун виновато. — Я как будто одна из Джодов!

Моя подруга обратила ко мне недоумевающий взгляд.

— Семейство Джод! «Гроздья гнева» Джона Стейнбека. Помнишь, мы обсуждали на одном из занятий кружка?

— Ах да… книга… милочка, ты можешь оставаться столько, сколько захочешь… ну, ты понимаешь, пока не найдется что-нибудь подходящее.

Я поймала в зеркале ее возведенный к небу взгляд. Как бы ни был великодушен человек, въезжая к нему в дом, из друга превращаешься в обузу.

Джун ушла, а я улеглась на двуспальную кровать и уставилась на внутреннюю часть балдахина. Там, тараща неестественно большие и круглые глаза, резвилась группа херувимов с улыбками до того сладкими, что им впору было засахариться.

Джун и ее херувимчики! Тем не менее она предоставила мне кров. Спасибо, Джун.

Глава 12

Вскоре после того, как я обосновалась у Каанов, мне позвонил с приглашением на ленч Роджер Лаури, директор Муниципального музея. Я увидела в этом доброе предзнаменование, поскольку как раз прикидывала, как подступиться к нему с разговором насчет работы. Из того, что пока пришло мне в голову, наиболее удачным вариантом казался консалтинг. Я могла бы преуспеть в роли консультанта по части формирования крупных коллекций антиквариата.

Я не преувеличила, сказав, что мы с Роджером Лаури давние друзья. Именно я заприметила его в одном скромном учреждении и порекомендовала на нынешний доходный пост. И не прогадала: Роджер быстро завоевал уважение. Он умел привлекать крупные суммы, уламывал известных коллекционеров, чтобы те дарили музею ценные предметы искусства, был инициатором взаимовыгодных отношений со многими музеями мира, поддерживал начинания по защите памятников искусства и боролся за расширение сети антикварных магазинов. Роджер Лаури, высокий седой джентльмен с лицом в морщинах и пружинистой походкой, и его энергичная супруга были заметными фигурами в социальной и культурной жизни Нью-Йорка.

Мы встретились в частной столовой музея, такой чинной, что лишь приглушенные шаги официантов да случайный стук вилки о фаянс нарушали там тишину. Вращаясь в обществе, поневоле учишься вникать в истинный смысл, который нередко таится под целыми тирадами любезных слов. Вот и на этот раз мне не составило труда расшифровать суть происходящей беседы.

Роджер рассыпался в благодарностях по поводу моего миллионного обязательства. Пока была выплачена только половина суммы, и хотя он был достаточно тактичен, чтобы не упоминать о другой половине, было ясно: единственной причиной, по которой я приглашена на ленч, было его стремление прозондировать почву на этот счет. Это меня нисколько не удивило. Как каждый в нашем кругу (и, похоже, во всем Северном полушарии), Роджер Лаури отлично разбирался в ситуации. Снова и снова уверяя, что мое положение ничуть не изменилось, перемежая откровенную лесть с заслуженными похвалами, он тем не менее ухитрился обильно увлажнить почву под первыми ростками сомнений. Я уже не была уверена, что еще могу на что-то сгодиться обожаемому музею, и почти ощущала, как уплывает мое кресло в совете директоров. Кое-кто уже ждал, когда же я его освобожу, чтобы усадить туда личность более финансово стабильную, которой по силам воздать за эту честь твердой валютой. Ни разу даже не намекнув на это, всемерно подчеркивая, в каком неоплатном долгу передо мной находится как музей, так и он сам, многословно восторгаясь моей «несравненной галереей», Роджер (возможно, даже ненамеренно) подтвердил мою пока еще смутную догадку, что моя отставка стоит на повестке дня. Не то чтобы я не была к этому готова — долгий опыт светской жизни говорил, что рано или поздно этим кончится. Я только не знала, как сумею через это пройти.

Разговор, больше похожий на панегирик, продолжался до самого десерта. Тут Роджер перешел к «молодым силам» и «свежим средствам», рассуждая о том, как мило, что, богатея, люди обращаются к искусству. Мне пришло на ум, что эти «молодые силы» сейчас вооружаются до зубов, чтобы схватиться за мое место в престижном совете директоров. Нувориши, выскочки — имя им легион. Они спят и видят свое имя выбитым на мраморных досках у входа в новые галереи. Муниципальный музей — учреждение старое и уважаемое, многие готовы щедро раскошелиться, лишь бы иметь к нему отношение.

Когда Роджер поднялся, чтобы галантно проводить меня из столовой, я решила, что настал подходящий момент.

— Послушай, — начала я по дороге к дверям, тщательно подбирая слова, — я не думаю, что моя отставка так уж обязательна… по крайней мере не прямо сейчас…

— Боже мой, Джо! — Роджер побледнел. — У меня и в мыслях не было даже намекать!..

Я пресекла его горячий протест прикосновением к плечу и бледной улыбкой.

— При достаточно долгом знакомстве слова не так уж обязательны. Я понимаю, что музей — твоя главная ответственность. Тот факт, что я была в совете директоров пятнадцать лет, еще не означает, что останусь его почетным членом до глубокой старости. Мне кажется, сегодня ты говорил именно об этом.

Моя прямота заставила Роджера наконец посмотреть мне в глаза.

— Ты всегда можешь рассчитывать на мою поддержку, Джо, иначе меня бы сейчас здесь не было. Поверь, я говорил только о том, что сказал.

— У меня острый слух, Роджер. И зрение тоже.

Уже покидая музей, я заметила Итана Монка. По обыкновению, он шел широким энергичным шагом, глядя под ноги и думая о чем-то своем. Я его громко окликнула, породив в вестибюле гулкое эхо. Он огляделся, щуря близорукие глаза.

— Джо!

— Я только что виделась с Роджером, — сообщила я, подходя. — Скажи прямо, Итан, как по-твоему, стоит мне добровольно выходить из совета директоров?

— Только не говори, что Роджер предложил такое!

— Предлагать не потребовалось — я уловила настрой. Наверное, я так и сделаю, в свете того, что уже не могу тратить деньги как заблагорассудится.

— Идем!

Итан схватил меня за локоть и повлек за собой: через зал античного искусства, оружейную палату, вниз по ступеням — туда, где располагалась Галерея Слейтер, одна из наиболее полных коллекций французской мебели и аксессуаров XVIII века. Здесь он остановился.

Анфилада помещений начиналась с «маленького салона» — копии личного будуара Марии Антуанетты в Версале. Расписные шелка изысканно оттеняли лакированный письменный столик, сработанный для королевы мастером Якобом, знаменитым резчиком по дереву. Большая часть собранных здесь предметов входила в нашу с Люциусом личную коллекцию до тех пор, пока мы не передали их музею. Чтобы довершить убранство помещений, я годами рыскала по аукционам и частным собраниям антиквариата. Жемчужиной Галереи Слейтер был всемирно известный севрский комод — изящный комод, инкрустированный мозаикой севрского фарфора, с различным рисунком для каждого из ящичков. История о том, как я обзавелась этим сокровищем, обошла весь культурный мир. Я заметила его в Нижнем Ист-Сайде, неподалеку отныне уже не существующего антикварного магазина (где в 1950-м Джеральд ван дер Кемп разыскал королевский палантин), в лавке подержанных вещей (попробуйте только вообразить такую удачу!). Мозаика была немилосердно закрашена, подпись автора совсем не просматривалась под слоем грязи. Однако я узнала в жалкой вещице драгоценный предмет старинной мебели и купила его — можно сказать, даром. После реставрации комод явился во всем великолепии, превосходящем мои самые смелые ожидания. Позднее Итан помог мне идентифицировать его по сохранившейся описи обстановки Малого Трианона.

Пока мы медленно двигались мимо внушительной серии интерьеров, я припоминала историю тех и иных приобретений. Жизнь коллекционера редкостей — это непрерывный поиск сродни поиску клада, таинственный, захватывающий, чреватый горькими разочарованиями и упоительными достижениями. Каждый предмет мебели, картина и фарфоровая статуэтка имели свою маленькую историю в рамках великой всемирной истории: кто-то из них пережил революцию, а кто-то войну, кто-то пострадал от невежества. Они могли бы добавить к своему прошлому еще одну главу, став добычей алчной авантюристки, но, к счастью, Моника уже не могла присвоить эти сокровища. Один — ноль в пользу неодушевленных предметов.

— Ну-ка, скажи, кому мы всем этим обязаны? — патетически вопросил Итан, приостанавливаясь у личной библиотечки королевы. — Ни я, ни кто другой никогда не забудет твоего вклада, Джо, в музей… да что там в музей! В культуру!

«Но», — мысленно добавила я. Я достаточно долго жила в Нью-Йорке, чтобы знать его святую заповедь: без денег ты никто.

— Тогда почему я чувствую себя на подступах к гильотине? — осведомилась я с мрачным сарказмом.

Довольно скоро я открыла для себя, что совместно проживать — отнюдь не то же самое, что дружить. Джун, эта ломовая лошадь от благотворительности, вечно спешащая с одного заседания на другое, дома совершенно менялась. Я и раньше знала, что ей присуща некоторая мелочность, но только теперь поняла, что это за кошмар в личной жизни.

Поначалу Джун обращалась со мной как с почетным гостем и старалась предупреждать каждое мое желание. Однако по мере того как шло время, первоначальная любезность начала исчезать. За великолепным фасадом, обращенным к внешнему миру, скрывались неприглядные задворки. Кааны порой бывали по-настоящему скаредны. Джун ничего не стоило выбросить тысячу долларов на тряпки, но в расходах на прислугу она экономила каждый пенс.

Колин, горничная-ирландка, помогавшая мне с багажом, да кухарка — это и был весь штат постоянной прислуги. Для вечеринок, которые здесь были в порядке вещей, Джун нанимала целый батальон приходящей рабочей силы, всегда одной и той же, так что лица примелькались в нашем кругу. Подобно многим, я ни минуты не сомневалась, что на Каанов трудится армия преданных слуг. Ничего подобного — необъятные апартаменты убирала одна лишь Колин. На ней же лежала вся стирка. Таким образом, случись кому-то гостить в этих стенах длительное время, бедняжка ощущала это в первую очередь на себе, так как бремя возрастало на добрую треть.

В первый же день Джун вежливо намекнула, что «прислуге» будет гораздо легче, если я буду завтракать вместе с хозяевами дома, то есть в шесть сорок пять за круглым столом у окна гостиной. Джун потрясла меня тем, что появлялась за завтраком с головы до ног в розовых оборочках, с бигудями и лицом, блестящим от крема, и рассуждала о «тысяче вещей, которые предстоит сделать сегодня». Я недоумевала, как Чарли может выносить ее в этом виде — Джун, такую фанатично скрупулезную насчет того, как она выглядит на людях. Постепенно стало понятно, что он безразличен к таким вещам не только в ранний, но и в любой час дня. Сам Чарли выглядел безупречно даже в тапочках и кашемировом халате, из-под которого виднелась застегнутая на все пуговицы полосатая пижама. Прямой как штык, он восседал за столом в полнейшем безмолвии, просматривая в «Нью-Йорк таймс» колонку некрологов и через равные промежутки времени поднося к губам чашечку кофе. Он называл это «почитывать романчики».

Что касается мелочности Джун, это сводило меня с ума. Она суетилась по таким пустякам, которые просто не пришли бы мне в голову: каждая вещь в доме должна была занимать свое, раз и навсегда отведенное место, ее требовалось протирать и, если нужно, полировать каждый день. Пунктуальность Джун давно уже превратилась в манию, но все равно как будто возрастала час от часу. Я и сама не чужда аккуратности и точности, но впервые столкнулась с тем и другим в таких гипертрофированных размерах. Кончилось тем, что Джун взялась прибираться в моей комнате всякий раз, стоило мне ее покинуть, тем самым окончательно подтвердив тот факт, что мы уже не на равных.

Я не выдержала и однажды утром объявила Каанам, что съезжаю от них. Джун изобразила грусть, сквозь которую, однако, пробивалось откровенное облегчение.

— Разумеется, я не стану тебя удерживать, но куда, скажи на милость, ты пойдешь?

— К Бетти, куда же еще. Пора дать вам с Чарли передышку.

Я уложила свои чемоданы (точнее, великое множество своих чемоданов), оставила Колин чаевых на три сотни долларов (поскольку хозяйка ей, можно сказать, не платила вообще) и отбыла к Уотерменам.

— Не знаю, — сказала Бетти по поводу моего пребывания у Каанов, — как Тебе удалось выдержать так долго. Эти двое — та еще парочка! Как-то раз мы на неделю выезжали семьями в Лайфорд-Кей, так к выходным я готова была хоть в стаю акул, лишь бы подальше от этих!

У четы Уотермен в Нью-Йорке был свой дом в тихом зеленом квартале, сразу за Семьдесят третьей улицей, напротив столь же элегантного здания из светлого песчаника, где находилась галерея Гила. Никаких табличек и указателей на здании не было — Гил принимал клиентов только по рекомендации, посетители с улицы его нисколько не занимали.

Дом Уотерменов был битком набит шедеврами живописи, в том числе кисти Рембрандта. Любой из них можно было купить. Единственное, что для этого требовалось, это сойтись в цене с хозяином дома. Лично я предпочитала всему остальному коллаж Матисса, целиком занимавший одну стену в столовой.

— Никаких комнат для гостей! — заявила Бетти. — Будешь жить рядом с нами, как член семьи.

Это выразилось в том, что она поселила меня на четвертом этаже, через коридор от своей дочери Мисси, двадцатилетней девицы с длинными волосами, лицом и всем прочим очень похожей на афганскую гончую. Настроение у Мисси менялось гораздо чаще, чем погода, но независимо от него она была занята только собой и попросту глуха к окружающему. В три часа ночи она могла включить музыку на полную громкость или кричать в телефон у открытой двери в коридор. После просьбы быть потише, она бурно извинялась, но через минуту все начиналось заново. Занятие, которому она себя посвящала, оставило меня в некотором недоумении. Называлось оно «видеоарт». Лучшим своим творением Мисси считала клип, в котором женщина, сидя на унитазе, читает журнал — в течение часа.

В целом это была приятная девочка, но (что отлично отразилось в вышеупомянутом клипе) ее было слишком много, слишком долго и совсем не по делу.

Жизнь в доме Уотерменов оказалась для меня менее напряженной, чем у Каанов, невзирая на шум, гам, суету и в целом более хаотичный быт. И все же мне было трудно подстраиваться.

Гил, в свои пятьдесят лет еще очень моложавый, был страстным поклонником оперы и слушал ее так же громко, как Мисси поп-музыку. Разделяя его увлечение, я бы все же предпочла, чтобы Аида умирала децибелов на пятьдесят тише. При таком реве мне хотелось прикончить ее самой и побыстрее.

Бетти пробовала силы в керамике, то есть наверху в мансарде ваяла настенные тарелки, в виде подписи оставляя на изнанке у каждой «пошел на…!». Таким образом тот, кому вздумалось бы выяснить имя автора, мог узнать, что она думает о ближнем. Она много пила и постоянно уговаривала меня составить ей компанию. Допустимый для первого стакана час был для нее сильно сдвинут к утру, и вообще говоря, пить она начинала вместе с пробуждением. Это стало еще одним крупным минусом жизни в доме Уотерменов: разговаривать с Бетти «в кондиции» было все равно что играть в теннис со стенкой корта. С ней проще было выпить, чем объяснить, что не хочешь. Так я и поступала.

Отлично понимая, что долго так продолжаться не может, я в конце концов взялась за поиски квартиры. Женщины-риелторы, что водили смотреть жилплощадь, были по большей части такие же, как и я, неудачницы, отведавшие нужды в немолодом уже возрасте. Выходило, что при подходящем складе характера это и есть самое приемлемое в таких случаях занятие. Мой характер к нему, увы, не подходил. Два самых необходимых качества: напористость и бойкость языка — у меня полностью отсутствовали. Я удовольствовалась тем, что по разговорам составила общее впечатление.

— Если кто-то обращается с просьбой провести оценку жилья «на предмет страхования», это означает, что брак трещит по швам, — сказала мне одна из этих женщин.

От другой я услышала новость, что Моника выставила мою бывшую квартиру на продажу, назначив цену в восемнадцать миллионов долларов.

— Говорят, она перебирается в Париж.

Я ощутила громадное облегчение не только потому, что побаивалась графини де Пасси. Продажа квартиры была убедительным свидетельством тому, что на ее пути в вожделенный высший свет поставлен невидимый шлагбаум. Надо же, а люди все же не лишены лояльности, подумалось мне, и правда то, что не все в мире можно купить за деньги.

Однако время шло, а поиски не приносили желаемого результата. Мне было не по карману не только купить, но и снять что-нибудь приличное. И вдруг, ни с того ни с сего, удача! Приятельница Бетти собралась на год в Бангкок и не хотела оставлять без присмотра свою квартирку на Парк-авеню. Чересчур щепетильный совет жильцов отказал ей в разрешении на официальную сдачу внаем, и встал вопрос о том, кто бы мог пожить там до возвращения хозяйки. Я ухватилась за такой шанс обеими руками.

Квартира оказалась вся бежевая, какая-то безликая. Я переставила мебель, добавила несколько цветных пятен в виде подушек и эстампов, и жилье утратило сходство с гостиничным номером. Одиночество было истинным благом. Теперь я могла всерьез задуматься о будущем.

Глава 13

Прежняя жизнь меркла в памяти стремительно, как сон поутру, а то, что я называла «возрождением в прежнем качестве», шло с большой натугой. Я успела сжиться с независимостью, удобствами, а главное, с богатством, которое делало все это доступным. Умение зарабатывать и, если уж на то пошло, желание зарабатывать как-то незаметно атрофировались в мягком климате благополучия. Это было все равно что, проведя двадцать лет на южном курорте, вернуться в суровую зиму. Однако я уже не могла нежиться в роскоши. Теперь, когда квартирный вопрос был решен, наступило время подумать о работе.

Конечно, я хорошо разбиралась в мебели и аксессуарах восемнадцатого века, но путем самообразования. Диплома в этой области у меня не было. Постоянно вращаясь в высших академических кругах, я тем не менее не добавила ничего к аттестату о среднем школьном образовании, то есть не могла претендовать на должность преподавателя или куратора, которой так жаждала.

Обсудив с друзьями несколько вариантов: поступить консультантом в аукционный зал, открыть антикварный магазинчик, обучать искусству составления крупных коллекций, написать книгу о французских резчиках по дереву и тому подобное, — я убедилась, что самое большее, на что гожусь, это пойти в дизайнеры для состоятельных клиентов. Признаюсь, такая мысль приходила мне и раньше, когда я еще не нуждалась в деньгах. Мне нравилось охотиться за предметами мебели и искусства, аукционы были моей стихией. Удачный день я представляла себе как странствия по блошиным рынкам и антикварным лавкам города, в котором мне случилось оказаться.

— Твоей квалификации можно позавидовать, — сказала Бетти, — а уж о вкусе и говорить нечего!

И верно: покойный Анри Сен-Мартен, знаменитый французский дизайнер, от которого я многому научилась за время совместной работы над различными секциями галереи, не раз говорил: «Это у вас от Бога». От Бога или от природы, но очевидно то, что я обладала врожденными способностями к устройству интерьеров, к созданию атмосферы столь необходимой элегантности. Я открыла для себя множество потрясающих, мало кому известных галантерейных и антикварных лавок. Сомневаюсь, чтобы кто-то сумел всучить мне подделку. Был у меня и контактный телефон на перепродажу, которым мне нравилось пользоваться даже в те дни, когда деньги еще не стояли во главе угла — по натуре я не мотовка.

Первый толчок дала Джун Каан, великодушно доверив мне «освежить ее старенькую, ветхую столовую». Чтобы отпраздновать начало моей новой карьеры, они с Бетти назначили грандиозный обед в модном бистро «У мопса» и сделали все, чтобы сплотить вокруг меня ряды приверженцев.

Я не сумела уловить никаких признаков того, что моя популярность пошатнулась. Не только друзья, но и знакомые явились «почтить павшее величие», что меня по-настоящему изумило: стоит кому-то попасть под жернова судьбы, как наш круг в страхе обращается в бегство. За годы вращения в нем я составила мнение о некоторых его представителях: они тянутся к знаменитостям и богачам только для того, чтобы повысить в глазах других собственную ценность. Таких, увы, немало. Всем известно, чего от них ждать. Они яростно соперничают из-за внимания очередной восходящей звезды, но стоит той споткнуться или остаться на мели, как вокруг образуется пустота.

Во время обеда каждый лез вон из кожи, доказывая, как он восхищается мной за «попытку жить дальше». Снова и снова слыша это выражение, я думала, что на следующий раз точно не выдержу и закричу. Я как будто стала очередным благотворительным начинанием, которое вдруг вошло в моду и в которое все ударились наперегонки друг с другом — непонятно только, из расположения ко мне, из жалости или потому, что, опасаясь однажды оказаться на моем месте, заранее старались заручиться поддержкой.

О Монике никто не упоминал (по крайней мере я этого не заметила), чему я была только рада. Я успела наслушаться историй о том, как «эта особа» не была принята там-то и там-то, как к ней повернулся спиной тот-то и тот-то, причем истории эти ходили по кругу, каждый раз обрастая все более живописными подробностями. Наконец — далеко не сразу — до всех дошло, что для меня Моника больше не существует.

Позже Бетти сообщила, что никто не слышал о «графинечке» вот уже несколько месяцев.

— Может, нажравшись до отвала, она удалилась обратно в преисподнюю, — предположила моя подруга в свойственной ей изысканной манере.

Мне было приятно больше не думать на эту тему.

Фирма «Джо Слейтер, инкорпорейтед» была официально открыта в июне 1997-го. Лихорадочный темп нового занятия мне очень понравился — это бодрило. Я носилась по предварительным просмотрам будущих больших аукционов, крупным домам ткани, не забывая при этом заглядывать в те, что на задворках, где всегда можно заключить выгодную сделку. Я никогда не гнушалась рыться среди хлама, зная, что там иногда попадаются настоящие жемчужины. И мне не раз везло.

Первое задание прошло гладко — Джун пришла в восторг от своей новой столовой. Новость не замедлила разойтись, и вскоре у меня появились другие клиенты. Я даже взяла ассистентку по имени Мелисса, энергичную молодую женщину и выпускницу школы дизайна. Из экономии мы работали у меня на квартире, так что скоро там стало некуда ступить от набросков и зарисовок, хотя я честно старалась сохранять хотя бы видимость порядка.

Работать приходилось много, но я этим наслаждалась. Мои заслуги были отмечены в журналах «Мы» и «Дизайн жилища». Бизнес процветал. В глубине души я сознавала, что обольщаться не стоит: я всего лишь «хит сезона», со временем придется столкнуться с жестокой конкуренцией. Когда новизна моей ситуации приестся и станет известно, что для меня это вовсе не элегантное хобби, что офис фирмы является еще и временным жильем, где я надрываюсь, чтобы свести концы с концами, все может измениться. Такого не избежать. Тем не менее я надеялась добиться успеха и мечтала о том, что когда-нибудь клиентов будет привлекать мой талант, а не имя. Я вкладывала всю душу и сердце в каждое новое задание.

Затем последовал первый большой прорыв.

Однажды днем позвонила Триш Бромир от имени своих друзей из Цинциннати, Нейла и Агаты Дент. Денты были из тех интересных, чуждых социальной косности пар, что, сколотив состояние, начинают скучать в родном городе и перебираются в Нью-Йорк, чтобы расширить горизонты. Годами я наблюдала за подобными миграциями. Кое-кто оседал и становился гармоничной частью общей картины, кто-то не приживался и уезжал: потому, что не встретил ожидаемого приема, по причине банкротства или громкого скандала, но чаще всего потому, что арена событий не пришлась по вкусу и родная провинция поманила назад.

Нейл и Агата оказались на редкость приятной парой: оба высокие, подтянутые, красивые вопреки немолодому возрасту (где-то за пятьдесят). Пожалуй, они уж слишком старались быть занимательными, но с такими людьми быстро находишь общий язык. Нейл был приверженцем рискованных начинаний: вложил деньги в спутниковую связь еще в то время, когда эта область только зарождалась, и удачно продал дело, когда оно приносило наивысший доход, задолго до спада. Он обладал грубоватым юмором и обожал розыгрыши, которые чаще всего вполне ему удавались.

Агата казалась более утонченной натурой. Здесь был перегиб скорее в другую сторону: она все время опасалась сделать что-нибудь не так. Я сразу поняла, что все сведения о Нью-Йорке почерпнуты Агатой со страниц журнала «Мы» (причем французское nous она произносила как «нууз» — капкан, пока Триш ее тактично не поправила) и что, как то свойственно приезжим, сведения эти не стоят ломаного гроша. Не знаю, возможно ли убедить провинциала, что знакомиться в Нью-Йорке стоит как раз с теми, о ком он никогда даже не слышал.

Агате больше, чем Нейлу, не терпелось поскорее узнать «тех, наверху», как она это называла. К ее чести, она немного разбиралась в том, как попадают «наверх». Первое препятствие она преодолела без труда — обзавелась квартирой в фешенебельном здании на Парк-авеню. Вторым шагом было правильно выбрать дизайнера. Первоначально Денты остановили свой выбор на Дитере Лючино, по-своему очень талантливом архитекторе из Калифорнии. Он сделал себе имя, создавая величественные интерьеры для нуворишей, заодно покупавших себе и аристократических предков. Агата призналась Триш, что прочла о нем статью — это и обусловило ее выбор. Я знала, о какой статье идет речь.

«Если Дитеру Лючино предлагают уложиться в определенную смету, он без долгих разговоров отказывает клиенту. Его счета всегда выше первоначальных наметок, его девиз: «Скупердяям Лючино не по карману!» Он сам себя называет снобом и предельно разборчив даже в состоятельных клиентах».

На такой отзыв, как мухи на мед, слетаются люди, чье мнение о себе целиком зависит от мнения окружающих.

«Те, кто является покорить Нью-Йорк, соперничают из-за Лючино. Нанять его как декоратора уже означает пустить пыль в глаза. Для них он — необходимая приправа к успеху в обществе, и мы не можем не согласиться с этим мнением. Кому не хочется, чтобы гости ломали голову над тем, во сколько обошелся дизайн его дома?!»

Разумеется, в статье ни слова не говорилось о том, что в процессе своей бурной деятельности Лючино полностью перекраивает жизнь клиентов. Они попадали к нему в такую зависимость, что потом уже не могли без его совета выбрать рождественский подарок. Одна моя знакомая консультировалась с ним по поводу каждого своего приобретения, включая оттенок туалетной бумаги. Другая настояла, чтобы он сопровождал ее в Париж, на большой показ мод, где она собиралась подобрать одежду к отделанной им квартире («чтобы наилучшим образом ее оттенить»). Мне приходилось пользоваться услугами Лючино. Не спорю, он очень талантлив — эдакий агрессивный маленький гений, Наполеон от дизайна.

Агата совсем было настроилась на Лючино, как вдруг ее упрямый и недоверчивый муж наотрез отказался подписать с ним контракт, придравшись к вполне невинному пункту насчет арбитража. Со своей стороны Лючино отмел все попытки выбросить этот пункт, и дело застопорилось. Тогда Триш Бромир сочла возможным упомянуть мое имя.

Я была представлена Дентам, и мы пообедали вчетвером, причем Триш бессовестно меня разрекламировала. По ее словам выходило, что у меня отменный вкус, которому нет равных, а репутация столь безупречна, что хоть вписывай в Книгу рекордов Гиннесса.

— Дитер не совсем то, что вам нужно. Шик — вот чего ему не хватает. К тому же наша Джо совсем не заносчива. Ее девиз: «Подлинность во всем!»

Агата держалась так почтительно, что я поняла: она кое-что обо мне слышала. Информация могла исходить и от Триш, но скорее всего эта ярая приверженка последних новостей нью-йоркского высшего света сама вычитала подробности из любимого журнала. Сейчас, задним числом, я почти уверена, что миссис Дент не слишком занимал мой талант дизайнера — она лелеяла мечту воспользоваться моим именем для шага на следующую ступень социальной лестницы.

— Вы были подругой самой Клары Уилман! — сказала она, подтвердив мои подозрения насчет ее осведомленности.

Упоминание о Кларе Уилман насторожило меня. Вот уж кто был не чета мне! Я только и делала, что создавала себе тот или иной имидж, а Клара была подлинной во всем — лучше не скажешь.

Тем не менее к концу обеда работа была у меня в руках.

Глава 14

Денты — привлекательные, не слишком нудные и весьма богатые — стали необходимой порцией свежей крови для пресыщенного светского общества. Вскоре они уже числились в списке тех немногих, кому открыт доступ в любой приличный дом (что отчасти пошло на пользу и мне). Агату Нью-Йорк просто заворожил, она готова была подружиться буквально с каждым, кого бы ей ни представили. Когда нам случалось вместе отправиться за покупками, она потчевала меня рассказами о званых обедах, полная восторга и благоговения, как Марко Поло после первого приема при дворе Кубла-Хана. Меня немного раздражала манера Агаты расспрашивать о том, не знаю ли я еще кого-нибудь, кому ей желательно быть представленной, но я старалась не судить ее строго. Она переживала период знакомства с большим городом и вкушала его обильные плоды. Я по опыту знала, как это кружит голову.

Последующие несколько месяцев я могу назвать одним из лучших моментов своей жизни. Я чувствовала, что нахожусь на пути к успеху. Квартира Дентов, просторная, но совсем лишенная броских архитектурных деталей, стала для меня своего рода вызовом, тем более что Агата, сомневаясь в своем с вкусе, переложила все на мои плечи. В числе прочего это означало, что я могу поступать, как сочту нужным. Роскошно, но не помпезно — таков был мой обычный подход. Я постаралась убедить Агату, что в этом и состоит подлинный шик, а в виде доказательства сравнила по фотографиям Версаль с Малым Трианоном.

— Версаль несколько вульгарен и не отличается подлинным комфортом, поэтому Мария Антуанетта предпочитала Малый Трианон, выстроенный Габриелем для мадам Помпадур. Вот где элегантность гармонично уживается с житейским удобством! Только там да, пожалуй, еще в «хижине» королева чувствовала себя как дома. Давайте устроим из вашей квартиры еще один Малый Трианон.

Судя по тому, что моя заказчица непрерывно кивала, идея нашла в ней горячий отклик.

Время шло, а с ним и дело. Я с головой погрузилась в работу, попутно подыскивая помещение под офис и, конечно, квартиру. Вместо того чтобы вздыхать о прошлом, я старалась смотреть в будущее. Иными словами, жизнь моя полным ходом шла в новой колее, когда одним безумным ноябрьским утром позвонила Бетти и задала самый страшный в Нью-Йорке вопрос:

— Ты уже видела шестую страницу?

Я сразу схватилась за «Нью-Йорк пост» и заглянула в печально известную страницу, целиком посвященную сплетням. Меня качнуло при виде фотографии, на которой я шагала по Мэдисон-авеню — с раскрытым ртом, съехавшими на кончик носа черными очками, сгорбленная под тяжестью чудовищных размеров папки с образцами. Подпись гласила: «Джо Слейтер, невеселая вдова». Ниже шла колонка разъяснений.

«Джо Слейтер, прежде светская дама, а ныне дизайнер, вот-вот будет вовлечена в судебный процесс супружеской парой, недавно обосновавшейся в Нью-Йорке. Нейл Дент, удачливый предприниматель из Цинциннати, и его жена Агата наняли ее в качестве дизайнера для обустройства квартиры, которая обошлась им в двести миллионов долларов. Денты обвиняют Джо Слейтер в серьезном перерасходе средств и намеренном затягивании сроков. По их словам, им пытаются всучить дешевую подделку.

В эксклюзивном интервью для «Пост» мистер Дент заявил: «Джо Слейтер — мошенница! Она выезжает на стараниях, вкусе и опыте других. Пользуясь тем, что мы из провинции, она хотела нас бессовестно облапошить, но не тут-то было! Я докажу, что меня так просто не проведешь!» Свою гневную тираду мистер Дент закончил словами: «Я думал, что имею дело с настоящей леди, а эта Слейтер ничем не лучше нас с Агатой. Родилась в таком же медвежьем углу, только в Оклахоме!»

Напоминаем, что Джо Слейтер имела репутацию величайшего филантропа Нью-Йорка и пользовалась большой популярностью в свете. До брака с Люциусом Слейтером, влиятельным инвестиционным банкиром, она работала у Тиффани и ее звали Джоли Энн Мирз. Брак с ней поставил точку на коротком вдовстве мистера Слейтера, и хотя сам он упорно утверждал, что они были представлены друг другу на званом вечере у его давних друзей, истина такова, что эта пара сблизилась задолго до смерти его первой жены.

В 1990-м Люциус и Джо Слейтер основали так называемую Галерею Слейтер, даровав Муниципальному музею большую коллекцию французской мебели и аксессуаров XVIII века.

Когда после смерти мужа Джо Слейтер оказалась вычеркнутой из его завещания в пользу французской аристократки Моники де Пасси, она сделала ставку на свою безупречную репутацию и, конечно, обширные связи. Это позволило ей пробиться в престижную сферу светского дизайна.

В данный момент миссис Слейтер находится вне пределов досягаемости, и мы с сожалением вынуждены обойтись без ее комментариев».

Я сидела на кровати, потрясенная и раздавленная, не зная, что хуже: быть привлеченной к суду или выставленной на всеобщее обозрение по поводу своей роли в жизни Рут.

Звонок телефона заставил меня подпрыгнуть. Это снова была Бетти.

— Ну и как?

— Я в шоке…

— А как понимать то, что вы с Люциусом «сблизились задолго до смерти его первой жены»? С чего они это взяли?

— Ох, Бетти!.. — пролепетала я, слишком ошеломленная, чтобы лгать.

— Иисусе! Джо, это ведь чушь, правда? Они все выдумали?

— Я не хочу об этом говорить.

— А я предпочла бы обсудить это, и прямо сейчас! — Чувствовалось, что Бетти раздосадована. — Надоело, знаешь ли, чувствовать себя идиоткой! Хочу напомнить, что это у нас на званом вечере вы с Люциусом были так очаровательно представлены друг другу!

— Это была его идея.

— Благодарю, я в курсе! Твой дружок позвонил и осведомился, можно ли пригласить на вечер одну продавщицу, с которой он «только что познакомился». Якобы он не хочет, чтобы ее третировали из-за профессии. Он просил сделать вид, что мы с тобой знакомы. Сама знаешь, мне глубоко плевать, кто продавец, а кто наследный принц, но, Джо, мне не хочется быть обманутой! Признайся, когда Рут была жива, ты уже баловалась с этим типом?

— К чему ворошить прошлое?

— К чему? К тому, что я дружила и с Рут! Не скажу, что я была от нее в восторге, но и не имела ничего против!

— Знаю. Мне очень жаль.

— Так был у вас роман в то время или нет?

— Люциус уже разводился!

— Он развелся из-за тебя!

— Ничего подобного! Процесс уже шел, когда мы встретились.

Последовало молчание.

— Бетти! Ты еще здесь?

— Не знаю, — буркнула она, — что теперь о тебе и думать.

Она бросила трубку, но телефон почти тотчас зазвонил снова. На этот раз Джун.

— Джо, ты уже видела шестую страницу?

— Да.

— О!

В этом восклицании явственно слышалось разочарование — ей не терпелось сообщить мне новость первой. Впрочем, она быстро оправилась.

— Мне страшно жаль, Джо! Эта порочащая статья…

— Спасибо за сочувствие.

Ну наконец-то голос друга, подумала я.

— А правда, что ваш с Люциусом роман начался задолго до смерти Рут?

— Это тебе Бетти сказала?

— Нет.

— Тогда откуда ты знаешь?

— Не важно.

— Откуда, Джун?

— Ну… только не передавай ей… от Триш Бромир.

— Триш Бромир никак не может этого знать. В то время она была мисс Таллагази или что-то в этом роде где-то у черта на рогах!

— Говорят, Люциус прикончил Рут, чтобы на тебе жениться.

— Что?! — От возмущения я чуть не уронила трубку на пол.

— Не в буквальном смысле, просто он не сделал все необходимое, чтобы ее уберечь. Алло! Джо, ты слушаешь?

— Слушаю.

— Не похоже.

— У меня шумит в ушах. Что за ерунда! Полная, абсолютная ерунда! Чертова статейка! Поверить не могу, что из-за нее столько шуму!

— А я при чем? Я только повторяю то, о чем трезвонят все. Значит, ты знала Люциуса задолго?..

— Боже мой, какая разница теперь, когда его больше нет?

— Но ты-то есть, дорогая! Получается, что вся история о том, как ты узнала Люциуса по фото в «Форчун» и в первый же день отсосала у него в мужском туалете магазина — это выдумка?

Отвращение было так велико, что я уткнулась лицом в ладони. Я ни минуты не сомневалась, что надо мной втайне посмеиваются из-за работы у Тиффани, но только теперь сообразила, какими сочными подробностями обросла история нашего с Люциусом знакомства, и заново прониклась мыслью о сладости неведения. Особенно больно было оттого, что Джун, подруга, довела эту деталь до моего сведения, не стесняясь в выражениях.

— Интересно, кто-нибудь заметил, что меня хотят привлечь к суду? — спросила я с горечью.

— Ну извини, я просто спросила, — произнесла Джун чопорным тоном.

И вот тут до меня с запозданием начало доходить кое-что важное: хотя для большинства друзей реальная история моего романа совершенно заслоняет факт возможного судебного иска, лично для меня он опасен — и еще как. Для бизнеса не важно, кто прав, главное, что заказчик остался недоволен.

Избавившись от Джун, я попробовала связаться с Агатой Дент. Она «не могла в данный момент подойти к телефону» — плохой признак. На вопрос, как насчет Нейла, горничная ответила, что мистер Дент сейчас в своем офисе. Я немедленно позвонила туда, но Нейла там не было, во всяком случае для меня. Ничего не оставалось, как побеседовать с его секретаршей Шоной, с которой я уже не раз общалась по счетам и графику работы. Мы явно не симпатизировали друг другу. Нейл вывез Шону из Цинциннати. Поскольку наше общение проходило исключительно по телефону, я узнавала ее по монотонному и слегка гнусавому голосу, призванному, как мне казалось, внушать инвесторам доверие.

— Это Джо Слейтер, Шона, — начала я как можно более невозмутимо. — Послушайте, как все это понимать? Похоже, Денты собрались предъявить мне судебный иск! Немного странно узнать такую новость из газет, не так ли? Поскольку это шестая страница, я полагаю, что тревожиться не о чем…

Мой фальшивый смешок был встречен молчанием до того враждебным, что от трубки повеяло холодом.

— Короче, прошу вас передать мистеру Денту, что я должна обсудить с ним этот вопрос как можно скорее. Нужно принять меры против газетной болтовни.

— Мистер Дент просил передать, что свяжется с вами через своего адвоката завтра или даже сегодня.

— Через адвоката? А можно узнать, по какому поводу?

— Я не уполномочена обсуждать это, миссис Слейтер. Повторяю, в нужное время вы получите всю необходимую информацию от адвоката мистера Дента. Самое позднее это будет завтра.

— Я бы предпочла связаться с мистером Дентом прямо сейчас. Вам известно, где он?

— Прошу прощения, я не знаю.

— А как найти его адвоката? Я сама ему позвоню.

— И это мне неизвестно.

— А когда мистер Дент вернется в офис?

— Я точно не знаю когда.

— Вы уверены? — осведомилась я, не в силах удержаться.

— Что, простите?

— Да ничего!

Я повесила трубку, дрожа всем телом. В дверь позвонили. Это оказался посыльный с двумя дюжинами белых роз и запиской от Итана Монка.

«Любая газета, от первой до последней строки, — средоточие зла! Я думаю, что приличный человек без отвращения не может взять эту гадость в руки». Бодлер.

Если возникнет нужда, я всегда готов помочь.

Итан».

Сознание того, что один настоящий друг все же остался, принесло некоторое облегчение.

Я приготовила кофе и постаралась успокоиться. Как только ко мне вернулась способность мыслить здраво, я смогла спокойно оценить ситуацию.

Ни после смерти Рут, ни позже слухов о нашей давней связи с Люциусом не возникало. Кроме нас, только двое во всем мире знали правду о нашем знакомстве, Один из них, Нейт Натаниель, держал рот на замке целых двадцать лет. Другой была Моника. У меня не было и тени сомнения, что происходящее — дело ее рук. За всем этим могла стоять только она.

Я позвонила Нейту домой. Его там не оказалось. Тогда я позвонила в контору, на этот раз он поднял трубку.

— Нейт!

— Джо! — Не удосужившись поздороваться, он торопливо продолжал. — Я сейчас смотрю на шестую страницу! Что, черт возьми, происходит?!

— Это все Моника! Она опять за свое. Наверняка скормила эту историю какому-нибудь прыткому газетчику! Кроме нас с тобой, только она знает правду.

— От кого?

— От меня, но это не важно. Теперь я вижу, что Люциус все ей рассказал задолго до меня — отсюда были и расспросы. А ты не верил, что она хочет меня уничтожить!

— И что, тебя в самом деле притянут к суду?

— Очень может быть. Я пробовала дозвониться до Нейла, но узнала только, что со мной свяжется его адвокат.

— А в договоре был пункт об арбитраже?

— Нет.

— Черт!

Смысл пункта об арбитраже состоит вот в чем. В спорных случаях дело передается не в суд, а в комиссию специалистов более высокого класса, чем тот, кто выполняет работу. Это обусловлено тем, что заказчики все чаще высказывают недовольство конечным результатом просто ради того, чтобы воспользоваться этим правом. Естественно, комиссия редко склоняется в пользу клиента. Дитер Лючино отказался подписать контракт без пункта об арбитраже — и не получил эту работу. В моем случае Нейл Дент тоже уперся как баран. Приходилось принять его условие или остаться ни с чем, а я была не в таком положении, чтобы выбирать, и подписала контракт без пункта об арбитраже.

Еще одна ошибка.

Боже мой, даже в кошмарном сне мне не могло привидеться, что Денты способны выступить против меня! Я считала, что делаю для них превосходную работу: утонченную, элегантную и в высшей степени достойную — bien, как говорят французы. Допустим, я немного отстала от графика и слегка превысила смету, но не настолько, чтобы поднимать шум. Разве я не предупреждала их заранее, что это почти неизбежно в творческом процессе? Разве не просила сойтись на более «гибком» бюджете? Тогда мне казалось, что мы прекрасно понимаем друг Друга.

В тот же день после обеда позвонил адвокат Дентов, некто Уитни Коултер, и кислым тоном уведомил меня, что посылает копии двух документов: один — о разрыве контракта, другой — исковое заявление. В три часа дня мой факс принял эти бумаги. Первая была составлена резко, почти грубо, и представляла собой отказ от моих дальнейших услуг. Меня выталкивали в шею. Во второй перечислялось, что именно вменяется мне в вину. Здесь были и «беспардонное» затягивание сроков работы, и «непомерный» перерасход средств на «отдельно взятые предметы обстановки», и использование «низкопробных» материалов, в смете проходящих как качественные.

В лучшем случае все это могло потянуть на некомпетентность, в худшем — на жульничество, но так или иначе, со стороны Дентов это было форменное свинство. Я припомнила слова покойного мужа: «Если хочешь серьезно посчитаться с человеком, не убивай его — подай на него в суд».

Независимо от исхода моя репутация уже пострадала, если не рухнула окончательно. Только Моника де Пасси, с ее жуткими методами, могла нанести такой удар. Здесь было больше, чем просто ведро помоев на мою голову с шестой страницы.

Хочешь не хочешь, приходилось защищать себя. Но как? Подать встречный иск, обвинить их в дезинформации? Но с моим кошельком смешно доводить дело до судебного процесса.

Поняв, что до Нейла и Агаты мне не достучаться, я решила обратиться за помощью к Триш Бромир. В конце концов, она не только свела меня с Дентами, но и всячески поспособствовала тому, чтобы я заполучила эту работу. Мне отчаянно не хотелось втягивать ее в этот скандал, но кто-то просто обязан был вмешаться.

Триш приняла меня у себя на квартире, то есть в пентхаусе на Парк-авеню с круговой террасой и потрясающим видом на город. Простота отделки и меблировки (все в белых и бежевых тонах) подчеркивала богатство коллекции современной скульптуры и живописи, которую Бромиры с помощью Гила Уотермена собирали в течение многих лет.

Мы устроились в гостиной на одном из четырех удлиненных белых диванов под причудливым мобилем Колдера. Триш как будто осунулась со дня нашей последней встречи.

— Джо, дорогая, я не могу ввязываться в эту историю, никак не могу! У нас с Диком хватает своих собственных проблем.

Речь шла все о том же расследовании по делу о неуплате налогов. Периодически расходился слух, что оно вот-вот завершится, а оно все тянулось и тянулось.

— Триш, мне страшно неловко обращаться к тебе за помощью, но что остается делать? Агата меня всячески избегает. По-моему, это уж слишком! Она могла бы меня по крайней мере выслушать.

— По правде сказать, я и сама не так уж близко с ней знакома, — призналась Триш. — Дик имел с Нейлом какие-то деловые связи, и мы раза три вместе поужинали. Другое дело, если бы мы с ней дружили… Джо, мне так жаль! Мне хотелось хоть чем-то помочь тебе. Клянусь, я думала, что окажу тебе этим услугу! Мне и в голову не могло прийти… — Триш подняла руки, не находя слов. — Если бы можно было повернуть время вспять! Дик прав: пора перестать совать нос в чужие дела;

— Ни одно доброе дело… — пробормотала я.

— …не остается безнаказанным, — закончила Триш.

— Честное слово, не понимаю, с чего они так завелись. Квартира вышла бы на славу. Жаль, что ты ее не видела.

— Могу сказать только одно: если верить Дику, этот Нейл — крутой и к тому же с комплексом неполноценности.

— Ну и сочетание! — ужаснулась я.

— Он принимает решения сгоряча, подчас необоснованно. А уж если ему кажется, что кто-то дурачит его…

— И это он думает обо мне?! Триш, ты меня знаешь, я не обведу вокруг пальца даже полного идиота! Это меня водит за нос каждый, кому только вздумается! К твоему сведению, Нейл затягивал уплату счетов, и часть материалов я заказала за свои деньги!

— Не слишком умно с твоей стороны.

— Согласна, но так хотелось поскорее завершить работу! К тому же Денты одобряли все, что я предлагала. Они желали иметь шикарные апартаменты, а это в Нью-Йорке стоит денег!

— Денты из Цинциннати, — заметила Триш.

— Послушай, речь не только о деньгах. Кто-то к ним подобрался, втерся в доверие и сумел повлиять. Думаю, я знаю, кто именно.

— Кто? — с интересом спросила Триш.

— Моника!

— Моника?! — Она округлила глаза. — Ее давно никто не видел!

— Знаю, знаю… Думай что хочешь, но я готова поставить миллион на то, что Моника как-то сумела свести знакомство с Агатой. Скажем, откуда бы газетчикам знать об иске задолго до того, как он подан? Я, предполагаемая ответчица, узнала о нем из шестой страницы!

— Быть может, Нейл хотел паблисити?

— Нет уж! Может, он и крутой, но не настолько смышленый. Кто-то намекнул шестой странице, оттуда позвонили Дентам… Чтобы заварить такое, нужен опытный интриган.

— Джо! — вздохнула Триш и адресовала мне взгляд, полный сочувствия. — Я веду книгу учета.

— То есть?

— День на день не приходится. Сейчас у тебя идет «паршивая полоса».

С этим нельзя было не согласиться.

Глава 15

Если сравнить катастрофы в моей жизни с землетрясением, то смерть Люциуса можно назвать первым, слабым толчком. Теперь происходил второй, несравненно более разрушительный. Дело, которое разваливалось с таким грохотом, было выпестовано мной без чьей-либо материальной поддержки. Я гордилась тем, чего достигла. Подкошенная смертью Люциуса, я не стала лить слезы о загубленных годах и скорбеть о несбывшихся надеждах, я поднялась и двинулась дальше по дороге жизни — увы, только чтобы очутиться перед зияющим провалом.

На финансовом фронте положение было просто угрожающим. По традиции в конце недели дизайнер представляет накопившиеся счета клиенту и не возобновляет работу, пока они не будут оплачены. Таким образом сводится к минимуму риск возможных недоразумений. Я нарушила традицию и сделала несколько дорогостоящих заказов, не дожидаясь, пока медлительный Дент соизволит переслать мне деньги. Риск казался оправданным при таком громадном объеме работ. В результате на мне повис долг в семьдесят пять тысяч долларов. Если добавить к этому пятьсот тысяч из числа обещанного музею миллиона да приплюсовать гонорар адвокатам в случае попытки защищать свое доброе имя в суде, мне грозило банкротство.

И все же наихудшим последствием неожиданной выходки Дентов стало то, что я осталась в одиночестве. Бетти не подавала признаков жизни. Я сделала честную попытку примириться с ней, рассказав все о своем знакомстве с Люциусом, начиная с той злополучной встречи в «Бернеме», и объяснила, почему так важно было держать это в тайне: не только ради того, чтобы Рут покоилась в мире, но и чтобы облегчить жизнь Люциусу-младшему. Бетти оказалась достаточно великодушной, чтобы простить обман двадцатилетней давности, и все же она считала это предательством.

С Джун была совсем другая история: здесь уже я никак не могла прийти в себя. Возвращаясь мыслями в тот день, когда шестая страница выставила меня на посмешище, я вспоминала и то, как Джун (пусть не со зла) брякнула по телефону: «…и в первый же день отсосала у него в мужском туалете…» Каждый раз, когда я вспоминала это, во мне вскипала желчь. Правда, мы помирились и даже чмокнули друг друга в щеку, но в глубине души я уже не была уверена, что могу доверять этой женщине и что она в самом деле желает мне добра.

Итан поначалу вел себя безупречно, но вдруг, дней десять спустя, когда мы говорили по телефону, он самым невинным тоном сообщил, что накануне в гостях сидел рядом с Агатой Дент. И без того издерганная, я чуть не накричала на него.

— И ты, Брут?!

С этим горьким упреком я повесила трубку. Итан тотчас перезвонил и предложил встретиться в баре «Карлайл» вечером в шесть.

Я пришла туда в черных очках, чтобы скрыть опухшие от слез глаза, с ходу заказала двойную порцию водки и попросила не убирать бутылку, поскольку намерена в самом скором времени повторить заказ. Вскоре появился Итан, немного растрепанный и очень похожий на рассеянного профессора.

— Прости, что припозднился, — сказал он. — Джо, ты исхудала!

— Угу. Тощая и нищая, — буркнула я, выливая в рот остаток водки.

Итан улыбнулся моим словам как шутке. Он заказал кампари с содовой. Я просто показала на пустой стакан.

— Итан, как ты мог сидеть рядом с Агатой Дент?! Эта женщина и ее полоумный муженек сломали мне жизнь! Ты хоть понимаешь, через что мне из-за них придется пройти?

— Там были таблички с именами, — сказал Итан, словно это полностью оправдывало его поступок.

— А поменять их было нельзя?

— Нет, только не я! Что бы сказал на это добрый старый Уорд?!

Он имел в виду Уорда Макаллистера. В XIX веке тот был первым третейским судьей нью-йоркского высшего света и оставил после себя целый ряд священных заповедей. Одна из них гласит: «Нет и не может быть оправдания тому, кто меняет местами таблички на столе. С кем бы вас ни вознамерились посадить, вы обязаны явиться и занять свое место, даже если вас постигнет безвременная смерть — в этом случае пусть вас представляет ваш поверенный».

Этот человек не раз служил нам с Итаном мишенью для шуточек.

— К тому же у меня была веская причина, чтобы там находиться. Я узнал интересную новость.

Я выпрямилась, скрестила руки на груди и брюзгливо сказала:

— Ну?

— В курсе ли ты, что Дитер Лючино полностью переоборудует квартиру Дентов?

— Знаю, слыхала. Говорят, теперь это похоже на помесь дворца Клеопатры и кулуаров Третьего рейха!

— Мы с твоей бывшей клиенткой почти весь ужин обсуждали мраморные колонны, а именно, чем мрамор подлинный лучше поддельного.

— Вот как! — Я тяжко вздохнула. — Помнишь, как это сказано? «Некоторым нужна целая жизнь, чтобы вникнуть в самое простое».

— Речь не об этом, Джо. Насколько я понял, кто-то посетил квартиру Дентов, когда она еще была в твоем распоряжении, и вынес вердикт, что это жалкое зрелище.

— Что?!

— Постой! Так вот, как раз тогда у Агаты и появился бзик на этой почве. Ей вбили в голову, что за свои деньги она получит недостаточно пышные хоромы и что любой, кому случится к ним заглянуть, будет втайне потешаться над одураченной простушкой.

До меня наконец дошло, но Итан не дал мне раскрыть рта.

— Вижу, ты понимаешь, кто там поработал. «Графинечка»! Кстати, миссис Дент тоже величает ее исключительно графиней. Как выяснилось, она без ума от титулов и мечтает, чтобы ее супруга назначили полномочным послом в Англии.

— Боже, храни королеву! Видишь, Итан! Разве я не говорила, что за всем этим стоит Моника?

— Получается, что ты была права. А вот тебе кое-что на десерт. Угадай, кто вложил большие деньги в два крупных начинания Нейла Дента?

Говорят, последняя соломинка ломает спину верблюду, но у меня уже не было сил. От отчаяния я лишь покачала головой.

— Можно было бы догадаться. Деньги, кругом деньги. А что еще новенького в этой сфере?

Принесли наш заказ. Я залпом опустошила свой стакан и, не дав официанту отойти, потребовала повторить. Итан адресовал мне косой взгляд.

— Это ты у Бетти нахваталась таких замашек?

— Наверняка случилось вот что, — сказала я, не обратив внимания на его ремарку. — Моника узнала, что я отделываю квартиру Дентов (это не трудно: в журнале «Мы» была статья). Она является к Нейлу под видом инвестора и вкладывает солидные деньги сразу в два его проекта. Теперь можно заняться дражайшей супругой. Это тоже не составляет труда — Агата не более разборчива в знакомствах, чем двухмесячный щенок. Не удивлюсь, если при слове «графиня» у нее подкосились ноги. Она мне все уши прожужжала о том, что обожает «аристократоров и аристократисток». Она их знает по картинкам во французских журналах.

Я рассуждала, забыв о том, что и Итан не без греха.

— Ну позволь! — не выдержал он. — Мне тоже нравится разглядывать довольные лица титулованных особ! Это отвлекает от простой повседневности.

— Моника намеренно ставит мне палки в колеса, — продолжала я, не слушая. — Как представлю, что она водит Агату по квартире и поливает грязью мою работу!.. «Ви только вьзгляните на ето! Ето не подхёдит великой госюдарыне врёде вас!» И ведь добилась своего! С точки зрения Дентов, величие — это по лакею в каждом углу.

— Таких немало, — примирительно заметил Итан. — Большинству по душе Версаль, Джо, а не Амо.

— Тогда почему вместо картин не развесить по квартире крупные купюры в золоченых рамках!

Водка вдруг как-то разом взыграла в жилах. Я запнулась и осела на стуле.

— В любом случае тебе стоило знать… Джо! Джо! Ты в порядке?

Я была в отчаянии.

— Скажи, Итан, ты сознаешь, что она меня уничтожила! Второй раз, Итан!

— Нет, это еще не конец.

— Вот как? Я пока при двух контрактах, но когда с ними будет покончено, никто не заключит со мной новый. После той злополучной статьи мне не звонил ни один заказчик!

Итан смущенно повозился на стуле.

— Я думал, она собирается домой…

— Как видишь, нет!

И вот, пока мы с Итаном в тот день сидели друг напротив друга за столиком бара, со мной начала происходить некая глобальная перемена. Образ Моники настолько отпечатался в сознании, что не исчез даже тогда, когда Итан перевел разговор в более приятное русло — он говорил об аукционе творений старых мастеров у «Чалелза». Я сознавала, что мой болезненный интерес к Монике угрожает перейти в манию, и честно старалась этому помешать из опасения за собственный рассудок. Но еще долго после того, как мы с Итаном распрощались, и даже ночью, лежа в постели, я продолжала видеть перед собой ее ненавистное лицо.

В деловом мире репутация — все. Особенно это относится к сфере дизайна. Дом — место святое, и постороннему там не прощают ошибок. Один неудовлетворенный заказчик может подорвать доверие к известной фирме с большим стажем, не говоря уже о едва оперившейся, вроде моей. А уж если порочащий слух исходит от влиятельного лица, пиши пропало.

Разговор с адвокатом Дентов не оставил у меня сомнений, что о возобновлении контракта не может быть и речи, причем, желая исключить самую возможность этого, Нейл выразил свои намерения в наиболее грубой и агрессивной форме, то есть пригрозил мне судебным иском. Я уведомила адвоката, что при сложившейся ситуации буду только рада разорвать контракт, как только мы утрясем вопрос со сделанными мной заказами. Он в ответ заявил, что Денты не намерены выплачивать более ни цента и что это уж мое дело, отдавать долги из собственного кармана добровольно или по постановлению суда. Чем тратиться на защитника, я предпочла уладить дело полюбовно, что ударяло как по моему карману, так и по доброму имени. Но и этим дело не ограничилось — началась газетная травля подстреленной дичи.

В отличие от большинства тех, среди кого мне пришлось вращаться целых двадцать лет, я никогда не гналась за паблисити, скорее наоборот — осуждала вмешательство прессы в личную жизнь. Мне казалось, что находиться слегка в тени — это элегантно. Будучи много лет известной только читателям журнала «Мы» (этого сдержанного в отзывах, тактичного издания с ограниченным кругом читателей), я вдруг оказалась выставленной у позорного столба на потеху толпе. Это было ужасно после смерти Люциуса и истории с завещанием — теперь травля перешла всякие границы. В «Дейли ньюс» Ева Минди открыто высмеивала мой стиль дизайна и называла мою фирму «детищем дилетантки, которой не совестно пользоваться прошлыми связями ради сомнительных начинаний».

«Джо Слейтер не может смириться с тем, что вычеркнута из высших кругов, и рвется туда всеми правдами и неправдами».

Оскорбительным было и то, что пресса проявила неожиданный и горячий интерес к Монике, или «той самой графине де Пасси», как ее окрестила журналистская братия. Минди, к примеру, живописала ее как «обольстительную молодую чужестранку, которой удалось завладеть не только сердцем, но и состоянием одного из самых богатых людей города».

Еще одной беспардонной публикацией я была обязана журналу «Мэдисон мэгэзин», благотворительному изданию, бесплатно распространяемому в вестибюлях всех престижных жилых зданий Нью-Йорка. Они сфотографировали Монику задумчиво созерцающей знаменитую «Деву вод» на террасе Центрального парка и сопроводили фото следующим комментарием: «Графиня де Пасси продолжает уклоняться от попыток взять у нее интервью. Свой досуг она посвящает долгим прогулкам в парке, единению с природой и посещению музеев. Не подавая и виду, что она в курсе слухов, распространяемых вокруг ее имени, графиня держится отстраненно, словно оберегает какой-то печальный секрет. Это не мешает ей, однако, жертвовать крупные суммы на благотворительность. Единственный род светской активности, который она себе позволяет, — это званые вечера для весьма узкого круга, задаваемые в ее роскошной квартире на Пятой авеню».

Нужно было отдать Монике должное — молчание интригует. Умение держать язык за зубами снискало ей больше интереса, чем самые пикантные откровения.

Вскоре после появления этой статьи Джун поставила меня в известность о том, что у Моники появился так называемый пресс-агент — специалист по рекламе, публикациям и иным связям с общественностью. Она выяснила это чисто случайно, только потому, что в процессе своей благотворительной деятельности пользовалась услугами той же фирмы, невероятно конфиденциальной в своих контактах. Джерри Харкорт, ее агент, под строжайшим секретом поделился новостью о том, что обзавелся новой клиенткой. Внешность Моники оставила этого интересного, недавно разведенного мужчину глубоко равнодушным больше потому, что она вела себя с ним (да и со всеми в фирме) снисходительно, как особа королевской крови. Тем не менее он прочил ей большое будущее.

Лично меня больше всего беспокоил тот факт, что, когда мы были подругами, я выложила Монике немало секретов. У меня были основания опасаться ее разоблачений. Ей было что порассказать о том, кого я просто не выношу, а кого глубоко презираю, а уж если бы ей вздумалось выболтать мои рассказы о некоторых членах нашего узкого мирка… Попав в печать, они сработали бы как бомба, причем далеко не замедленного действия.

Мои опасения скоро оправдались. Ева Минди сообщила читателям о моей давней неприязни к Бутси Бейнз, известной отвратительным нравом, и столь же давнем сочувствии к ее многострадальному супругу. Когда мы с Бутси столкнулись на благотворительной постановке «Медеи», она посмотрела сквозь меня.

Затем случилось еще кое-что — одно из тех на первый взгляд незначительных событий, которые на деле являются предвестниками крупных неприятностей. Бетти позвонила мне, чтобы узнать, не заехать ли за мной по дороге на ежегодный обед у Марси Лоренц, открывающий рождественский сезон. Ей и в голову не могло прийти, что меня туда не звали. Узнав, что я впервые слышу об этом событии, Бетти так сконфузилась, что бросила трубку, а пять минут спустя позвонила Марси.

— Это ужасное недоразумение! — уверяла она высоким, нервным голосом. — Часть приглашений всегда теряется, а я с головой в приготовлениях и еще не успела удостовериться, что все приглашенные в курсе. Разумеется, ты в их числе!

Я слишком хорошо знала эту игру, чтобы на нее попасться, а потому отговорилась важной встречей.

Меня все чаще приглашали только в том случае, если на этом настаивал кто-то из лояльных друзей. Более того, я ощущала некую общую перемену. На словах каждый был со мной так же любезен, как и раньше, однако вместо прежнего почтения чувствовалась… как бы это сказать… едва уловимая фамильярность, легкая небрежность — поверхностное внимание, предназначенное для тех, с кем приходится поддерживать отношения чисто для проформы.

Моя уверенность в неоспоримой принадлежности к высшему кругу быстро таяла. Пираньи сужали круги, и я уже чувствовала кожей их первые укусы. Все, кто годами втайне завидовал моей популярности, получили шанс поставить меня на место. Мне было противно играть роль главного блюда на банкете злых языков, но я уже возлежала посреди стола, как нежный ростбиф или кусок сочной грудинки. И ничего, увы, ничего нельзя было с этим поделать.

Теперь все считали меня законченной неудачницей. Стало модно сокрушаться о бедняжке Джо Слейтер.

Глава 16

Прошло полтора года со дня смерти Люциуса (три месяца, если вести отсчет с момента моего фиаско с Дентами). Фирма «Джо Слейтер, инкорпорейтед» доживала последние дни: как я и предполагала, мне не удалось заключить ни одного контракта помимо уже имевшихся. Последнее задание подходило к концу, когда из Парижа позвонила Эжени Пуртан, моя давняя подруга.

— Джо, приезжай погостить. Мне нужно кое с кем тебя познакомить.

Она наотрез отказалась объяснить, в чем дело, и лишь несколько раз повторила, что это в моих же интересах. Мне и самой хотелось отдохнуть от Нью-Йорка. Визит в Париж давал возможность не только повидать старых друзей, но и прикупить кое-что для клиента. Без долгих раздумий я приняла приглашение.

Сообразить, что на уме у моей дорогой парижанки, было не так уж трудно. Тысячу лет назад, когда наша дружба с Моникой еще цвела пышным цветом, я к слову поинтересовалась, не знает ли Эжени графиню де Пасси. Она не знала, но позже, во время скандала с завещанием, предложила навести справки и выяснить все, что возможно.

— Поздно! — сказала я.

Мне было тогда не до личного расследования. Эжени, похоже, занялась им на свой страх и риск.

Мне пришлось взять самый дешевый билет типа «туда-обратно, эконом-класс» (упоминаю об этом только потому, что двадцать лет летала исключительно первым классом или частным самолетом). Путешествовать на общих основаниях оказалось не настолько ужасно, как я ожидала. Для соседей по ряду (молодой пары из Хартфорда) это был первый визит в Париж. Я сказала, что по-хорошему им завидую, и назвала несколько мест, которые стоит повидать.

Мы приземлились в аэропорту Шарль де Голль дождливым февральским утром, и я взяла такси до улицы Бак, где жила Эжени. Холод пробирал до костей, хотелось поскорее оказаться в тепле и уюте.

К моему приятному удивлению, водитель галантно вызвался отнести багаж к самым дверям, то есть в уединенный, мощенный камнем дворик, к парадному старинного дома. Эжени занимала в нем два верхних этажа. На звонок ответила Фели, горничная-алжирка, низенькая девушка с побитым оспой лицом. Она помогла мне разместиться в комнате для гостей и на ломаном французском кое-как объяснила, что госпожа скоро будет дома.

Квартира Эжени несла на себе печать доброй старины, но, увы, не отличалась современными удобствами. Помещения, в том числе ванные комнаты, были так тесны, что там едва удавалось повернуться. Единственным исключением была гостиная этажом ниже, где дух богемы отлично уживался с элегантностью. Освежившись с дороги, я спустилась туда.

Окна «салона» выходили в сад. В это время года он стоял голый, но высокие потолки и светлые стены скрадывали унылое впечатление. Я не могу назвать стиль Эжени иначе как эклектическим. Она бесцеремонно мешала в одну кучу наследственную утонченность аристократки и личную страсть к броским аксессуарам, оседавшим здесь после каждой поездки. Спинки потертых кресел были украшены расписными шелковыми платками, наличие немногих подлинных редкостей придавало многочисленным безделушкам обманчиво антикварный вид. В воздухе застоялся пряный аромат курительных палочек.

Я дремала на бутылочно-зеленом диване, когда Эжени ворвалась в гостиную с криком: «Джо, дорогая! Как я рада!»

Мне тоже было приятно увидеть Эжени. Хотя перезванивались мы довольно часто, но не встречались со времени смерти Люциуса. Невольно подумалось, что последний мой визит в Париж прошел при совсем других обстоятельствах. Как все изменилось с тех пор!

Эжени сохранила грацию и легкость движений, но выглядела старше — похоже, за время нашей разлуки ее поразил coup de vieux (чисто французское понятие «удар старости», налагающий свой безошибочный отпечаток на внешность и особенно заметный у моложавых женщин). Еще не так давно скульптурные черты ее лица пленяли как мужчин, так и женщин — теперь они торчали угловато, словно скалистые утесы. Остальное, однако, не изменилось. Ни один предмет одежды Эжени не гармонировал с другими, но все вместе создавало интересный ансамбль. В этом был подлинный шик. Красивое золотое колье было, без сомнения, выполнено по ее личному заказу.

Следом вошла Фели с подносом, на котором дымились два стакана пунша и стояла плетенка с миниатюрными круассанами. Горячий напиток сразу согрел и приободрил меня.

Эжени никогда не отличалась корректностью, поэтому без обиняков заявила:

— У тебя изнуренный вид, Джо. Выкладывай, как дела!

— Паршиво, — в тон ей ответила я.

— Как бизнес?

— В руинах. Работаю по последнему контракту.

— Почему? Из-за пустой болтовни? Боже мой, клиенты только и делают, что жалуются! Это не конец света.

— Для начинающего дизайнера это конец. Согласно общему мнению, я объегорила пару наивных провинциалов.

— Каждый, кто хоть немного тебя знает, вряд ли поверит этому!

— Скажем так: миссис Дент не из тех, кому дано понять изысканную прелесть ручной росписи по шелку. Ей подавай златотканую парчу. А муж у нее — законченный психопат. Я с опозданием узнала, что судебные иски — его хобби.

— Но заварила эту кашу Моника де Пасси, ведь так?

— Правильно. Неужели не ясно? Она графиня, а они из Цинциннати! — Я зачерпнула со дна стакана ягоды от земляничного варенья и подержала во рту, наслаждаясь кисловатым вкусом. — Так или иначе, охота на Джо Слейтер открыта. Пока живешь за каменной стеной, понятия не имеешь о том, как завистливы люди.

— Зависть, дорогая моя, движет миром, — заметила Эжени назидательно. — Человек — это зритель на всемирных гонках за большой приз. Нет ничего занятнее, чем если кто-то сходит с дистанции и летит кувырком. — Она потерла руки, словно готовясь приступить к пиршеству. — Короче, Джо, мне удалось выяснить много интересного о твоей графине. Это порченый товар, понимаешь? Опасное создание без всяких принципов.

— И ты говоришь это мне? — Я против воли засмеялась. — Слушай, ты умеешь держать язык за зубами? Хоть мы и друзья, придется взять с тебя слово, что не проговоришься.

— Охотно дам его, Джо, но, ей-богу, не стоит мерить всех по Джун Каан.

Я ответила бледной улыбкой: похоже, весь мир был в курсе того, что у Джун язык как помело.

— Наверняка тебе известно то же, что и другим: Моника была любовницей Люциуса, а он за это изменил завещание в ее пользу. Сама она, однако, утверждает совсем иное. Он оставил деньги не ей, а своему будущему ребенку.

У Эжени приоткрылся рот, стакан в руке резко накренился. Она поспешила поставить его на поднос.

— Mon Dieu! Его ребенку! Но ведь Люциусу было… если не ошибаюсь, за семьдесят!

— Тем не менее Моника настаивает, что была беременна и потеряла ребенка из-за потрясения после его смерти.

— Ты этому веришь?

— Что я могу сказать? Я бы никогда не поверила и в то, что Люциус способен так со мной поступить. Кстати, Нейт Натаниель уверяет, что насчет беременности это чистая правда. Он был поверенным Люциуса в полном смысле этого слова. Так что не знаю…

Эжени посмотрела на меня со смешанным выражением сочувствия и досады.

— Джо, Джо! Я помню тебя в библиотеке Лувра, раскапывающей доказательства подлинности бронзовой чернильницы. Помню прилетающей в Европу только затем, чтобы удостовериться, что здесь и в самом деле было написано полотно, которое тебе предлагают. И вдруг ты готова поверить какой-то интриганке на слово! Где доказательства ее беременности и того, что твой муж облагодетельствовал ее именно из-за этого? Мало ли что она утверждает! Одних голословных утверждений недостаточно.

— Голословных ли? Люциус не был легковерен.

— Молодая красотка убедит старика в чем угодно.

— Допустим, что так. Какая разница? Главное, что он обобрал меня в ее пользу.

— Ублюдок! Надо было оспорить завещание!

— Я говорила с пятью адвокатами, и все в один голос заявили, что это пустое дело. Будь у меня деньги, я бы не послушалась, но идти на верный проигрыш при моих средствах было просто глупо.

— А других причин не было?

— Что ты имеешь в виду?

— Позволь напомнить тебе нашу последнюю встречу. Ты тогда огорчалась по поводу того, что жизнь осыпает тебя своими дарами, когда у других нет ни гроша.

— То есть в глубине души я уверена, что получила по заслугам?

— Всем нам порой неловко за собственное благополучие и невольно приходит на ум, что однажды с нас за это спросится.

— А разве нет?

— Дорогая, ты путаешь жизнь с романами Кафки. Единственное, в чем ты виновата, так в том, что расточала сокровища своей души на полное дерьмо.

— Он все время повторял, что мое будущее устроено. Вот в чем я виновата! Мне хотелось, чтобы кто-то другой за всем присмотрел, обо всем позаботился. А дизайнером я стала сама, без чужой помощи. Ну и что же? Даже лично мое у меня отняли.

— Вот тут уместно вспомнить, что у меня есть для тебя сюрприз.

— Какой?

— Аннемари де Пасси. Ее брат Мишель был мужем Моники.

— А! Тот самый покойный муж.

— Эта женщина тебе точно понравится. Она неподражаема! А чего стоят ее рассказы о невестке! — Эжени закатила глаза.

— Вряд ли они ужаснее моих.

— Как раз поэтому вы легко сойдетесь. Ничто не сближает так крепко, как общая ненависть.

Я испытала потребность поделиться подозрениями насчет роли Моники в смерти Люциуса, но удержалась.

— Откуда ты знаешь эту женщину?

— Как тебе известно, у Мишеля де Пасси была галерея. У нас с ним были кое-какие общие знакомые, но сестру его я не встречала до самого последнего времени. Это настоящая затворница. Тем не менее я ее разыскала и даже виделась с ней. Она горит желанием с тобой познакомиться.

Трудно описать, что для меня значила возможность обстоятельно поговорить о Монике с тем, кто на собственном опыте познал ее подлость. Я понимала, что делаю еще один шаг в темное царство маниакальной одержимости, куда нас влечет болезненный интерес к тому, что мы более всего ненавидим и презираем. Но я была равнодушна к последствиям. Значение имело только желание говорить о Монике.

Эжени отказалась пойти со мной на встречу с мадемуазель де Пасси, хотя сама же ее и устроила. Мне было сказано: «Без посторонних она выложит гораздо больше».

Аннемари де Пасси занимала крохотную квартирку на улице Шерше-Миди как раз напротив булочной мсье Пуалена, одной из старейших в Париже, известной своими яблочными тартинками и аппетитными булочками, что выпекались в дореволюционных печах. Квартирка находилась в задней части столь же древнего, но к тому же еще и убогого здания. В гостиной, где не было даже электричества, сильно пахло кошками, и было отчего — несколько тощих представителей этого семейства, чем-то похожих на комки слежавшейся серой пыли, бродили там из угла в угол. Мадемуазель де Пасси налила чаю в две изысканные чашечки. Нимфы и сатиры тончайшей работы резвились на индиговом фоне, до того насыщенном, что он казался лучащимся. Я знала этот рисунок и, желая быть любезной, заметила, что это превосходная копия знаменитого сервиза (Гетлингер, глава Севрской мануфактуры, изготовил его в 1782-м для Марии Антуанетты).

— Это не копия! — отрезала хозяйка.

Это меня не просто поразило, а потрясло. Только английская королева обладала столь бесценным набором чайной посуды. Это было примерно то же, что пить из чаши Грааля.

Аннемари де Пасси, однако, не видела ничего выдающегося ни в своем антикварном имуществе, ни в чем-либо ином, кроме бывшей невестки. Это был явный случай маниакально-депрессивного синдрома (той самой бездны, на краю которой балансировала и я). Она ненавидела Монику настолько сильно и яростно, что уже через пять минут разговора начала дрожать всем телом.

— Вы здесь затем, — начала она, — чтобы говорить о женщине, которая ввергла моего брата в ад! Знаете, ведь мы с Мишелем долгое время были самыми близкими людьми. Я заменила ему мать после ее смерти, я и любила его не только сестринской, но и материнской любовью. А он… он был слабым… раб красоты и наркотиков. Эта женщина в изобилии снабдила его тем и другим.

Старая дева говорила на превосходном английском, почти без акцента, более как уроженка Британии, чем Франции, и притом высших кругов. В ее рассказе Моника представала хищницей, беспощадной интриганкой из тех, что выходят за стариков ради положения в обществе и фамильного достояния, которое можно присвоить. Это вполне соответствовало моему собственному мнению о графине.

— Как случилось, что ваш брат с ней познакомился?

— Понятия не имею. Знаю только, что в конце концов он пристроил ее у себя в галерее. Она одурачила всех, но только не меня. Я таких вижу насквозь и с первого взгляда поняла, что она точит зубы на Мишеля! О любви там и речи не шло. Он был богат и имел большие связи. Поняла я и то, что рано или поздно она его заполучит — он был слишком слаб и боялся старости, а она была так хороша собой, хитра и пронырлива!

— Знаю. Меня ей тоже удалось одурачить. Скажите, Моника когда-нибудь упоминала о своем происхождении?

— Происхождении? — Старая дева презрительно усмехнулась. — Elle n'est pas nee!

Я знала это выражение. Оно означает в буквальном смысле «она вообще не рождалась» и относится к человеку низкого происхождения или безродному.

— Как долго продлился их брак?

— Три с половиной года. Потом мой брат умер, — ответила Аннемари, заметно поникнув. — Он, знаете ли, не так уж и рвался жениться. Это она его вынудила, сказав, что беременна, и пригрозила, что ни за что не избавится от ребенка.

Я почувствовала, как кровь отливает у меня от лица.

— Да ведь это именно то, что она сказала моему мужу! Что она ждет от него ребенка!

— Меня это ничуть не удивляет, — заметила Аннемари со смешком. — Моника — хищница не только на сексуальной, но и на эмоциональной почве.

— Что же стало с этим ребенком?

— С каким еще ребенком? — Она отмахнулась. — Моника не была беременна ни дня, она выдумала это, чтобы добиться своего. Насколько мне известно, она вообще не может иметь детей из-за небрежного тайного аборта в ранней молодости. Бог знает, что делает! Он не допустит, чтобы еще одна такая тварь шлялась по земле!

— Не может иметь детей… — повторила я ошеломленно. — Как вы узнали?

— Наняла частного детектива, как же еще? Не только ради себя, но для защиты интересов моего дорогого брата. Моника Буро, девчонка из Нормандии, эдакая крошка Эмма Бовари, только со склонностью к садизму и умением добиваться желаемого. До Мишеля она дважды побывала замужем: сначала за каким-то музыкантом, потом за своим первым богатым стариком.

— А эти ее мужья?..

— С музыкантом она развелась, а богач умер.

— Как именно?

— Не совсем понятная история. Было начато расследование, но потом без видимых причин замято. Мой частный детектив пытался раскопать подробности, но во Франции не принято ворошить прошлое.

— И что же, ваш брат все это знал?

— Разумеется. Я показывала ему отчет и умоляла порвать с этой женщиной. Увы, к тому времени она крепко запустила в него коготки. Опутала его, понимаете? Без сомнения, сексуальными путами. У бестий вроде нее это главное оружие. Ну и, конечно, наркотики. Мишель стал в буквальном смысле одержим этой женщиной. Вообразите, прочитав отчет, он выставил меня за дверь. Меня! Родную сестру, заменившую ему отца и мать! Он не разговаривал со мной два с половиной года, до тех пор, пока не начались неприятности. Тогда, разумеется, он обратился ко мне, — закончила она с гордостью.

Я едва могла поверить своим ушам. Хотя рассказанная Аннемари история несколько отличалась от моей, нельзя было не усмотреть зловещего сходства.

— Вы все еще храните тот отчет?

— Я его выбросила.

— А частный детектив, с ним можно как-нибудь связаться? Возможно, он помнит какие-то подробности.

— Не знаю, не знаю… я давно уже махнула на все рукой.

— Быть может, вы помните хотя бы имя второго мужа Моники?

— Пьер Марсель. У него были огромные земельные владения в Нейи.

— Она когда-нибудь там жила?

— Конечно. На улице Парментье. Не понимаю, зачем это вам. К чему рыться в давно минувших делах? Поверьте, я уже выяснила насчет Моники все. И даже узнай вы что-то еще, ничего уже не поделаешь.

Хрупкая старая женщина потянулась к малахитовой с золотой отделкой шкатулке на краю стола. Там оказались сигареты. Она предложила мне, а когда я отказалась, достала из кармана длинный черный мундштук. Ей стоило труда вставить в него сигарету — так хорошо поработал над ее пальцами артрит. Прикурив от золотой зажигалки, она сделала несколько затяжек в полном молчании. Взгляд ее стал рассеянным, как у человека, погруженного в воспоминания.

Я между тем изучала лицо Аннемари де Пасси. Даже поблекшее, оно хранило отпечаток старомодной аристократической прелести. Не часто встретишь настоящий античный профиль: прямой, без малейшей горбинки нос, высокий гордый лоб, точеные скулы, чуть впалые щеки, надменный рот с тонкими губами. Голубые глаза были обезображены катарактой и хронической меланхолией. Волосы — совершенно белые, но все еще густые — были закручены в небрежный узел и прихвачены черепаховыми шпильками.

— Моника высосала из моего брата все соки в финансовом, сексуальном и эмоциональном смысле, а потом выбросила его за ненадобностью.

— Как это случилось?

— Она промотала его деньги на то, чтобы подобраться к лучшим людям города. Ей всегда хотелось вскарабкаться на самый верх.

— Чего?

— Как у вас говорят, высшего общества.

— Ваш брат умер от сердечного приступа?

— Так мне сказали, но… — Аннемари помедлила, чтобы выпустить длинную струю дыма, — я-то знаю, что все не так просто. Моника приложила к этому руку. Она убила в нем все: мужское начало, уважение к себе и, поверите вы или нет, саму жизнь.

— У вас есть доказательства? — спросила я с тошнотворным ощущением в желудке.

— Минутку!

Аннемари потушила сигарету, с усилием поднялась и вышла из комнаты. Вернулась она почти сразу, что-то держа в руке.

— Мишель был наркоманом, и Моника это знала, — сказала она со вздохом, тяжело опускаясь на прежнее место. — Знала, но ничего не сделала, чтобы этому помешать. Как раз наоборот! У меня нет доказательств, что она скормила ему повышенную дозу с целью прикончить, но я знаю, чую нутром, что именно это и случилось. Вот, возьмите!

Аннемари подала мне пузырек с овальными пилюлями, в каких обычно бывает лекарство в порошке. Судя по наклейке, оно было выписано для мадам де Пасси и называлось ротинал.

— Что это?

— Наркотическое снадобье вроде валиума, только более сильное и, насколько мне известно, в Америке запрещенное, поскольку к нему легко пристраститься. В просторечии называется секс-горючим. — Аннемари с отвращением скривила губы. — По словам Мишеля, одна таблетка — и секс достигает небесных высот. Может, это и так, но мой знакомый врач сказал, что три-четыре таблетки — и с этих небесных высот вы уже не вернетесь.

Я вертела пузырек в руках, не в силах отвести глаз от имени Моники на этикетке. Аннемари проследила мой взгляд.

— Мне она говорила, что берет эти порошки от стресса. Стресс, как же! Такие слишком расчетливы, чтобы из-за чего-нибудь беспокоиться. Она подсунула их моему брату, чтобы одурманить, а потом и того хуже. Полиция знала о моих подозрениях, но ничего не предприняла.

Я протянула пузырек. Аннемари покачала головой:

— Оставьте себе. Я все равно собиралась выбросить эту гадость. Не хочется, знаете ли, держать такое в доме.

Тоскливая нотка в ее голосе навела меня на мысль, что она не решается хранить ротинал из страха однажды им воспользоваться.

— Почему вы так уверены, что Моника убила Мишеля? — спросила я, пряча пузырек в сумочку.

— Он собирался подать на развод. Для нее это означало бы остаться ни с чем. Однажды Мишель пришел ко мне очень расстроенным, совершенно не в себе. Ему на глаза попалось письмо, из которого было ясно, что Моника ему изменяет.

— Очевидно, с моим мужем?

— Возможно. Мишель сказал, что это американец.

— Он не упомянул имя?

— Если и упомянул, оно выпало у меня из памяти. Мишель был человек самовлюбленный. Он мог стерпеть от женщины все, кроме измены. Только это могло толкнуть его на разрыв.

— У вас, случайно, не сохранилось это письмо?

— Не исключено.

Аннемари показала на самый дальний и сумеречный угол комнаты. Там громоздились пыльные стопки книг, какие-то коробки и несколько распухших от фотографий альбомов. Пока я всматривалась, из этой кучи хлама выскользнула кошка.

— Все, что осталось после Мишеля. Моника, должно быть, сочла это нестоящим барахлом, раз уж не прихватила с собой. Ну а для меня это все равно что памятник прошлому. Здесь вся биография моего дорогого брата, все, что осталось от нашей семьи.

— Если найдете письмо, вы дадите мне знать? Мне будет любопытно на него взглянуть.

— Можете порыться там сами. У меня на это не хватит сил.

Эжени обрисовала Аннемари мою историю только в общих чертах, и я сочла своим долгом посвятить ее в детали. Аннемари с жадным интересом выслушала рассказ о моей дружбе с Моникой, включая наш последний разговор и откровения насчет беременности.

— Видите! — с горьким торжеством воскликнула она. — Те же самые штучки! Одурачила его, как Мишеля.

Я вдруг ощутила приступ дурноты. Тяжелая атмосфера сумеречной гостиной обволокла меня, как вязкое облако. Захотелось на свежий воздух. Я поднялась со словами благодарности, но Аннемари остановила меня и достала из ящика стола фотографию. На ней рядом с усатым мужчиной намного старше ее стояла Моника в коротком белом платьице, шляпке с белой вуалеткой и букетом лилий в руках. Вид у нее был совсем девчоночий.

— Мой брат с молодой женой в день свадьбы, — объяснила Аннемари с болью в голосе.

Присмотревшись, я заметила сходство: те же точеные черты, надменный аристократизм в посадке головы и едва уловимый налет многовековой усталости, отличающий потомков древнего рода, которому суждено угаснуть. Граф смотрел прямо в объектив с тенью кривой усмешки на красивых губах, и в его глазах, обведенных темными кругами, отражалась неизбывная скука пресыщения.

— У меня больше никого не было, — заметила Аннемари, когда я прятала фотографию в сумочку.

Я обернулась от двери, и она помахала — печальное безмолвное «прощай». Когда я покидала эту обитель скорби, основным моим чувством, невзирая на полученные сведения, было сожаление о том, что я там побывала. Вид этой одинокой безутешной женщины навевал мысли о моем собственном будущем, о годах, доживаемых в упорядоченном, благопристойном распаде, в компании столь же старых кошек. Неколебимая уверенность Аннемари в том, что Моника намеренно свела ее брата в могилу, укрепила мои подозрения насчет ее виновности в смерти Люциуса. Теперь я уже не сомневалась, что второй инфаркт был делом ее рук. Спускаясь в лифте, размерами больше похожем на гроб, я мысленно выстраивала логическую цепь.

Моника убила Мишеля де Пасси, чтобы расчистить себе дорогу к Люциусу, который был богаче и стоял выше на социальной лестнице, потом уничтожила и его, чтобы не путался под ногами. А как насчет их предшественника? Что случилось со вторым мужем Моники? Это еще нужно было выяснить.

Глава 17

Я была слишком возбуждена, чтобы взять такси, и пошла назад пешком. Яркое солнце заливало вечно полный суеты бульвар Сен-Жермен. Я зашла в кафе, заказала коньяк и, невзирая на холод, выпила его за столиком снаружи. Улицы и зимой были полны транспорта и пешеходов, однако я чувствовала себя инородным телом. Алкоголь согрел тело, но не душу. Я не могла думать ни о чем, кроме Моники и ее гнусностей.

Эжени ожидала меня, сгорая от нетерпения. С первого взгляда оценив мое состояние, она усадила меня в гостиной на диван и снабдила еще одной порцией коньяка, которую я приняла с благодарностью. Похоже, я быстро усваивала жизненную философию Бетти Уотермен, почти целиком состоявшую из фразы «Спасибо, не откажусь!». Подкрепив свои силы, я передала Эжени содержание разговора с Аннемари, не утаив ее уверенности в том, что Моника отправила Мишеля на тот свет. Показала я и свадебную фотографию этой пары. Эжени довольно долго ее разглядывала.

— Аннемари полагает, что орудием убийства были вот эти порошки.

— А, ротинал! Говорят, он творит чудеса. Не хочешь попробовать сегодня после ужина? Это может оказаться занятно! — Встретив мой взгляд, Эжени расхохоталась. — Да не волнуйся ты, шучу! — Посерьезнев, она вернула мне пузырек и фотографию. — А ты не думаешь, что эта змея ужалила и твоего Люциуса?

— Такая мысль приходила мне в голову. Интересно будет узнать, как обернулось дело с ее вторым мужем.

— То есть с ее первым богатым стариком?

— Ну да.

— Хочешь сказать, что она могла пристукнуть и его? — Эжени округлила глаза, как ребенок, которому доверили страшную тайну.

— А ты думаешь, не могла?

— Моника де Пасси — маньяк-убийца! «Тысяча и одна ночь» наоборот! Шехерезада с бензопилой! Нет, в самом деле! Это непременно надо выяснить.

— Так я и сделаю.

Я позвонила еще одному давнему другу, Бернару Лонгвилю. Одно время он был генеральным консулом в Нью-Йорке, а теперь помощник президента и находится в Елисейском дворце. Если кто и в силах мне помочь, так это он.

Лонгвиль, весьма общительный и культурный человек, убежденный холостяк, во время своего пребывания в Америке был моим фаворитом. Приятная внешность, безупречные манеры и неординарное чувство юмора делали его идеальным кавалером, и он был, что называется, нарасхват. Когда Люциус уезжал по делам, я чаще всего просила именно Бернара сопровождать меня в оперу и на другие культурные мероприятия. В числе прочего он разделял мое увлечение эпохой Людовика XVI.

Мы встретились в баре отеля «Ритц». В дни процветания я неизменно останавливалась там в сравнительно небольших апартаментах на верхнем этаже с видом на парижские крыши, предпочитая их уют великолепию покоев в «Шанси», которым, в свою очередь, отдавал предпочтение мой муж. «Ритц» больше напоминал пансион, чем гостиницу. Бывая там, я всегда приглашала Бернара на ленч. Это стало нашим маленьким ритуалом, как и их фирменное блюдо — салат «никуаз».

Пунктуальность была одним из приятных качеств Бернара. Мы поприветствовали друг друга — исполненные тепла и о многом говорящие объятия двух близких друзей после разлуки, за время которой одному из них пришлось столкнуться с испытаниями. Потом мы расположились за столиком в углу темного от дубовых панелей, едва освещенного бара.

Первые минут десять мы обменивались дежурными любезностями и свежими сплетнями. Когда был сделан заказ и выпит первый стакан вина, «чтобы расслабить тело и душу», Бернар улыбнулся и заметил:

— Джо, ты, как всегда, отлично выглядишь.

— Бернар, ты не умеешь лгать, — отпарировала я. — Удивляюсь, как тебе удалось сделать дипломатическую карьеру!

— Просто ты меня слишком хорошо знаешь, — ответил он со смешком. — Честно говоря, я до сих пор не могу поверить во всю эту историю. Мне Люциус всегда казался немного странным, но я бы никогда не мог предположить такого поворота событий.

— Я тоже. Тем не менее факт остается фактом. — Я решила, что настал момент перейти к сути вопроса. — Мне понадобится твоя помощь.

— Все, что только пожелаешь! — воскликнул Бернар без малейшего колебания.

— Француженка, в пользу которой Люциус изменил завещание, — эта Моника де Пасси — была несколько раз замужем еще до него. Нужно выяснить все о смерти ее второго мужа. Насколько мне известно, начатое расследование было замято.

Я знала, что тактичный Лонгвиль ни за что не спросит, зачем мне эта информация.

— Ты знаешь, кто он и откуда?

— Пьер Марсель из Нейи. Как супруги они жили на улице Парментье. Больше мне ничего не известно. Ах да! Вот фотография Моники с ее третьим мужем, графом де Пасси.

Как и Эжени, Бернар долго всматривался в фотографию.

— Она выглядит… — Он помедлил, подбирая определение.

— Опасной, — подсказала я.

— Пожалуй, — согласился он и снова опустил взгляд, теперь уже на обратную сторону фотографии, где были виньеткой выведены имена. — Буро… безобразное имя! Зато редкое. — Он помолчал. — Впрочем, не хочу обнадеживать тебя. Во Франции не так-то легко навести справки, особенно если речь идет о семейной истории. Ты в курсе, что здесь даже свидетельства о рождении и смерти — вещь частная и контролю государства не подлежат? Доступ открыт только к тем, которым более сотни лет.

— Почему?

— Потому что везде свой порядок. Этот закон был принят, чтобы исключить всякую возможность повторения прецедента времен Второй мировой, когда немцы поднимали архивы в поисках еврейских предков. Подобные сведения были объявлены секретными, и теперь каждый вправе утаить их, если сочтет нужным.

— Понятно, но как же тогда полицейские расследования? Это ведь особый случай, так?

— Нет, не так. Свидетельство о смерти не может быть обнародовано без согласия семьи, ни в коем случае. А уж совать туда нос нелегально — дело подсудное.

— Значит, забудь о моей просьбе. Бог свидетель, у меня нет ни малейшего желания причинять тебе неприятности.

— Джо, перестань! — засмеялся Бернар. — Я так часто нарывался на них по собственному желанию, что лишний раз не повредит. Посмотрим, что удастся сделать. Как говорится у нас, французов, отчего не подразнить закон, если есть возможность. Можно пока оставить себе эту пару?

— Конечно.

Он сунул фотографию в карман и поднял стакан.

— Джо, ты знаешь, что я питаю к тебе слабость. А разум, как сказал Ларошфуко, всегда идет на поводу у сердца.

Простившись с Бернаром, я беззаботно прошлась до Консьержери, до башни, где Мария Антуанетта провела последние месяцы перед казнью. Как ни странно, я еще ни разу не заглядывала в эту сырую темницу, предпочитая Версаль, Большой Трианон и Амо, где прошли более светлые дни ее жизни.

Вокруг сновали туристы, а я все стояла, глядя внутрь тесной и мрачной кельи. Там за столом сидела восковая фигура в простой крестьянской одежде и седом парике — символ бесконечного одиночества, женщина с преждевременно состарившимся телом, но не сломленной невзгодами душой.

Затем я нашла списки тех, кто окончил свою жизнь под ножом гильотины. Моника не солгала: один лист целиком состоял из де Пасси. Стоя перед ним, я представляла, как ее ведут на эшафот, а я, палач, жду у тускло поблескивающего лезвия.

Несколько последующих дней прошло в беготне по антикварным лавкам и домам ткани. Делая покупки для своего последнего клиента, я избегала дорогих магазинов и держалась ближе к обширному блошиному рынку в предместье Парижа, где дилеры были попроще. Там меня никто не знал и можно было поторговаться.

В один из таких дней после обеда Эжени пригласила меня к себе в студию. Я всегда с удовольствием заходила туда, а на этот раз она еще и пообещала мне сюрприз. Эжени моделировала драгоценные украшения для модного ювелирного магазина на улице Бонапарт. Так как воображения ей было не занимать, они выходили на славу, хотя и выполнялись из поддельных материалов. Как-то раз баснословно богатая индианка скупила все, что было выставлено Эжени на продажу, и увезла к себе в Хайпур, чтобы воспроизвести в золоте с драгоценными камнями.

Особое место в работе моей подруги занимали копии украшений, прославленных самой историей. Речь шла об одном из них. Я попробовала узнать, о каком именно, но не добилась ответа.

Лифт поднял меня на четвертый этаж коммерческого здания на улице Бетье, где и творила Эжени. В длинном узком помещении при свете флуоресцентных ламп четыре ювелирных мастера склонились над столом, создавая копии единственных в своем роде, бесценных украшений. Они трудились с тем же старанием и с помощью тех же приемов огранки, работу которых они теперь повторяли. Ни один не поднял головы, когда мы с Эжени проходили мимо.

В ее кабинетике в самом конце коридора, на письменном столе у окна лежал черный кожаный футляр. Я откинула крышку. Внутри, поблескивая на черном бархате, лежала точная копия знаменитого бриллиантового колье, предложенного Марии Антуанетте Шарлем Боэме. Королева отказалась купить колье — акт скупости, совершенно ей несвойственный. Кое-кто из историков полагает, что именно это косвенным образом привело к величайшему повороту французской истории и последующему падению монархии. Этот факт получил название «Афера с ожерельем», а Гете к тому же окрестил его «предтечей Французской революции».

Зная о моем жгучем интересе ко всему, что связано с этой эпохой, Эжени не могла дождаться, когда покажет мне ожерелье.

— Сделано по заказу Версальского фонда, — пояснила она. — Они устраивают расширенную экспозицию реликвий Марии Антуанетты. Колье будет одним из лучших экспонатов, — добавила она с гордостью.

— Потрясающая вещь! — сказала я, восхищаясь мастерством исполнения.

— Примерь, — предложила моя подруга, вынимая из футляра тяжелое витиеватое украшение.

Она закрепила замочек. Ожерелье элегантно легло на шею, но его унизанные бриллиантами фестоны свесились на грудь как бахрома кричащего маскарадного костюма. Я прошла к зеркалу, чтобы посмотреть, на что это похоже со стороны.

— Ну и болван был этот ювелир, — заметила Эжени. — Предложить такое чудовище не кому-нибудь, а Марии Антуанетте, известной своим пристрастием к элегантной простоте!

— Напоминает мне о Монике… — сказала я, перебирая многочисленные подвески.

— Почему это? — удивилась моя подруга.

— Мы не раз обсуждали аферу с ожерельем и всегда сходились на том, что большинство историков недооценивает ее значение.

— Как же иначе? — хмыкнула Эжени. — Ведь речь идет всего-навсего о женской побрякушке!

— И о ситуации, которой самое место на театральных подмостках.

Меня неизменно интриговала история о том, как ловкая мошенница разыскала проститутку, поразительно похожую на Марию Антуанетту, и с ее помощью разжилась через одного из самых могущественных людей Франции ожерельем стоимостью в четыре миллиона. Такое можно прочесть разве что в романе, и тем не менее это исторический факт. Рассматривая превосходную копию злополучного колье, я снова вспоминала, как обнищавшая аристократка по имени Жанна де ла Мотт-Валуа убедила кардинала Роанского, что Мария Антуанетта просит приобрести для нее бриллиантовое колье, но только в тайне, чтобы опять не поднялся крик насчет ее мотовства. Переодев проститутку по кличке мадам Олива в королевские одежды, она свела ее с кардиналом в садах Версаля тихой лунной ночью. У Роанского, слывшего льстецом, не возникло и тени сомнения, что перед ним сама королева. Он упал к ее ногам и поклялся всем святым, что добудет ожерелье. Свое слово он сдержал. Ожерелье было передано Жанне де ла Мотт-Валуа предположительно для королевы. Мошенница целый год прожила в роскоши, понемногу извлекая и продавая бриллианты, пока афера не была разоблачена.

Король Людовик XVI совершил серьезную ошибку, обвинив во всем кардинала. Суд над Роанским изобличил целый двор как шайку бесхарактерных, безмозглых марионеток. К тому же цель не была достигнута: вопреки свидетельству обвиняемого вся Франция упорно считала королеву главной виновницей, а никак не жертвой чужих махинаций. Оправдательный приговор Роанскому окончательно подорвал популярность королевы и существенно ослабил монархию.

— А что стало с проституткой, так убедительно сыгравшей Марию Антуанетту? — поинтересовалась Эжени.

— С мадам Оливой? Ее отпустили восвояси. Зато де ла Мотт обзавелась буквой V на каждом плече (от слова voleuse[1], которым клеймили мошенниц) и провела остаток жизни там, куда я с радостью отправила бы Монику, — в тюрьме.

— Надо же, а королева, которая была вообще ни при чем, в конце концов рассталась с головой!

— По-моему, это очень перекликается с историей моей жизни. — Я сняла ожерелье и положила его в футляр.

— То есть Моника — твоя личная Жанна де ла Мотт? — хмыкнула Эжени.

— Не совсем так. Де ла Мотт получила по заслугам, — возразила я и с треском захлопнула футляр.

Прошло еще несколько дней. Около двух часов пополудни, вернувшись из Лувра под моросящим дождем, я нашла у себя на постели конверт. На нем не было даже адреса Эжени, не говоря уже об обратном, — ничего, кроме строчки «Для миссис Джо Слейтер», отпечатанной посредине заглавными буквами. Я была уверена, что в конверте лежит счет из магазинчика за углом, где в тот же день утром я купила для клиента пару расшитых гарусом подушек. Однако внутри оказались позаимствованная Бернаром фотография и сложенный вдвое лист. Я с нетерпением развернула его.

«Дорогая Джо!

Твой друг умер от инфаркта 27 августа 1989 года, в возрасте 68 лет. Подозрение насчет передозировки лекарства не было доказано. Обвинение не предъявлялось. Вдова отказалась от всех прав на имущество — случай необычный. Надеюсь, это тебе поможет.

Je t'embrace (обнимаю), Б.».

Итак, три убийства, включая Люциуса, прошли для Моники безнаказанно. Никто так ничего и не заподозрил.

Перед возвращением в Америку я решила еще раз наведаться к Аннемари де Пасси. Не для того, чтобы поделиться с ней своим открытием — ради Бернара приходилось оставить его при себе, и не дай Бог хоть одной живой душе заподозрить, как я получила эту информацию. Я намеревалась воспользоваться ее предложением порыться в вещах Мишеля и, если хозяйка не будет против, просмотреть каждый клочок бумаги в коробках, что громоздились в гостиной чуть не до потолка. Если письмо Люциуса к Монике сохранилось, ему не ускользнуть от моего внимания. Мне хотелось не просто прочесть его, а проанализировать, исследовать, изучить как важную улику, которая, быть может, прольет свет на то, как богатые мужчины попадают на крючок к таким авантюристкам. Я неумолимо погружалась в омут маниакальной зависимости от Моники и мечтала докопаться до глубин души — не Люциуса, о нет! — до глубин черной души моей бывшей лучшей подруги.

Я взяла такси и скоро стояла перед уже знакомым жалким строением, которое могло похвастаться разве что ветхим домофоном. Аннемари сонно осведомилась, кто это, но впустила меня. У меня не возникло желания вторично воспользоваться узким гробом медлительного лифта. Я поднялась на нужный этаж пешком и дважды позвонила, потом для верности постучала бронзовым молоточком. Аннемари открыла не сразу и показалась мне такой вялой, словно я разбудила ее. Она была в цветастом халате и шлепанцах. У меня возникло щемящее подозрение, что гостей здесь вообще не бывает и что, кроме хозяйки и ее кошек, только я переступала в последние годы порог этой квартиры. Я извинилась за вторжение, но Аннемари не возражала. Как раз наоборот.

— Я так рада снова вас видеть! — воскликнула она, отступая, чтобы дать мне дорогу. — Я бы позвонила сама, да телефон вашей подруги куда-то подевался. Входите же, входите! — Она пригладила волосы, сосульками свисавшие вокруг исхудалого лица. — В тот день, когда вы ушли, я собралась с силами и просмотрела вещи брата. Не скажу, чтобы это доставило мне удовольствие. Столько всего всколыхнулось в душе! — Она помедлила, вспоминая. — Не странно ли, что самые счастливые воспоминания потом становятся самыми печальными? Но я нашла то, что вам нужно.

Она предложила мне сесть и скрылась в спальне, а я осталась, сгорая от тревоги и нетерпения. Что там, в письме? Какие тайны откроются мне в его строчках? Старинные часы на каминной полке наполняли гостиную своим медленным, тяжелым «тик-так», словно нарочно не давая забыть о том, как утекает время. Мне было тошно в этом темном и пыльном помещении, стены которого были пропитаны одиночеством. Казалось, Аннемари никогда не вернется из спальни, но в конце концов она появилась и принесла с собой вожделенное письмо. Я жадно схватила его. Изящно выведенная надпись гласила: «Передать лично в руки графине де Пасси, отель "Крийон"».

Я заглянула в конверт и увидела край плотного белого листа с голубой оторочкой. Этот вид почтовой бумаги был мне хорошо знаком — я не раз получала на такой записки с благодарностью за приглашение или подарок. Когда я разворачивала лист, мои руки дрожали. В правом углу листа была монограмма в тех же тонах, что и оторочка: НПН. Ниже обращения и единственной строчки письма стояла подпись: Нейт.

Тайным американским любовником Моники был вовсе не Люциус, а Нейт Натаниель.

Если вы думаете, что после столь ошеломляющего открытия я была готова ринуться на праведный бой, то жестоко ошибаетесь. Я могу сравнить это послание разве что с большим безобразным комком использованной жвачки, который трудно оторвать от подошвы; нечто гнусное, клейкое, тошнотворное.

Письмо было сугубо литературное, какого можно было ожидать от Нейта.

«Любовь моя!

Без риска победа так же мало стоит, как и без славы.

Нейт».

Не знаю, кого он цитировал. Письмо не имело ни даты, ни штемпеля. Отель «Крийон», где Нейт останавливался во время своих поездок в Париж, без сомнения, служил этой паре только для обмена корреспонденцией. Мишель принес письмо сестре в мае 1993-го, значит, Моника тогда встречалась сразу и с Люциусом, и с Нейтом. Нейт не мог этого не знать.

Я вернулась на улицу Бак, сжимая письмо в кармане пальто. Моросящий дождь продолжался, но я уже не замечала. К дому я подошла совершенно промокшей, так что Эжени пришлось разжечь камин, закутать меня в одеяло и добавить в чай щедрую порцию коньяка. Я показала ей письмо.

— О, Корнель! — воскликнула моя подруга, стоило ей взглянуть на цитату. — Это из «Сида».

— Ни минуты не сомневалась, что ты сразу угадаешь, — сказала я с восхищением. — Подумать только, я была уверена, что письмо будет от Люциуса… — Я с минуту смотрела на единственную строчку текста, потом сложила и убрала листок. — Глазам своим не поверила, когда увидела… да и сейчас не верю!

— Подлый адвокатишка! — Эжени передернулась.

— Отец, бывало, говорил: «Не доверяй людям с двойным именем!» — Я откинулась на спинку дивана, рассеянно поигрывая конвертом. — Бог свидетель, мы с Нейтом не слишком ладили, но даже помимо своей воли я уважала его за неизменную преданность Люциусу. Мне казалось, он ставит его интересы выше своих собственных! Теперь, после письма, — я подняла конверт к глазам и снова уронила на колени, — видно, до чего же я ошибалась. Нейт был себе на уме.

— То есть?

Уточняющий вопрос был очень кстати, поскольку я еще только формулировала в мыслях новый взгляд на ситуацию.

— Нейт подставил нас обоих: меня и Люциуса.

— Да уж, похоже.

— Тот уик-энд в Саутгемптоне! Нейт и Моника так хорошо разыграли свою роль, что заслужили по «Оскару»!

— Любовники со стажем делали вид, что только что познакомились?

— Думаю, их роман продолжается. Интересно, они только любовники или еще и сообщники?

— Но как это началось?

— Как-нибудь спонтанно. Знаешь, как говорят: «Рыбак рыбака видит издалека».

— Или «Одного поля ягоды», — подсказала Эжени. — Или «Рука руку моет, вор вора кроет».

Я пришла в такое возбуждение, что не могла уже оставаться на месте. Отбросив одеяло, я забегала по комнате.

— Мой муж и Нейт знали друг друга тысячу лет… в смысле Нейт знал всю его подноготную. Ему не стоило труда подставить Люциуса.

— Чего ради?

— Разумеется, ради денег!

— Однако, Джо, деньги достались Монике, а не Нейту.

— Он не мог бы заполучить их другим путем. — Внезапно меня осенило. — Держу пари, рано или поздно эти двое поженятся!

— Ты думаешь? — усомнилась Эжени.

— Помяни мое слово! Если это случится, я буду знать наверняка, что все ради денег подстроил Нейт.

— А если не случится?

— Значит, она.

— Как ты думаешь, способна Моника… как бы это сказать?.. способна она обвести вокруг пальца жулика?

— То есть не выйти за Нейта?

— Вот именно! Истинная авантюристка не любит делиться.

— Я бы предпочла такую развязку. Воображаю, как Нейт кусал бы локти! Для разнообразия это не помешает.

— Как этой женщине удается всех дурачить?

— Как, к примеру, она облапошила меня? Я выросла среди людей со странностями, вот она и показалась мне вполне нормальной. Представь, что живешь в оранжерее. Если кто-то говорит: «Здесь невыносимо жарко!» — ты думаешь, что это с ним что-то не в порядке, потому что для тебя невыносимая жара — простая повседневность. Моника великолепно вписывалась в мою картину мира, и как результат, я доверчиво подставила спину под ее нож.

— А что, у тебя в семье были и убийцы?

— Один точно был. Мой дядя. Он выкрутился, но все знали, что рыльце у него в пушку. Он столкнул жену в окно, потому что считал ее ярмом у себя на шее. По правде сказать, так оно и было, но если бы каждый решал эту проблему таким способом!..

— Это самый надежный вариант! — Эжени подмигнула.

— Никогда не знаешь, что другой может счесть весомым мотивом для убийства…

— К примеру, Моника. Что для нее — весомый мотив? Деньги?

— Вершина мира.

Эжени расхохоталась:

— Ну, там она найдет немало родственных душ! Нигде нет столько преступников, как в высшем обществе.

— Она жаждет быть среди тех, чьи имена не сходят со страниц дорогих изданий. Всегда к этому стремилась.

— Таких хватает.

— Да ведь высшее общество — всего лишь групповой самообман! Его не существует. Как нелепо, что кто-то может быть одержим желанием пробраться в иллюзию, обосноваться в мираже! Если вспомнить прошлое, и я не без греха. Я считала истинным удовольствием вращаться в ограниченном кругу людей, большинство которых я не выносила.

— Здесь, в Париже, это особенно заметно. — Эжени пожала плечами. — Хотя я никогда не смотрела на мир с такой точки зрения. Имена и состояния с многовековым стажем… лично мне до них дела мало, но они интересуются только собой. Главная цель их жизни — вызывать у других чувство неполноценности.

— Нью-Йорк не лучше, только я много лет ничего не замечала. Я оказалась в избранном кругу благодаря Люциусу, но оставалась там по своей воле. Мне нравилось быть в компании с лучшими из лучших.

— Джо, ради Бога! Мы обе знаем, какие законченные идиоты там попадаются. На вершине мира столько второсортного товара! Разве не так? Большинство только и умеет, что пыжиться друг перед другом. В конце прошлого года я побывала на званом вечере в доме у наших общих знакомых, но только потому, что там висел Ван Гог, которого мне давно хотелось увидеть. Слава Богу, за ужином мое место оказалось как раз напротив, иначе я умерла бы с тоски — так беспросветно скучен был разговор. Фондовая биржа, инвестиции и тому подобное.

— Это не всегда так, бывают и исключения. Согласись, к этому иллюзорному миру тянется немало интересных людей.

— Возможно, возможно. Я только не могу понять, как по-настоящему выдающаяся личность может кривляться на потеху богатеям.

— То есть?

— Ты уже подзабыла, как все скакали вокруг тебя и особенно около Люциуса; Помнишь, как-то я в шутку назвала его Люциусом Пятнадцатым? Он принял это всерьез и был очень польщен.

— Верно… — Я задумалась. — Люди порой готовы на все, лишь бы потереться среди элиты.

— Не судите да не судимы будете! Везде одно и то же: что в Нью-Йорке, что в Париже или в любой другой столице. В Париже это еще понятно — монархия рухнула, а застарелый снобизм остался. Это что-то врожденное, часть нашей французской натуры, идет в придачу к имени и предкам. А у вас все вертится вокруг денег. Слушай, мне всегда было интересно, как вы решаете, кто достаточно важная персона, а кто нет? В Америке сейчас одни миллиардеры — представляю, как тяжело сориентироваться!

— Не так уж тяжело, — возразила я. — Важная персона — это человек влиятельный в той или иной сфере. Возьмем Муниципальный музей. Самый простой и легкий путь наверх лежит через кресло в тамошнем совете директоров. Кресло, которое наделяет его обладателя большим влиянием.

— Но что это такое? Иллюзия! Ничего общего с подлинной властью.

— Не скажи. В рамках конкретной сферы это есть подлинная власть. Каждая сфера имеет свод правил, табель о рангах, условности и ритуалы. Не важно, что все это чисто условно. Иерархия есть иерархия, что в политике, что в мире дизайна. Разве здесь это не так?

— Значит, я вращаюсь во всех сферах понемногу. Предпочитаю водить дружбу с интересными людьми, а не с теми, чей интерес в деньгах. Да, мне приходится общаться с твоими «лучшими из лучших» и в Нью-Йорке, и когда они приезжают в Париж, но это не имеет ничего общего с дружбой. Это даже не приятельские отношения, а так, знакомство в силу необходимости. Боже мой, с ними и при желании невозможно сблизиться!

— Да уж, основной принцип избранного круга: не сближаться, не допускать приятельских отношений, ведь доверие дорого обходится. Только это не сразу понимаешь. Сначала кажется, что это общество настоящих друзей. Все старательно притворяются, что много значат друг для друга, но только до поры. Потеряешь деньги — сам не заметишь, как тебя вытеснят за пределы круга, и не помогут ни шарм, ни любезность, ни отзывчивость. Зато пока ты при деньгах, можешь не утруждаться, тебя примут и без единого приятного качества. Знаешь, как говорят? «Скажи, как ты летаешь, и я скажу, будешь ли ты приглашен». Личный самолет — пропуск в любую дверь.

— Джо, ты прекрасно знаешь, в какой семье я выросла. Мама была принцесса, а прадедушка даже сидел на троне! И ты думаешь, я когда-нибудь пыталась извлечь из этого выгоду?

— А зачем пытаться? — спросила я со вздохом. — Все знают, кто твои предки.

— Ну хорошо, допустим. Вот ты, Джо, волею судеб попала в избранный круг. И что, ты наслаждалась нескончаемым вихрем развлечений?

— По большей части я занималась филантропией. Это ведь не только мир пустых развлечений, но и культуры. Надо признать, большинству нет дела до искусства, но попадаются и люди по-настоящему им увлеченные, знающие и широко образованные. Если взять все тот же Муниципальный музей, в его совете директоров не только невежественные выскочки. Там немало подлинных любителей искусства. Кресло для них — воздаяние за труды, а не ступенька в избранный круг.

— Вот как? — Эжени посмотрела на меня с сомнением. — Однажды мне был представлен член тамошнего совета директоров. Имени я не помню… у него еще такая шикарная супруга… так вот, я пыталась втянуть его в беседу об искусстве. Оказалось, что он не смыслит в этом ни на маковое зерно.

Я сразу поняла, о ком речь. Этот человек оказался в вожделенном кресле потому, что пожертвовал музею двадцать пять миллионов и пообещал еще столько же.

— Да, есть и такие, кто может себе позволить купить желанное место. Но большинство там — знатоки.

— Мы с тобой сильно уклонились от темы. Давай лучше обсудим жизненные цели Моники де Пасси. Итак…

— Итак, она жаждет пробиться в избранный круг, и я думаю, ей там самое место. Деньги у нее теперь есть, не хватает только признания.

— Потому что ты стоишь у нее на дороге. Это как при дворе: хочешь стать новым фаворитом — устрани прежнего.

Глава 18

Я прибыла в Нью-Йорк, измученная долгим, с задержками, перелетом. Открыв дверь квартиры, с которой уже как-то свыклась как со своей, я обнаружила полный разгром. Повсюду громоздились коробки, рулоны упаковочной пленки, мотки веревки, а посреди всего этого стояла женщина в очках. Вид у нее был не лучше моего.

— Тинка Марш, — сказала она и, не дав мне времени даже поставить чемоданы, протянула руку для пожатия.

Именно так звали владелицу моего временного обиталища. Я знала ее по единственному телефонному разговору.

— Миссис Марш, я только что из аэропорта, — промямлила я, не зная, как реагировать.

— Понимаю и прошу извинить! Мне в самом деле очень жаль, миссис Слейтер. Я несколько раз пыталась связаться с вами по оставленному Бетти телефонному номеру, но, очевидно, вкралась какая-то ошибка, потому что номер не отвечал. Вот почему мне приходится сообщать вам об этом вот так, сразу. Дело в том, что квартира продана, и у меня есть только два дня на то, чтобы ее освободить.

Все было свалено в одну кучу, перемешано, в том числе тщательно рассортированные образцы, папки и счета для последнего клиента. Хаос, иначе не назовешь. Что делать? Миссис Марш оказала мне большую любезность, временно предоставив квартиру. Об отдыхе приходилось забыть.

Я позвонила Бетти с просьбой снова приютить меня хоть на одну ночь. Она гостеприимно согласилась и предложила оставить вещи у нее в подвале, пока что-нибудь не подвернется.

Дом, милый дом.

Утром следующего дня я снова стала заниматься поиском квартиры — желательно недорогой и в приличном районе. По карману оказалась только самая крохотная, на третьем этаже слегка реконструированного кирпичного здания на Семьдесят четвертой улице. Я сняла ее.

Довольно скоро выяснилось, что квартиру Тинки Марш купил не кто иной, как Моника де Пасси. По словам Бетти, она предложила много больше реальной стоимости. Такой шанс не упускают, вот миссис Марш и ухватилась за предложение. Во время личной беседы щедрая покупательница доверительно сообщила, что нуждается в жилье для своего нового повара-француза. Она передумала возвращаться в Париж. Моя бывшая квартира на Пятой авеню исчезла из списков недвижимости на продажу.

Война продолжалась до победного конца.

Но это была не единственная новость. Джун, ходячий барометр светской погоды, поставила меня в известность о том, что общественное мнение резко склонилось в пользу Моники, особенно после того, как журнал «Мы» опубликовал ее биографию. Само собой, дорогая подруга сберегла для меня этот номер. Статья была иллюстрирована раздражающе крупной фотографией графини в моей бывшей гостиной на моем любимом диване. Я узнала, что Моника продолжает давать «малые вечера», на которых можно встретить «представителей самых разнообразных слоев общества — от титулованных особ, магнатов и выдающихся политиков до начинающих актеров и никому не известных писателей». Статья взахлеб расхваливала «немного экстравагантный, но неформальный стиль хозяйки дома, так восхитительно идущий вразрез с убранством буфета, где закуски, приготовленные по старинным рецептам семейства де Пасси, подаются на фарфоре, принадлежавшем еще императрице Жозефине».

Боже правый! Однако если нужен предлог для симпатии, этот ничем не хуже других.

Как ни возмущала меня способность Моники втираться в доверие, я не стала забивать этим голову. Куда важнее было разобраться с Нейтом. Я занялась этим, едва устроившись на новом месте.

Контора Нейта находилась на семнадцатом этаже сравнительно старого небоскреба на Пятой авеню и являла собой одну из тех солидных фирм, где финансовые вопросы решаются «в белых перчатках». Лифт доставлял клиента не просто наверх, а как будто в иной мир — в царство приглушенных тонов, черного дерева, классического дизайна, сплошного коврового покрытия и чуть пожелтевших от времени фотографий Нью-Йорка начала XIX столетия.

Нейт назначил нашу встречу на два часа, и я сочла за лучшее явиться минута в минуту. Он, однако, заставил меня ждать, на что в прежние времена не отваживался. Я листала в приемной «Форчун», пока секретарша не пригласила меня пройти в двери, что вели во внутренние помещения конторы.

Кабинет был в приятных для глаза зеленых тонах, со сплошным шкафом вдоль одной стены. Нейт сидел с телефонной трубкой возле уха, положив скрещенные ноги на внушительных размеров стол. Он был налегке, то есть без пиджака, ботинок и в расстегнутом жилете. Небрежным жестом указав мне на один из двух стульев для посетителей, он снова погрузился в разговор.

За двадцать с лишним лет моего знакомства с Нейтом кабинет его почти не изменился. Время от времени здесь проводился косметический ремонт, менялись покрытие на Полу и обивка мебели — разумеется, на те же спокойные, солидные тона. Шкаф с книгами по юриспруденции и подписными изданиями оставался неизменным. Только спортивные трофеи нарушали их ровные ряды. На столике в углу все так же красовался вычурный увлажнитель воздуха (если верить Нейту, одно время он принадлежал Фиделю Кастро), кожаный диван у окна ни на сантиметр не изменил своего положения.

Моим любимым предметом здесь был документ в черной лакированной рамке, прямо над головой Нейта, в окружении многочисленных юридических дипломов и почетных грамот. Я всегда питала к нему особое пристрастие не столько потому, что это был подарок Люциуса, сколько из-за настойчивого ощущения, что это квинтэссенция личности хозяина кабинета. Подлинник указа Людовика XVI, за его подписью и печатью. Там, черными чернилами на сером листе пергамента, была выражена благодарность человеку, чье имя история сделала нарицательным, доктору Гильотину. По мнению Людовика, изобретенный им метод был как высокоэффективным, так и гуманным способом смертной казни. Король не подозревал, что подписывает свой смертный приговор.

Мне пришлось выдержать пять минут телефонного разговора, щедро сдобренного адвокатским жаргоном. Повесив трубку, Нейт снял ноги со стола и взялся за ручку и блокнот. Я ждала, когда он соизволит заняться мной. Наконец он поднял глаза.

— Извини, Джо, сумасшедший день. Чем могу быть полезен?

Чтобы как-то справиться с душившим меня гневом, пришлось задержать взгляд на пресловутом королевском указе.

— Ты знаешь о том, что доктор Гильотин в конце концов изменил имя, когда его собственное стало синонимом безысходного ужаса? Вот чудак, правда? Здесь, в Нью-Йорке, такие имена числятся в первой сотне.

Нейт хмыкнул. Помолчали.

— Так в чем дело? Я, знаешь ли, занят!

— Я только хотела поделиться с тобой воспоминаниями о поездке в Париж.

Он озадаченно сдвинул брови, пожал плечами и начал рыться в бумагах.

— Послушай, Джо, я выкроил для тебя время только потому, что ты настаивала на важности этого разговора. Для пустой болтовни это на редкость неудачный день, понимаешь? — Он чертыхнулся, не найдя искомого, и начал двигать ящиками стола.

— Раз так, не буду ходить вокруг да около.

Я открыла сумочку, достала письмо, переданное мне Аннемари де Пасси, и толкнула его к Нейту. Проехавшись по полированной поверхности, конверт приземлился точно ему на колени. Нейт оторвался от поисков, чтобы бросить на него равнодушный взгляд. Я ждала хоть самого беглого всплеска эмоций, но Нейт просто взял конверт, положил на стол и толкнул по направлению ко мне.

— Даже не заглянешь? — спросила я.

Он адресовал мне бесстрастный взгляд и сделал то, что неизменно меня раздражало, — уперся локтями в подлокотники, соединил кончики пальцев и начал ими постукивать. Молча.

— Лжец! — процедила я.

Никакой реакции.

Я встретила взгляд, совершенно лишенный эмоциональной окраски, и приказала себе не отводить глаза первой. Мы долго сидели, как школьники на состязании «кто первый моргает».

— Чего ты хочешь? — наконец спросил Нейт.

— Правды, хоть раз в жизни!

— О чем?

— Нейт! — Я подавила вздох. — Ты хочешь и дальше играть в игру?

Он поднялся, сунул руки в карманы брюк и задумчиво прошелся по комнате. Без ботинок, в одних клетчатых носках, он выглядел довольно нелепо.

— Так чья это была идея — подставить Люциуса? Твоя или ее?

Нейт повернулся и принял позу, которая, я полагаю, должна была символизировать непринужденность: ноги слегка врозь, торс немного откинут, карманы оттопырены вперед. Свет теперь падал ему прямо на лицо, и оно, как никогда прежде, напоминало застывшую маску.

— Не понимаю, о чем ты.

— О двухстах миллионах долларов.

— Ничем не могу помочь, — сказал он и демонстративно посмотрел на часы.

— Я уже не раз поражалась собственной наивности. — Я поднялась, чтобы уйти. — Это же надо — верить всему, что говорят! В Нью-Йорке ничего не может быть глупее и опаснее.

— Напротив, — возразил Нейт, — я нахожу твою наивность очаровательной.

— Правда? Я думала, без риска победа стоит так же мало, как и без славы, — съехидничала я.

— Только не для меня, Джо.

— На твоем месте, Нейт, я бы приняла все меры предосторожности, прежде чем вступать с ней в брак. У этой милой леди инстинкты пираньи.

— Спасибо за совет. Я приму его к сведению.

Теперь я понимала, почему в Нью-Йорке так трудно получить разрешение на личное оружие. Думаю, будь у меня пистолет, я без колебаний пристрелила бы этого ублюдка.

Однако нельзя было долго предаваться бессильной ненависти к этой парочке. В свете текущих финансовых проблем стоило поразмыслить прежде всего над тем, как расплатиться с долгами.

Не то чтобы я оказалась в нищете, вовсе нет. Я даже не стояла пока ниже черты бедности — по крайней мере с точки зрения тех, кто находился вне избранного круга, где двести миллионов долларов считалось «средним достатком». Конечно, никто уже не назвал бы меня богатой, но простой американец сказал бы, что я неплохо устроилась. Кое-кто на этой планете мог мне даже позавидовать.

Но (что наглядно показывает, скажем, крах на фондовой бирже) все относительно. Фирма «Джо Слейтер, инкорпорейтед» приказала долго жить, а других источников дохода у меня не предвиделось. Я остро ощущала себя мишенью заговора, в который вовлекалось все больше лиц.

Правда, родилась я в сравнительно бедной семье, зато потом двадцать лет прожила среди людей, для которых экономить означало отказаться от личного самолета. Поверьте, это сильно искажает взгляд на систему ценностей. Я сократила количество покупок, но если уж что-то покупала, будь то одежда, обувь, сумочка, косметика или продукты, то из соображений высшего качества, а не умеренной цены. После встречи с Нейтом до меня стало доходить, что пора серьезно урезать расходы. Никаких излишеств — только самое необходимое. Никаких частных магазинов — только супермаркет.

Чтобы и впредь как-то сводить концы с концами, мне пришлось втайне приступить к распродаже того немногого, что уцелело после семейной катастрофы: драгоценностей, предметов искусства, мебели. Для этого я связалась с Николаем Трубецким, тем самым потомком последнего русского императора (правнучатый племянник или что-то в этом роде — не важно, главное, что в его жилах текла голубая кровь). Ники, глава европейского отделения по предметам мебели, в основном разъезжал по крупным городам и убеждал людей, чье имущество имело долгую родословную, что продажа с аукциона через «Чапелз» их просто озолотит. Происхождение открывало ему доступ к самым старинным и недоверчивым семействам Европы.

Ники охотно помог мне продать немногие оставшиеся ценности, выставив их на продажу как «собственность леди, пожелавшей остаться неизвестной». Участие в крупных торгах придает незначительному предмету искусства особую ценность, точно так же как появление в узком кругу прибавляет важности гостю, который сам по себе ничего не представляет. Ники лично присмотрел за тем, чтобы мои вещи шли с молотка в числе первых (это почти наверняка взвинчивает цену, так что чаще всего владелец выгадывает больше истинной стоимости).

Я не пошла на аукцион, потому что была не в силах видеть, как мои любимые гравюры из библиотеки в Саутгемптоне перейдут в чужие руки. Люциус подарил мне эту серию на сорок первый день рождения. Как украшение они были великолепны, но большой ценности не имели, поэтому я очень обрадовалась, узнав, что получу втрое больше, чем ожидала. Ники лично сообщил мне об этом. Сквозь обычную любезность в его голосе пробивалась некоторая нерешительность, словно он разрывался между необходимостью что-то утаить и желанием поделиться. Я по опыту знала, что он легко расколется, если немного нажать, и не отставала до тех пор, пока не были сказаны магические слова: «Только в случае чего я в стороне, ладно?»

— Ладно, ладно!

— Твои гравюры купила графиня де Пасси.

— Понимаю… — протянула я с тошнотворным ощущением где-то под ребрами.

— Да, и еще она дала одному из моих коллег указание ставить ее в известность о любом предмете, который ты предложишь на продажу. Странно, не правда ли?

Я повесила трубку и долго сидела, вспоминая, как Моника впервые увидела гравюры и восхищалась ими. Ничего удивительного, что она так рвалась их заполучить… или, точнее говоря, вернуть. Гравюры идеально вписывались в интерьер библиотеки. Я могла понять это, но не настойчивое желание присвоить все мое бывшее имущество. Она выслеживала меня, как хищник дичь.

Моника не вернула гравюры в Саутгемптон — она повесила их в одной из комнат для гостей в моей бывшей квартире. По ее словам, они были получены от меня в подарок, причем только что. Она притворялась, что мы снова подружились!

Моя ненависть к этой женщине росла как на дрожжах. Прежде бывали дни и даже недели, когда я не вспоминала о ней, теперь же я думала об одном. Образ Моники словно отпечатался у меня в мозгу. Она стала моей тенью. С мыслью о ней я утром открывала глаза и засыпала вечером. Я ловила себя на том, что разговариваю с Моникой, сидя в ванне, причем порой это был диалог и я говорила за обе стороны. В другое время я воображала, что где-то встречаюсь с ней, и представляла, как себя при этом веду, причем мои намерения колебались между демонстративным равнодушием и физическим нападением, в зависимости от того, как прошел день. Так или иначе, мое воображаемое поведение было расплатой, сведением счетов.

Постепенно внутри зародилась и выросла пустота сродни голоду, и чем больше я поедала себя, тем он становился острее. В своих фантазиях я видела себя великим манипулятором, на деле же просто тонула в болоте.

Глава 19

Сумма, полученная от продажи гравюр, избавила меня от финансовых проблем примерно в той же степени, в какой полоска бактерицидного пластыря может излечить зияющую рану. Меня охватила паника. Джун, Бетти и Триш ободряли меня как могли, но моя жизнь теперь была другой. Они оставались богатыми, я — нет. Они могли тратить деньги не считая, мне приходилось тщательно взвешивать каждую статью расходов. Они по-прежнему жертвовали на благотворительность, мои деньги уходили на выплату долгов. Я уже не могла просто взять и купить вещь, отправиться в поездку, собрать вечеринку или даже выйти в ресторан пообедать когда вздумается. Я продолжала считать Джун, Бетти и Триш своими близкими подругами, но общение с ними действовало на меня угнетающе. Их разговоры подчеркивали мои собственные трудности. Короче, я на своем опыте прочувствовала высказывание одного неудачника былых времен: «В Нью-Йорке бедность мало кому по карману».

Хотя я изо всех сил старалась вести себя как ни в чем ни бывало, Итан Монк, один из всех, понял, каково мне приходится, и пригласил к себе на ужин для серьезного разговора. Итан потрясающе готовит. В прошлом я сотню раз говорила ему: «Если вышибут с работы куратора, не расстраивайся! Я с ходу найму тебя в повара». — «С восторгом! — отвечал он. — По крайней мере буду больше зарабатывать». Речь шла не о скромности его жалованья, а об астрономических цифрах доходов личных поваров Нью-Йорка. Наш с Люциусом получал сто двадцать пять тысяч в год, и к этому еще прилагались все удобства проживания.

Квартира Итана находилась на первом этаже каменного дома и не отличалась ни размерами, ни дизайном. Единственным приличным помещением там была гостиная. Зато к квартире примыкал личный садик, за которым начиналась западная часть Центрального парка, так что зелени здесь хватало. Сравнительно скудные возможности не помешали Итану превратить свое жилище в уютное гнездо — страсть коллекционера была у него в крови. На стенах теснились полотна старых мастеров, причем большая часть их досталась хозяину дома почти даром еще до того, как изобразительное искусство вошло в моду. Здесь были представлены Ян Фрит, Якоб де Вит, Антуан Дье, Агостино Карацци, Грёз, Тьеполо, но жемчужиной, бесспорно, оставался этюд с обнаженным натурщиком работы Тинторетто (подарок ко дню рождения).

Мы с Итаном расположились в библиотеке, которая при случае служила и столовой. За стаканом крепленого красного и вкусным ужином, состоявшим из ризотто, телячьего эскалопа и молодой фасоли, мы подробно обсудили ситуацию в свете моих отношений с Муниципальным музеем. Дружеский совет был мне необходим как воздух, поэтому я еще раз спросила Итана, следует ли самой выходить из совета директоров. О том, чтобы выплатить по обязательству всю сумму, уже и речи не шло.

— Итан, я разорена!

— Добро пожаловать в клуб закоренелых банкротов. Лично меня разоряет страсть к стяжательству. — Он широким жестом обвел почти сплошь завешанные стены.

— По крайней мере ты никому ничего не должен, а на мне долг размером в целое состояние. Речь не только о музее — придется как-то расплачиваться с мастерскими и адвокатами, не говоря уже о налогах. Где я возьму деньги? Клиенты как в воду канули! Вот продам несколько оставшихся ценностей, а дальше что? Наверное, надо уйти самой, чтобы хоть это не тяготило.

Прежде чем ответить, Итан предложил мне кальвадоса. Я отказалась. Он налил себе в пузатый бокал, а я подняла свой стакан вина.

— Так что же мне делать?

— Не знаю, что и сказать…

— Ну вот, и ты думаешь, что мне пора в отставку!

Он еще немного помолчал, вертя бокал и глядя в глубины янтарного водоворота, самым очевидным образом избегая моего взгляда.

— Тебе будет неприятно услышать то, что я сейчас скажу.

— Я привыкла. Вряд ли ты скажешь такое, что сильно удивит меня.

— Не знаю, не знаю. На прошлой неделе Моника пригласила Роджера и Эдмона на обед.

Это и в самом деле была неприятная новость. Я не ожидала ничего подобного так скоро.

— Начинается!.. — Я залпом проглотила остаток вина. — Войти в совет — мечта всей ее жизни.

— Ее предложение поставило тех двоих в трудное положение, — продолжал Итан. — Особенно Роджера.

Я встрепенулась, как гончая, почуявшая кровь.

— Только не говори, что он готов дать ей «добро»! Неблагодарная крыса! Как он может?! Так поступить со мной после всего, что я для него сделала! — Я наполнила стакан, осушила и долила опять. — У тебя не найдется ложки стрихнина для этой последней порции?

— Джо, уймись! Роджеру несладко приходится.

— А мне? А мне?! — Я схватилась за голову. — Можешь передать, что я категорически отказываюсь уступать свое место этой!.. От-ка-зы-ва-юсь! Пусть даже не надеется! Я останусь в этом паршивом кресле, и никто меня не вытащит оттуда даже на буксире!

— А при чем здесь я? — Итан беспомощно развел руками. — Почему ты кричишь на меня?

— Ну прости!

Я так разволновалась, что потемнело в глазах, и осела на стуле. Итан примирительно потрепал меня по руке.

— Ты знаешь об этом от Роджера? — почти шепотом спросила я.

— Да, — ответил он настороженно.

— Вы втроем обсуждали это, ведь так?

— Вдвоем. Я и Роджер.

— Итан, мы с тобой старые друзья! Прошу, повтори, что именно он рассказывал о том обеде!

— Все очень просто. — Итан судорожно вздохнул. — Моника предложила обязательство на баснословную сумму, плюс после своей смерти все полотна из личной коллекции Люциуса.

— Не столько Люциуса, сколько моей! Если бы я только могла свернуть ей шею!

— Но и это еще не все, Джо. Моника обработала твою Агату Дент, и та уже стоит в очереди на пожертвование музею.

— Тогда уж вводите в совет и эту гусыню!

— Может, и ввели бы, но у нее нет ни малейшего интереса к этому креслу. Агата рвется в политику, хочет быть второй Памелой Гарриман, а если не выйдет, сделать копию Памелы Гарриман из своего драгоценного Нейла.

— Потрясающе! «Где может гадить горилла с доходом в два миллиарда?»

— «Да где захочет!» — подхватил Итан.

Мы грустно засмеялись.

— В этом весь Нью-Йорк, правда? — вздохнула я.

— Деньги правят миром, — философски заметил Итан.

— А как насчет любви?

— Любовь тоже при деле. «Любовь к деньгам движет миром» — таков был изначальный вариант, просто поговорка съежилась от длительного употребления.

По мере того как алкоголь расходился по жилам, я все больше успокаивалась. Я согрелась, расслабилась и понемногу впала в состояние приятного опьянения, когда все кажется не слишком существенным.

— Что же собирается делать наш Кролик Роджер?

— Я уже сказал, ему сейчас несладко. Он понятия не имеет, что предпринять. Он к тебе очень хорошо относится, Джо. Нет, в самом деле! Он ценит свое положение и помнит, что обязан им только тебе. С другой стороны, ты выбрала его за умение привлекать к музею большие средства. Понимаешь теперь? Чтобы соответствовать своей должности, он вынужден предать интересы той, которая ему эту должность обеспечила. Не хотелось бы мне быть в его шкуре! А тебе?

— Охотно поменяюсь с ним!

Наступило долгое молчание.

— Не понимаю, с чего я так завелась. Ведь ничего неожиданного не произошло, — сказала я наконец. — Я отлично знала, что настанет момент, когда держать мою сторону будет невыгодно. Догадывалась, что растеряю своих сторонников. Просто… просто с некоторыми расставаться особенно больно.

— Еще не вечер, — заметил Итан в попытке меня приободрить.

— Ох, ради Бога! Я выбыла из игры, и уже окончательно. Видел бы ты мое теперешнее жилье! Нора, иначе не назовешь. Не всякая крыса согласится залезть в такую. Все карты теперь на руках у Моники, и если она желает получить кресло в совете — так оно и будет. Им ничего другого не останется. Таковы правила игры.

— Как в той истории «Метрополитен-опера» против Академии музыкальных искусств.

— То есть?

— Ты не знаешь?

— Не припомню.

— Это отличная иллюстрация к нью-йоркским нравам. В начале восьмидесятых годов девятнадцатого века старый Корнелиус Вандербильт сделал попытку купить себе личную ложу в Академии музыкальных искусств. Этому «вульгарному выскочке» было отказано. Тогда он и другие нувориши скинулись и построили «Метрополитен-опера-хаус» — здание, которое единодушно окрестили пивоварней. Тем не менее его отцы-основатели могли платить в десять раз больше и вскоре перетянули туда все лучшие голоса мира, а изысканная Академия музыкальных искусств приказала долго жить.

— Горстка богатых снобов подвергла остракизму несколько влиятельных выскочек — и проиграла. Но при чем тут я?

— Это всего лишь отдельно взятый случай того, чем кончается дело в Нью-Йорке. Здесь побеждают деньги. Кто больше платит, тот и заказывает музыку. Деньги — пропуск в любую дверь, и притом с неограниченным сроком действия. В конечном счете они берут свое. Не стану утверждать, что власть, слава, талант и красота не имеют никакого веса, но если на другой чаше весов лежит что-то из этого или даже все это, вместе взятое, деньги перетянут.

* * *

Я жила по другую сторону Центрального парка и решила не брать такси, а пересечь его пешком. Было холодно и ветрено, сумеречные аллеи нисколько не манили, но мне было все равно. Нетрезвое сознание нашептывало: «Какая разница? Все самое плохое уже случилось, и если тебя вздумают ограбить, многим не разживутся». Мне не пришло в голову, что бывает и хуже.

Дуракам и пьяницам везет — я без приключений прошла парк и оказалась на Пятой авеню. Разумеется, меня потянуло к бывшей квартире. Не в силах противиться зову, я подошла к зданию, где не так давно жила, нашла нужные окна и пристально посмотрела на них. Все они были освещены. Снизу я не могла ничего разглядеть, но чутье подсказывало, что там веселятся. Чуть погодя из парадного, смеясь и переговариваясь, вышли две пары. Швейцар помахал ожидавшему лимузину. Первую пару я не узнала, вторыми были Нейл и Агата Дент.

Дальнейшее показывает, как далеко зашел мой сдвиг по фазе на почве ненависти к Монике.

Я укрылась за углом и стала ждать, кто еще покинет здание, полная нелепой уверенности, что он будет из числа гостей Моники. Я стояла, привалившись к чугунной ограде парка, выжидая и понемногу коченея. Прошел час, второй. Было уже далеко за полночь. Когда интересующие меня окна погасли, я опомнилась и ощутила ночной холод. Надо было уходить, пока дело не кончилось воспалением легких. Однако стоило мне сделать шаг из-за угла, как парадная дверь отворилась и кто-то вышел.

Нейт Натаниель.

Он огляделся в поисках такси, но улица была пустынной. Тогда он поднял воротник пальто и пошел пешком. Я двинулась следом, держась на безопасном расстоянии и сокрушаясь о том, что при мне нет пистолета. Это самый подходящий момент для сведения счетов! Пристрелить подонка — и кончено.

Нейт как будто направлялся домой. На Пятьдесят пятой улице ему удалось поймать такси, и на этом слежка кончилась.

Чтобы добраться до квартиры, мне пришлось подняться на три лестничных пролета. Я едва доволоклась наверх. По уже укоренившейся привычке морщась от тухловатого запаха, я отперла дверь и в буквальном смысле ввалилась в прихожую. Ноги гудели, на сердце была свинцовая тяжесть.

Щелчок выключателя — и перед моим взглядом предстало то, что я недавно назвала норой. «И это моя жизнь», — подумалось с тоской. Поначалу я намеревалась превратить этот жалкий угол в шикарное гнездышко, но не нашла сил снова взяться за работу дизайнера, даже ради себя самой, и ограничилась самым дешевым и необходимым. Вещи получше так и остались в коробках.

К чему утруждаться? Украсить эту конуру изысканными вещами — все равно что выйти в зеленную лавку в вечернем туалете.

Джун и Бетти предлагали зайти и помочь мне «обустроиться», как довольно деликатно выразилась Джун. Я поблагодарила, но отказалась. У меня не было ни малейшего желания. Обустроиться — значит, пустить корни, смириться. Жить на чемоданах — значит, надеяться на перемены.

На рассвете я проснулась и разыскала среди так и не распакованных вещей коробку с остатками именной почтовой бумаги — тонкой, бледно-голубой, с изящной виньеткой имени. Хотелось уйти достойно, с гордо поднятой головой, и бумага могла придать моему уходу такую видимость. Других возможностей не осталось.

«Дорогой Роджер!

Прошу принять к сведению, что я выхожу из совета директоров Муниципального музея. Для меня было большим удовольствием сотрудничать с Вами, Эдмоном и остальными. Желаю дальнейших успехов. Недостающая сумма по обязательству будет погашена при первой возможности.

Искренне Ваша,

Джо Слейтер».

Я намеренно предпочла такой финал более теплому и личному, вроде «с любовью» или «с сердечными пожеланиями», зная, что сугубо деловой тон письма подскажет Роджеру, что я при этом испытывала. Светская жизнь научила меня обходиться шаблонными фразами.

Я сложила и запечатала письмо, надписала адрес. Не хватало только сургучной печати с вечным девизом этого продажнейшего из городов: «Без денег ты ничто».

Неделю спустя я получила от Роджера пространное письмо, в котором он «с глубоким сожалением» принимал мою отставку и благодарил за «несметные дары» музею.

Я выбросила письмо.

Глава 20

Прослышав о том, что я больше не состою в совете директоров Муниципального музея, Дик Бромир предложил мне должность консультанта у себя в фирме. Я отказалась — с его стороны это был всего лишь дружеский жест, а я еще не скатилась так низко, чтобы жить за счет благотворительности. Тем не менее это был трогательный поступок со стороны человека, который сам не знал, как долго еще продержится на плаву. Думаю, Бромиры упорно вменяли себе в вину все то, чего я натерпелась по милости Дентов, хотя ни Дик, ни Триш больше об этом не упоминали.

Других деловых предложений не последовало, а я не хотела целыми днями торчать дома, жалеть себя и потихоньку сходить с ума из-за ненависти к Монике, предоставляя финансовым проблемам расти и множиться. Их нужно было как-то решать, и мне пришло в голову, что наилучшим вариантом будет несложная работа в любом коллективе. Это обеспечит хоть какой-то доход и вдобавок отвлечет от мыслей о графине. Разумеется, я смотрела на это как на временную меру — так сказать, стратегическое отступление.

Первоначально я хотела воспользоваться прежними связями в антикварном бизнесе, где, как я полагала, мог пригодиться мой опыт. Я наведалась в пару известных мне мест с вопросом, не найдется ли для меня работы. Мой вопрос воспринимался как шутка. Это меня несколько ошарашило: я была уверена, что весь мир жадно следит за моими злоключениями. А между тем даже люди, хорошо меня знавшие и годами имевшие со мной дело, понятия не имели о том, что я разорена. Им в голову не приходило, что я могу искать работу. Если я настаивала, то от меня в буквальном смысле шарахались как от ненормальной.

Пришлось изменить тактику и обратить внимание на магазины, где меня никто не знал, — на Лексингтон-авеню и Третьей улице. Это тоже не принесло результата. Причина была довольно очевидной: есть нечто подозрительное в женщине средних лет, которая входит вот так, с улицы, и спрашивает, нет ли работы. Сообразив наконец, что к чему, я направилась в Гринич-Виллидж, зная, что безработный любого возраста там — вполне обычное явление.

Я блуждала в поисках, пока мне не предложили работу в лавчонке на Десятой улице, забитой сомнительным антиквариатом и «коллекционными» товарами по бессовестно взвинченным ценам. Я уже готова была дать согласие, но обвела взглядом ряды мартышек под красное дерево, стопки подставок под пиво, постеры, продавленную плетеную мебель — и чуть не сгорела от стыда. Что я делаю?! О чем думаю?! У меня рука не поднимется продавать подобный хлам!

Отоспавшись и приободрившись, я пришла к решению подыскать достойную работу в приличном коллективе, желательно среди женщин моего возраста, с которыми можно завести приятельские отношения. Пора расширить круг знакомств, сказала я себе, найти друзей, с которыми не придется стесняться своего положения. Нью-Йорк — огромный город, должны же в нем быть такие, как я: женщины, которым не повезло, надоело сидеть без дела и захотелось сменить обстановку. Общаясь с ними, я забуду о собственных неприятностях и одиночестве.

Так я нашла работу в области, знакомой мне с детства. Когда-то моя мать в Оклахома-Сити работала продавщицей в универмаге высокого класса, вот и я занялась тем же, только в Нью-Йорке. Я поступила в универмаг «Бергдорф Гудман», в отдел вечернего платья, что на четвертом этаже.

Женщине взяться за такую работу — примерно то же, что алкоголику поступить в винный магазин. Я обожала наряды. В прежние времена не проходило сезона, чтобы я не побывала в Париже на демонстрации новой коллекции. Гардероб тех времен все еще пылился на складе в Куинси, вместе с другим, теперь уже бесполезным имуществом, с которым у меня не хватило сил расстаться. Я очень надеялась, что постоянное пребывание среди дорогой одежды подавит во мне чисто женскую потребность делать покупки.

Теперь мне приходилось вставать в одно и то же время, спешить по улице в толпах таких же простых американцев, пробивать, подобно другим, карту табельного учета. Это была хорошая терапия. Я чувствовала, что исцеляюсь. Нечасто я позволяла себе вспомнить прежние золотые денечки и старалась не упоминать о них среди коллег. Судя по задумчивым взглядам, продавщицы постарше о чем-то догадывались, но молодежи не было дела до моего прошлого. Лишь однажды меня спросили, не имею ли я отношения к «тем Слейтерам». Я ответила отрицательно.

Никогда не забуду день, когда лифт открылся и в отдел вечернего платья — «наш отдел», могла уже сказать я — ступила Джун Каан, в одном из ее элегантных костюмов, опрятная и чопорная, только что из парикмахерской. Я подошла и, желая пошутить, подобострастно осведомилась:

— Чего изволите, мадам?

— Я приглашена на венчание, — ответила Джун, глядя на меня немного свысока, но без презрения, как и следует смотреть на прислугу. — Нужно что-нибудь подходящее к случаю.

Она отвернулась и принялась передвигать вешалки, уже не обращая на меня внимания. Мне понравилось, как она поддержала шутку, и я решила продлить момент.

— Возможно, подойдет беленая мешковина?

— Мешковина? — Джун бросила через плечо насмешливый взгляд. — Она уже не в моде.

Только тут я поняла, как далеко разошлись наши пути — моя подруга не узнала меня.

— Ты даже не поздороваешься? — осведомилась я и получила в ответ негодующий взгляд, который медленно и довольно комически начал преображаться в изумленный по мере того, как Джун понимала, кто перед ней.

— Джо? — изумилась она, щурясь так, словно нас разделяло сильно запыленное стекло. — Боже мой, милочка!

— Неужели я настолько изменилась? — Я издала фальшивый смешок.

Видимо, с точки зрения Джун перемена была разительной, потому что она даже не улыбнулась. Наоборот, подавила дрожь.

— Нет, что ты, Джо! Просто… просто ты немного набрала в весе. Ведь правда?

«Всего-навсего тридцать фунтов!» — послышалось у меня в ушах. Скорее всего это был внутренний голос, но я испугалась, что высказалась вслух. Очевидно, нет — Джун даже не поморщилась.

— Милочка, мы с Бетти наперебой звонили тебе раз двести, не меньше. Ты ни разу не подняла трубку, там только этот глупый автоответчик. Мы не знаем, что и думать! Ты даже не пригласила нас посмотреть на свою новую квартиру. Надеюсь, ты от нас не прячешься? Где ты была все это время? Ездила в круиз? Или подписала новый контракт? Говори же, где ты пропадаешь?

— Прямо здесь.

— Покупки, покупки! Знаю, сама не без греха. Кстати, что ты наденешь на венчание? Это может навести меня на мысль.

— Какое венчание?

Оказывается, замуж выходила дочь людей, которых мы обе знали по Саутгемптону. Меня не пригласили.

— Я не иду.

— И правильно делаешь. Воображаю, что за зоопарк там соберется. Однако что же делать с платьем? — Джун огляделась с выражением досады. — Где весь персонал? Когда они нужны, их не дождешься!

— Может, я на что сгожусь?

— Как мило с твоей стороны! Никто не даст совет лучше тебя. Я всегда завидовала твоему вкусу. Как по-твоему, это подойдет?

Джун сняла с вешалки платье из оранжевого шелка, все в рюшечках, и подняла для обозрения. Это было воплощение ее стиля. Ранняя Ширли Темпл, подумалось мне.

— Размер десять. Это на слониху! Я ношу шестой. Боже мой, где хоть одна продавщица?

— Прямо перед тобой.

Джун, склонив голову, всмотрелась мне в лицо и отмахнулась от этих слов как от неудачной шутки.

— Очень смешно! — буркнула она и снова принялась вертеть платье.

— Я работаю в этом отделе продавщицей.

Рука Джун разжалась, платье свалилось к ее ногам бесформенной оранжевой грудой. Я с интересом смотрела на отвисшую челюсть моей подруги.

— О, Джо!..

«Не обращай внимания, — сказала я себе. — Веди себя как ни в чем не бывало. Рано или поздно это должно было случиться. Разве не к этому ты готовила себя столько одиноких вечеров? Ничего особенного не происходит. Не важно, как другие оценивают твою жизнь, главное, как чувствуешь себя в этой ситуации ты».

— Что, уже нельзя и поразвлечься? — спросила я насмешливо. — Я еще не решила, чем займусь, а здесь хорошо думается.

— Понимаю. Но, Джо… не лучше ли было думать где-нибудь… я не знаю… где-нибудь еще?!

У Джун был такой вид, словно она с — трудом удерживалась от слез. Я нашла забавным тот факт, что это она нуждается в утешении, хотя, казалось бы, должно быть наоборот. В самом деле, мне было так ее жаль, что я лихорадочно искала способ сгладить впечатление.

— Не нужно так удивляться! Это вполне приличная работа. Мне нравится. Честное слово!

Разумеется, Джун не поверила.

— Милочка, если дело в деньгах, я готова ссудить тебе…

— Большое спасибо, Джун, — перебила я. — От души благодарна, но ни за что не воспользуюсь твой добротой, скорее уж прыгну в угольную шахту с жерновом на ногах.

Мне так и не удалось добиться даже самой бледной улыбки, я подняла злополучное платье и вернула на вешалку.

— Вот что, я подыщу тебе что-нибудь стоящее.

Довольно долго мы спорили о том, что примерить — наши вкусы были диаметрально противоположны. Я стояла на своем, зная, что это первый и, быть может, последний шанс одеть подругу так, как я всегда мечтала, то есть элегантно. В конце концов я позволила Джун прихватить пару совершенно немыслимых нарядов и отворила для нее дверь в просторную примерочную с видом на Восемьдесят восьмую улицу и фонтан перед отелем «Плаза». Начался долгий процесс примерки. Джун мерила, а я оценивала, лишь иногда помогая ей с молнией или застежкой. Красное платьице в белый горошек, на котором она настояла, превратило ее в такое пугало, что мы обе чуть не умерли со смеху. Мы хохотали и хохотали, а в промежутках между взрывами смеха Джун принимала дикие позы перед зеркалом.

И вдруг, среди этого дурашливого веселья, я поняла, как сильно мне недостает беспечности прежних дней. Взрыв эмоций, мощный, как извержение вулкана, и стремительный, как удар молнии, заставил меня истерически разрыдаться. Ноги подкосились, я опустилась на диван и рыдала, а Джун обнимала меня и, как могла, старалась утешить. Это покажется странным, но только тогда, в примерочной, я со всей полнотой осознала, как мне тяжело — было, есть и будет теперь всегда.

— Я бы справилась, ей-богу, если бы не Моника, — говорила я сквозь слезы. — Это ведь случается сплошь и рядом, и большинство женщин как-то живут дальше. Я бы тоже жила… если бы только могла забыть, что Моника присвоила все, что мне дорого. Это невыносимо, Джун, понимаешь!

— Понимаю. Рада бы тебя приободрить, но не знаю как.

— Я и не подозревала, что могу так ненавидеть! — цедила я сквозь стиснутые зубы. — Это мания, с которой ничего невозможно поделать. Чем настойчивей я стараюсь выбросить Монику из головы, тем чаще о ней думаю. Представь, я теперь покупаю журнал «Мы» только ради светской колонки — чтобы знать, где она бывает и кого принимает у себя. На самом деле мне противно даже ее имя, и все-таки я листаю страницы в поисках его, как настоящий маньяк. По-моему, я схожу с ума…

— И такое случается сплошь и рядом, — задумчиво заметила Джун. — Помню, в колледже меня бросил приятель. Так вот, я ходила по его любимым барам, боясь и надеясь наткнуться на него. Это было как болезнь, и в конце концов я переболела.

— От любви до ненависти один шаг, вот почему единственное благо — равнодушие. Хотелось бы мне вдруг потерять к Монике всякий интерес, просто вычеркнуть из памяти. Увы, не получается.

— Это естественно, — заверила Джун, протягивая мне платок.

Я вытерла щеки и высморкалась.

— Бедная Джо! — Она вздохнула. — Тебе не понравится мой совет, но думаю, стоит на время покинуть Нью-Йорк.

— И оставить победу за ней? К тому же я люблю этот город.

— Пойдем выпьем чаю. — Джун начала переодеваться в костюм.

— Не могу, моя смена закончится только в четыре. — Вспомнив Рут и то, что случилось между ней и Люциусом, я спросила: — Скажи, ты веришь в возмездие из могилы?

С минуту Джун переваривала вопрос с жакетом в руках.

— Мертвый может испортить жизнь живому только в виде неудобоваримого бифштекса, — ответила она без тени юмора. — Твой вопрос показывает, что ты определенно не в себе.

— Конечно, не в себе! Не в той себе, какой была!

Я идиотски захихикала.

Встреча с Джун встряхнула меня. Вернувшись с работы, я встала перед зеркалом и попробовала оценить свою внешность. Хотя на работе вокруг меня было множество зеркал, я не имела представления о том, как выгляжу. Я словно стала невидимой для собственных глаз или намеренно стирала свое отражение из общей картины за стеклом. Теперь на меня смотрело невзрачное создание. Ни следа грации, с которой я когда-то двигалась по ковровой дорожке жизни. Я стала воплощением тысяч и тысяч женщин, бредущих из одного дня в другой, спотыкаясь о камни, шлепая по лужам, замерзая на холодном ветру, впадая то в беспокойство, то в отчаяние. Я вывалилась из воздушного замка и переломала кости.

Неудивительно, что Джун не узнала меня, — я и сама не верила своим глазам. Я махнула на себя рукой, я себя запустила, превратившись из царевны в лягушку — толстую, пучеглазую, неуклюжую. «Ты можешь быть объектом зависти или жалости, третьего не дано» — так когда-то говорила моя мать. Глядя на себя в зеркало, я остро сознавала, что зависть не в пример лучше.

Глава 21

Позже на той же неделе я получила приглашение от особы, которую годами с успехом избегала, — хозяйки третьеразрядного салона, где оседали знаменитости с подмоченной репутацией. В Нью-Йорке таких называют стервятницами, поскольку они слетаются на останки былой славы. Дама выступала в роли доброй самаритянки, готовой протянуть руку помощи в трудные времена. На деле это была беззастенчивая пройдоха, чья популярность, как плесень, выросла на помоях, которыми общество поливает отщепенцев. Тем не менее эта женщина пригласила меня в свой салон и пообещала посадить рядом с подающим надежды куратором одного из английских музеев. Не думаю, что она знала, где и кем я теперь работаю, иначе никакого приглашения не последовало бы. Или Джун для разнообразия придержала язык, или слух еще не разлетелся во все концы Нью-Йорка.

Вечер оказался ужасным. Я не знала никого из приглашенных. Смех хозяйки напоминал лошадиное ржание, что-то в ее манерах заставляло думать о сдвигах в психике. Я проходила у нее как пчела-матка.

— Джо так никогда и не пригласила меня на Пятую авеню, в квартиру, которой все наперебой восхищались, — сказала она присутствующим, поразив меня этим откровенным выпадом.

Компания ответила дружным ропотом неодобрения. Пчела-матка в окружении невоспитанных трутней, подумалось мне.

Подающий надежды куратор оказался потрепанным жизнью дилером, который только и мог говорить о своем подозрительном бизнесе. Мне он попробовал всучить пару подделок, фотографии которых «совершенно случайно» оказались у него при себе. Еда своим обилием привела бы в восторг целый лагерь изголодавшихся хиппи. Блюда выглядели менее аппетитно, чем украшавшая их декоративная зелень. Застольная беседа вертелась вокруг денег. Деньги в политике, искусстве, науке, культуре; кто сделал деньги, а кто потерял; какие акции стоит купить, а какие продать. О миллиардерах упоминалось с благоговением, как о нобелевских лауреатах.

Я чувствовала, что зеленею от скуки. Мне нечего было сказать — деньги больше не имели ко мне отношения. Я закисала на глазах — как большинству плотных зрелых женщин, легкая закуска идет мне на пользу, зато сытная еда прямо противопоказана.

Но главный удар был нанесен мне в гостиной, куда после ужина все перекочевали для кофе. Дискуссия о смертной казни каким-то образом перешла в разговор о всепрощении и о том, что с возрастом нужно учиться «искусству отпускать грехи». В процессе этого хозяйка сделала жест в мою сторону и заявила:

— Уж если она сумела помириться с графиней де Пасси, то каждый может простить все, что угодно! Я правильно говорю, Джо?

— Что такое?! — вырвалось у меня.

Не замечая моей реакции, она продолжала свое:

— Графиня так высоко о вас отзывается! Третьего дня я встретила ее на благотворительном обеде. Представьте, она говорила о вас не смолкая: как вы умны, мужественны, а главное, о том, что вы с ней снова сблизились и не можете жить друг без друга.

Я, с трудом придя в себя от изумления, поставила чашку на блюдце, ложечку аккуратно положила рядом, поднялась с чудовищного пуфика и выпрямилась во весь рост.

— Моника де Пасси для меня не существует!

Оживленная беседа прервалась, все замерли на своих местах — кроме хозяйки, которая, наоборот, разразилась целым потоком слов, при этом еще и нервно жестикулируя.

— Я хотела сказать, что она… она высоко отзывается о вашем общем прошлом и… и о том, как она вас любила, как вы были ее покровительницей и учили ее тысяче вещей, необходимых для успеха в обществе! Ведь вы обе увлекались Людовиком Шестнадцатым, не правда ли, и вот она…

Не знаю, что заставило эту трещотку наконец умолкнуть: мой ледяной взгляд или отчаянные знаки, которые делал ее муж с другого конца гостиной. Возможно, и то и другое. Так или иначе, она умолкла и огляделась в поисках поддержки.

— М-м… прошу прощения! Понимаете, я не знала, — сказала она с заметным неудовольствием. — Я только пыталась привести пример из повседневной жизни. — Заметив, что муж удрученно качает лысой головой, она закончила речь с вызовом: — Ничего плохого я не хотела!

Мне было ясно, что этой женщине никогда не подняться выше третьего разряда: в ней не было такта и деликатности, манерами она напоминала офицера карательного отряда. При этом я сознавала, что она не лжет, что Моника продолжает убеждать людей, что все забыто и прощено. Это бесило меня, и я еще раз поклялась, что не позволю этой авантюристке плести интриги вокруг моего имени. Ей удалось отобрать у меня все, но мою дружбу она не получит!

После ужина английский дилер предложил подвезти меня домой. К тому времени его акцент почти совершенно исчез (думаю, он был такой же англичанин, как и я). Такси едва успело набрать скорость, как он склонился к моему уху и осведомился, нет ли у меня «чего-нибудь стоящего на продажу», таким масленым тоном, что я задалась вопросом, что он имеет в виду. Это было такое ничтожество, что я даже не оскорбилась, просто ответила односложным «нет». Тогда он дал таксисту указание сначала подбросить его до отеля, то есть на другой конец города, а там просто вышел, не только не заплатив, но и не попрощавшись.

Тем не менее на другое утро я написала хозяйке салона благодарственную записку — если не теплую, то любезную. Обычно я отсылала такие письма с посыльным, а не почтой, но утомительный день совершенно отбил у меня память. Я обнаружила записку только через две недели, поэтому обрывки отправились в мусорное ведро.

Лето я проработала в «Бергдорфе». Жизнь моя превратилась в рутину, зато долгов становилось меньше. Новых друзей так и не появилось, и, борясь с одиночеством (а также в надежде, что чужие беды заставят меня иначе взглянуть на свои собственные), я стала на общественных началах работать в женском приюте на Пятьдесят первой авеню.

Увы, этот опыт имел прямо противоположный эффект. Я оказалась среди женщин с нестабильной психикой и сломанной судьбой. Были среди них недалекие и агрессивные, талантливые и кроткие, но все они балансировали на грани жестокого нервного срыва. Здесь никто не пытался сохранить лицо.

— Жизнь просочилась у меня сквозь пальцы, — слышала я не раз. — Со мной покончено.

Эти несчастные создания олицетворяли для меня будущее, в которое было страшно заглянуть. Можете назвать это слабостью или трусостью, но общение с ними так сильно угнетало, что я перестала навещать приют. Куда предпочтительнее было коротать вечера в публичной библиотеке на Семьдесят девятой улице. Читая о Французской революции и Марии Антуанетте, я возвращалась в прошлое, как Европы, так и свое.

В августе дирекция магазина указала мне на дверь — до сих пор не знаю точно почему. Одна из коллег высказалась в том смысле, что я «отпугиваю клиенток». Это вполне правдоподобная причина: у меня четкие представления о том, что идет женщине, а что ее уродует. Однажды покупательница выбрала переливчатое платье с отделкой из перьев. Когда она спросила меня, как выглядит, я честно ответила: «Как павлин!» Я также отказывалась «идти в ногу с изготовителем»: если платье было сшито небрежно или цена не соответствовала материалу, я так и говорила. Иными словами, повод для увольнения все же имелся, но, как истинный параноик, я приписала его вездесущему влиянию Моники.

Оставшись без работы, я поначалу испугалась и чуть было не бросилась на поиски любой другой. Однако шел конец лета, а я еще не была в отпуске и решила дать себе передышку.

Пока в Саутгемптоне Моника, окруженная моими бывшими друзьями, плавала в бассейне, играла в теннис и освежалась напитками, я коротала дни все в той же норе с дышавшим на ладан кондиционером. Бетти и Джун приглашали меня пожить у них, Итан (на сей раз он предпочел Патмосу домик в горах) готов был в любой момент перебраться на диван в гостиной, а мне уступить единственную спальню. Я отказалась не из гордости, а потому, что еще не созрела. Отговорившись поездкой в Париж, я засела в своей парилке.

Осень — мой любимый сезон в Нью-Йорке, она действует на меня благотворно. В середине сентября, снова ощутив интерес к общению, я несколько раз пообедала с Бетти и Джун, а вскоре, как это нередко случается, нечто мелкое и незначительное дало моей жизни толчок.

Перебирая текущую почту, обычно состоявшую из счетов и рекламных проспектов, я наткнулась на пригласительный билет. В прошлом мне не раз приходилось бывать на этом благотворительном мероприятии — ужине в честь известных граждан города. Это престижное событие, где даже список приглашенных кажется тяжелым от их суммарной ценности, за глаза называли нелицеприятно — «Чтоб мне застрелиться!». И не зря. К концу бесконечного вечера большинством гостей одолевает такая скука, что, будь у них пистолет, они без колебаний пустили бы пулю в лоб, лишь бы не оставаться там больше ни секунды. Тем не менее никто даже не мечтает увильнуть. Пригласительный билет — это на самом деле категорический приказ, и каждый со стонами идет на Голгофу. Впрочем, во всем есть светлая сторона. Триш Бромир пристроила немало одиноких подруг, обеспечив им приглашение.

— Если хочешь выйти за мешок с деньгами, — говорила она, — никогда не ходи по благотворительным приемам, где билет стоит меньше тысячи. Как справедливо сказано, деньги к деньгам.

Здесь билет как раз и стоил тысячу долларов — по моим теперешним представлениям, целое состояние. Я ни за что не выложила бы столько, если бы не Дик Бромир. В этом году, невзирая на затянувшиеся неурядицы, он был назван одним из «прославленных граждан». К билету была приложена теплая записка от Триш.

«Дорогая Джо!

Мы с Диком будем рады, если ты будешь вместе с нами в этот радостный день. Пожалуйста, приходи! Нам тебя очень недостает.

С любовью, Триш».

Что ж, подумала я, это только справедливо. Я поддержала Бромиров однажды, теперь их черед. Как в менуэте, где партнеры время от времени меняются местами.

Записка заставила меня вспомнить о почти совершенно заброшенных обязательствах по отношению к друзьям, да и о былых развлечениях заодно.

Я позвонила Триш, которая очень обрадовалась.

— Джо! Ты совсем исчезла! Где тебя носило? Ты не представляешь, как мы соскучились!

Отвечать на вопрос «Где ты пропадала?» подробной историей своей жизни — это ошибка, вот и я умолчала о последних событиях, просто сказала, что уезжала, но теперь, вернувшись, с удовольствием принимаю приглашение.

— Вот и отлично! Дик боялся, что ты откажешься.

— Отчего же? Мне не мешает развеяться.

— Только… должна предупредить, что Моника там будет тоже.

Я непроизвольно стиснула зубы.

— Она купила места у пяти столов, — смущенно пояснила Триш. — Но тебе не о чем беспокоиться, никто не посадит вас рядом. Я упоминаю об этом, просто чтобы предупредить.

— Спасибо.

— Да, вот еще что. Сегодня из Чикаго прилетает один потрясающий миллиардер, некто Брэд Томпсон — шестьдесят три года, пять лет как разведен. Он тоже в числе приглашенных. Я упоминала о тебе, и он жаждет познакомиться. Мистер Томпсон будет твоим соседом по столу. Ну ладно, мне пора. Хочу обрадовать Дика!

Я положила трубку с давно забытым волнением не столько от перспективы обзавестись шикарным кавалером, сколько в предвкушении встречи с Моникой. Я и боялась, и стремилась оказаться с ней лицом к лицу. Ее присутствие придавало довольно пресному событию совсем другой вкус, при одной мысли о ней меня бросало в дрожь, в которой было даже что-то сладострастное. Я как будто готовилась к конфронтации с бывшим любовником, чувства к которому еще не угасли и представляют собой взрывоопасную смесь привязанности и ненависти.

Только в последующие дни у меня появилось желание поразмыслить насчет мистера Брэда Томпсона. Надо признаться, он занимал меня в первую очередь как средство к сведению счетов с Моникой. Поквитаться я могла, только снова оказавшись с ней на равных, а еще лучше, став богаче ее. Возможно, думала я, ко мне приближается рыцарь на белом коне. Но даже если это не так, на столь престижном мероприятии ничего не стоит встретить другого кандидата в мужья. Должен же и меня где-то ждать алмаз неограненный! Нет прииска богаче, чем «Уолдорф» в этот знаменательный день.

Разумеется, я не сознавала, до какой степени отравлена ненавистью к Монике. Навязчивые, неотступные, изматывающие мысли уже давно проникли в мое сознание, а теперь готовились овладеть моим сердцем. Меня, всегда равнодушную к деньгам, трясло от золотой лихорадки, как одну особу, известную следующим высказываем: «Меня меньше всего волнует, если мужчина — полный нуль. Главное, чтобы на его банковском счету было побольше нулей. Любовь проходит, а деньги остаются».

Для начала следовало вернуться в хорошую форму. В прежние времена мне было достаточно обратиться в любой из салонов, где пациенток за бешеные деньги гоняют до седьмого пота и кормят одним листовым салатом. Поскольку теперь это было мне не по карману, я записалась в местный гимнастический зал, начала бегать по утрам и села на суровую диету. Три недели прошли в полумертвом состоянии, зато потом наступил взрыв энергии. Сбросив первые пятнадцать фунтов, я позволила себе надеяться на благополучный исход. Как забытая кинозвезда, я чувствовала, что мой час еще пробьет. Накануне долгожданного события я уже была в прежнем весе и выглядела лучше, чем последние десять лет.

Одеваясь для вечера, я думала о том, какова будет общая реакция на мое появление. В конце концов, прошел целый год после стычки с Дентами и почти три — со дня смерти Люциуса. Моя история была теперь известна каждому в Нью-Йорке, не исключая молодой филиппинки из ближайшего маникюрного салона под названием «Руки вверх!». Чтобы выйти на люди, нужно было забыть об этом факте, иначе вряд ли получится держать голову достаточно высоко. Я не могла позволить себе ни уныния, ни грусти — золотая рыбка не клюет на кислую наживку. Ради мистера Рыцаря-на-Белом-Коне приходилось пестовать в себе дерзость.

На подготовку ушли часы. Не имея денег на новый вечерний туалет, я была вынуждена вспомнить о своем бывшем гардеробе, который очень украсил простенький платяной шкаф. Я утешала себя тем, что только глупенькая дебютантка выходит в свет в остромодном наряде, дама постарше тем элегантнее, чем более классический стиль предпочитает. В связи с этим я втиснулась в облегающее платье без лямок, цвета бургунди, чтобы гармонировало с рубинами в ожерелье Марии Антуанетты.

Ожерелье оставалось теперь единственной моей драгоценной вещицей, и я подняла его, вынув из футляра, — священную реликвию. Долго я держала его перед окном, восхищаясь тем, как свет пронизывает рубины, играет в бриллиантах и теряется в черных жемчугах. При этом я думала: пусть пользуется моими деньгами, все равно у нее нет ничего столь прекрасного.

Перед выходом из дома я прополоскала рот эликсиром и брызнула на язык немного духов, чтобы сделать дыхание слаще. Этот маленький трюк я переняла у Клары Уилман вместе с советом никогда не есть на свидании закусок с креветками и копченой лососиной — после них изо рта несет, как из помойки, что ни предпринимай.

Я оглядела себя в зеркало и осталась вполне довольна собой, хотя и прическа, и макияж были делом моих рук — не то что раньше, когда парикмахер и визажист ездили на дом перед любым мало-мальски важным событием.

Я чувствовала, что хорошо подготовилась: я стройна, привлекательна и спокойна. Только так и можно представать перед миром. Мне не терпелось показать Монике, что она так и не сумела меня растоптать.

Глава 22

Чтобы поймать такси до центра, пришлось выйти на продуваемый ветром угол Лексингтон-авеню. Стоя там, я с тоской думала о тех днях, когда уютный лимузин ждал прямо у выхода. Если первое время Каспер представлялся мне в воспоминаниях как тупица, зануда и тайный приспешник Люциуса, теперь это было бесценное сокровище, шофер из шоферов, пунктуальный, невзирая на капризы погоды, без протеста развозивший по сорок приглашений в день.

Наконец одна из желтых машин соизволила остановиться. Салон пропитался густым запахом какой-то экзотической кухни. Я вовремя заметила на заднем сиденье жирное пятно размером с ладонь и забилась подальше в угол. Шофер понятия не имел, что такое «Уолдорф-Астория», а о Парк-авеню знал только понаслышке — это был его первый рабочий день. Я сказала, что буду указывать ему дорогу, если только он убавит громкость радио. Вместе со счетчиком включилась невнятная запись голоса какой-то знаменитости, пролаявшей «Пристегнись!». Такси тронулось, в открытое окошко ворвался ветер и растрепал мне прическу.

Глядя, как мимо проплывают городские огни, я припомнила другой вечер перед выходом в тот же самый ресторан на подобное мероприятие. Люциус был тогда в списке почетных гостей и ужасно суетился, пока я готовилась, все время повторяя, что надо бы выглядеть «подороже». Это было отчасти только шуткой. Жены состоятельных мужчин, как и вывески их контор, призваны отражать прочность положения, вот и Люциус демонстрировал свою значимость с помощью моих туалетов и драгоценностей. В тот вечер мне никак не могло прийти в голову, что однажды я буду отброшена за ненадобностью.

Чтобы скоротать время (и убедиться, что не все в прошлом), я затеяла сама с собой маленькую игру: взялась за подсчет стоимости моего теперешнего наряда. Вечернее платье обошлось в двенадцать тысяч (оно стоило дороже, но мне, как постоянной клиентке, предоставлялась скидка); ожерелье Марии Антуанетты — в четверть миллиона, часики-браслет из белого золота с бриллиантами — в восемь тысяч, туфельки — в семь тысяч пятьдесят, и так далее, и так далее.

И вот, разодетая как кукла, я сидела в жалком вонючем такси, где надрывалось радио, а обед, похоже, раскладывали прямо на сиденье. Внезапная жалость к себе пронзила мне сердце, но тут такси остановилось перед светофором, и я отвлеклась на бродягу, что устроился на ночь прямо на тротуаре. Рядом стояла покосившаяся тележка из супермаркета со всеми его пожитками: жестянками из-под содовой и пива, пустыми пакетами, обносками одежды, стопкой газет и тому подобными ценностями. Это было зрелище не из тех, что могут развеять печаль, и все же я не могла оторвать взгляда, пока такси не тронулось.

«Мне больше повезло, — сказала я себе. — Гораздо больше. Не стоит гневить судьбу».

Однако размеренные щелчки счетчика неприятно напоминали о том, что все течет, все меняется. Образ спящего бродяги всколыхнул во мне уже было забывшиеся впечатления периода моей работы в приюте для женщин. Он отлично гармонировал с ними и навевал мысли о моем личном апокалипсисе. Все, что можно продать, было распродано. Взгляд сам собой потянулся к часикам, и подумалось: скоро настанет ваша очередь. Вряд ли удастся выручить хоть половину стоимости. Есть, правда, целый шкаф платьев, которые некуда носить.

В прежнее время, обновляя гардероб, я отсылала старый в Метрополитен-музей, в отделение истории костюма, что давало право на солидную скидку с налогов. Однако если нет ни имущества, ни доходов, то и о налогах нет речи. Значит, скидка мне без надобности. Может, устроить аукцион? Но кто купит вещи неудачницы? Если положение каким-то чудом не изменится к лучшему, рано или поздно придется расстаться и с ожерельем. Я судорожно схватилась за шею, чтобы убедиться, что оно пока еще при мне.

Перед «Уолдорфом» стояла длинная шеренга лимузинов. Среди черных, выделяясь, как нудист в группе монахинь, красовался тройной белый с затемненными окнами. Я велела таксисту проехать лишний квартал, не желая выходить из своего драндулета на глазах у всех. Чтобы задобрить судьбу, я оставила щедрые, ничем не заслуженные чаевые и пошла к отелю пешком.

К дверям я подошла промерзшая до костей, поскольку намеренно не взяла с собой верхней одежды. В прошлом Каспер всегда высаживал меня у самой двери, и если я прихватывала накидку, то всегда оставляла ее на заднем сиденье, чтобы не обращаться в гардеробную. Выстаивать очередь туда считалось ниже достоинства светской женщины и, если уж на то пошло, лучше всяких слов говорило о ее незадачливости — ни личного транспорта, ни даже кавалера с таковым. Лучше схватить воспаление легких, чем так опозориться.

Мне удалось незамеченной нырнуть в дамскую комнату. Чтобы согреться, я подержала руки под горячей водой, потом привела в порядок прическу, освежила помаду и вышла с гордо поднятой головой, готовая к битве.

У входа в Нефритовый зал, на длинном столе под белой камчатной скатертью, еще оставалось немало невостребованных конвертиков с именами. Я перебирала их, притворяясь, что никак не могу найти свой, а на деле изучая чужие. Заметив надпись «графиня де Пасси», я уже собралась сунуть туда нос, чтобы выяснить номер стола, когда холеная молодая женщина в маленьком черном платье (маленьком в буквальном смысле слова) подала мне конверт с надписью «миссис Люциус Слейтер».

— Добрый вечер, миссис Слейтер! Рада вас видеть.

Я понятия не имела, кто это, но порадовалась, что меня еще помнят. В конверте лежала плотная белая карточка с номером 47. Я прикинула, насколько это плохой знак. На приеме такой важности стол на двоих может оказаться свидетельством некоторой второсортности приглашенного, но с тем же успехом может означать особую любезность — в зависимости от того, кто сосед. Организаторы давно уже усвоили, что не стоит делить столы на элитные и нет, иначе гостю будет довольно одного взгляда, чтобы оценить ситуацию, оскорбиться и уйти. Таким образом, я не знала, в каком качестве прохожу, но цифра 47 мне интуитивно не понравилась. Подавив неприятное предчувствие, я прошла в Нефритовый зал.

Терпеть не могу этот час перед приемом! Он нужен исключительно для того, чтобы, фланируя в толпе, оставить след в памяти собравшихся, пока (как говорит Бетти) «не пришлось занять место между плешивым старым верблюдом и молодым красавцем, которого интересуют только официанты».

Я проскользнула в зал, стараясь не привлекать к себе внимания, потому что так и не научилась отпугивать журналистскую братию одним только ледяным оттенком своей улыбки. Увы, я попалась на глаза одному из фотографов, и он попросил минутку моего времени. Пришлось нацепить подходящую к случаю беспечную маску и молиться, чтобы через нее ненароком не пробилась безысходность, которой избранный круг боится как чумы.

К моему удивлению, фотограф не ограничился одним снимком. Я как раз позировала для второго, когда появилась молодая пара, одетая с подчеркнутой небрежностью. Зал засверкал бесчисленными вспышками.

— Кто они? — спросила я у фотографа, который галантно остался при мне, невзирая на ажиотаж среди своих коллег.

— Марк Как-Его-Там, — ответил он. — За один день потерял на бирже четыре миллиарда, за что и внесен в список знаменитых сограждан.

Мероприятие набирало силу. Гости все прибывали. Одни смотрели на меня с плохо скрываемым удивлением, другие останавливались перемолвиться словечком. Они были любезны, но в их поведении была некоторая отстраненность, которую я при всем желании не могла не заметить. Как тут было не вспомнить толпы почитателей, соперничавших за знаки моего внимания. Где они теперь, куда подевались? «А чего ты ждала? — спросила я себя. — Ты уже немолода, одинока и живешь в крохотной квартирке с видом на кирпичную стену. С точки зрения этого круга ты на дне, и дело твое (дело о зигзаге неудачи) давно закрыто. Но не стоит отчаиваться. Миллиардер из Чикаго — вот шанс свести счеты с Моникой».

Скользя взглядом по залу, я заметила в углу Миранду Соммерс с непременной свитой, из-за которой ее так легко вычислить. Народ готов был на все, чтобы попасться ей на глаза, остаться в памяти и, возможно, быть упомянутым в ее колонке. Со стороны это удивительно напоминало паломничество к ногам языческого божка, только не с цветами и плодами, а с лестью. Божок парил среди толпы в облаке розового тюля, словно ком сладкой ваты, из которого торчала одна голова. Я смотрела и думала: сколько же нужно изворотливости, чтобы годами царить в узком кругу и, независимо от смены поколений, взглядов и предпочтений, возноситься все выше и выше на крыльях всеобщего почитания! Времена меняются, но общество по-прежнему зиждется на языческих обрядах. Если разобраться, никогда еще они не имели такого громадного значения.

Внезапно в глаза мне бросилось платье — узкое длинное платье из серебристого атласа с небольшим изысканным шлейфом. Я не могу пройти мимо красивого наряда, вот и на этот раз отметила безупречность ткани и кроя. Платье, казалось, мерцало и струилось, как лунный свет на воде. Такого не увидишь на вешалке в магазине готовой одежды, его можно только сшить на заказ, и только у мастера от-кутюр.

Владелица этого несравненного туалета стояла спиной ко мне и как раз беседовала с Мирандой Соммерс. Я не могла видеть лица, но и в фигуре, и в манере держаться было что-то очень знакомое, что влекло меня, как огонь свечи — мотылька. Когда до незнакомки оставалось лишь несколько шагов, она полуобернулась и засмеялась, запрокинув голову. Шея ее выгнулась дугой и напряглась, выдавая фальшь этой «спонтанной» веселости.

Моника.

Я не могла оторвать взгляда от ее профиля, белизны кожи, антрацитового блеска тщательно уложенных волос и не смела не то что шевельнуться, а даже дышать. Взгляд мой был словно прикован к этому прекрасному видению. В висках отдавался стук сердца, больше похожий на треск закрываемого кассиром ящичка с наличными. Из транса меня вывел официант с подносом закусок. Уж не знаю, что это было, но оно громоздилось в мисочках, как розовый крем для бритья. Я испытала огромное желание выхватить поднос и швырнуть в Монику, в это ее мерцание, в этот ее атласный лунный свет.

— Милочка!

Меня тронули за плечо. Это оказалась Джун Каан в оранжевом шедевре с рюшками, который я запретила ей покупать в тот день в «Бергдорфе». По крайней мере на сей раз она меня узнала.

— Джо, выглядишь просто потрясающе! Хорошо, что ты здесь. Я немного беспокоилась, но теперь вижу, что все в порядке. — Джун оглядела ожерелье. — Знаешь, что бы тебе ни пришлось продать, только не это, даже под страхом голодной смерти!

Я смолчала. Джун всего лишь пыталась быть остроумной, не зная, как точно попала в цель.

— Кстати, на что это ты так уставилась? Увидела привидение?

— Если бы! — Я ткнула пальцем в сторону Моники.

— Крепись, милочка, — сказала моя подруга с ободряющим пожатием руки.

Хотя вид Моники во всем ее великолепии был мне противен буквально до тошноты, я по-прежнему не могла отвести глаз. Только отщепенец, изгой способен понять извращенную прелесть ненависти к тому, кто занял его место.

— Взгляни на эту стаю рыб-прилипал! — протянула я с иронией. — Еще не так давно они едва удостаивали ее взглядом.

— Такова жизнь! — философски заметила Джун, как будто это не только объясняло, но и извиняло все на свете.

— Слушай! — воскликнула я с внезапным подозрением. — Хоть ты-то не пойдешь с ней любезничать?

— Конечно, нет, милочка.

— А Чарли?

— Ну, ты его знаешь. Чарли печально известен тем, что не помнит, кого он должен сторониться.

— Будь так добра, напомни ему!

— Джо, милочка, не сочти меня бессердечной, но… поверь, в конечном счете все это несущественно.

— Джун, милочка, — передразнила я, с трудом сдерживая раздражение, — все несущественно для тех, кто смотрит со стороны. Кстати, не можешь показать моего соседа по столу?

Этот внезапный переход заставил Джун ошарашенно заморгать.

— Что?

— Я здесь в основном потому, что Триш пообещала мне знакомство с миллиардером из Чикаго.

— Правда? — оживилась моя подруга. — Тогда это наверняка Брэд Томпсон!

— Ты о нем слышала?

— Бумажная промышленность. Богат как Крез, но совсем не кичлив. Божественный шанс! Однажды мы немного поболтали. Насколько мне помнится, его только что приняли в совет директоров «Чапелза». Да, еще он любит яхты.

— Спасибо за информацию. Буду молчать как рыба насчет того, что до смерти боюсь яхт. Сэмюел Джонсон назвал их плавучими тюрьмами.

— Да уж, лучше молчи… — Джун пыталась что-то вспомнить. — О! Его дочь каким-то образом связана с Россией.

— Каким?

— Не помню.

Наш разговор был прерван появлением группы официантов, которые разошлись по залу, мигая мощными фонариками.

— Куда подевалось старое доброе «кушать подано»? — вздохнула я.

Главный зал, обычно служивший бальным, был теперь заставлен круглыми столами под скатертями из беленого холста. В центре каждого, на груде свежей земли, красовалась моховая кочка, а на ней, как фаллический символ, возвышался светильник. Голубоватый — зимний — оттенок освещения был на редкость неудачен и придавал лицам трупный вид.

— Еще один шаг назад в искусстве дизайна, — шепнула я Джун. — Где твой стол?

— Под номером сорок восемь. А твой?

— Сорок семь.

— Отлично, будем толкаться локтями.

Изнуренный молодой человек провожал приглашенных к их столам — разумная мера, если учесть размеры помещения. Когда мы с Джун назвали свои номера, он указал на переднюю, наиболее престижную часть, и я впервые за этот вечер ощутила радостную приподнятость. Цифра 47 была на столе у самых оркестровых подмостков.

Чарли Каан и Дик Бромир поднялись при моем приближении, причем Дик буквально просиял.

— Джо, дорогая, сколько лет сколько зим!

Он обнял меня. Даже Чарли, обычно сдержанный, поцеловал меня в щеку. За столом подальше сидели Роджер Лаури с женой. Я ограничилась кивком, надеясь, что этого достаточно, однако оба они вскочили, подошли с радушным приветствием, которое, если учесть пробежавшую между нами кошку, меня только сконфузило.

Место Бетти было за соседним столом. Усаживаясь, она поманила меня к себе. Думая, что она хочет просто поздороваться, я обняла ее первой.

— Ну как? — осведомилась она. — Готова ослеплять и кружить голову? Вижу, что готова. Как тебе удалось?

— Подзарядила старые батарейки.

Я хотела отойти, но Бетти ухватила меня за локоть и притянула ближе, ухом к своему рту.

— Слушай, твоя подружка играет не по правилам! Я своими глазами видела, как она, мать ее, поменяла карточки!

— Ради Бога! О ком ты?

— Да о графинечке, чтоб ее черти взяли! Она украла твоего кавалера. Триш пошла, чтобы взять его на буксир.

Я огляделась и действительно увидела Триш Бромир в компании высокого, изысканно одетого, вполне привлекательного мужчины с рыже-каштановой шевелюрой. Судя по всему, их мнения несколько разошлись. Когда Триш попробовала увлечь его за собой, он мягко отстранился, засмеялся и сел за тот стол, у которого стоял. Не желая устраивать сцену, Триш отступилась, пожав плечами, но по взгляду было видно, что она сильно огорчена. Заметив, что она направляется ко мне, я поспешно отвела взгляд.

— Джо, дорогая, я рада, что ты пришла, но, понимаешь, случилась маленькая неувязка. Помнишь, я тебе говорила про Брэда Томпсона? Это тот миллиардер из Чикаго. Так вот, он присоединится к нам при первой же возможности… скорее всего за десертом. Вечно у них путаница! В общем, сейчас нет времени, поговорим потом.

Разумеется, я и виду не подала, что знаю причину этой «путаницы». Триш и без того было несладко — она честно старалась сделать этот вечер моим звездным часом. Пришлось сесть между Чарли и Диком, который не мог говорить ни о чем, кроме затянувшегося расследования по его делу. Я попробовала узнать детали, но услышала только, что обвинение не стоит выеденного яйца и что он «не какая-нибудь Леона Хелмсли».

Я очень на это надеялась — миссис Хелмсли в конце концов оказалась в тюрьме.

— Сто пятьдесят миллионов благотворительных взносов — и все равно эти скоты в меня вцепились! — возмущался Дик. — А за что? Что я такого сделал? С каких пор процветание вменяется в вину?!

— Кому как, — заметила я.

— Извини, Джо, я увлекся. — Дик помолчал. — Там, внизу, они только и ждут нашей оплошности, а если ее нет, выдумают сами. Мы с Триш любим быть на виду и не делаем секрета из своих доходов. Вообрази себе какую-нибудь тощую задницу в налоговой инспекции, в офисе размером с коробку для ботинок. Мы — его шанс добиться повышения, и он с нас с живых не слезет! — На этот раз Дик задумался надолго, потом сделал отметающий жест. — Пусть! Им ничего не раскопать! Я не Леона! У меня все адвокаты прикормлены. Вот только все это страшно действует на нервы.

Пока он распинался, я бросала вороватые взгляды на Монику. Мисс Лунный Свет усердно обрабатывала моего миллиардера.

Когда настал черед переключиться на Чарли Каана, я и вовсе отвлеклась. Чарли предсказуем, как смена времен года, и говорит только о гольфе. Вести с ним застольную беседу — все равно что дрейфовать на надувном матраце: можно не тратить сил, достаточно изредка шевелить головой и конечностями, чтобы не затекли.

Стул рядом с Моникой так и оставался пустым, и я задалась вопросом, кто же это настолько смел, что манкирует приглашением. Так или иначе, для нее это было удачей, потому что позволяло посвятить себя исключительно мистеру Томпсону — что она и делала. К сожалению, он нисколько не возражал, а временами (когда она гоготала над его шутками, как полоумный гусь) выглядел очень довольным.

Чарли не замечал, что я его не слушаю. Он или замкнут в себе, или исключительно хорошо притворяется. Я сидела с дежурной улыбкой на губах, но в душе была мрачнее генерала Ли к концу сражения у Аппоматокса. Как соперничать с женщиной-вамп, которая ко всему прочему на десять лет моложе?

Бетти, которая время от времени сочувственно поглядывала в мою сторону, перегнулась ко мне за спиной у Чарли и прошептала:

— Плюнь! Говорят, жена бросила его ради женщины.

Если она рассчитывала меня этим утешить, ничего не вышло, но сама попытка меня немного приободрила.

Вечер шел своим чередом, и чем дальше, тем больше я ощущала, как в душе пробуждается знакомая черточка мазохизма. Я словно вернулась в далекие школьные дни, к тяжким и упоительным страданиям отверженного, которые всегда живее в памяти, чем любой позитивный опыт. Вот уж подлинно, история повторяется!

Меня отвлекло движение — это Нейт Натаниель ужом скользил между официантами, пробираясь к столу Моники. Он и был похож на змею, весь гладкий, обтекаемый, маслянистый. За спиной у нее он приостановился, чтобы оставить на обнаженном белом плече влажный след поцелуя. Меня чуть не стошнило.

— Добрый вечер, дорогой, — по-французски проворковала Моника. — Ты немного задержался. Присоединяйся к нам, любовь моя!

Пока Нейт и Брэд Томпсон обменивались рукопожатиями, Триш (благослови ее Господь!) подмигнула Дику, шепнула ему пару слов и незаметно указала на «моего» миллиардера.

— Друзья, вынужден вас покинуть, — сказал тот поднимаясь. — Сами понимаете — приказ свыше.

Схватив бокал и салфетку, он устремился к столу Моники, а я приоткрыла на коленях свой ридикюль и незаметно заглянула в зеркальце. И вовремя — помада слегка поистерлась. Я добавила свежий слой и к тому времени, как мой «божественный шанс» под конвоем Триш приблизился к покинутому Диком стулу, была готова к решающей битве.

Рукопожатие у мистера Томпсона было крепкое, да и сам он, при близком рассмотрении, выглядел молодцом. Ни тип его внешности, ни запах одеколона не вызвали у меня антипатии, разве что насыщенный голубой цвет глаз некстати напомнил о Люциусе. Тем не менее общее впечатление было в его пользу.

— Брэд Томпсон, — представился он глубоким низким голосом.

— Джо Слейтер. Вы из Чикаго, не так ли? — спросила я, стараясь нащупать почву для плодотворной беседы. — Я там не бывала, но много наслышана об этом городе. Говорят, он удивителен.

— В самом деле, Чикаго — отличный городок, но лично мне больше по душе Нью-Йорк. Здесь можно всласть повеселиться. Вот уж подлинно город контрастов.

— То есть?

— С чем здесь только не сталкиваешься, и каждая маленькая сценка по-своему захватывает. Я с удовольствием бываю на бродвейских шоу, особенно экспериментальных. А вы? Надеюсь, вы любите театр?

— Ничего не имею против, но мой конек — музеи. Когда хочется поразвлечься, я отправляюсь именно туда.

— Прямо как моя дочь! Она, знаете ли, работает в Эрмитаже (наверняка вы слышали об этом русском музее), изучает искусство Реставрации. Музеи! Должен признаться, я ими не очень интересуюсь. Это целый мир прекрасных вещей, а когда я вижу привлекательную вещь, хочу ею обладать. Я ухожу из музея с чувством горького разочарования. — Было заметно, что в этой шутке есть большая доля правды, и Брэд, видимо, тоже это почувствовал, потому что стал вдруг серьезным. — В самом деле, мне трудно любоваться тем, что нельзя получить. Не люблю это ощущение.

— Хотите, я попробую изменить ваш взгляд на музеи?

— Отчего же нет? Вот что, давайте заключим соглашение! Я попробую пристрастить вас к театру, а вы меня — к музеям. Побываем по разу там и там, потом сравним впечатление. Только без притворства! Если другой заскучает, то так прямо и скажет. Идет?

— Идет!

Мы еще раз обменялись рукопожатиями. Мистер Томпсон все больше мне нравился. Наклонившись ко мне с видом заговорщика, он шепотом спросил:

— Вы умеете хранить тайну?

— А вы попробуйте доверьте мне какую-нибудь, — ответила я, придав своему тону оттенок интимности.

— Я с радостью улизнул бы отсюда еще до начала речей.

Это было многообещающее начало, и сердце мое встрепенулось.

— Я бы и сама не отказалась!

— Тогда вы меня, конечно, не выдадите. Доброй ночи, милая леди!

— Как, вы уходите! — Сердце у меня упало.

Он уже поднимался! Я не могла поверить в такой чудовищный облом. Да ведь у меня не было и четверти часа на то, чтобы раскусить этот орешек!

— А это необходимо? — осведомилась я, стараясь скрыть разочарование. — Полчаса ведь ничего не решит, а у меня к вам вопрос жизни и смерти. Видите ли, я собираюсь в круиз. Как мореход со стажем, вы могли бы дать мне толковый совет насчет судна.

— В смысле парусного судна? Но мне и в самом деле нужно бежать! Сегодня по телевизору завершающая часть документального фильма о «Титанике».

— О «Титанике»? — тупо повторила я.

— Вы не смотрите? Жаль! Потрясающий фильм.

— Знаю, я сама оттуда.

— А вы занятная! — Мистер Томпсон широко улыбнулся. — Надеюсь, еще увидимся, Дженни.

— Джо.

Но его уже не было рядом. Я огляделась, не видел ли кто моего поражения, и поймала взгляд Триш, в котором читалась явная озадаченность. Я поспешила принять равнодушный вид. Она ответила легким пожатием плеч, словно говоря: «Что ж, я сделала все, что могла». Я откинулась на стуле и с вызовом скрестила руки на груди.

Официанты начали убирать со столов салатники и расставлять вазочки с самым омерзительным на вид содержимым, какое мне когда-либо приходилось видеть. В меню это называлось муссом, но походило на густой ком слизи в окружении бурого соуса — один к одному блевотина чахоточного (в этой жиже плавали какие-то черные и красные, не поддающиеся определению куски). У меня едва хватило решимости отодвинуть это подальше.

Я покосилась на стол Моники. Они с Нейтом беззастенчиво флиртовали, пересмеивались и всячески выставляли напоказ свою близость. Теперь я уже не могла бы сказать, кто из них явился инициатором погубившей меня аферы, но ненависть к жизни, миру и Монике была в этот момент такой мощной, что окружающие вполне могли бы догадаться о ней. Полагаю, я ее излучала. Чтобы отвлечься, я выпила вина, но это не помогло. Я ретировалась в дамскую комнату, пока еще могла себя как-то контролировать. Там я пару минут плескала в лицо ледяной водой, потом, по совету Свами Шивапременада, принялась медленно и глубоко дышать.

Вдох — раз, два, три… выдох — раз, два, три, четыре, пять…

Вот уж не думала, что частные уроки модного йога однажды придутся кстати!

Прежде чем вернуться к столу, я решила осмотреться и оценить обстановку.

Помещение наполнял приглушенный гул голосов. Официанты продолжали подавать гостям злополучный мусс. Я взглянула на Монику, такую беспечную, сногсшибательную в этом своем мерцающем платье. Она о чем-то рассказывала, пользуясь мимикой и жестикуляцией с отточенным мастерством прирожденной актрисы. Аудитория внимала ей с завороженным видом. Когда рассказ подошел к концу, весь стол взорвался аплодисментами.

И тут мне пришла в голову идея сыграть с ней злую шутку. Стараясь держаться в тени, я подошла к одному из официантов и объяснила, чего хочу. Бедняга посмотрел на меня как на помешанную и поспешно ушел. Я обратилась ко второму, третьему и так далее, но стоило им меня выслушать, как следовала одна и та же реакция — изумление, потом испуг. Я почти отказалась от попыток, как вдруг на глаза мне попался угрюмый паренек, очевидно, нанятый разово, по случаю. Он украдкой курил у «черной» лестницы. Вот он, мой счастливый билет!

Помнится, Клара Уилман говаривала, что совершенно ни к чему делать что-то самой, нужно лишь правильно подобрать исполнителя.

— Молодой человек! — окликнула я.

Парнишка ловко повернул сигарету тлеющим концом в ладонь и посмотрел на меня выжидающе — хороший знак. Я не ошиблась в выборе.

— Хотите получить полсотни?

— Ну? — без малейшей паузы осведомился он, переминаясь и меряя меня взглядом. — Чего у вас на уме, а, леди?

— Полсотни за то, чтобы вы, как бы случайно, вывалили вазочку десерта вон на ту женщину в серебристом платье.

Я показала на Монику. Парнишка насупился, взвешивая риск.

— Вот полусотенная, — добавила я тоном змея-искусителя.

— Ладно, — буркнул он, принимая деньги.

— Платье должно быть безнадежно испорчено!

Ах, дорогой туалет, эта непроницаемая броня, эти доспехи светской женщины! Именно они придают ей такую уверенность. Нет ничего ужаснее ситуации, когда эти средневековые латы пробиты.

Вся превратившись в зрение, я с жадностью наблюдала за тем, как парнишка движется к нужному столу. Никто и не думал прикасаться к проклятому десерту, поэтому вазочки уже начинали собирать на подносы. Вот мой исполнитель подхватил ту, что стояла перед Моникой. Я затаила дыхание. Довольно убедительно запнувшись, он уронил вазочку прямо на прикрытые серебристым атласом колени. Мусс расплескался так удачно, что забрызгал весь перед платья разноцветными ошметками.

Даже взрыв бомбы не произвел бы столь ошеломляющего впечатления на всю толпу. Триш Бромир издала пронзительный крик. Нейт чертиком выскочил из-за стола, ухватил парнишку за шиворот и взревел:

— Неуклюжий сукин сын!

— Эй, мистер, потише! Я нечаянно! — крикнул тот в ответ.

Последовала всеобщая суматоха. Люди вскакивали со своих мест и спешили к Монике с салфетками, стаканами воды, утешениями и советами. Парнишке-официанту удалось высвободиться, и он принял боксерскую стойку. Нейт последовал его примеру, а я с восторгом ждала, когда этот лицемер явит всему свету свое истинное лицо.

Гил Уотермен помешал стычке, вцепившись Нейту в рукав. Адвокат с видимой неохотой позволил отвести себя в сторонку. В этот момент Моника с королевским достоинством поднялась и выпрямилась во весь рост, показав бурое пятно, окруженное бесчисленными брызгами. Платье и в самом деле было безнадежно испорчено, тридцать тысяч долларов вылетело в трубу. Что за упоительное зрелище!

Моника стояла, как медсестра на поле битвы в форме, забрызганной кровью раненых бойцов — с видом стоического терпения. Медленно, драматически, словно в решающей сцене трагедии, она вышла из-за стола и среди гробового молчания направилась к виновнику случившегося. Еще один точно рассчитанный момент она оставалась перед ним, ничего не предпринимая, потом легонько погладила его по щеке.

— Благодарю, друг мой! Серый цвет так скучен.

Зал содрогнулся от оглушительных аплодисментов. Моника беспечно засмеялась. Лица гостей озарились облегчением, затем восхищением. Нейт Натаниель развел руки и тоже засмеялся. Парнишка-официант обнял ее. По выражениям лиц можно было без труда определить общий настрой: что за шик, что за класс, что за самообладание! Истинная аристократка! Королева! Божество!

Это был момент полного и безраздельного триумфа Моники. Я сама, своими руками создала эту ситуацию, предоставила ей шанс блеснуть, сама организовала то, чего больше всего боялась. Но в тот момент я этого не сознавала. Для меня это была всего лишь досадная случайность.

Домой пришлось добираться автобусом — у меня оставалось два доллара. Мелочи на билет не хватало тоже, но, к счастью, на входе за меня доплатила добросердечная пассажирка (для этого пришлось притвориться, что меня обокрали). Немногочисленные пассажиры бросали удивленные взгляды на мой роскошный наряд, должно быть, задаваясь вопросом, что такая расфуфыренная особа делает в общественном транспорте.

Автобус немилосердно трясло, в салоне пахло выхлопными газами. Я сидела сгорбившись, коченея от холода, уныло вспоминая прошедший вечер, свои упущенные возможности, разбитые надежды и светскую жизнь, которая шла своим чередом и без меня. Теперь я понимала, что явилась для гостей дополнительным развлечением, поводом для лишних разговоров — о неудачниках и злополучных стечениях обстоятельств. Думала я и о Монике: о том, что она просто не может быть людям по душе, что они суетятся вокруг нее из-за незаконно присвоенного богатства. Я не могла понять, отчего она так упорно старается уничтожить меня. Ведь у меня уже не осталось ни власти, ни влияния. Следующим на очереди был Нейт, этот гнусный паук: как ловко он подставил Люциуса и загреб жар чужими руками. Это он, думала я. Он и только он, мерзкий червяк! Ну и что? Допустим, это так, что с того? Все в прошлом, ничего не вернешь.

Домой я вошла посиневшая от холода, сотрясаясь всем телом. Надо было срочно принять ванну погорячее, но, чтобы избавиться от проклятого платья, пришлось еще долго дергать за бесчисленные крючки, застежки, язычки молний. Не сразу мне бросилось в глаза, что мизинец кровоточит — очевидно, по дороге я грызла ноготь сильнее обычного. Глядя на красное пятно, я подумала: цвет крови скучным не назовешь.

Глава 23

Теперь я зациклилась мыслями на Брэде Томпсоне, не только богатом, но и привлекательном мужчине, интересном собеседнике. Разница в наших интересах делала его еще более занимательным (согласитесь, не часто встретишь дельца со склонностью к искусству). Хотя я по-прежнему видела в мистере Томпсоне пешку в решающей партии против Моники, нельзя было отрицать его очевидные достоинства. Уж не знаю почему, но я вбила себе в голову, что этот полный шарма миллиардер, спортсмен и театрал непременно попался бы на удочку, будь у меня побольше времени. Разве он не предложил — сам, по своей инициативе — взять меня в театр? Правда, он предпочел мне какой-то дурацкий документальный фильм, но это еще ничего не значит. В его глазах в момент прощания мелькнуло что-то весьма многообещающее.

На другое утро я позвонила Триш, чтобы поблагодарить за «прекрасный вечер» — а что оставалось делать? Не желая проявлять слишком явного интереса к мистеру Томпсону, я начала разговор о нем издалека, а именно с замены карточек. Оказалось, этот вопиющий поступок Моники прощен.

— Не скажу, что я в восторге от графини, даже если вспомнить, что она купила места у пяти столов, — тараторила Триш на одном дыхании, — но приходится признать, что она держалась по-королевски. Согласись, Джо! Ах да, ты все пропустила. Угораздило же тебя отправиться в дамскую комнату именно в тот момент! Ничего, я расскажу. Так вот, официант споткнулся и окатил Монику тем гнусным десертом с ног до головы. Бедняга чуть не умер от ужаса! И вообрази себе, Моника его ни словом не упрекнула, наоборот, она посмеялась над этим инцидентом. «Благодарю, друг мой! Серый цвет так скучен». Это ее слова. И это при том, что платье обошлось в тридцать тысяч! Я это знаю наверняка, потому что сама чуть не заказала такое у Балме. Ты должна отдать ей должное!

Я не собиралась отдавать Монике де Пасси больше ничего из того, чем обладала, и меньше всего желала выслушивать, как Триш несет чушь о ней и «бедняге официанте».

— По ее вине мне не удалось обсудить с мистером Томпсоном и десятой доли задуманного. А между тем он мне понравился.

— Ты тоже произвела на него впечатление.

— Вот как?

— Да. Сегодня утром мы говорили по телефону. Мистер Томпсон находит тебя занятной. Он сожалел, что вынужден был уйти так скоро.

— Так пусть позвонит!

— Джо, ты же знаешь, каковы мужчины, а этот и вовсе алмаз неограненный. Придется тебе самой проявить инициативу. Слава Богу, Нью-Йорк пришелся ему по душе. Он даже подумывает перебраться сюда. Ему интересно узнать, что здесь и как, вот и займись его образованием.

— Мне показалось, что Моника очень старалась подружиться с мистером Томпсоном, — заметила я, нащупывая почву.

— Да? Но ведь при ней всегда этот адвокат…

— Нейт Натаниель.

— Твой старый знакомый. Как раз поэтому я так разозлилась на нее за ту подмену карточек. Нельзя же иметь все сразу! Впрочем, я уверена, что она не задумываясь даст адвокату отставку ради миллиардера. Так или иначе, я рада, что вечер тебе понравился. Все только и говорили о том, как ты чудесно выглядишь. В последнее время тебя не было видно в свете. В самом деле, Джо, к чему это затворничество? Тебе бы следовало устроить вечер в лучших традициях прошлого!

От неожиданности я засмеялась.

— Почему бы и нет? — продолжила Триш. — Организовать один из твоих изысканных ужинов и дать всем понять, что ты снова на коне. То-то будет сюрприз! Заодно пригласишь мистера Томпсона — он обожает такие вещи! Кстати, я забыла упомянуть, что он находит тебя прехорошенькой.

Старинная поговорка суахили гласит: «Лучше умереть в расцвете лет львом, чем в глубокой старости — курицей».

Взвесив совет Триш, я решила ему последовать и пойти на дно, как «Титаник», под звуки оркестра. Иными словами, я решила устроить ужин. Учитывая состояние моих карманов, это был акт беспримерной дерзости и отчаяния, но мне было все равно. Вечеринка была призвана отвлечь меня от унылой борьбы за существование, снова запрячь в прекрасное ярмо творчества и поставить точку на падении в бездну одержимости. Была у этой идеи и еще одна, конкретная цель — заполучить Брэда Томпсона. Тем самым мне удалось бы повернуть время вспять.

К званым вечерам я всегда относилась как к театральному представлению. Любой человек со средствами может финансировать шоу, но только талантливый режиссер сделает из него хит сезона. Изысканный вечер в узком кругу — это вещь в себе, оазис блаженства в пустыне мира. Что плохого в том, чтобы доставить радость друзьям? Это не в пример лучше, достойнее, чем трястись над каждым долларом. Жизнь продолжается, так почему бы не извлечь лучшее из прошлого ради будущего?

Годы вращения в нью-йоркском высшем свете научили меня, что ужин всегда лучше давать в чью-то честь. Это позволяет сузить круг приглашенных до тех немногих, кто имеет непосредственное отношение к чествуемому — так сказать, и волки сыты, и овцы целы.

Поразмыслив, я остановила свой выбор на Ники Трубецком. Эта кандидатура увязывала все как нельзя лучше. Царственные предки оставили в наследство Ники изысканную учтивость и потрясающее умение держаться и выглядеть. Ники был всеобщий любимец: уравновешенный, дружелюбный, благовоспитанный, человек со связями и колоритным прошлым. Семейное предание гласило, что в 1917-м большевики нагрянули в имение Трубецких как раз во время бала, и хозяевам удалось спастись только чудом. Они бежали в чем были, но поскольку события можно было отчасти предвидеть, в бабушкином капоте и домашних туфлях нашлись заблаговременно зашитые бриллианты. Сапфировые запонки и булавка дедушки тоже пришлись кстати, поэтому в Париже, куда пришлось бежать, Трубецкие не только не бедствовали, но устроились весьма недурно.

Я была в долгу перед Ники за то, как он распорядился моим имуществом, не говоря уже о том, что в конкретном случае он являл собой идеальную кандидатуру на роль почетного гостя: Брэд Томпсон недавно вступил в совет директоров «Чапелза», а его дочь имела отношение к Эрмитажу. Должна признаться, что два последних соображения и решили дело.

Я набросала список гостей из пятидесяти человек. В него вошли все мои близкие друзья, некоторые из «друзей по необходимости» и, разумеется, Брэд Томпсон. Прежде чем назначить дату, я позвонила в чикагский офис моего миллиардера (под видом секретарши, тем самым нарушив святое правило всегда приглашать гостей лично) и осведомилась, сможет ли он тогда-то и тогда-то участвовать в званом ужине, который Джо Слейтер дает в честь князя Николая Трубецкого (как-то не хотелось запускать машину, не убедившись, что это в принципе возможно). Секретарша мистера Томпсона обещала выяснить этот вопрос и при первой же возможности перезвонить. В самом деле, тем же вечером раздался звонок. На этот раз я подняла трубку как миссис Слейтер. Узнав, что мистер Томпсон, увы, всю указанную неделю будет в деловой поездке, я сказала, что вышла ошибка и вечер состоится неделей позже. На другой день утром новый звонок принес мне заверения в том, что миллиардер с радостью принимает приглашение.

Разумеется, всего удобнее устраивать вечера дома, но крысиная нора — не совсем то, что привлекает народ. Я остановилась на отдельном кабинете в верхнем этаже ресторана «Пуассон», достаточно просторном для пятидесяти с лишним человек. На приглашениях (подписанных вручную, моим каллиграфическим почерком) значилось:

«Джо Слейтер имеет удовольствие пригласить (имя) на скромный ужин в честь князя Николая Трубецкого (Ники предпочитал этот титул более высокомерному «его царскому высочеству»). Ужин состоится в субботу, 20 декабря, в восемь часов вечера, в ресторане «Пуассон». Форма одежды парадная, черный галстук».

Я сама разнесла приглашения и очень надеялась, что никто не заметил, как я крадучись пробиралась от двери к двери. В былые времена к ним прилагалась бы вазочка с единственной белой розой, но этот экстравагантный штрих был теперь мне не по средствам.

Друзья, конечно, не заставили себя долго упрашивать: уже на другой день я получила подтверждения от Каанов, Уотерменов, Бромиров и Итана Монка. Остальные откликнулись сразу за Мирандой Соммерс, которую я благоразумно включила в число гостей. Отказ был всего один — от Роджера Лаури с супругой. Что-то в глубине моей души неприятно дрогнуло при его получении, как если бы это было предвестником будущих неудач. Я решительно подавила это ощущение как естественную нервозность хозяйки перед большим событием.

Поскольку все мои друзья и знакомые отлично знали интерьер кабинета в «Пуассон» (когда кто-то не желал утруждаться устройством приема на дому, его давали именно там), я решила сделать всем сюрприз и обратилась к Требору Беллини с просьбой преобразить его в салон восемнадцатого столетия. Как театрал, Брэд Томпсон просто обязан был оценить декорации.

Беллини в прошлом декоратор и дизайнер ландшафтов. Его головокружительной карьере во многом способствовало сочетание мрачноватой, несколько демонической внешности и склонности к живому искрометному юмору. Нам немало пришлось сотрудничать, и это партнерство было весьма плодотворным. Требор Беллини облекал в форму то, что являлось мне в виде неопределенного образа. Достаточно было приблизительно описать, чего я хочу, и этот чародей визуальных эффектов преображал чистую идею в сияющую реальность. Нас обоих вдохновлял гений Квинтинье, чьими стараниями Людовик XIV жил среди умопомрачительных ландшафтов. Не раз мы коротали долгие вечера в библиотеке Моргана, изучая историю интерьеров, садов и парков, а однажды даже побывали в Париже, в архивах Лувра, чтобы посмотреть коллекцию полотен старых мастеров из замков на Луаре. Добиться пропуска туда почти невозможно, исключение для нас было сделано только потому, что я подарила Лувру пейзаж Ватто, приобретенный на аукционе в Нью-Йорке; так сказать, безвозмездно вернула стране часть исторического наследия.

На этот раз я объяснила Требору, что хочу перенестись со своими гостями в Версаль, в личные апартаменты Марии Антуанетты, на один из ее интимных ужинов. Он предложил завесить стены гобеленами под старину с изображением веселых пирушек, стулья прикрыть чехлами из расписного шелка ручной работы (я купила такой в Лионе много лет назад, но так и не нашла ему достойного применения), а столы украсить вазонами французских роз, необычайно ароматных благодаря тому, что их выращивают не в оранжереях, а в открытом грунте. Он также осведомился, нельзя ли пустить в дело реликвии Марии Антуанетты: веера, перчатки, шкатулки, наброски писем, ключи на цепочке и фарфоровые безделушки.

— Мы разложим эти вещицы на боковых столах, беспорядочно, словно их оставили на минутку, среди обычной дневной суеты: там веер, тут шляпная коробка; там письмецо, здесь кофейная чашечка… бесценные мелочи жизни исторической личности. Этим мы создадим эффект присутствия королевы — словно она только что проходила через зал по каким-то делам.

Идея была хороша, вот только я с помощью Ники Трубецкого давно распродала все реликвии королевы, и теперь они украшали чужие частные коллекции. Лионский шелк хранился на складе, один Бог знал, в какой именно из коробок. Что же касается роз, о французских речи не шло — у меня едва хватало средств на американские.

Требор, добрая душа, вовсе не был обескуражен этой досадной неувязкой.

— Что ж, — сказал он, — на всем готовом может работать каждый дурак, но только настоящий мастер своего дела создаст шедевр из ничего.

Следующим шагом было обсудить меню с молодым, но весьма способным шеф-поваром ресторана Жан-Полем. Еще недавно этот француз кухарил в никому не известном бистро в Бордо, теперь его называли «гастрономической сенсацией» американской столицы. На пару мы составили список деликатесов восемнадцатого столетия: дичь с трюфелями, устрицы с гренками и маслом, телятина в тесте, меренги, фруктовый пунш и, конечно, шампанское. Поскольку о «Клико» речи не шло, я заказала неплохую подобную марку за четверть той цены.

Струнный квартет должен был весь вечер играть отрывки из Глюка, австрийского композитора, которому, в пику моде на итальянца Пуччини, покровительствовала Мария Антуанетта.

Само собой, я собиралась появиться среди гостей в моем рубиновом ожерелье — не только чтобы добавить лишний штрих к атмосфере, но чтобы произвести впечатление на Брэда Томпсона. Памятуя о том, что большинство мужчин тяготеет к красному, я купила платье того же цвета, но другого фасона. Мне хотелось быть особенно эффектной в тот день, разговоры о котором, конечно, долго не смолкнут. Я уже мысленно представляла, как мои знакомые вовсю трезвонят о зависти графини де Пасси к успеху Джо Слейтер, о безумной любви, внезапно вспыхнувшей в одном известном миллиардере за устрицами и шампанским на ее изумительном суаре.

Глава 24

За неделю до назначенного срока запахло неприятностями. Все началось со звонка Итана Монка.

— Джо, дорогая, я просто хочу уточнить, на который час назначен твой ужин?

Такого рода вопросы следует понимать так: «Успею ли я в тот же вечер попасть еще в одно место?»

— А в чем дело?

— Ни в чем.

— Итан, без дураков, говори, что еще затевается?

— Хочу потом проехаться за город.

— Вранье тебе никогда не удавалось.

— Вообще-то не знаю, чего ради эти увертки, — вздохнул Итан. — Рано или поздно ты все равно узнаешь.

— О чем? — спросила я с замиранием сердца.

— В ту же самую субботу графиня де Пасси дает танцевальный вечер в честь Нейла и Агаты Дент.

— Не может быть! — вырвалось у меня.

— Тем не менее это так.

— В честь этих нелепых Дентов?!

— Что делать, такова светская жизнь.

— В ту же субботу?! Но в субботу все идут на ужин ко мне, разве не так?! Нет, ты что-то путаешь!

— Я только что получил приглашение. Каллиграфический почерк, приложено к вазочке с розой. Знакомо, правда?

— Ты… — я сухо глотнула, — ты шутишь?..

— «Подражание — скрытая форма лести» и так далее. Только роза на этот раз не белая, а алая. Я как раз на нее смотрю. Едва раскрывшаяся, упругая, алая, как кровь, роза.

— Оплаченная кровавыми деньгами! Редкий случай соответствия формы содержанию. Постой, постой! Ты говоришь, приглашение только что доставлено?

— Да, личным шофером.

— Я вижу, нравы совсем испортились, — съязвила я. — Когда-то считалось зазорным рассылать приглашения позднее чем за месяц до события.

— Эти разосланы сегодня. Я проверял.

— То есть она намерена все организовать за одну неделю? — Колесики у меня в мозгу бешено завертелись, и я начала думать вслух. — Так… так… вот что я тебе скажу, дорогой Итан. Теперь мне понятно, почему Роджер Лаури прислал мне отказ! Моника пригласила его на ужин, желая свести с Дентами, а когда прослышала про мой вечер, решила немного расширить это мероприятие. Она нарочно отложила приглашение гостей на последнюю неделю, чтобы все мне испортить!

— Звучит резонно.

— Говорю тебе, это правда! Моника явно неравнодушна ко мне!

На самом деле ненависть к ней испытывала я. Недаром Клара Уилман говорила когда-то: «Скажи, кого критикуешь, и я скажу, кто ты».

— Если ты пойдешь от меня к ней, — сказала я Итану тоном обманутой супруги, — то можешь не возвращаться!

Молчание длилось очень долго. Меня это нисколько не удивило: Итан был известен своей страстью ко всякого рода вечеринкам и нередко ухитрялся за один вечер обежать пять или шесть. Согласитесь, это вызывает досаду у любой хозяйки. Как-то раз я подшутила над ним, устроив так, чтобы его пригласили на три очень важных приема в один и тот же вечер, так что он волей-неволей вынужден был выбрать какой-то один. Шутка зашла дальше, чем я предполагала: прием отменили. Идти на остальные два было уже неудобно, и Итан весь вечер просидел дома, изводя себя мыслями о том, сколько потерял. Впоследствии, правда, он нашел этот случай даже забавным.

— Ладно, — наконец послышалось в трубке. — Если ты против, я туда не пойду.

— Но хотел бы, ведь так?

— Не ради нее, Джо, ты это прекрасно знаешь. Хочется посмотреть, как там все теперь выглядит. Светская жизнь — один большой спектакль, а я — беспринципный зритель.

Я открыла рот для отповеди, но вдруг подумала: даже друзья не обязаны разделять мои взгляды.

— Поступай, как считаешь нужным, Итан.

— Хочешь, я буду твоим шпионом? Дам полный отчет обо всем, что видел! Ты знаешь, когда речь идет о смачных подробностях, у меня наметанный глаз.

— Хм… — Хотя я и была задета, любопытство оттеснило обиду. — Раз уж тебя все равно не удержать…

— Отчего же? Повторяю, если ты против, я не пойду.

— Обещай, что не смоешься слишком рано.

— Клянусь!

— Раз так, даю согласие.

— Правда?!

— При условии, что прихватишь с собой видеокамеру и магнитофон. Будешь моими глазами и ушами.

— В смысле «надо знать своего врага»? Не Нью-Йорк, а какой-то Древний Рим!

Я повесила трубку и выругалась в адрес Моники. Как умно она сделала ставку! Если кто и был идеальной кандидатурой на роль почетного гостя, то Нейл Дент. Ник Трубецкой олицетворял собой побитое молью прошлое русского дворянства, чей звездный час был незатейливо прихлопнут из револьвера в сыром подвале еще восемьдесят лет назад, а Нейл Дент — реальное величие нового времени, произрастающее из способности делать деньги.

Можно было суетиться, позвонить Бетти или Джун и выяснить все до конца, а можно — махнуть рукой и действовать по прежнему плану так, словно ничего не происходит. Второй вариант был не в пример благороднее, но я, конечно же, предпочла первый.

— Ты что-нибудь получала от нее? — с ходу спросила я Бетти.

— Ну да! Из-за розы, мать ее, я думала, что это второй тур твоего приглашения! Хотела позвонить и узнать, не спятила ли ты.

— Пойдешь?

— Конечно, нет. А вот Гил пойдет — Нейл покупает у него тот коллаж Матисса и «Стог» Моне.

— Может, Гил не заметил, что ее танцульки назначены на тот же день, что и мой ужин?

— Бизнес обязывает. Не волнуйся, Джо, сначала Гил появится у тебя.

— А нельзя, чтобы он у меня и остался?

— Джо, ради Бога! Это всего-навсего вечеринка.

— Мы обе знаем, что в Нью-Йорке не бывает «всего-навсего» вечеринок.

* * *

Субботнее утро началось с телефонных звонков: двое из числа приглашенных слегли с гриппом. Очевидно, начиналась эпидемия, потому что в течение дня звонки множились с пугающей быстротой, пока общее число заболевших не достигло двадцати девяти. Я склонялась к мысли, что это не грипп, а чума, и что имя ей — Моника де Пасси.

Каждый раз, когда звонил телефон, сердце у меня замирало при мысли, что это Брэд Томпсон. Черт возьми, ведь ради него и было задумано это мероприятие! Только бы он пришел! Тогда и затраты, и нервотрепка будут оправданы!

Пришлось сломя голову нестись в ресторан ради неизбежной перестановки, так что подкрасилась и причесалась я наспех. Единственное, что я проделала с тщательностью, — это ритуал надевания ожерелья Марии Антуанетты. Застегнув замочек, я прижала его обеими руками к груди и взмолилась, как к языческому талисману:

— Огради меня от стрел и ловушек светской жизни!

В «Пуассон» меня ожидала новая груда отказов, теперь уже в письменном виде. Первоначальные пятьдесят человек свелись к семнадцати. Загнанные официанты в спешном порядке переставляли мебель: пришлось разобрать и унести три из пяти круглых столов на десять персон. Оставшиеся два жалким образом терялись среди моих «тематических декораций».

Я в растерянности стояла на развалинах своей грандиозной затеи и ломала голову над тем, как посажу оставшихся семнадцать гостей. Восемь человек за один стол и девять за другой? За каждым будет маловато. Десять за один и семь за другой? Разница будет слишком заметной.

Отчаявшись, я обратилась за советом к метрдотелю. Он сказал, что практичнее всего будет убрать и эти два стола, заменив их на один длинный, что означало отказаться от гирлянд из полураспустившихся роз, специально сплетенных в тон узору на круглых шелковых скатертях, и заменить последние на простой ресторанный лен. Изящные лампы под розовым абажуром потеряли бы тогда всякий смысл.

— Спасибо, Чарлз, но давайте, насколько возможно, придерживаться первоначального плана.

Я сказала так, но подумала иначе: «Дорогой мой Чарлз, если вы думаете, что я заплатила шесть тысяч долларов за дизайн столов, которые никто не увидит, то вы тупее, чем кажетесь!»

С меня сошло семь потов, пока удалось заново разложить карточки: бесчисленные отказы не оставили камня на камне от точно рассчитанного баланса мужских и женских имен. Теперь женщин было больше, чем мужчин, причем настолько, что пришлось посадить кое-кого из них рядом, а это считается дурным тоном. Утешаясь тем, что моей вины тут нет, я «посадила» себя рядом с Брэдом Томпсоном в компании из восьми персон, а Ники, моего почетного гостя, в компании из девяти, в надежде, что так никто из гостей не сочтет себя обделенным.

Покончив с этим, я отошла к дверям, чтобы оценить ущерб.

Добро пожаловать на поминки по Версалю!

Поразительно, как количество порой переходит в качество. Два оставшихся стола теперь напоминали погребальные. Так и казалось, что на них среди роз вот-вот водрузят по гробу.

В ожидании гостей я постаралась приободриться, повторяя себе: «Это всего-навсего вечеринка!» Чтобы успокоить расходившиеся нервы, пришлось выпить пару бокалов шампанского. Ники, этот приятный, учтивый и пунктуальный человек, прибыл чуть раньше назначенного часа, как и подобает почетному гостю. Когда мы заняли места у двери, я не без усилия растянула губы в улыбке и сказала как бы между прочим:

— Поразительно, что доктора до сих пор бессильны против гриппа! Надеюсь, эта эпидемия не испортит нам праздник.

Ники, неизменно галантный, поцеловал мне руку.

— Праздник там, где ты, Джо.

Кааны и Уотермены прибыли, конечно, одними из первых. Бетти оглядела зал и заметила, источая сарказм:

— Веселенькая картина!

Я ткнула ее под ребра, чтобы держала язык за зубами.

Постепенно подтянулись и другие. Миранда Соммерс осталась только на коктейль. Так как она приняла приглашение именно на таком условии, я не могла поставить это ей в вину. Подобно Итану, Миранда носилась с вечеринки на вечеринку. Работа и светские обязанности сплетались у нее воедино и хорошо оплачивались, в отличие от тех из нас, кто надрывался бесплатно. Последними явились Бромиры и Итан. Ни следа Брэда Томпсона. Гости бродили по залу и сдержанно восхищались убранством. Декораций было самым прискорбным образом больше, чем зрителей. Похоже, каждый был в курсе того, что кворум не соберется, и всеми владело чувство некоторой подавленности.

— Посмотри на дело ее рук! — с горечью сказала я Итану, отведя его в сторонку. — Последние отказы поступили за час до назначенного срока. За час, можешь ты поверить? Что бы сказал на это твой друг Уорд Макаллистер? Наверняка он перевернулся в гробу!

— Старику Уорду не привыкать — он там вертится как пропеллер с начала восьмидесятых годов.

И Итан отошел перемолвиться словом с Ники.

Наконец, когда я уже перестала надеяться, появился Брэд Томпсон. Увидев его в дверях, я повеселела. Он выглядел бодрым. Очевидно, все еще могло повернуться к лучшему. Я взяла миллиардера под руку и повела за собой к гостям, воркуя на ходу:

— Рада снова видеть вас, Брэд. Как мило, что вы здесь.

— Триш говорит, что вы хозяйка из хозяек. — Он одарил меня белозубой улыбкой. — С моей точки зрения, это комплимент из комплиментов.

Я оценила попытку Триш сделать мне рекламу.

— Позвольте вам представить почетного гостя этого вечера, князя Николая Трубецкого. Вы о нем слышали?

— Конечно! Я ведь теперь в совете директоров «Чапелза».

— Да что вы говорите! — воскликнула я, стараясь не переиграть. — Надо же, какое совпадение! Знакомство придется очень кстати.

К моему большому облегчению, мужчины как будто понравились друг другу. Брэд сразу заговорил об Эрмитаже и своей дочери, а я, стоя рядом, незаметно его изучала. Вне всякого сомнения, он был незаурядной личностью. Он чувствовал себя уверенно. У него были изысканные манеры. Я не могла взять в толк, почему Триш назвала его «алмазом неограненным». В безупречном фраке, со слегка зачесанной назад рыже-каштановой шевелюрой и оживленным выражением лица, Брэд Томпсон казался скорее бриллиантом чистой воды.

Я стояла, слушала и восхищалась моим кандидатом в мужья, когда в дверях началось какое-то оживление. Поймав его краем глаза, я повернулась и увидела, что в зал пытается пройти незнакомая пышная блондинка. Метрдотель, похоже, объяснял ей, что это частный ужин. Я решила, что незнакомка заблудилась по пути из дамской комнаты, и ждала, что она уйдет. Она, однако, настаивала. Тогда я сочла нужным узнать, в чем дело. Убедившись, что мужчины увлечены беседой, я потихоньку ускользнула к дверям.

— Что происходит, Чарлз?

— Эта дама утверждает, что приглашена сюда на ужин, однако, насколько мне известно, все гости уже собрались. Ведь это так, миссис Слейтер?

— Миссис Слейтер? — Блондинка адресовала мне улыбку, типичную для конкурса красоты.

— Да, — ответила я настороженно.

— Таффи Фишер. — Она протянула мне руку для пожатия. — Брэд Томпсон сказал, чтобы я подъезжала сюда, что мы встретимся прямо в зале. Надеюсь только, что он не забыл вас предупредить, — объяснила она с обезоруживающей прямотой и заметным южным акцентом.

Я почувствовала, что краснею от раздражения, и оглядела блондинку, стараясь не выдать своих чувств. Судя по белизне и упругости кожи, ей было не больше тридцати. Круглое личико было довольно хорошеньким, туалет был подобран так, чтобы выставлять на обозрение значительную часть роскошных форм, драгоценности не оставляли сомнения в их подлинности. Все в ней казалось мягким, бархатным: и плоть, и манеры, и улыбка — но я интуитивно угадала, что под мягкостью кроется жесткое неуступчивое ядро.

— Он и не подумал предупредить, ведь так? Вот шалун! Если вы мне откажете, я нисколько не обижусь. Я ведь, знаете, и сама хозяйка небольшого салона и отлично понимаю, каково это, когда гость без предупреждения является на ужин со строго определенным числом мест. Мне очень жаль, что так вышло, миссис Слейтер!

— Вам совершенно не за что извиняться. Наоборот, вы появились как нельзя более кстати. Несколько гостей заболели гриппом, так что с местом проблем не будет.

Я не могла разжать до боли стиснутые зубы и говорила чужим скрипучим голосом.

— Вы просто лапочка! — воскликнула мисс Фишер с восторгом. — Мне нисколько не хочется возвращаться в отель и ждать Брэда там. Сегодня нам предстоит еще один вечер — танцевальный.

Это меня настолько доконало, что не осталось сил на вспышку эмоций. Нетрудно было догадаться, о каком танцевальном вечере идет речь. Ну и черт с вами со всеми, подумала я тупо и проводила мисс Фишер к мистеру Томпсону, который с видом собственника не замедлил привлечь ее к себе за талию.

— Брэд, ты забыл предупредить о моем приходе, скверный мальчик! — промурлыкала она.

Он буркнул что-то о нерадивости секретарши, я вежливо кивнула, тем более что сейчас это уже не играло никакой роли. Весь мой тщательно задуманный план пошел коту под хвост.

Я приканчивала третий бокал шампанского, когда Джун сочла своим долгом разыграть добрую самаритянку.

— Джо, милочка, ты сегодня божественно выглядишь!

— Иди ты в задницу!

По просьбе мистера Томпсона официант поставил еще один прибор рядом с его. За столом мисс Фишер и «мой» миллиардер держались за руки.

В этот вечер я познала особый вид головной боли, знакомой разве что игроку в теннис, которому приходится выдерживать матч без единого шанса на успех. От усилий разболелись даже ушные раковины, и все равно застольная беседа повернула в мрачное русло великих морских катастроф, Мистер Томпсон упоенно сыпал примерами, а я слушала и видела корабль своих надежд: объятый пламенем, он погружался в пучину.

Я пила вино стакан за стаканом, в надежде, что это поможет стереть из памяти большую часть вечера, и чувствовала себя марионеткой с улыбкой от уха до уха, чье единственное назначение в спектакле — кивать головой.

Таффи Фишер и Брэд Томпсон первыми покинули обреченное мероприятие, уже за десертом. Не зная, что его подружка проболталась, миллиардер отговорился важной деловой встречей.

Бетти посоветовала мне не расстраиваться — мистер Божественный Шанс редко оставался надолго.

— Говорят, вечерами пилот держит его личный самолет наготове, на случай если ему придет в голову поразвлечься еще и в другом городе. Одно слово, миллиардер! Как комар: насосался — и дальше.

Вскоре, однако, начался массовый исход. Когда последний гость в спешке распрощался, я села за ближайший стол и допила остатки вина из тех стаканов, до которых могла дотянуться. Настроение было погребальное, и общий колорит зала его только усугублял. Вошел персонал, пришлось подняться, чтобы пожать всем руки, поблагодарить метрдотеля и подписать счет. Оставив несообразно высокие чаевые, я подождала, когда все выйдут, и допила самую полную бутылку — что-то около двух стаканов. Смутно помню, как вышла из ресторана, поймала такси и назвала свой прежний адрес. Это дает отличное представление о степени моего опьянения.

Очнулась я уже на Пятой авеню. Перед знакомым зданием стояла шеренга лимузинов. Не успела я опомниться, как Пат, старый швейцар, отворил для меня дверцу такси и протянул руку, помогая выйти. Он хорошо меня знал еще по прежней жизни и рад был видеть снова. Ни минуты не сомневаясь в том, что я тоже приглашена к Монике, он с подчеркнутой учтивостью придержал для меня парадную дверь. Мало что сознавая, словно плавая в тяжелом дурмане, я поднялась в лифте на пятнадцатый этаж и переступила порог своей бывшей квартиры.

То, что предстало моим глазам, заставило очнуться. Мой средневековый замок пал под натиском модерна. Теперь это был глянцевитый, лоснящийся мавзолей без крупицы тепла и следа очарования.

Apres moi, le deluge. «После меня хоть потоп». Что и случилось.

Обои, гобелены и фрески восемнадцатого столетия — все это исчезло вместе с изысканной обстановкой. Повсюду теперь громоздилась уродливая современная мебель с присобранной обивкой под плюш. Столовая, когда-то имевшая оттенок спелого граната, была теперь серой. Сплошной унылый, тусклый цвет. Разве я не говорила Монике, что помещения для вечеринок должны быть выполнены в теплых и ярких тонах, которые оживляют и цвет женских лиц, и беседу? Ни столовая, ни спальня просто не могут быть серыми, это недопустимо, это преступление против самой сути вещей! Серое — это «прости-прощай хороший секс и веселая трапеза»!

Два подлинника Фрагонара с изысканными сценками из провинциальной жизни (я купила их у Фотра, известнейшего парижского дилера, в первоначальных деревянных рамах с искусной резьбой и позолотой) сейчас висели на убийственном сером фоне бок о бок, в металлическом обрамлении. От этого зрелища у меня заледенела кровь.

Из гостиной вынесли всю мебель, превратив ее в танцевальный зал. Там звучала латиноамериканская музыка, и гости танцевали в соответствующем ритме. Я схватила бокал шампанского с подноса проходившего официанта и смешалась с толпой. Те, кто случайно узнавал меня, удивленно поднимали бровь: «А эта как здесь оказалась?»

Здесь были Роджер Лаури с супругой, Денты и все те, кто принял мое приглашение, а потом отговорился болезнью. Налицо был случай массового чудодейственного исцеления. Те, кто почтил своим присутствием мой ужин, тоже были здесь за исключением Джун Каан и Бетти Уотермен. Их мужья и даже мой почетный гость, Ники Трубецкой, были не столь щепетильны. Миранда Соммерс болтала с Итаном Монком, который при виде меня изменился в лице.

— Джо! Боже мой, что ты здесь делаешь? — шепотом спросил он, подходя.

— Ты не находишь это занятным, Итан? Все здесь! Буквально все. Этой женщине хватило двух лет на то, на что мне потребовалось двадцать. И что самое смешное, в этом есть и моя заслуга.

Моника превзошла свою учительницу, превратив восхождение по социальной лестнице в спорт: игнорируя ступени, она совершила прыжок с шестом и приземлилась прямо на вершине. Теперь она царила там, гордая и сияющая, как снежная шапка Эвереста. Видеть этот триумф было слишком мучительно, и когда я заметила Монику среди танцующих, в объятиях Нейта Натаниеля, что-то во мне с болью сломалось. Они извивались в жгучем ритме сальсы, терлись друг о друга и заглядывали в глаза, а я — я смотрела на них так, как только что сошедший с эшафота призрак Марии Антуанетты взирал бы на Робеспьера и Шарлотту Корде, занятых ласками в ее будуаре в Версале.

Ощутив мой взгляд, Моника повернулась. Наши глаза встретились, и на ее лице, как тень, появилось выражение торжества. Что-то шепнув Нейту, она двинулась сквозь толпу. Судя по милой улыбке, она намереваясь меня поприветствовать. Быть может, я бежала бы прочь, но не могла двинуться и, как завороженная, смотрела на это воплощение зла в красном атласе и бриллиантах, на этого дьявола в женском обличье.

Моника раскинула руки. Казалось, она летит на черных перепончатых крыльях.

— Джо, дорогая, наконец-то! — вскричала она, обнимая меня. — Что за счастье снова тебя видеть! Я боялась, что ты не сумеешь вырваться, но… эй, прошу внимания! Моя дорогая Джо тоже среди нас!

Я так и оставалась в столбняке, сознавая, что музыка прекратилась и гости стягиваются в кружок, во все глаза глядя на двух таких непохожих «леди в красном». Все во мне трепетало от желания заклеймить Монику перед всеми как интриганку и убийцу. Но стиснутое спазмом горло отказалось повиноваться — эта изысканная подлость меня обезоружила. Я ограничилась тем, что выплеснула в лицо Моники содержимое своего бокала.

И ушла.

Дальнейшие события того вечера подернуты дымкой забвения.

На другое утро у меня была сильнейшая головная боль. На правой руке повыше локтя синела багровая опухоль. Я понятия не имела, откуда она взялась.

Все утро фрагменты прошлого вечера ранили меня как шрапнель, причем каждый новый впивался чуточку глубже и больнее. Где-то после обеда я вспомнила все. Телефон самым зловещим образом молчал, только ближе к вечеру позвонила Джун, чтобы узнать, как дела. До нее дошло шесть версий случившегося. По самой ужасной из них я повалила Монику на пол и топтала, пока меня не оттащили (для этого понадобились трое крепких мужчин). Выяснив ситуацию, Джун посоветовала выждать время и не терзаться попусту.

— В Нью-Йорке у людей короткая память, — сказала она напоследок.

Чего еще ждать от женщины, назвавшей распад Советского Союза «маленьким русским инцидентом».

Бетти тоже пыталась утешить меня. Безнадежный романтик где-то в глубине своей циничной души, она передала мне слова Гила.

— Этот Брэд Томпсон не задержался и у Моники. Если это успокоит тебя, он отвалил оттуда не с мисс Фишер, а с другой женщиной.

Третьим был Итан. Его звонка я ждала с особым нетерпением, потому что из всех моих друзей только он был свидетелем случившегося.

— Джо, какая муха тебя вчера укусила?

— Я выставила себя на посмешище, знаю.

— Хуже! Ты возложила на нее венец мученицы.

Потом я долго сидела, спрятав лицо в ладони. Говорят, нет ничего ужаснее сознания сделанной глупости. Не важно, был мой поступок обоснованным или нет, — главное, он был низким, вульгарным. Вчерашний вечер обошелся мне слишком дорого. Во всех отношениях.

Два дня спустя я получила от Ники Трубецкого письмо со словами теплой благодарности и большую иллюстрированную книгу по истории Российской империи с его личным предисловием. В тот же вечер мне на квартиру была доставлена огромная корзина цветов. Судя по небесной голубизне прикрывавшей их прозрачной бумаги, цветы были от Селесты. Она называла себя «дизайнером букетов» и работала только на заказ с ограниченной клиентурой. Я открыла Селесту чисто случайно, много лет назад. Когда я начала рассылать в виде благодарности ее оригинальные букеты, другие взяли с меня пример, и эта флористка вошла в моду — увы, ненадолго, поскольку любила сплетничать о своих клиентах. Многие из-за этого отвернулись от нее, а те, кто продолжал пользоваться ее услугами, были вынуждены мириться и с ее длинным языком. Надо сказать, оно того стоило — Селеста была очень талантлива.

Под бумагой обнаружилось изобилие белых цветов. Букет, оформленный в виде шара, красовался в белом с голубым узором кашпо. Такой подарок вполне мог стоить вдвое больше моей теперешней квартплаты. Я была уверена, что найду среди цветов еще одну записку от Ники (в конце концов, ведь и я как следует раскошелилась на вечер в его честь), но обнаружила только визитную карточку. То, что было на ней вытиснено, кто-то тщательно зачеркнул. На обратной стороне была надпись: «Джо, с благодарностью за прекрасный вечер» — и подпись: «Моника де Пасси».

Глава 25

Рождество и Новый год я встретила в полном одиночестве и унынии. В один прекрасный день, собираясь позвонить, я поднесла к уху телефонную трубку и вместо гудков услышала: «Привет, злостный неплательщик!» Кредиторы сжимали кольцо.

Ничего не оставалось, как принять неприемлемое — потерю имущества, которое было мне дороже всех богатств мира. Приходилось расстаться с ожерельем Марии Антуанетты. Сама мысль об этом прожигала мне душу. Это было все равно что продать горячо любимую кошку или собаку. Ожерелье было не только последней связующей ниточкой между прошлым и настоящим, но и символом счастливых дней. Было время, когда его продажа не могла привидеться мне даже в кошмарном сне, расстаться с ним означало потерять надежду на возвращение в мир, некогда так хорошо знакомый и близкий. Будь у меня выбор, я охотнее передала бы ожерелье Муниципальному музею, чтобы вместе с другим антиквариатом оно красовалось в Галерее Слейтер. Увы, я отчаянно нуждалась в деньгах и не могла изображать из себя леди Щедрость.

Промаявшись несколько дней, я позвонила Ники с просьбой прислать курьера за ожерельем. Часом позже, у двери своей квартирки, я простилась с ожерельем так, как простилась бы с лучшим другом: прижала футляр к сердцу и сквозь слезы прошептала «Прощай!».

Моя последняя драгоценность появилась на обложке апрельского каталога «Чапелза» за 1999 год. Жемчужина предстоящего аукциона очень выигрышно смотрелась на фоне белого бархата. Подпись гласила, что это собственность миссис Люциус Слейтер. Была там и моя фотография былых времен, сделанная на открытии оперного сезона, во всем блеске наряда и с ожерельем на шее. Поскольку все и каждый знали, кто владелец драгоценности, скрывать этот факт не было смысла. Было там и краткое эссе Ники Трубецкого насчет истории ожерелья, тоже с фотографией — на сей раз самой Марии Антуанетты. «Чапелз» оценивал его в двести пятьдесят тысяч долларов.

Друзья отказывались верить, что я и в самом деле намерена расстаться с обожаемым имуществом. По словам Итана, Моника алчно потирала руки и повсюду трубила, что не постоит за ценой.

— Роджер считает, что на этой почве у нее слегка поехала крыша. Она сказала ему, что даст и миллион!

Впоследствии я слышала ту же цифру от Джун, Бетти и Триш. Получалось, что Моника и в самом деле готова была на любые затраты, лишь бы заполучить ожерелье. Это навело меня на идею, которая постепенно оформилась в план.

Прежде всего нужно было прозондировать почву, и я отправилась навестить Джерри Медину, владельца «Нолан Пирс», одного из самых элегантных и дорогих ювелирных магазинов Нью-Йорка. Теперь я не могла и мечтать о покупках в торговом заведении такого ранга, но прежде это было мне по карману, так что мы с Мединой были не совсем чужие друг другу.

Войдя, я увидела его за прилавком — лысого, массивного, весьма учтивого. Он помогал стриженой молодой женщине в черном примерить браслет ар нуво, выполненный в виде кобры так мастерски, что казалось, будто эмалевая змейка кольцами стекает к тонкому запястью покупательницы.

— Лалик изготовил его для Сары Бернар, — сказал Медина.

— Для кого, для кого?

— Для Сары Бернар, знаменитой актрисы. Вы о ней не слыхали? Жаль! Это была личность! Спала в гробу.

— Ночью или днем? — Молодая женщина даже не улыбнулась. — Вот что, Джерри, я не уверена, что этот браслет подойдет. Эффектно, да, но она настаивает на бриллиантах.

Медина адресовал мне приветственный жест, но не удосужился подойти, и вопреки суровому опыту последнего времени я почувствовала себя оскорбленной: прежде ради меня он бросил бы все.

Я прошлась по магазину, разглядывая выставленные на продажу драгоценности. Тут и там можно было видеть отменный образчик ювелирного искусства, но ни один не выдерживал сравнения с ожерельем Марии Антуанетты. Переполненная внезапной тоской при мысли о расставании с ним, я присела на бежевую замшу дивана, закурила и постаралась переключиться на происходящее у прилавка. Женщина в черном оказалась ассистенткой какой-то рок-звезды и выбирала, что взять напрокат для выступления по MTV. Это продолжалось довольно долго. Когда она наконец ушла, Медина приблизился ко мне с каталогом «Чапелза» в руках.

— Миссис Слейтер, вам следовало в первую очередь обратиться ко мне, — сказал он с укором. — Вам должны быть знакомы грабительские цифры их комиссионных, да и деньги — когда еще вы их получите! Поверьте, я бы устроил все к нашему обоюдному удовлетворению.

— Как раз поэтому я и здесь, Джерри. Чтобы побеседовать с вами о моем ожерелье.

— Правда? — оживился Медина и поспешил занять место рядом со мной. — Чем могу служить, Джо, голубушка?

Эта неожиданная фамильярность заставила меня против воли поежиться. «Джо, голубушка» — это отдавало пренебрежением даже в устах весельчака Медины, хотя он намеренно культивировал в себе непочтительность, эдакую добродушную развязность рубахи-парня, таким образом маскируя деловую хватку и страсть к наживе. Меня он в прошлом неизменно величал «миссис Слейтер».

— Одна женщина мечтает добраться до ожерелья.

— На ум приходит сразу несколько имен. — Медина полистал каталог в поисках нужной страницы и несколько минут пожирал глазами вторую, еще более эффектную фотографию ожерелья на черном бархате. — Еще бы не мечтать! Оно великолепно. Значит, там его оценили в двести пятьдесят тысяч? Толковые ребята. Всегда занижают цену, чтобы подогреть интерес. Вы можете рассчитывать на четыре сотни, даже на четыре с половиной… нет, на все пять!

— Похоже, та женщина готова дать миллион.

— Миллион? — Медина оглушительно расхохотался. — Да она свихнулась! Я мог бы вытянуть за него полмиллиона, ну пятьсот пятьдесят. Но миллион? Никогда!

— Ожерелье принадлежало Марии Антуанетте, — напомнила я.

— Да хоть самой Деве Марии! Миллион бабок оно не стоит.

— Для нее стоит, вы уж мне поверьте.

— Допустим. Какой идиот будет набивать цену?

— А если… я?

— Вы? — Медина тотчас насторожился.

— Для того я и здесь, чтобы все подробно разузнать. Строго между нами, законно ли, чтобы владелец набивал цену?

— Нет.

— А собственно, почему? В худшем случае я выкуплю свое имущество и заплачу «Чапелзу» комиссионные.

— Все равно это мошенничество, миссис Слейтер.

По крайней мере мы снова вернулись к «миссис Слейтер». Я поразмыслила.

— Ну хорошо, а если за меня цену взвинтит кто-то другой?

— Закон категорически это запрещает. Ни владелец, ни его родственники, ни его агент не имеют право взвинчивать цену.

— А если никто не узнает, что этот человек имеет какое-то отношение к владельцу?

— Что я могу сказать? Не пойман — не вор.

Наступило долгое молчание. Медина не сводил с меня испытующего взгляда. Нетрудно было предположить ход его мыслей.

— Я дам вам один хороший совет, — произнес он наконец медленно и веско. — Если на уме у вас то, о чем я думаю, лучше хорошенько удостоверьтесь, что на ваше доверенное лицо в самом деле можно положиться. Главное, чтобы этот человек не болтал ни сейчас, ни потом — никогда.

Я покинула магазин в глубокой задумчивости.

Итан не болтает, но стеснен в средствах. Бетти и Джун не занимать средств, но болтовня стала их второй натурой. Дик Бромир? Он достаточно богат и всегда готов прийти на помощь другу. Разве он не помогал мне в былые дни? Помог бы и теперь, если бы сам не был под подозрением. Вдруг он решит поделиться с Триш, а Триш не умеет долго держать язык за зубами. Гил Уотермен? Неплохой вариант. Однако после истории с Моникой он вряд ли решится что-то утаить от Бетти.

И вдруг меня осенило. Чарли Каан!

Сказать о Чарли, что он не болтлив, означало ничего не сказать. Он открывал рот только тогда, когда иного выхода не было. В период моего пребывания у Каанов бывали завтраки, когда все, что я от него слышала, было «передай соль». Джун вечно жаловалась, что с ним можно говорить только о гольфе и фондовой бирже, что нет никакого интереса делиться с ним сплетнями, потому что они влетают ему в одно ухо и вылетают из другого. Такие люди умеют хранить секреты просто в силу того, что они не держатся у них в памяти. Главное, чтобы Чарли не упомянул о моей затее Джун. В этом он должен поклясться ни много ни мало жизнью.

Я позвонила Чарли с предложением пропустить вместе рюмочку и заодно обсудить один важный вопрос, и он пригласил меня в «Никербокер», членом которого состоял с юных лет (в этот закрытый клуб принимаются только коренные ньюйоркцы из наиболее богатых и влиятельных семейств). Мы устроились в одной из приемных этого почтенного заведения, с видом на Пятую авеню. Со стен на нас благосклонно взирали портреты членов клуба, ныне уже покойных.

Светская беседа не была сильной стороной Чарли, да и я, с аукционом на носу, не была к ней расположена, а потому прямо перешла к главному.

— Чарли, я хочу попросить тебя о большой услуге.

Пока я объясняла суть дела, Чарли молча потягивал дюбонне. Сухопарый, плотно упакованный в костюм-тройку с галстуком-бабочкой, он, пожалуй, более всего напоминал мумию. Я постаралась представить свою затею в самом невинном свете. За все время моего монолога Чарли не издал ни звука, и невозможно было сказать, доходит до него то, что я предлагаю, или нет. Потом он наконец раскрыл рот.

— Значит, ты намереваешься взвинтить цену, чтобы как следует ощипать графиню. Это незаконно.

Он был не так туп, как казался, старина Чарли.

— В строгом смысле слова можно расценить это и так, — признала я. — Но если взвинчивать цену за, скажем, подарок для Джун, кто будет знать правду?

— Я.

— Верно, — вздохнула я, устыдившись.

— А если Моника перестанет набавлять и я останусь при ожерелье?

— Я его у тебя выкуплю.

— На какие, извини за выражение, шиши?

— Если ты останешься при ожерелье, то я останусь при названной сумме. Не забывай, что это я выставила его на продажу. Правда, я потеряю на этом комиссионные и налог на продажу, но возмещу тебе и эту сумму. Тут уж тебе придется поверить мне на слово.

— Однако, пока я не заплачу аукционному залу, денег тебе не получить, не говоря уже о том, что заплатить придется всю сумму, включая налог и комиссионные.

— Совершенно верно. — Необходимость стоять на своем смущала меня чем дальше, тем сильнее, но отчаяние придавало упрямства. — Послушай, Чарли, я могу дать почти стопроцентную гарантию, что этого не случится! Моника будет добиваться ожерелья любой ценой. Всему городу известно об этом с ее собственных слов.

— Вот именно, что с ее слов. Я заметил, что люди не всегда поступают так, как якобы собирались.

— В общем ты прав, но не знаешь одного очень важного обстоятельства. Моника одержима идеей завладеть абсолютно всем, что когда-либо принадлежало мне. Она хочет занять мое место во всех отношениях. Ожерелье тесно связано с моим прошлым. Согласись, для нашего круга оно как бы олицетворяет меня. В глазах Моники обладание им преобразит ее во вторую Джо Слейтер.

— А в твоих глазах? — осведомился Чарли с интересом.

Это был хороший вопрос. Намеренно или нет, Чарли попал в точку. Довольно долго мы сидели в молчании.

— Ладно, — сказала я наконец. — Вижу, ты не в восторге от моей затеи. Что ж, извини, что поставила тебя в неловкое положение. Дело в том, что мне больше не к кому обратиться. Надеюсь, ты не проговоришься.

Чарли как будто уже не слушал меня, потерявшись в каких-то своих мыслях, но когда я начала подниматься, сделал знак подождать.

— Кто сказал, что я не в восторге? Ты в курсе, что меня исключили из колледжа за игру на бегах?

— Вот как! — сказала я озадаченно, не совсем понимая, как эта информация относится к моей теперешней проблеме.

— В детстве я терпеть не мог соседа. — Чарли прокашлялся и продолжал с чувством гордости: — Как-то ночью я подсунул к нему в бассейн дохлую акулу. Это ублюдок с утра пораньше нырнул и чуть не помер от сердечного приступа!

Он хохотнул, а я приоткрыла рот. Определенно это был не тот Чарли Каан, которого я знала.

— Все думают, что у меня нет никакого чувства юмора, — продолжал он, — а оно очень даже есть. Больше всего я люблю хороший розыгрыш. К сожалению, годами не имел такого шанса.

— Это как раз твой случай!

— Спасибо. — Чарли помедлил и вдруг звучно шлепнул ладонью по столу. — Берусь за это, чтоб мне пропасть!

Зная, что он шарахнется от объятий, я ограничилась воздушным поцелуем.

— Спасибо тебе, Чарли, дорогой! Но только вот что: ты никогда, ни за что не скажешь Джун ни слова о нашем плане! Ни слова, понимаешь?

— Я вообще ничего ей не говорю, но учти, Джун легко домыслит то, чего не знает.

— Домыслить можно, только если знаешь хоть что-нибудь, а узнает она, только если ты об этом заикнешься. Поклянись, что будешь нем как рыба!

Чарли хлопнул кулаком по груди, как гладиатор перед боем.

— Цезарь! Идущие на аукцион приветствуют тебя!

Я расценила это как клятву.

Невозможно было предугадать, явится ли Моника на торги лично, но для Чарли это полностью исключалось, если он желал сохранить инкогнито. Возможно, наилучшим выходом для меня было держаться в стороне, но я не усидела дома и отправилась в аукционный зал переодетой до неузнаваемости, то есть в черном парике, мешковатом костюме жуткого розово-лилового цвета и без малейших следов макияжа. В одной из боковых галерей рекламировались следующие торги. Я сделала вид, что увлечена фотографиями исторического наследия времен первых поселенцев, хотя вид облезлых флюгеров и суровых лиц на потемневших дагерротипах нагонял тоску.

Каждый аукцион привлекает свой тип публики, и невольно думалось, что сюда явится толпа личностей настолько же тусклых, как и объекты их интереса. Иное дело торги с драгоценностями. Как мощный магнит, они влекут к себе броско и дорого одетых женщин. На случай если моя Немезида не устоит против этого властного призыва, я укрылась за высоким, в натуральную величину, деревянным индейцем.

Аукцион уже час как шел, когда на лестнице появилась Моника под руку с Нейтом Натаниелем. Я последовала за ними, держась на расстоянии. Эти двое уселись у центрального прохода, в передней части зала, а я нашла себе местечко в задней части у стены, откуда можно было наблюдать, не привлекая к себе внимания.

Зал был полон почти до отказа. Торги, как чаще всего бывает, шли то на подъем, то на спад. Некоторые предметы уходили за тройную цену и даже дороже, за другие едва удавалось взять оценочную сумму. Я не сводила глаз с Моники и Нейта, раздраженная тем, как откровенно они нежничают.

Ожерелье шло под номером триста тридцать три. Как только номер был объявлен, Моника перестала ворковать и выпрямилась на стуле с лопаточкой наготове. Вот оно, начинается, подумала я и взмолилась, чтобы Чарли уже держал в руках телефонную трубку.

Аукционер дал короткую справку насчет ожерелья, не забыв подчеркнуть, что вначале оно принадлежало Марии Антуанетте, а затем «Джо Слейтер, покровительнице искусств». Странное дело, комплимент мне совсем не польстил. Он относился к совсем другой женщине, которая и сама уже стала прошлым. Нынешняя Джо Слейтер, переодетая кошелкой, готовилась лицезреть продажу самого дорогого, чем когда-либо обладала.

Торги с разгону взяли хороший темп — в считанные секунды цена достигла трехсот тысяч. Повсюду в зале взлетали и опускались руки с лопаточками. Я заметила среди публики несколько знакомых мне женщин той категории, для которых жизненная борьба целиком заключается в яростном соперничестве на торгах. На четырехстах двадцати пяти тысячах половина народу отсеялась и темп несколько замедлился. Наступило затишье, и вот тут Моника впервые подняла свою лопаточку, чтобы дать четыреста пятьдесят. Никто не предложил больше. Моника повернулась к Нейту с улыбкой торжества.

Раздался телефонный звонок. Лицо, пожелавшее остаться неизвестным, предлагало четыреста семьдесят пять. Чарли, радость моя! Уже не улыбаясь, Моника повысила цену еще на двадцать пять тысяч.

— Пятьсот тысяч — раз… — промурлыкал лощеный аукционист. — Кто-нибудь предложит больше? Что, не слышу? Пятьсот двадцать пять? Превосходно!

Моника со вздохом подняла лопаточку.

Торги шли теперь исключительно между ней и неизвестным, который для публики был лишь голосом в телефонной трубке. Не голосом Чарли, разумеется, — какая-нибудь женщина называла цифру, получая ее по цепи из разного рода доверенных людей, каждый из которых едва ли знал и того, кому ее передавал.

Голос по телефону.

Моника.

Голос.

Моника.

Голос.

Моника.

Голос.

Моника.

Взад-вперед, как теннисный мяч. Цена стабильно шла вверх, подскакивая на двадцать пять тысяч сразу. Шоу под названием «Алчность» было в разгаре. Тишина в зале сменилась взволнованным перешептыванием. Судя по тому, что Нейт то и дело пытался ослабить крахмальный ворот белой рубашки, он нервничал. Когда голос в телефонной трубке в очередной раз набавил цену, он склонился к Монике и начал шептать ей на ухо.

Цена продолжала расти. Восемьсот… восемьсот пятьдесят… девятьсот… девятьсот пятьдесят… Наступила заминка.

— Девятьсот пятьдесят — раз, от неизвестного лица! Девятьсот пятьдесят — два! Кто-нибудь желает добавить?

Моника уронила руку с лопаточкой на колени. Мне казалось, что я в буквальном смысле сижу на иголках. Что случилось? Почему она вдруг перестала набавлять?

Аукционер отказался от всяких претензий на такт и посмотрел ей прямо в лицо.

— Не желаете округлить до миллиона, графиня? — спросил он с игривым оттенком, тем самым поставив меня перед неприятным фактом своего личного знакомства с мисс Немезидой.

Если она регулярно здесь бывает, то, конечно же, тратит много денег. Моих денег.

— Итак, графиня?

Моника отрицательно покачала головой.

Сердце мое забилось с такой силой, что заныла грудь.

В наступившей паузе я впервые усомнилась в правильности своего поступка. Мне и в голову не приходило, что Моника может разнюхать о моих планах, а между тем, похоже, это и случилось. Кто проболтался? Чарли? Намекнул Джун, а та раззвонила по всему городу? Кстати! Не Джун ли первой принесла мне весть, что Моника собирается дать за ожерелье миллион! Боже, меня подставили!

Да нет, дурочка, успокойся! Это уже и впрямь похоже на паранойю.

Голова кружилась, но даже сквозь шум в ушах я расслышала ужасные слова:

— Девятьсот пятьдесят — три! Продано неизвестному лицу за девятьсот пятьдесят тысяч долларов!

Удар молотка. Я зажмурилась, прижала ладони к ушам и съежилась, словно в ожидании оглушительного взрыва. Он не заставил себя ждать — взрыв аплодисментов. Публика рукоплескала тому, кто счел возможным выложить такую сумму за ожерелье, не зная, что недавно упомянутая Джо Слейтер только что купила его сама у себя, причем потеряла на этом двести тысяч налога и комиссионных.

Моника все знала, думала я тупо. До нее дошли слухи, и она не замедлила воспользоваться ситуацией. Это не Чарли, это Джерри Медина. Не нужно было у него консультироваться.

Из аукционного зала я бросилась прямо в «Нолан Пирс». В магазин вела серия дверей, и охранник отпирал их по очереди. В нетерпении я изо всех сил толкнула внутреннюю дверь еще до того, как замочек открылся, и разбила костяшки пальцев. К счастью, внутри было пусто, и обошлось без свидетелей. Я потребовала Медину. Продавщица вызвала его из кабинета.

— Какие-то проблемы, мадам? — спросил ювелир.

Я совсем забыла о своем маскараде. Стаскивая парик, я поймала отражение в зеркале и невольно подумала: чучело! Волосы свалялись, как пакля.

— Миссис Слейтер! Что вы с собой сделали? — Медина зашелся от хохота.

— Вы никому не передавали ни слова из нашего разговора? — спросила я, стараясь держаться в рамках вежливости.

— Нет. А в чем дело?

— Торги прекратились на девятистах пятидесяти тысячах, и я осталась при ожерелье.

— Что я говорил! — Медина с торжеством хлопнул ладонью по лбу. — Налог и комиссионные сожрут больше истинной стоимости этой побрякушки!

— Так вы никому не упоминали о нашем разговоре?

— Зачем? Это был дохлый номер, вот и все.

Я пошатнулась. Пришлось ухватиться за край прилавка.

— Можно стакан воды?..

Медина проводил меня в кабинет, на случай если появится покупатель (женщина на грани истерики — не самая лучшая реклама для ювелирного магазина). Там он усадил меня в плетеное кресло рядом с необъятным черным сейфом, а сам вышел и вскоре вернулся со стаканом холодной воды.

— Кто набивал для вас цену?

— Один друг. Прошу вас и впредь молчать об этом деле!

— Конечно, конечно… И вы возместите своему другу расходы?

— Само собой!

— Лучше посоветуйте отказаться от покупки. В этом случае аукционный зал предлагает товар следующему претенденту.

— Что?! Нет, он ни за что не пойдет на отказ!

— А у него есть чем заплатить?

— Есть, но мне так или иначе придется возместить ему всю сумму. К несчастью, в данный момент у меня нет лишних двухсот тысяч долларов… если уж на то пошло, нет и лишних двух центов. Я кругом в долгах.

— Тогда могу предложить вот что. Пусть ваш друг свяжется с «Чапелзом» и попросит об отсрочке. Это увеличит комиссионные, но не намного, а вы тем временем сможете распродать кое-что из имущества и собрать нужную сумму.

— Все, что я могла распродать, давно распродано!

— Вам не собрать пары сотен тысяч долларов?

Джерри вытаращил глаза. Его можно было понять: когда-то «пара сотен тысяч» была для меня — так, деньги на булавки. Теперь это было целое состояние, размер моего личного национального долга.

— Ни даже пары сотен, — буркнула я.

Продавщица сунула голову в дверь и сообщила, что молодая пара просит Медину о личной встрече. Он с извинениями удалился, а я осталась размышлять о своем беспросветном будущем.

Попытка дозвониться до Чарли успехом не увенчалась — секретарша сказала, что его нет и в ближайшее время не будет. Время шло. Крохотный кабинет Медины казался все более душным. Наконец, не в силах выносить бездействие, мечтая о глотке свежего воздуха, я сунула парик в корзину для бумаг и поспешила вон. Однако в дверях я столкнулась с Моникой и Нейтом Натаниелем, которые как раз входили в магазин. Это они звонили с просьбой о встрече.

Я готова была вернуться в кабинет, забиться в сейф и захлопнуть дверцу, но зоркий глаз Нейта меня заметил.

— Джо, ты ли это?! — воскликнул он, тщетно стараясь спрятать веселость под фальшивой заботой.

Я расправила плечи, вскинула голову и гордо, как Мария Антуанетта на эшафот, зашагала к выходу. Хотя я всячески старалась проигнорировать эту парочку, как пустое место, от меня не укрылось мимолетное выражение злорадства на красивом лице Моники. Отчасти это можно было понять — во время нашей последней встречи я публично плеснула в это лицо шампанским.

— Тебя можно поздравить, Джо, — заметил Нейт. — Выручила за свое ожерелье почти целый миллион. Везет же некоторым!

— Мы при этом были, — сказала Моника сладким, как патока, голосом. — Кстати, как раз поэтому мы и здесь. Когда ожерелье уплыло у меня из рук, Нейт пообещал отчасти возместить потерю.

Она держалась так, словно инцидента в моей бывшей квартире вообще не было. Я со своей стороны упорно не разжимала губ.

— Видела бы ты, как яростно я торговалась! И все равно проиграла, — продолжала Моника, словно я не шагала мимо без единого слова. — Поначалу я собиралась дать миллион — нет, правда, все знают! Нейт может подтвердить. Ведь так, Нейт? Но в ходе торгов мне пришло в голову, что кто-то еще может желать это ожерелье так же сильно, как и я. По натуре я великодушна, вот и решила уступить. Пусть человек порадуется! Хотелось бы только знать, кто он.

Последнюю фразу Моника произнесла так, чтобы стало ясно: она отлично это знает. До сих пор не могу сказать, как она разнюхала. Вопреки заверениям Джерри он мог сболтнуть. Да и Чарли мог — разве все мы не люди? В Нью-Йорке, если хочешь удержать что-то в секрете, нельзя делиться мыслями ни с единой живой душой. Даже с самим собой, так, на всякий случай. Иначе все рано или поздно выплывет наружу.

Когда я добралась до выхода, пришлось ждать, пока охранник нажмет кнопку. Под гудение зуммера я шагнула вперед, в стеклянную клетку между дверями.

— Всего хорошего! — крикнул вслед Нейт.

Зуммер загудел вторично, и я оказалась на улице. К счастью, пока еще в буквальном смысле слова. Надолго ли?

«Не спрашивай, по ком гудит зуммер. Он гудит по тебе!»

Глава 26

После нескольких попыток я наконец сумела поймать Чарли по телефону. Надо признать, он был более озадачен, чем раздосадован тем, что наш план пошел вкривь и вкось.

— Будем считать, что мы подорвались на собственной мине. Или сами себе пернули в нос, — сказал он задумчиво.

— Что ты собираешься делать?

— А что я могу?

— Можешь отказаться от покупки, и тогда они предложат ожерелье Монике как следующему претенденту.

— Не пойдет. Это не в моих привычках.

— В таком случае тебе придется внести деньги, — пролепетала я, изнемогая от смущения. — Ожерелье побудет у тебя, пока я его не выкуплю.

— Невозможно! Я не могу держать его у себя! Забери его, ради Бога! Что, если Джун узнает? — Я впервые расслышала в бесцветном голосе Чарли панику.

— Не волнуйся, как только заплатишь, я его у тебя с радостью заберу. Придется какое-то время подождать, но потом я верну тебе деньги — за вычетом налога и комиссионных, конечно. Увы, эту сумму я буду тебе должна. Не знаю, сколько именно, но в пределах… м-м… двухсот тысяч.

— Хорошо.

Равнодушие Чарли заставило меня усомниться в том, понимает ли он, во что влип.

— Послушай, давай разберемся! Ты вполне отдаешь себе отчет в том, что даже после выплаты я все еще буду тебе должна почти четверть миллиона долларов? — переспросила я.

— Мне бывали должны и больше. Расплатишься, когда придет корабль с товаром.

— Корабль? — Я поразмыслила. — Мой корабль — «Андреа Дориа». Сам знаешь, что с ним стало.

Неудачная авантюра заставила меня проникнуться к Чарли Каану уважением. Он не только был хладнокровен под обстрелом, но еще и щедр. Получив ожерелье назад, я приободрилась. О таких говорят: «Без гроша, но в брильянтах».

Разумеется, вскоре все уже знали, кто торговался с Моникой. Выплыло и то, что Чарли вернул ожерелье мне. Что делать, Нью-Йорк! Здесь тайну сохранить невозможно. Этим, однако, дело не ограничилось. Пошли слухи, что я втянула Чарли в аферу, чтобы поквитаться с Моникой, и на сей раз в них было больше правды, чем когда бы то ни было. Сплетни не замедлили дойти до Джун, а та позвонила мне, категорически требуя подтвердить или опровергнуть их. Поскольку речь шла о вещах незаконных, я сказала, что посоветовала Чарли сделать ей подарок, но он впоследствии передумал — вот почему я снова при ожерелье. Джун не поверила ни единому слову, но сочла за лучшее не настаивать, зная, что в случае чего Чарли не поздоровится. Мы с ним твердо придерживались версии с подарком жене. Хотя все знали, что это не так, доказательств не было.

То, что обошлось без официального обвинения, помогло Чарли, но не мне. На моем имени появилось еще одно пятно. Помимо шалостей с законом, мне ставили в вину вульгарное, недостойное нашего круга поведение.

К сожалению, вместо того чтобы взяться наконец за ум, я снова приписала неудачу проискам Моники.

Так или иначе, процесс шел. Начало ему положили обвинения Дентов, а история с шампанским дала новый толчок. Но окончательно моя репутация рухнула после аукциона, который знающие люди назвали второй аферой с ожерельем. Доверие ко мне трещало по всем швам. Прежде я вызывала в основном сочувствие, теперь — подозрение. Со светской жизнью было покончено: меня уже не приглашали даже на те мероприятия, за которые платишь сам.

Помнится, в прежние времена я наслаждалась ролью зрителя на великом спектакле светской жизни, потом оказалась среди актеров, а теперь и вовсе сошла со сцены. Я была должна деньги Чарли Каану, Налоговому управлению, двум мастерским, трем домам ткани, нескольким адвокатам, не говоря уже об остатке долга Муниципальному музею, который я все же надеялась когда-нибудь выплатить. Ожерелье оставалось у меня, но теперь его нельзя было продать даже за десятую часть стоимости — аукционы списали его со счетов как «гиблое», то есть бесперспективное. Мой счастливый талисман, мой символ обзавелся каиновой печатью.

Теперь я постоянно ощущала близкое присутствие акулы по имени Нищета. Она сужала круги, а мне уже негде было искать помощи. Загнанная в угол кредиторами, выброшенная за пределы прежнего круга, я окончательно перешла в ранг людей без будущего.

В 1886 году лорд Гауэр писал о Марии Антуанетте: «Драгоценная руда ее натуры таилась под слоем суетного. Горнило страданий очистило ее и открыло миру одно из самых чутких сердец и одну из самых отважных душ в истории мира».

Что ж, думала я, волей-неволей придется познать драгоценную руду своей натуры. К несчастью, руда эта оказалась не самой богатой.

Для начала я позвонила Требору Беллини и напрямую спросила, не желает ли он взять меня ассистенткой. Он рассыпался в благодарностях, но отказал под предлогом, что это будет стеснять клиентов.

Тогда я решила сыграть на том, что еще оставалось от репутации, и устроить небольшой салон для нуворишей — молодых и хватких дельцов, у которых куча денег и никакого умения себя подать. Пришлось раскошелиться на объявление в двух-трех солидных рекламных изданиях. Оно включало имя, телефонный номер и несколько строк, показавшихся мне достаточно броскими:

«Элегантность на все случаи жизни!

Светская дама делится секретом успеха в обществе!»

Было до тошноты противно рекламировать себя таким образом, но в критический момент щепетильность лучше задвинуть подальше. Несколько раз мне звонили, чтобы навести справки, но никто так по-настоящему и не клюнул.

Чтобы не умереть с голоду, я подыскала работу в конторе оптовой продажи ковров и мебели для отелей в громадном, похожем на пещеру зале между Лексингтон-авеню и Двадцать шестой улицей. Здесь и вряд ли могла наткнуться на прежних знакомых. Я добиралась туда на метро, обедала в грязных забегаловках и проводила на ногах по восемь часов в день. Теперь мне приходилось иметь дело с людьми, чей вкус был вполне развит, вот только не в том направлении, в каком следовало. Порой я ловила себя на мысли, что не могу отвести взгляда от какой-нибудь люстры — чудовищных размеров, сплошь в золотых штырях, как ощетинившаяся росомаха, и задавалась вопросом — неужели на свете есть человек, который увидит это и скажет: «Выпишите!»?

К вечеру ноги распухали чуть не вдвое. Несколько раз мне пришлось добираться домой без туфель, в одних чулках. В конце концов я сдалась и купила то, что весь мир дружно прозвал «говнодавами»: бесформенную обувь с толстой подошвой и внутренними валиками всюду, где только можно натереть ногу. Я назвала эти ботинки «мои хаш паппиз», по имени торговой марки. По сравнению с дорогими лодочками это было благословение — но и символ жизни, которую я теперь вела. Ни одна покупка не действовала на меня так угнетающе, как эта.

Хотя я все еще лелеяла мечты о богатом покровителе, но уже не могла посещать богатые заведения вроде яхт-клубов. Брэд Томпсон исчез из поля зрения, а как найти еще кого-то, я не знала. Два случайных знакомства отбили охоту ходить по барам. Первый, довольно привлекательный мужчина, в конце вечера попросил меня заплатить по счету. Второму было за шестьдесят, но когда мы разговорились, он доверительно признался, что тяготеет к двадцатилетним.

— Вам не кажется, что в моем возрасте это слишком?

— В самый раз, — ответила я почти без иронии.

Сама я все глубже забредала в темные воды зрелости, и по мере этого жизнь делалась мрачнее и мрачнее. Салоны красоты были мне теперь не по карману, а с ними ушли такие жизненно важные мелочи, как ежемесячная стрижка и окраска волос, инъекции коллагена, маникюр, массаж лица и маски, занятия аэробикой. Неудивительно, что богатые женщины старятся много медленнее бедных! Хотелось, чтобы мотор работал ровно и без перебоев, но я все больше ощущала себя устаревшей моделью, которой не помешает обновить кое-какие части. Но на какие средства?

Постепенно у меня развился нездоровый интерес к таким же неудачницам, как я сама. Светские женщины, которых я когда-то знала и которые впоследствии опустились — спились или обратились к наркотикам, — в ночных кошмарах тянулись ко мне иссохшими руками и шипели: «Иди к нам, Джо! Не важно, кем ты была, главное, что теперь ты — одна из нас-с!»

Всегда измученная, жаждущая и что-то замышляющая, я жила в бессмысленном мелькании дней и ночей и мало-помалу, как старческим запахом, пропитывалась горечью. Время от времени кто-то из друзей пытался до меня достучаться, но я уклонялась от встреч даже с Бетти и Джун. Не скажу, что я не ценила их усилия, но доброта друзей, искаженная в призме жалости к себе, перемолотая жерновами самоедства, казалась более оскорбительной, чем пренебрежение остальных. Я не могла вынести сочувствия, которое таилось в глубине их глаз. «Можно быть объектом жалости или зависти — третьего не дано».

Вторично за последние несколько лет я пришла к выводу, что лучше всего — затаиться, лечь на дно, и поначалу черпала в этом решении силу. Однако полное одиночество послужило толчком к тому, чего я меньше всего желала: все мои мысли переключились на Монику. Она укоренилась и разрослась в сознании, как опухоль. Снова я засыпала и просыпалась с мыслью о ней, снова жила в воображаемом мире, полном горечи и ненависти. Куда бы я ни направилась, Моника была рядом со мной.

Четыре года постоянных неудач изменили меня на каком-то глубинном уровне. Удары судьбы не только отбрасывали назад, но и контузили, ослепляли. Я так до конца и не оправилась ни от одного из них. По утрам, открывая глаза в очередной пустой и никчемный день, я сознавала, что беспомощно дрейфую в океане одиночества. Дружба для меня означала в первую очередь равенство положений, а кроме того — возможность давать больше, чем получать. Великодушие стесняло меня, а щедрость порождала комплекс неполноценности. Ничего не оставалось, кроме как все глубже забиваться в свою раковину.

Разумеется, я пыталась приободриться. «Я еще не вышла в тираж! Я достаточно сильна духом, пока еще вполне здорова и не настолько стара, чтобы складывать руки. Есть люди, вынужденные раз за разом начинать все сначала. То, что случилось, — не конец света!»

Но это был конец, и я знала это на все сто. Нередко я воображала себе, как сложилась бы жизнь, если бы я не вышла за Люциуса. Можно было стать учительницей или сделать карьеру куратора, что предпочтительнее. Это занятие мне больше по душе, чем любое другое. И по плечу. Но потом приходило отрезвление: нет, дорогая Джо, ты стала тем, кем только и могла стать.

Долги висели над головой как дамоклов меч, день ото дня тяжелея. Я не только не знала, каким образом расплачусь, но и не имела ни малейшего понятия, как смогу в ближайшие годы продержаться над чертой бедности. Я отчаянно, мучительно скучала по прежней жизни: не только по ее возможностям и удобствам, но по чудесному чувству принадлежности к миру, приносившему столько радости и удовлетворения. Теперь я была сама по себе — ни мужа, ни детей, ни родни. Друзья еще оставались, но я добровольно удалялась все дальше и дальше от них.

Впервые в жизни я испытывала не смутный страх перед неизвестным будущим, свойственный нам в молодости, меня угнетало ощущение надвигающейся катастрофы. Имея солидный жизненный опыт, я трезво оценивала ее размеры и ясно сознавала, как мы хрупки. Ощущение этого придавало мрачных красок мыслям о будущем.

Букет негативных эмоций гармонично дополнялся застарелым возмущением на то, что жизнь попросту вырвана из рук, что, подобно всем несправедливо обвиненным, я отбываю наказание без преступления и вынуждена смотреть на мир через решетку, в то время как истинный преступник на свободе наслаждается жизнью.

Сломленная депрессией, в конечном счете я совершенно выпала из жизни. По выходным я не только не выходила за порог, но и не поднимала жалюзи, просто лежала в постели, теряя счет времени. В виде компенсации за утраченное я объедалась мучным и сладким, пила в основном водку, а по телевизору смотрела только триллеры и фильмы ужасов, злорадствуя над жертвами и извлекая нездоровое удовольствие из этих экскурсов в мрачные уголки человеческой души.

Однажды, находясь в особенно подавленном настроении, я разыскала пузырек с ротиналом и проглотила одну пилюлю вместе со стаканчиком водки. Затем я заползла назад в постель, укрылась с головой и погрузилась в мысли о смерти как об избавлении.

Последующие девятнадцать часов прошли в коматозном состоянии.

Открыв наконец глаза, я обнаружила, что не могу сфокусировать взгляд. Окружающее словно подернулось туманом, и несколько томительных минут я была уверена, что никогда уже не буду видеть как прежде. А когда это прошло, ужас удесятерился при виде пропитанного мочой матраца — очевидно, лежа в отключке, я себя совершенно не контролировала. На автоответчике не было ни единой записи. Никто больше не интересовался, что со мной и как. Умри я, один Бог знает, кто обнаружил бы тело и в каком состоянии.

Шатаясь, я прошла к окну, раздвинула жалюзи и подняла лицо к полоске синего неба над колодцем из стен. Солнечный зимний день был в разгаре. Вскоре меня стало трясти как в лихорадке. Я оделась, согрела чай и села с чашкой на диван в гостиной, набросив на плечи еще и теплое одеяло. На журнальном столике лежала биография Марии Антуанетты, которую я недавно взялась перечитывать. Бездумно листая страницы, я наткнулась на стихотворение — памфлет с листовок оппозиции времен процесса над кардиналом Роанским. В глаза мне бросилось его начало:

Блудница, как посмела ты

Монаршее присвоить имя

И роль мою так дерзостно играть?

Я закрыла книгу и несколько раз мысленно повторила эти строки, заново осмысливая их, применяя к собственной ситуации. Почему я должна покорно принимать удары судьбы? Почему должна пополнять собой ряды жалких обломков жизни большого города, что умирают в полном одиночестве и разлагаются до тех пор, пока запах не начнет беспокоить соседей и кто-то наконец не вызовет полицию? Разве это достойный конец для Джо Слейтер?

Нью-Йорк — все равно что королевский двор, а при дворе взлеты и падения — дело привычное. Плох тот придворный, что безропотно сходит со сцены, уступая место более дерзкому. Вот и я не сойду! То, что у меня отнято, не просто свалилось мне в руки, о нет. Оно заработано упорным трудом. Ради него я вступила не в одну битву — и вышла победителем. Мир не рухнул от того, что явился узурпатор, просто настало время препоясать чресла, снять со стены меч и вернуть принадлежащее мне по праву. И я это сделаю! Я обращу Монику в бегство. Я сброшу ее с трона, где она так удобно расположилась.

Так, холодным февральским днем, зябко кутаясь в одеяло на дешевом диване жалкой комнатушки, я поклялась, что отомщу — чего бы это ни стоило и как бы долго ни пришлось выжидать.

Глава 27

Те несколько месяцев, что миновали со дня клятвы, я прожила в состоянии некоторого душевного подъема, ради одной-единственной цели: низложить захватчицу и попутно вернуть присвоенное достояние. Памятуя о том, что цель оправдывает средства, я была готова на самые радикальные меры, хотя и не представляла, какие именно. Так писатель или художник вынашивает идею великого произведения, еще не зная, в каких словах или красках его воплотит. Мысль моя лихорадочно работала в поисках беспроигрышного варианта, и потому все, что попадало в поле зрения или касалось слуха, оседало в памяти до той поры, когда сможет пригодиться в борьбе против Моники.

Я жила ожиданием минуты, когда великая идея обрушится на меня, как Ньютоново яблоко, но дни шли, ничего не происходило, и я начала понимать, что осуществима лишь часть моей грандиозной задачи, а именно устранение Моники. Стоит ли ради этого ставить на карту все? Что я получу, кроме удовлетворения? Возможно, хватит и его.

Между тем приходилось как-то существовать: ежедневно спешить на ненавистную работу, а вечерами торчать одной в нищенской квартирке. По-настоящему я жила лишь тогда, когда плела заговор против Моники.

Прошел год. За это время я подала официальное уведомление о банкротстве. В январе, заглянув на пресловутую шестую страницу, я обнаружила такой вот шедевр пера:

«Моника де Пасси, самая общительная и коммуникабельная графиня в мире, и Натаниель П. Натаниель, эсквайр, самый занимательный и популярный холостяк в городе, вчера вечером объявили о своей помолвке. Это случилось на сенсационном приеме, который был задан для этой пары Нейлом и Агатой Дент. Весь Нью-Йорк собрался для того, чтобы поднять бокалы в честь этого радостного события. Венчание назначено на сентябрь и состоится в Саутгемптоне, в великолепном особняке…» и так далее.

Новость почти не тронула меня, невзирая на то что заметку я прочла под люминесцентными лампами оптового рынка, где все еще работала. Казалось странным, что эти двое так долго собирались, и мне пришло в голову, что Моника, быть может, пыталась пойти на попятную. Интересно, думала я, что у них на первом месте: страсть или зло — и что чем подогревается? Меня давно уже не интересовало, кого из них осенила идея подставить Люциуса и кто сделал первый шаг. Если эти двое когда-то шли по жизни разными путями, то теперь они были вместе.

Наступил март. Однажды, необычайно теплым для этого месяца вечером, я шла с работы домой по Пятой авеню (я предпочитала этот маршрут всем прочим потому, что здесь можно было вволю поглазеть на витрины, пусть даже цены казались теперь заоблачными). Проходя мимо отеля «Сент-Реджис», я решила зайти и выпить чего-нибудь стоящего в баре, хранившем столько воспоминаний о прежних днях. Хотя мне нельзя было транжирить деньги, я махнула рукой на благоразумие.

Бар «Кинг Коул» был невелик, но внушителен. Я поймала косой взгляд метрдотеля ресторана «Леспинас», что находился дверь в дверь с баром. Этот взгляд говорил, что мне здесь не место. Я только крепче прижала локтем дешевую сумку, подделку под «Шанель». «Когда что-то собой представляешь, аксессуары не важны». Метрдотель, конечно, был другого мнения — ну и черт с ним! Если тянет доказывать прислуге, что вы настоящая леди, то ничего стоящего в вас нет.

Итак, я проследовала к стойке, заняла табурет в самом дальнем углу (подальше от остальных посетителей), заказала двойную порцию водки со льдом и расслабилась, скользя взглядом по красочной фреске Максфильда Париша, тянувшейся вдоль всей противоположной стены. На фреске был запечатлен Кинг Коул со своими тремя скрипачами. Развеселый старый толстяк немного напоминал негодяя Люциуса. Это некстати повернуло мои мысли к жестоким превратностям судьбы, из-за которых я вынуждена в пятьдесят лет (бесперспективный возраст!) в одиночку восседать в баре с «хаш паппиз» на усталых ногах.

Я старалась не слишком налегать на водку — пропустив ее залпом, пришлось бы выложить еще десять долларов или покинуть бар. Освежив в памяти фреску, я принялась разглядывать публику и обнаружила перемены. В мое время «Кинг Коул» служил местом встреч и знакомств для состоятельной молодежи, теперь, похоже, сюда приходили заключать сделки — в основном мужчины, но не только.

Внезапно я увидела за дверью бара Монику и от неожиданности чуть не слетела с табурета. Я опустила голову пониже, чтобы не быть замеченной. Секундой позже я решила, что обозналась, но не сразу осмелилась бросить взгляд в сторону двери.

Да, это была Моника. Она оставалась у входа, погруженная, как мне показалось, в разговор с метрдотелем «Леспинас», который почему-то маячил теперь перед дверью бара. Из осторожности я прикрылась рукой. Нельзя, чтобы эта змея снова заметила меня в непрезентабельном виде! Ей и без того хватает поводов для злорадства.

Постепенно шок сменился любопытством, и я пристальнее вгляделась в Монику. Что она здесь делает? Встречается с Нейтом? А если не с ним? Если здесь ее поджидает тайный ухажер? В таком случае нельзя ли извлечь из этого пользу для себя?

Моника немного переменилась с нашей последней встречи: обесцветила несколько прядей и самую малость набрала в весе, что, увы, пошло ей только на пользу. Господи, как же я ее ненавидела!

Разговор с метрдотелем все продолжался. Эти двое как будто танцевали менуэт, в котором она пыталась проскользнуть в дверь, а он ловко закрывал ей проход. Спор шел на пониженных тонах, однако становился все горячее. Наконец Моника уступила. Я чисто механически рассталась еще с одной десяткой, размышляя над смыслом увиденной сцены. Потом, еще больше меня озадачив, Моника вернулась и взялась за руку метрдотеля так, как это делают, когда хотят «подмазать». Оглядев ее, тот сунул что-то в карман и отошел к дверям «Леспинас».

Это уже было более чем странно. Графиня де Пасси вынуждена платить, чтобы ее пропустили в бар!

Теперь она шла к стойке, покачивая бедрами, как манекенщица на подиуме — обольстительно и бесстрастно. Я уткнулась носом в свой стакан, чтобы стать как можно неприметнее, и продолжала жадно ловить каждое ее движение. К счастью, она устроилась у другого конца стойки. Заказав мартини, она ловко скрестила ноги так, чтобы подол платья, как бы невзначай, высоко вздернулся, а разрез разъехался, обнажив бедро. Бармен едва успел придвинуть к ней стакан, как из-за ближайшего столика поднялся мужчина. Он приблизился к Монике со словами: «Привет! Можно вас угостить?» Я всегда думала, что такое бывает только в кино. Моника оглядела его, призывно прошлась языком по губам и кивнула. Мужчина сел рядом. Они заговорили.

Только тут я поняла, что это совсем незнакомая женщина, но даже после этого не могла отвести взгляда от лица, как две капли воды похожего на лицо моей Немезиды. Даже у близнецов не всегда встретишь такое сходство.

Да ведь это всего-навсего шлюха из тех, что подбирают мужчин по барам! Ей приходится «подмазывать», чтобы впустили и дали заняться своим ремеслом.

Я продолжала зачарованно наблюдать. Те двое болтали и пересмеивались с растущей фамильярностью, возможной только там, где знакомятся за рюмкой спиртного. Это было престранное зрелище. Двойник моего злейшего врага сидел в нескольких шагах, словно предлагая воспользоваться этим для собственной выгоды. Как именно? Нащелкать похабных фотографий и разослать в газеты за подписью «Шалости графини де Пасси»? Устроить так, чтобы Нейт застукал ее с другим… или даже с другой? Впрочем, это его только распалит. Но ведь можно же что-то придумать!

Довольно скоро мужчина расплатился и повел незнакомку прочь. Проходя мимо метрдотеля «Леспинас», она опять незаметно сунула ему в руку деньги и добилась поклона, с которым провожают постоянных клиентов. После этого мне уже нечего было делать в баре. Я тоже ушла.

По дороге домой я думала о том, что случайностей не бывает, а значит, и эта встреча для чего-то мне нужна. Мной владело странное, чуточку зловещее впечатление, что судьба с благосклонной улыбкой наблюдает за мной, впервые за долгое время.

Дома я уселась на диван и долго перебирала в памяти историю другого очень важного сходства — Марии Антуанетты с мадам Олива, проституткой, что сыграла ее роль в знаменитой исторической авантюре. Я вспомнила день в Париже, в мастерской Эжени, когда примеряла копию того самого колье, что подспудно спровоцировало падение монархии.

Какой это был блестящий, убийственно иронический план — нанять шлюху на роль королевы! И не странно ли, что нашлась женщина, чей вид полностью совпадал с внешностью Марии Антуанетты? Причем настолько, что кардинал Роанский, лично ее знавший, попался на удочку. Он сам, своими руками передал мошеннице драгоценность, в полной уверенности, что пересылает его королеве. Благодаря этому Жанна де ла Мотт некоторое время жила на широкую ногу. Жила бы и дольше, если бы ювелир, устав от ожидания, лично не явился к королеве за деньгами.

При всей дерзости и высокой степени риска афера увенчалась успехом. Если отбросить детали, суть ее такова: проститутка выступила в роли королевы и одурачила первого человека в государстве. Обман принес мошеннице огромное богатство. Ее единственный просчет заключался в том, что она осталась в Париже, вместо того чтобы немедленно покинуть страну.

Это был один из моих любимых эпизодов французской истории, и каждый раз, возвращаясь к нему, я находила все новый смысл. Поначалу он привлекал меня только как интересный исторический факт. Но когда я сама попала в сети опытной авантюристки, история с ожерельем обрела для меня иную, более личностную окраску. Теперь, после встречи с моей «мадам Олива», я видела в ней достойный пример для подражания.

Глава 28

Было бы желание, а возможности найдутся, говорила я себе, размышляя над тем, как использовать подарок судьбы с максимальной выгодой для себя.

Динь!

Словно кто-то стукнул ложечкой по краю хрустального бокала.

Не усидев, я вскочила и принялась расхаживать, гоняя во рту сигарету и не замечая, что говорю сама с собой.

— Допустим, я предложу этой женщине сыграть роль Моники… например, чтобы она подписала у нотариуса новое завещание… завещание, по которому оставляет все мне…

Рискованно? Очень, но не более чем интрига, сплетенная Жанной де ла Мотт-Валуа, которая, между прочим, увенчалась полным успехом! Результат превзошел все ожидания интриганки. «Долой Бурбонов, да здравствует революция!»

До сих пор я рисовала себе изгнание Моники в каком-то общем, неопределенном смысле и, вообще говоря, имела в виду ее отъезд из Нью-Йорка. Довольно было и того, что она уберется назад в Париж или куда там ей вздумается, лишь бы не путалась больше под ногами. Теперь же я чувствовала, как в душе прорастает зерно жестокости. Пока владелец состояния жив и здоров, завещание остается бесполезным куском бумаги. Впервые моя идея избавиться от Моники была окрашена в такие черные тона.

К несчастью (или к счастью, как мне понемногу начинало казаться), я уже кое-что знала о завещаниях — Люциус дал мне первый урок, обобрав меня до нитки. Основной вопрос тогда заключался в том, является его последняя воля законной или нет. К моему глубочайшему сожалению, она оказалась грамотно составленной и имела все необходимые подписи и печати.

Интересно, что это завещание, учитывая огромные размеры состояния, было поразительно коротким. Люциус сам напечатал его на старенькой пишущей машинке, которой иногда пользовался при переписке. В том, что он так поступил, заключался самый неудачный для меня момент, потому что (как подробно объяснил мистер Салливан, адвокат, заверивший эту бумагу) в Нью-Йорке завещание, написанное вручную, не имеет законного веса, если только вы не военнослужащий на боевом задании и не моряк, находящийся вдали от дома.

По словам мистера Салливана, Люциус не считал этот документ своей последней волей, для него это был, так сказать, пробный шар. «Я только хочу знать, что упомянутая особа не останется в накладе» — вот что он сказал. Однако когда адвокат предложил составить более подробное завещание, с тем чтобы он мог явиться для подписи позднее, он отклонил это предложение, напомнив, что уже имеет личного поверенного, Нейта Натаниеля. Тем дело и кончилось — на той же неделе Люциус умер.

Перед моим мысленным взором проходили волнующие картины: вот я печатаю короткое завещание, по которому все состояние Моники в случае ее смерти переходит ко мне; вот ее двойник отправляется к адвокату и в его присутствии и с соблюдением соответствующих формальностей ставит под завещанием подпись.

Просто и вполне осуществимо, за исключением одной мелочи. Подпись.

Разумеется, у меня имелся вполне приличный образец подписи Моники — в записке, приложенной к цветам, — так что само по себе это проблемы не составляло. Проблема была в недюжинном уме Нейта Натаниеля. Он просто обязан заподозрить неладное и разобраться, что к чему. Он просто не мог не потребовать экспертизы, и вся затея лопнула бы как мыльный пузырь. Подделку подписи легко разоблачить, особенно если образец берется на глазах у специалиста.

Это заставляло призадуматься. Как подписывает завещание человек физически неполноценный: калека или недоразвитый от рождения? Ведь и богач может сломать обе руки или перенести паралич — да мало ли что бывает! Наверняка должна быть какая-то юридическая процедура и на этот случай.

На другое утро я начала необходимые исследования в области законоведения. Поскольку лично ходить по знакомым адвокатам было бы безумием, а полагаться на общедоступные статьи и эссе как-то не хотелось, я позвонила в Олбани, в Ассоциацию адвокатов штата Нью-Йорк. Оттуда меня направили в Манхэттен, в справочную по вопросам права, а те переадресовали к некоему Джеффри Бэнксу, эсквайру, адвокату по делам об опеке над имуществом, с обширной практикой в самом центре Манхэттена. Из предосторожности я связалась с ним по телефону-автомату из ближайшей забегаловки.

Для начала я объяснила, что телефон мне дали в справочной по вопросам права, и это было единственное, о чем я сказала честно. Я представилась сиделкой пациента со сломанными в результате аварии верхними конечностями. Испуганный случившимся, он якобы желает составить завещание.

— А способен он лично явиться ко мне в контору?

— Вполне. Однако он не может владеть руками.

— Закон гласит, что в подобных случаях клиент не обязан лично ставить подпись.

— Вот как? Но что это будет за документ, без подписи? Разве такое завещание действительно?

— Достаточно, если сотрудник фирмы подпишет документ под его надзором и в присутствии свидетеля. Вот почему я спросил, может ли ваш пациент явиться сюда лично.

— И вы утверждаете, что завещание будет законным?

— Абсолютно! Существует прецедент. Видите ли, есть целый ряд людей, получивших травмы и увечья в результате несчастного случая. Они также имеют право завещать свое имущество.

— Иными словами, в нездоровом теле — здоровый дух! — Попытка пошутить разбилась о монументальную серьезность мистера Бэнкса. — Сэр, я готова выслушать, что требуется от моего пациента.

— Мистер Шварц должен предварительно обсудить со мной время своего визита, чтобы я мог лично присутствовать при подписании. Разумеется, я не могу проходить одновременно и как свидетель. Клиент обращается ко мне со словами: «Мистер Бэнкс, вам предоставляется право подписать это завещание от моего имени и по моему указанию». Я ставлю под документом его имя, в кавычках расписываюсь сам и ставлю дату. Если в дальнейшем возникнут сомнения в подлинности завещания, я смогу поклясться, что в момент подписания клиент находился в том же помещении и дал мне словесное распоряжение к данному юридическому акту. Свидетель также сможет это подтвердить.

— Надо же, как интересно! Даже я, сиделка, впервые об этом слышу! А почему этим занимается… Боже мой, как же это?..

— Вы имеете в виду суд по делам об опеке над наследством?

— Ну да. Почему именно этот юридический департамент? Значит, возникают проблемы?

— Только не в том случае, если вся необходимая процедура соблюдена до мельчайших деталей, а именно это я вам и гарантирую, если мистер Шварц решит обратиться в нашу контору, — напыщенно заявил мистер Бэнкс. — Поверьте, у нас в этом деле большой опыт — три клиента уже обращались к нам с подобной просьбой. Да вот хоть последний из них! Бедняга чуть не лишился правой руки. Одним словом, я готов хоть сейчас взяться за подготовку документа. Если мистер Шварц желает лично уточнить какие-то детали, я к его услугам.

— Я непременно спрошу его, как только он проснется. Искренне благодарна за исчерпывающую информацию.

И прежде чем адвокат опомнился настолько, чтобы поинтересоваться номером телефона, я повесила трубку.

В тот же день вечером я снова входила в бар «Кинг Коул», высматривая мою «миссис Олива» (я дала ей это прозвище в надежде, что оно окажет на события доброе влияние). На этот раз я прилично оделась и заменила надоевшие «хаш паппиз» на нормальные туфли.

Прошел час, а интересующая меня особа все не появлялась. Я решила навести справки у метрдотеля, хотя мне не слишком нравился его кислый вид и взгляд, в котором подобострастие странным и неприятным образом сочеталось с высокомерием.

— Вчера примерно в это же время сюда заходила женщина. Моего роста, брюнетка с осветленными прядями и в узком черном платье с разрезом. Не могли бы вы передать, что у меня к ней предложение?

Метрдотель окинул меня равнодушным взглядом и неопределенно повел плечами. Я сунула ему в руку двадцатидолларовую бумажку. Это помогло — я получила кивок.

— Скажите, что я буду ждать ее здесь завтра в шесть часов вечера.

— Хорошо, мадам. Завтра вечером, в шесть. — Он сделал вид, что записывает. — Посмотрим, что удастся сделать.

На другой день работы было невпроворот, и мне не удалось добраться до бара раньше четверти седьмого. «Мадам Олива» там не оказалось. Я встревожилась, не разминулись ли мы, и снова подошла к метрдотелю.

— Вы передали?

— Разумеется. Интересующая вас дама предупредила, что задержится. Не желаете подождать в баре?

Я нашла место за одним из круглых столиков в глубине небольшого помещения, подальше от стойки. Остальные были заняты — бар по-прежнему пользовался популярностью.

Когда в дверях появилась «мадам Олива», я была снова поражена ее необычайным сходством с Моникой. Пока она шла к моему столику, я едва дышала и жадно смотрела на нее. На этот раз на ней был костюм-тройка мужского покроя с белой рубашкой, и надо сказать, в нем она выглядела еще сексуальнее, примерно как Марлен Дитрих во фраке. Усевшись, она заказала мартини. Я взяла еще вина.

— Неплохой прикид, — заметила я, чтобы разрядить обстановку.

— Хотелось подготовиться, — ответила она с недвусмысленной ноткой в голосе. — Обычно это срабатывает.

— Речь совсем о другом! — сказала я слишком быстро и, наверное, высокомерно, потому что «мадам Олива» усмехнулась.

— О чем же тогда?

— Для начала, как вас называть?

— А как бы тебе хотелось? — И она облизнула губы уже знакомым мне призывным движением языка.

Эта крошка знала толк в своем деле.

— Если вы не против, Олива.

— Олива? Что-то новенькое! Ладно, главное, чтобы это тебя заводило.

Принесли наш заказ. Я не знала, как подступиться к тому, ради чего назначила ей встречу.

— Полагаю, вы профессионалка?

— В чем?

— В своем… ну… занятии?

— Как любая деловая женщина.

Она взяла сигарету, достала из сумочки золотую зажигалку, с каким-то особым шиком щелкнула ею и закурила.

— Можно узнать, откуда вы родом? — продолжала я.

— Слушай, сладкая… — она помедлила, чтобы пустить длинную струю дыма, — я пришла сюда не на допрос. Чё те надо?

— Мне нужна хорошая актриса и настоящий французский акцент.

— Ну, это проще простого, — сказала она с заметным самодовольством. — Я отлично имитирую французский, немецкий и итальянский.

Она произнесла это как «фронч», «чёман» и «ииталиано», в каждом случае с соответствующим акцентом, и это было безупречно.

— Тогда вот что, — решилась я. — Я задумала сыграть шутку с одной из своих подруг и подыскиваю женщину, которая могла бы играть ее роль примерно в течение часа в компании нескольких адвокатов.

— Групповушки не по мне! — отрезала она.

— Это совершенно ни при чем. Секс не потребуется. Все, что вам придется сделать, это под видом моей подруги подписать завещание.

— Чье?

— Ее.

Наши взгляды на миг пересеклись, я поспешно отвела свой и схватилась за стакан, чтобы немного успокоиться.

— Она и есть Олива? — осведомилась моя собеседница.

— Нет. Это я так, в шутку.

— Ты — просто кладезь шуток, сладенькая.

У меня вырвался нервный смешок.

— Одна маленькая деталь: вы не должны подписывать завещание своей рукой.

— Вот как?

— Весь смысл проделки в том, что вам придется разыграть спектакль. Какой? Вы не владеете руками. Подпись за вас поставит адвокат.

Она откинулась на стуле, рассеянно гоняя соломинкой оливку в своем стакане. Ногти у нее были длинные, с алым лаком.

— Один вопрос, — сказала она наконец. — Адвокаты… они в курсе того, что все это просто шутка?

— То есть?

— То есть это здорово отдает криминалом.

— Что за ерунда! Никакого криминала… ну или минимум. Шутки бывают разные, и эта самую малость рискованнее других. Только и всего.

Было совершенно очевидно, что она не верит, и я облегченно вздохнула, когда последовал совсем иной вопрос:

— А какова будет компенсация за риск?

— Я подумываю о сумме где-то в пределах… хм… хм… в пределах пяти тысяч долларов.

— Конфетка, я от таких пределов не в восторге.

— Назовите свои.

Наступило молчание, показавшееся мне невыносимо долгим.

— «В пределах десяти тысяч» больше ласкает слух.

Уж не знаю, как я удержалась от возгласа облегчения.

— Эту сумму я могу себе позволить, так что на этом и сойдемся. Для начала придется как следует все отрепетировать. Учтите, вам придется не просто изображать мою подругу, а быть ею.

— Можешь не волноваться, конфетка. Я только и делаю, что перевоплощаюсь. Это же моя работа.

Она с усмешкой сняла с соломинки оливку.

Хотя мне по-прежнему не хотелось брать в долг у друзей, пришлось обратиться к Бетти, которая все время повторяла, что мне не стоит стесняться. Именно это я и сделала. Бетти даже не спросила, на что мне нужны десять тысяч и когда они будут возвращены. Я по собственной инициативе обещала вернуть долг при первой же возможности, даже с лихвой. На это Бетти заявила, что никогда не рассчитывает получить назад то, что одалживает, так что и говорить не о чем. Это будет наш маленький секрет. Чтобы сумма не фигурировала в банковском балансе, Бетти выдала ее мне наличными.

Где-то через неделю Олива явилась ко мне домой и получила задаток в размере пяти тысяч долларов. Тогда же я впервые показала ей фотографии объекта моей «шутки» в последних номерах газет и журналов. Судя по реакции, она слыхом не слыхивала ни о Монике де Пасси, ни о любом другом лице нашего круга, включая меня. Я нашла это приятным исключением.

Наряды моей Оливы были достаточно презентабельны, но отдавали ширпотребом, поэтому пришлось одеть ее в один из моих костюмов от-кутюр. Пусть даже я сильно сомневалась в способности адвокатов уловить разницу, врожденный педантизм не позволял упускать ни единой детали в одежде, искусстве и, если уж на то пошло, в правонарушении.

Олива безропотно согласилась придать волосам более темный, антрацитовый оттенок и сделать стрижку как у Моники. Она с усердием оттачивала ее акцент и практиковалась в ее излюбленном макияже. Обучение шло быстро. При этом Олива никогда не рассказывала о себе и не интересовалась мной. Вскоре я начала понимать, что связалась с весьма странной личностью.

Некоторое время спустя Олива поставила меня в известность о том, что на пару дней уедет — по делам. Я поверила в это не больше, чем в бескорыстную любовь Моники к Люциусу. Мир вертелся вокруг денег.

— А когда вернешься? — осведомилась я, немного нервно от опасения, что она может навсегда исчезнуть из моей жизни.

В ответ Олива дала мне номер телефона, предупредив, что пользоваться им следует только в случае крайней необходимости, и обещала позвонить сразу, как только вернется.

За свою жизнь я насмотрелась немало детективных фильмов и знала, что первый шаг полиции в случае подозрений насчет конкретной особы — это поиск списка всех звонков, сделанных и принятых по ее телефону примерно за последний год.

— Нет уж, лучше я сама к тебе наведаюсь.

— У меня нет постоянного адреса.

Возможно, это не было ложью. Существует категория людей, живущих как бы на периферии общества, пасущихся вокруг той или иной денежной акулы на манер прилипал, а когда «хозяин» выйдет из игры, переходящих к другому. Мысль о том, что я столкнулась с такой прилипалой, заставила поежиться. И немудрено — среди этой категории немало бездушных психопатов. Олива до дрожи походила на Монику, так что любопытство во мне постоянно боролось со страхом.

Мы договорились о конкретной дате следующей встречи, и я осталась ждать, изнывая от мрачных предчувствий, сожалея о возможной потере денег, страдая от того, что дело застопорилось. Хочешь не хочешь, приходилось верить Олива на слово.

Я решила воспользоваться передышкой и составить завещание.

Глава 29

В магазине подержанных товаров на Третьей авеню я купила пишущую машинку и принялась за дело. Каждый вечер я работала над текстом завещания, оттачивая его, нащупывая правильный тон. Вот когда пришлись кстати сведения, раздобытые в Париже, — все то, о чем здесь, в Америке, знала лишь сама Моника да, возможно, Нейт Натаниель. Памятуя о дактилоскопии, я садилась за машинку только в перчатках.

Окончательный вариант выглядел так:

«Я, Моника де Пасси, в данный момент проживающая в Нью-Йорке, штат Нью-Йорк, Пятая авеню, 815, настоящим аннулирую все предшествующие завещания и распоряжения и прошу считать данный документ моей последней волей.

Все мое теперешнее состояние нажито путем обмана и мошенничества. Я убедила Люциуса Слейтера оставить большую часть имущества мне, в ущерб законной супруге, под тем предлогом, что беременна, хотя на самом деле не могу иметь детей. Муки совести вынуждают меня исправить нанесенный ущерб.

Все свое состояние я завещаю многострадальной Джозефин Слейтер, в данный момент проживающей в Нью-Йорке, штат Нью-Йорк, Семьдесят четвертая улица, 212. Дорогая Джо, если завещание будет зачитано в твоем присутствии, знай, что я глубоко раскаиваюсь во всем, что тебе причинила. Ты одна знала истинную Монику де Пасси, которая способна на душевную боль.

Исполнителем моей последней воли я назначаю Натаниеля П. Натаниеля, эсквайра, и хотя сознаю, что он не одобрит того, как я решила распорядиться своим имуществом, неколебимо верю в его профессиональную этику. В случае если он не оправдает моего доверия, право назначить душеприказчика полностью и безраздельно передается Джозефин Слейтер».

Я гордилась словом «многострадальная», идеально отражавшим ситуацию, но истинным шедевром, конечно же, была идея назначить душеприказчиком Нейта Натаниеля. Исполнитель последней воли покойного отхватывает жирный куш, так что держать язык за зубами было бы в интересах Нейта. Заартачившись, он потерял бы все.

Еще одним препятствием к подписанию завещания была сама Моника. Мысль о воссоединении со своим злейшим врагом заставляла меня скрежетать зубами, но иного пути не было. Во-первых, следовало убедить весь мир, что мы снова подружились. Причем общество должно было поверить, что мы примирились задолго до безвременной кончины Моники, чтобы завещание не стало громом среди ясного неба. Во-вторых (и это была главная причина), приходилось обеспечивать себе надежный тыл. Было жизненно важно, чтобы во время подписания Моника не попалась людям на глаза в каком-нибудь другом месте. Добиться этого я могла одним-единственным путем: остаться с ней наедине на тот час, что требовался для соблюдения юридических формальностей.

Мне понадобилось немало времени, чтобы разработать тактику первой вылазки в лагерь противника. Я не знала, сумею ли быть достаточно любезной с этой мерзкой тварью. Попытка отрепетировать разговор перед зеркалом не удалась. Только подогрев решимость стаканом водки, я сумела набрать ненавистный номер.

— Резиденция графини де Пасси, — произнес суровый мужской голос (должно быть, это был дворецкий).

— Графиню де Пасси, пожалуйста.

— Соединяю вас с ее секретаршей.

Я налила еще водки и в ожидании ответа пила ее мелкими глотками. Это, как ничто иное, успокаивало мне нервы. На том конце трубки снова отозвались:

— Антея Хейз, секретарь графини де Пасси. Чем могу помочь?

— Могу я говорить с графиней де Пасси?

— Позвольте узнать, с кем имею честь?

— Джо Слейтер.

— Минутку.

Снова пришлось ждать. Минутка затянулась. Я начала всерьез нервничать. Что, если Моника откажется со мной разговаривать? К счастью, послышался ее голос.

— Привет, Джо! Как дела? — сказала она самым серьезным тоном. — Сколько лет сколько зим!

— Дела? Да ничего. А у тебя?

— Благодарю, отлично.

Мы прощупывали почву, как любовники после долгого разрыва.

— Я тут подумала… может, посидим в баре? У меня есть к тебе интересное предложение.

— Смотря какое.

— Ты все еще хочешь получить ожерелье? — спросила я, понимая, что сейчас не время ходить вокруг да около.

— Хочу. А что, есть возможность?

— Оно по-прежнему у меня. Нужны деньги, вот я и решила предложить его тебе.

— Миллиона не дам! — отрезала Моника.

— Я и не прошу. Если помнишь, «Чапелз» оценил ожерелье в двести пятьдесят тысяч. Именно столько я и прошу. Это ведь не слишком много?

— Скорее мало. По-моему, ты собираешься сделать глупость. За ожерелье можно выручить больше.

— Послушай, Моника, я так устала! Когда-то цена имела огромное значение, но это в прошлом. Теперь мне безразлично, сколько я получу, лишь бы продать.

— Джо, не говори так! Это на тебя не похоже.

— Ты права. Не хотелось вдаваться в это по телефону, но… видишь ли, я умираю.

Моника ахнула — трудно сказать, от неожиданности или от сочувствия.

— Боже мой, Джо! Нет!

— Да. Прости, я еще не научилась говорить об этом спокойно. — Я всхлипнула. — Доктора дают мне год, и это в лучшем случае. Вряд ли я столько протяну. Вся эта ненависть, все сожаление… они отравили меня.

Наступила пауза, потом послышалось:

— Джо, мне очень жаль. Честное слово!

На этот раз в голосе Моники была нотка подлинного огорчения. Почему бы и нет? Умри я, кого бы она стала мучить, над кем издеваться? Все эти годы нас связывало нечто вроде чудовищного симбиоза мучителя и жертвы. Умри я, Монике недоставало бы меня точно так же, как мне (я это знала) будет недоставать ее.

— Хочу быть с тобой откровенной, — заговорила я. — Джерри Медина тоже хочет получить ожерелье, но только для того, чтобы продать за удвоенную цену — возможно, именно тебе. А ведь для меня это символ прошлого, единственное, что мне еще дорого. Хочу, чтобы оно досталось тому, для кого что-то значит. Если бы не счета за лечение, я подарила бы его тебе.

— Я позвоню!

— Только не днем. Там, где я работаю, не терпят личных разговоров по телефону. Позвони вечером домой.

— Я сегодня же это сделаю. — Моника зашуршала бумагой, записывая номер. — Тогда же и сговоримся о встрече.

Я попрощалась и, как бы озаренная неожиданной мыслью, окликнула Монику снова.

— Пожалуйста, не говори никому, что я больна! Пусть это останется между нами. Чужая жалость разрывает мне душу.

— Не волнуйся, Джо, не скажу. Ты же знаешь, что у меня — как в сейфе.

С этим она повесила трубку, а позже в тот же день действительно позвонила мне домой. Разумеется, я не взяла трубку, предоставив автоответчику записывать.

— Алло! Джо, это я, Моника. Если ты дома, сними трубку. Хм… наверное, вышла… Джо, когда вернешься, перезвони. До скорого!

Само собой, я и не подумала перезванивать. Я решила накапливать записи ее звонков. Полагаю, Моника никогда не переставала сожалеть об упущенной на аукционе возможности. Миллион для нее ничего не значил, а вот ожерелье было моим последним достоянием. Теперь она намеревалась добиться его и тем самым завершить крестовый поход против Джо Слейтер.

Записи множились, к моему большому удовлетворению. Они должны были помочь в имитации голоса Моники.

Наконец настал час позвонить самой. Я предложила встретиться в кафе «У мопса», где мы неизбежно должны были попасться на глаза по меньшей мере троим людям нашего круга, и назвала дату, до которой надеялась покончить с предварительной подготовкой.

— Я приношу ожерелье, а ты — чек, — сказала я Монике.

— Если хочешь, могу прислать за тобой машину.

Я поняла, что упустила из виду небольшую, но важную деталь. Господи, до чего же я выбилась из прежней колеи! При таком богатстве Моника никак не могла обойтись без личного шофера, а он всегда в курсе того, когда и где бывает хозяйка.

— Очень мило с твоей стороны, — сказала я, подавив тревогу. — С радостью воспользуюсь. Присылай машину ко мне на работу около полудня. Мы подъедем за тобой туда, где ты в тот момент будешь. Это лучше, чем если бы тебе пришлось полдня торчать в пробках, добираясь до центра.

Моника признала, что этот вариант более приемлем, и записала адрес оптового рынка.

— Значит, — подытожила она, — через две недели я пошлю Каспера по этому адресу к двенадцати часам дня.

— Каспера? — У меня стеснилось сердце. — Он теперь у тебя?

— Бедняга скучал по прежней работе.

— Это понятно, — заметила я, мысленно проклиная перебежчика Каспера. — Ехать с ним будет все равно что в былые времена.

Повесив трубку, я задалась вопросом, как справиться с непредвиденной проблемой, но скоро пришла к выводу, что это еще один маленький подарок судьбы: найти общий язык со старым знакомым проще, чем с тем, кого видишь в первый раз.

Дальнейшим шагом было выбрать адвоката, который и подпишет завещание от имени Моники. Здесь мне пришлось как следует поломать голову — ведь это был ключевой момент плана. Я совсем уже решила обратиться к Джеффри Бэнксу, с которым консультировалась по телефону, но хотя он казался достаточно компетентным, я не настолько хорошо его знала, чтобы с уверенностью сказать, что он не подведет, если Нейту или еще кому вздумается оспорить завещание. Нужен был человек с личными мотивациями, достойный соперник Нейту. На эту роль идеально подходила Патриция Маккласки, к которой он сам же направил меня после смерти Люциуса.

Хотя со времени нашей встречи прошла целая вечность, миссис Маккласки удерживала позиции и по-прежнему слыла яростной поборницей женских прав. Я не забыла симпатию, которую она во мне вызвала, и ее замечание об опере «Дон Джованни»: «Я ставлю ее, чтобы не забывать, какое они дерьмо — мужчины». Эти слова нередко всплывали в памяти. Миссис Маккласки не выносила Нейта и не скрывала этого. Помнится, она назвала его специалистом по выкручиванию рук — жизнь показала, насколько метким было это прозвище.

Самым хитрым моментом было договориться о встрече переодетой Оливы с Патрицией Маккласки, не дав той даже заподозрить истинную цель визита. Для этого имелся только один способ — произвести благоприятное впечатление по телефону. Нужно было взять правильный тон, не забывая при этом о точной имитации голоса Моники. Поскольку французский акцент удавался и мне, я занялась этим сама.

— Патриция Маккласки, — ответил низкий прокуренный голос, который просто невозможно было перепутать.

— Моника де Пасси. Миссис Маккласки, я наслышана о вас от моего близкого друга, Нейта Натаниеля. Он так о вас отзывается, что я решила прибегнуть к вашим услугам.

— Это он вас посылает?!

— Н-нет… скорее наоборот. Простите, но я вынуждена настаивать, чтобы наш разговор (и последующая встреча, если она состоится) остались тайной, в особенности для Нейта. Могу я на это рассчитывать?

— Можете.

— Понимаете, мы с Нейтом недавно обручились. Вполне естественно, что меня занимают тонкости американского подхода к брачному договору.

— Охотно посвящу вас в них, графиня. Когда желаете встретиться?

— Скоро я отправляюсь в дальний путь, так что давайте организуем все поскорее. Через две недели вас устраивает?

— Вполне. Итак, пятого. До или после обеда?

— Лучше после.

— В три?

— В половине третьего.

— Отлично. Адрес вы знаете?

— Мэдисон-авеню, триста пятьдесят?

— Четырнадцатый этаж.

— Merci bien… oh, pardon! Большое спасибо! Буду с нетерпением ждать встречи.

— Взаимно.

Я распрощалась с чувством радостной приподнятости.

* * *

Через два дня Олива позвонила мне на работу, чтобы объявить, что уже в городе и «готова к представлению» (так она это назвала). Зная, что разговор предстоит долгий, я назначила встречу у себя на квартире, отпросилась пораньше и через час, стоя на пороге, следила, как она тащится вверх по лестнице, чуть ли не повисая на перилах. Судя по налитым кровью глазам, последнюю пару дней ей пришлось несладко.

— Черт возьми, как ты можешь обходиться без лифта? — едва выдохнула она, добравшись до моей площадки.

Я не только обходилась — я была безмерно благодарна судьбе, что в доме нет ни лифтера, ни консьержки, а соседей раз, два и обчелся. По крайней мере можно было не заботиться о посторонних глазах и ушах.

— Как поездка? — спросила я, закрывая дверь за Олива.

— С плеч долой.

Она сбросила прямо на пол модную нейлоновую сумку и, театрально закатив глаза, рухнула в кресло.

— Надо бы выпить!

Я налила ей водки со льдом и прокрутила накопленные на автоответчике послания. Внимательно прослушав их три раза подряд, Олива с точностью воспроизвела голос Моники.

— Ты хорошо знаешь французский? — полюбопытствовала я.

— Только ресторанный и постельный жаргон. Большего в этом городе и не требуется. — Она поднесла к уху воображаемую трубку и сказала так, как могла бы сама Моника: — «Алло, Джо! Что это ты насчет меня задумала?» — И расхохоталась.

— Ты прирожденная актриса!

— Как и каждая из нас. Ты тоже, конфетка, даже если понятия об этом не имеешь.

Я объяснила, что уже договорилась с адвокатом о встрече.

— Вот послушай, каков сценарий. Ты — Моника де Пасси, французская графиня. Недавно ты обручилась с одним чересчур крутым адвокатом по имени Нейт Натаниель. Пока ясно?

— Вполне.

— Этот самый Натаниель недолюбливает, но очень уважает того адвоката, с которым я договорилась о встрече. Так вот, причина, по которой ты решила к ней обратиться…

— Постой-ка! — встрепенулась Олива. — Что значит «к ней»? Выходит, адвокат будет женского пола?

— Именно так, и зовут ее Патриция Маккласки. Она тоже из крутых, очень умная, так что сделай одолжение, будь осмотрительнее.

— Чего-чего, а осторожности мне не занимать.

— Миссис Маккласки думает, что ты хочешь обсудить с ней специфику брачного договора в Америке. В конце концов, это естественно: ты — француженка, жених — американец… ну и прочее. Так вот, когда ты там окажешься, сначала дай ей возможность высказаться и ни в коем случае не перебивай. Пусть себе вводит тебя в курс дела на здоровье. Ясно?

— Вполне.

— Подлинная цель твоего визита — поставить подпись под завещанием, но миссис Маккласки об этом не подозревает. Этот вопрос должен встать в ходе вашего разговора, причем пусть она сама натолкнет тебя на эту мысль. Что-то вроде: «Надо же, а я и знать не знала… я как раз собираюсь в дорогу… жизнь чревата сюрпризами, и не всегда приятными… надо бы составить пробный вариант завещания… спокойствия ради… а нельзя это сделать прямо сейчас?!» И так далее в том же духе, а главное, с французским акцентом и парой-тройкой очаровательных обмолвок вроде bien sur и pardon. Как думаешь, справишься?

— Сладкая моя, да ведь это сущая ерунда по сравнению с тем, что мне приходилось вытворять!

— Раз так, остается обсудить одно маленькое обстоятельство. Ставить подпись сама ты не будешь.

— Это как?

— Ни в коем случае! — сказала я с напором. — Придумай какую-нибудь причину, по которой в данный момент не владеешь рукой.

— А вот это мне уже не ясно — не только вполне, но и на сотую долю.

— В Нью-Йорке действует закон, по которому можно и не подписывать завещание самому, достаточно в присутствии свидетелей дать адвокату словесное распоряжение к подписанию. Именно это тебе и предстоит. Как опытный адвокат, миссис Маккласки обязана знать этот закон, но если нет, дай задний ход, и позже мы попытаемся с кем-нибудь другим. Согласна?

— Согласна, но что, если эта Маккласки начнет расспрашивать меня о Натаниеле?

— Справедливо! Раз уж ты явишься обсудить брачный договор, могут возникнуть вопросы… — Я по привычке начала думать вслух. — Так, что такое Нейт Натаниель? Нечто среднее между Робертом Редфордом и Тедом Банди. Непобедимое обаяние снаружи и замашки палача внутри. Не то чтобы стоило рисовать его таким… вообще не нужно вдаваться в подробности. Будь уклончивой и старайся перевести разговор с личностей на общую картину. Насколько брачный договор защищает интересы женщины? Сделай вид, что тебя одолевают сомнения, и постоянно подчеркивай, что как раз поэтому твой визит должен остаться тайной от жениха. Ясно? Не имея возможности обсудить с ним ваш разговор, она не сумеет прощупать его позицию. Очень кстати то, что эти двое не выносят друг друга.

Глаза Оливы сузились, губы изогнулись в ехидной усмешке. Тщетно я старалась сохранить бесстрастное выражение. Эта женщина слишком много повидала, чтобы доверчиво проглотить выдумку насчет шутки, пусть даже злой. Быть может, уже в первый день она поняла, что я замышляю. Я окаменела в ожидании того, что Олива потребует увеличить вознаграждение. Но она воздержалась от этого, а я еще больше занервничала.

— Это прозвучит нелепо, я знаю, — осторожно начала я, — но… могу ли я доверять тебе?

— В каком смысле?

— Ну… например, что ты не донесешь в полицию?

— В полицию?! — Олива засмеялась. — Ну ты и скажешь! На этот счет, сладенькая, ты можешь не беспокоиться. На легавых у меня аллергия. Детектив, и то не могу смотреть — сразу покрываюсь сыпью. Кстати, а если эта дамочка попросит удостоверение личности?

— Чего ради? Наверняка она хорошо тебя знает по фотографиям в газетах. И потом, когда речь зайдет о завещании, вы уже успеете немного сблизиться. Главное, чтобы эта мысль пришла тебе в голову совершенно случайно, под влиянием услышанного. Ни в коем случае не обмолвись, что ты об этом уже подумывала.

— За это не беспокойся. Да и вообще для волнений нет никаких причин. Если хочешь, могу сляпать какое угодно удостоверение.

— Что, сама?!

— Нет, но один тип состряпает его для меня за один вечер. Поверь, это проще простого.

Я поразмыслила и решила, что не стоит искушать судьбу. Связаться с Оливой было само по себе рискованно и не хотелось вводить в игру еще одну темную лошадку.

— Не надо, — заявила я бескомпромиссным тоном. — Если миссис Маккласки вздумает спросить у тебя права, скажи, что держишь шофера. Думаю, дальше она копать не станет.

— Как хочешь, — сказала Олива, с подчеркнутым вниманием разглядывая лак на ногтях.

— Я должна взять с тебя слово, что больше никто не узнает о нашей проделке!

— Да не волнуйся ты так! — Она подняла взгляд. — Я не из тех, кто любит болтать. Ты нервничаешь потому, что первый раз берешься за опасное дело.

Она пыталась меня приободрить, но только сильнее встревожила. Как доверять компаньону, если он постоянно не в ладах с законом? Однако другого выхода все равно не было. Как говорится, когда ничего нет за душой, то и терять нечего. В конце концов, я наняла Оливу не для убийства Моники. Этой честью я не поступилась бы ни за какие деньги.

Глава 30

Когда планируешь убийство, поневоле приходится шевелить извилинами.

По силам ли мне лишить человека жизни? Способна ли я на это, даже точно зная, что не буду поймана?

Я размышляла о нравственном аспекте убийства, его влиянии на человеческую натуру и снова задавала себе извечный вопрос: как буду жить дальше с таким камнем на совести?

На оптовом рынке шел переучет товара. Я считала, ставила галочки, но думала о дяде Лэдди и тете Тилли, которую он столкнул из окна. Из всех родственников он нравился мне больше всего. Он не слишком походил на директора похоронного бюро, скорее на помешанного ученого со сверкающими глазами, высоким лбом и венчиком вечно взъерошенных волос. Дядя Лэдди обожал физику и преклонялся перед Альбертом Эйнштейном. Помню, как-то вечером мы сидели за ужином, и я, раскрыв рот, слушала рассказ о межзвездных путешествиях (его любимая тема). Рассуждая о том, что каждое действие можно описать математической формулой, дядя нарочно опрокинул стакан виноградного сока. На белой скатерти образовалось пятно, похожее на кровь.

— Так вот, Джоли Энн, когда человек будет способен математически описать весь этот акт, от падения стакана до полного высыхания пятна, он будет достаточно разумен, чтобы путешествовать среди звезд. Что скажешь?

— Интересно! — ответила я, так как и в самом деле находила интересным все, о чем он говорил, хотя мало что понимала.

— Вот тебе, Джоли Энн, один из уроков жизни. Обдумать самое простое, познать его и сделать выводы — в этом кроется великая мощь. Обычное пятно от пролитого сока, — продолжал дядя, тыча вилкой в кровавую лужицу со странным, отсутствующим видом, — может привести к знакомству с иными мирами.

— Но сначала мы получим разнос от мамы, — пошутила я. — Это же ее лучшая скатерть!

Дядя Лэдди, казалось, не слышал. Он все смотрел в никуда, потом вдруг пробормотал:

— Преступление — тоже пятно…

Не прошло и двух месяцев, как тетя Тилли упала из окна. Никто так и не сумел ничего доказать, а я… я ни словом не обмолвилась о том разговоре, хотя он навсегда запечатлелся в памяти и я не раз размышляла над ним.

Ставя галочку в графе «Торшер латунный «Афина» в ассортименте», я пыталась вывести формулу убийства Моники де Пасси от первоначальной идеи до осуществления. Именно там, в сумеречном складском помещении, до отказа набитом всевозможными осветительными приборами, я впервые поняла, что куда больше озабочена тем, как остаться безнаказанной, чем предстоящим убийством. Не важно, как и когда, но в сознании моем открылась дверь в ту темную комнату, где самые чудовищные желания воплощаются в реальные планы. Я переступила порог и в кромешной тьме свалилась в бездонную яму.

Единственное, что меня теперь занимало, — это надежный способ убийства.

Покидая склад, я случайно поймала свое отражение в запыленном зеркале — и не узнала энергичную, полную жизни женщину, что глянула на меня оттуда. Я расцвела, как ядовитый цветок.

Идеальное преступление — возможно ли это?

Я перебирала способы, тщательно изучая каждый. Так купальщица кружит у еще не прогретого солнцем пруда, то приближаясь, чтобы попробовать воду кончиками пальцев, то в нерешительности отступая. Первым, что пришло в голову, было огнестрельное оружие. Если судить по фильмам, пристрелить человека проще простого, нужно только как следует прицелиться. Я научилась стрелять еще в Оклахоме и впоследствии стала одной из немногих светских дам, что выезжают со своими мужьями на перепелиную и фазанью охоту. Однако раздобыть пистолет в Нью-Йорке не так-то легко, а от стрельбы чересчур много шума. Кинжал, дубинка и голые руки на шее — тоже не слишком перспективные орудия убийства, если учесть, как далеко продвинулась судебная экспертиза. Достаточно клочка волос, обрывка кожи, капельки слюны, и вот уже незадачливого преступника волокут за решетку.

Есть еще такая штука, как яд, чисто женское оружие. Некоторое время я посвятила изучению различных ядов и отдала должное телешоу о знаменитых отравительницах. Чтобы бить наверняка, нужна тяжелая артиллерия: что-нибудь вроде мышьяка. Им нетрудно разжиться, поскольку он входит в состав гербицидов. Мышьяк недаром прозвали «великим самозванцем» — он так ловко маскируется, что признаки отравления им можно принять за что угодно, даже за тяжелую форму гриппа. Весь фокус в том, чтобы скормить жертве нужную дозу в нужный момент. К сожалению, такой шанс может и не подвернуться, а яды имеют неприятное свойство время от времени не срабатывать.

По мере накопления информации я пришла к выводу, что наибольшую гарантию дает вовлечение в дело наемного убийцы: во-первых, нет никакой возможности логически проследить его связь с нанимателем; во-вторых, эти люди — мастера своего дела. Эдакий Цезарь от винтовки с оптическим прицелом. Пришел, увидел, замочил. Профессионал не оставляет следов и не совершает просчетов. Отлично, но как найти такого? Они не дают объявлений в газетах, не делают себе рекламы, не тусуются в каких-то общеизвестных местах. Их нельзя купить в магазине или заказать на дом. Иными словами, найти профессионального киллера — все равно что подыскать хорошего пластического хирурга: его имя по секрету сообщает вам лучшая подруга, которая уже пользовалась его услугами и осталась довольна результатом (то есть стала выглядеть не до нелепости молодо, а исключительно хорошо).

Увы, насколько мне было известно, никто из моих друзей никогда не искал наемного убийцу, а человек с улицы мог оказаться переодетым полицейским, шантажистом или, что еще хуже, недотепой.

Однажды вечером, все еще в процессе взвешивания возможностей, я включила телевизор и попала на «Справедливость по-американски», одно из моих любимых ток-шоу. Гостем на этот раз был Андре Кастор, известный театральный артист. Он обвинялся в том, что выбросил жену из окна. Кастор утверждал, что невиновен и что под влиянием депрессии она прыгнула сама. Да, он при этом был. Да, незадолго до этого они поссорились, и жена пригрозила разводом. Да, в случае развода она ощипала бы его, как цыпленка. Да, у него есть склонность к насилию. Нет, он ее не толкал и готов поклясться в этом хоть тысячу раз.

Кастор уверял, что его жена как раз потому и выбросилась из окна, что ссора и перспектива развода повергли ее в глубокую депрессию. Это было самоубийство.

Как выяснилось, прокурору не без труда удалось предъявить Кастору обвинение, невзирая на вопиющую очевидность фактов. Потребовалось два года, чтобы довести дело до суда. Все склонялось к тому, что будет вынесен обвинительный приговор, как вдруг чаша весов резко склонилась в сторону оправдательного: защита предложила суду сбивчивое письмо, написанное женой подсудимого примерно за неделю до смерти. Среди прочего там были такие слова: «Никто, кроме тебя, не подозревает, что от меня осталась только внешняя оболочка, а внутри все изъедено червями. Вот почему я жажду смерти каждый день и час!»

До той минуты благодаря усилиям обвинения погибшая рисовалась эдакой беспроблемной счастливицей, теперь же картина радикально изменилась. Как объяснил Билл Кертис, авторитетный ведущий ток-шоу, письмо произвело огромное впечатление на присяжных как свидетельство того, что миссис Кастор скрывала от всех свою истинную сущность и в самом деле могла совершить самоубийство. Это, а также тот факт, что никто не видел Кастора толкающим жену из окна, привели к его единодушному оправданию.

Ток-шоу меня обнадежило. В случае с Моникой я неминуемо должна была оказаться главной подозреваемой — ведь завещание было составлено в мою пользу. Однако если Кастору (человеку, который имел дерзость публично распевать американский гимн голым, с головы до ног в бычьей крови) удалось выйти сухим из воды, то почему бы не отвертеться и мне?

Понятно, что следующим вариантом, к которому я склонялась, стала возможность столкнуть Монику с чего-нибудь повыше. Так сказать, быстро и с гарантией. Но откуда именно и как ее туда заманить? Как-то не верилось, что она охотно последует за мной на крышу небоскреба, равно как и к распахнутому настежь окну с низким подоконником. Да и вообще не так просто столкнуть с высоты человека на десять лет моложе и в отличной физической форме, разве что застать его врасплох. Где именно? Терраса или балкон — самое подходящее место. Взять, к примеру, уединенный балкон моей бывшей квартиры. Балюстрада там достаточно низкая, карниз за ней, можно сказать, никакой. Ловкий вышибала сбросит оттуда жертву просто играючи. Вот оно, идеальное место для идеального преступления!

Я вообразила себе удобный и уединенный балкон в доме на Пятой авеню. Туда вели раздвижные двери без ручки, а внизу был глухой задний двор. Никаких окон напротив, особенно от подсобных помещений, где вечно кто-нибудь толчется. Однажды я сама лишь чудом не упала с этого балкона. Там даже не понадобится толкать Монику, довольно будет, чтобы она потеряла равновесие.

Перебирая минусы этого метода, я обнаружила, что их не так уж мало. Требовалось удачное сочетание множества отдельно взятых моментов: нужно добиться приглашения, оказаться наедине с Моникой в ее спальне, выманить ее на балкон, столкнуть оттуда без шума и криков и, наконец — что самое важное, — убраться с места преступления незамеченной, задолго до того, как будет обнаружено тело, чтобы впоследствии настаивать, что меня при этом не было.

Чем больше я думала, тем рискованнее казался план, так что не без сожаления пришлось от него отказаться.

Я вернулась к затее с отравлением, но на качественно новой ступени. Повышенная доза лекарства нередко тот же яд, а пока оно сработает, я успею исчезнуть с места действия. И вот тут мне вспомнился ротинал, полученный от Аннемари де Пасси. Поскольку я так и не выбросила пузырек, пилюли оставались в моем распоряжении, и что самое удачное, на наклейке стояло имя самой Моники. Сильнейшее средство трудно было и придумать. Если одна пилюля свалила меня почти на целый день, четыре или пять вычеркнут моего врага из списка живых. Надо только тщательно смешать их с тем, что отобьет привкус. Никто никогда не сумеет доказать, что это не было самоубийством, а уж возможность подсунуть ротинал непременно подвернется.

Получалось, что я все-таки набрела на идеальный способ отправить эту гадюку на тот свет. Это даже не будет убийство, думала я, это будет справедливая месть, в особенности за Мишеля де Пасси. Правосудие наконец осуществится — моей рукой.

Пока, однако, следовало посвятить все свое внимание завещанию. Если оно не будет должным образом заверено, убийство потеряет смысл, поскольку не принесет мне ничего существенного.

* * *

Во вторник утром я позвонила своему начальнику, гнусному типу по фамилии Арман, чтобы предупредить, что задерживаюсь. Он напомнил, что это будет четвертое опоздание за последний месяц. Я пропустила его ворчание мимо ушей — теперь, перед самым финишем, житейские мелочи теряли всякое значение.

Олива явилась чуть позже девяти, с антрацитово-черными волосами и стрижкой, как у Моники. Она снова поднялась по лестнице тяжело, с усилием. Глаза у нее совершенно заплыли.

— Я — «сова», — буркнула она в ответ на мой немой вопрос.

Чтобы привести ее в себя, пришлось приготовить кофе тройной крепости. Мое предложение помочь с одеждой было встречено словами:

— Отвали! Я собираюсь не на школьный бал.

Пока Олива переодевалась, я, вся на нервах, кругами ходила по гостиной с сигаретой в руке. Процесс преображения занял сорок пять минут, но когда Олива вышла из спальни в элегантном черном костюме и шляпке из моего гардероба, я застыла на полушаге. Она не просто выглядела как Моника (даже не «в точности как Моника»), она и была Моникой де Пасси, французской графиней, с ее обманчивой мягкостью и утонченностью манер. Это было подлинное чудо.

Я забинтовала ей правую руку, затем мы еще раз обсудили важнейшие моменты плана.

— Что ты сделаешь, как только там окажешься?

— Постараюсь ее очаровать, — усмехнулась Олива.

— Правильно. Будь обаятельной, безмятежной и при этом деловой. Упомяни, как высоко Нейт ценит ее способности. Можно к случаю пошутить… что-нибудь о том, что, знай он о твоем намерении обсудить контракт именно с миссис Маккласки, он бы застрелился… ну, ты понимаешь.

— Еще бы!

— Что потом?

— А это обязательно — перебирать все мелочи сто миллионов раз?

— Что потом?

— Ладно, ладно! Я дам ей некоторое время поговорить насчет брачных контрактов, потом ненавязчиво вставлю, что мне кое-что пришло в голову, и подниму вопрос завещания. Скажу, что уезжаю в поездку, ну и мало ли что. Когда она поддакнет, я упомяну, что собиралась по этому вопросу к другому адвокату, но теперь думаю, а зачем столько мороки, если можно убить двух зайцев сразу. Не может ли она помочь и посмотреть документ? Лучше всего было бы и подписать, но увы, моя рука…

— Допустим, она спросит, что с рукой.

— Отвечу, что ничего особенного, глупая случайность.

— Хорошо. Если я оценила ее правильно, она с радостью ухватится за возможность и сама предложит подписать документ за тебя. Такие не упускают случая состроить из себя всезнайку, особенно если клиент того стоит.

— Ну и месиво! Может, проще будет подписать эту чертову бумагу самой?

— Ни за что! Как раз этого ты не должна делать ни при каких обстоятельствах! Это только все испортит. Если она будет настаивать на удостоверении личности, завершай разговор и уходи.

— Ясно.

— Обаяние, но никакой фамильярности — вот что от тебя требуется. Если все пойдет по плану и завещание будет подписано, предложи ей оставить оригинал у себя, а сама возьми копию. Скажи, что ее опыт произвел на тебя впечатление и пусть она впредь представляет твои интересы, включая брачный контракт. Сейчас ты торопишься, но в самом скором времени зайдешь еще раз. Напомни, что все это строго между вами.

— Ты в самом деле думаешь, что она клюнет?

— Клюнет, но только если ты правильно сыграешь роль. Твой внешний облик известен всем по фотографиям. Ты обручена с ее давним знакомым и к тому же «стоишь» пару сотен миллионов. Да у нее слюнки потекут от такого клиента!

— Сколько-сколько я «стою»? — переспросила Олива.

— Много, — ответила я, раздосадованная обмолвкой.

Она откинулась в кресле, глядя на меня с холодным любопытством, и, помолчав, спросила:

— Знаешь, что происходит?

— Что?

— Сладенькая, ты забываешься.

— Послушай, если мой план осуществится, ты не пожалеешь, обещаю!

— Это уж будь уверена, — сказала Олива со смешком.

Я рассуждала про себя и пыталась понять, во что влипла, ослепленная ненавистью к Монике. Может быть, еще не поздно выйти из игры? И сама себе ответила: ни за что! Ради мести я готова нырнуть в бассейн с живой акулой.

В качестве последней предосторожности я наклеила на кончики пальцев Оливы кусочки прозрачной клейкой ленты. Так я могла быть уверенной, что на завещании не останется ее отпечатков.

— Разве их можно снять и с бумаги? — полюбопытствовала Она.

— Не знаю, но рисковать не собираюсь. Сама я печатала только в перчатках.

По взгляду Оливы я поняла, что моя предусмотрительность произвела на нее впечатление. Никто из нас уже не притворялся, что это всего лишь шутка, и мы обе хорошо понимали, на что идем. Возможно, я делала непомерно высокую ставку, доверяясь случайной знакомой, но лучше уж так, чем до конца жизни проклинать себя за трусость.

Оставшееся время я муштровала Оливу на предмет нюансов поведения Моники. Все-таки она поразительно легко ухватывала суть. Я посоветовала не слишком налегать на французский акцент и еще раз дала прослушать ей набор записей на автоответчике.

Прохаживаясь по гостиной, Олива произносила нужные фразы, улыбалась и кивала, а потом вдруг остановилась и повернулась, небрежно положив руку на бедро — одна из излюбленных поз Моники. Вся в черном, Олива воплощала собой смесь изысканной беспечности и затаенного зла, так свойственного той, кого изображала.

— Как я выгляжу, дорогая?

Пришлось — в который уже раз — напомнить себе, что это на самом деле не Моника.

У двери я протянула Оливе конверт с завещанием.

— Смотри не оставь как-нибудь ненароком отпечатков! И не подписывай сама, что бы ни случилось. Поняла?

— Я поняла уже на пятидесятый раз, а это сотый, — хмыкнула она, сунула конверт в сумочку и повернула руку ладонью вверх, пошевелив пальцами, чтобы напомнить о кусочках ленты. — А у тебя котелок варит! Оревуар, сладенькая.

Подмигнув, она вышла за дверь.

Глава 31

Для встречи с Моникой я собиралась особенно тщательно: надела рабочий костюм (дешевый, темный и невзрачный, но неплохо скроенный), прихватила сумку (ту самую подделку под «Шанель») и, конечно же, сунула ноги в удобные ботинки (не «хаш паппиз», но из той же оперы). Все это не могло остаться незамеченным. Сложности последних лет отразились на моей внешностью: фигура опять расплылась, цвет кожи испортился, ногти давно забыли, что существует такая штука, как маникюр, а волосы после многократной окраски в домашних условиях больше напоминали парик, чем естественную шевелюру. Не скажу, чтобы я выглядела непрезентабельно, но каждый, кто знал меня прежде, счел бы перемены разительными. Это было как нельзя более кстати — ведь Моника больше всего мечтала затмевать других. Показуха была ее второй натурой.

Ожерелье Марии Антуанетты коротало дни в морозильной камере на кухне. Чтобы добраться до него, пришлось расклеить пластиковую коробку для завтраков и развернуть несколько слоев упаковочной бумаги. Открыв футляр, я полюбовалась своим счастливым талисманом, что поблескивал в бархатном гнезде. Мне было больно расставаться с ним, даже зная, что это временная мера. Вместо того чтобы положить ожерелье в сумочку, я снова упаковала его и спрятала на прежнее место.

Некоторое время я бродила по квартире, то взбивая подушки, то проверяя, выключен ли свет, когда же наконец двинулась к двери, то вспомнила об одной важной детали. Нож для колки льда. Он так и лежал на столе, куда я выложила его, чтобы не забыть. Я завернула его в газету и положила в сумочку.

Теперь все было готово, требовалось лишь немного удачи.

Как обычно, я воспользовалась подземкой и прибыла на работу в половине одиннадцатого. Слава Богу, день выдался хлопотливый — это помогало отвлечься. Я приняла несколько заказов по телефону, в том числе один солидный: пять комплектов спальной мебели вишневого дерева в колониальном стиле для гостиницы в Нью-Гемпшире.

По дороге на обед я оставила в приемной конверт с моим адресом. Он не содержал ничего, кроме нескольких листов чистой бумаги.

— За ним придут, — сказала я секретарше, сочной блондинке с коэффициентом умственного развития ниже допустимого (она напряженно работала — наклеивала цветочки на свежий лак). — Мужчина. Просто передайте ему конверт.

— Мужчина? — заинтересовалась она, подняла голову и выдула мне в лицо пузырь розовой жевательной резинки.

— Да, дорогая, мужчина. Скорее всего шофер, значит, на нем будет униформа и картуз. Он подойдет и спросит, нет ли конверта на мое имя. Вот он, этот конверт. Видите, на нем написано: «миссис Джо Слейтер». Это значит я. Так вот, когда он спросит, отдайте конверт ему.

— Ага.

— И не вздумайте поехать в Сингапур.

— А?

— В Сингапуре за пузыри из жвачки сажают в тюрьму. Как раз поэтому я собираюсь перебраться туда на старости лет.

Ровно в одиннадцать пятьдесят пять я была на улице, там меня уже ждал старый добрый Каспер — в первоклассной шоферской униформе, у дверцы черного «мерседеса». Он был все тот же — непробиваемый, как бетонная стена. Мы обменялись рукопожатиями, причем я одарила его теплой улыбкой.

— Каспер, как приятно снова вас видеть!

— А мне — вас, миссис Слейтер, — сказал он, отворяя для меня дверцу «мерседеса».

Я устроилась на заднем сиденье, среди оттенков кофе с молоком и запаха новой кожи, и пока Каспер усаживался на свое законное место, заглянула в сумочку, чтобы убедиться, что нож еще там. Пока все шло хорошо. Как только машина тронулась, я завела светскую беседу.

— Ну, Каспер, как вам жилось в последнее время?

— Спасибо, миссис Слейтер, хорошо.

Мне показалось, что я слышу в его голосе меланхолический оттенок. Возможно ли, чтобы этот тупица не был в восторге от службы у Моники? Чтобы скучал по прежним временам?

— Давненько мы не виделись, правда?

— Да, мэм…

— Все хорошо?

— Неплохо.

Мы уже были почти на углу.

— Постойте, Каспер! Боюсь, я кое-что забыла на работе. Поворачивайте за угол и там остановите машину.

Каспер беспрекословно повиновался — привычка подчиняться мне за столько лет вошла у него в плоть и кровь. Я сделала вид, что роюсь в сумочке.

— Боже мой, как некстати! Я оставила в приемной важное письмо. Вас не затруднит дойти туда?

— Нисколько. Но, миссис Слейтер… как же я оставлю вас одну? Лучше объехать квартал и вернуться.

— Нет, это займет слишком много времени. Не думаю, чтобы кто-то побеспокоил меня в этом тихом переулке. Скажите секретарше, что пришли взять письмо на имя миссис Слейтер, и она отдаст его вам без проблем. Дело на пару минут, не больше.

— Хорошо, мэм. И минуты не пройдет, как я вернусь.

Судя по всему, Каспер не изменился. Его все так же легко было убедить в чем угодно. Должно быть, он был смущен тем, что переметнулся к моей обидчице, и обрадовался случаю искупить проступок небольшим одолжением.

Как только он исчез за углом, я достала из сумочки газетный сверток и сдвинула газету с острого конца (но не с рукоятки, за которую держалась, опять же из-за отпечатков). Затем я выскользнула из машины и огляделась, не видит ли кто. Переулок был пустынным, так что можно было без помех проколоть обе задние шины. Вся операция заняла двадцать секунд. Нож вместе с газетой полетел в урну, а я вернулась на свое место и только успела расслабиться, как вернулся Каспер. Ему потребовалось целых две минуты — более чем достаточно, чтобы, если надо, вывести из строя целую шеренгу «мерседесов».

— Большое спасибо! — воскликнула я и с пафосом добавила, пряча конверт поспешно, как нечто важное. — Вы мой спаситель!

Мы тронулись вторично. Машина тотчас клюнула задом.

— Ну вот! — расстроился Каспер. — Колесо спустило.

— Только не это! — Я схватилась за часы. — Что же теперь делать? Ведь я опоздаю!

Он остановил машину и пошел выяснять, в чем дело, а я, опустив окошко, следила за ним.

— Ну что?

Каспер поднялся с колен, одернул форменные брюки и развел руки с выражением полной растерянности.

— Спустили сразу оба колеса.

— Боже правый!

— Но как это могло случиться?

— Битое стекло? — предположила я.

Каспер внимательно оглядел проделанный нами отрезок в несколько метров.

— Стекла я не вижу. Миссис Слейтер, вы не заметили, никто не вертелся возле машины?

— Я думала о конверте и не смотрела по сторонам. Мне так жаль!

— Одно колесо я бы мог поменять и сам, но два сразу… Придется вызвать тягач. Работенка на целый день!

Что и требовалось, подумала я.

— Целый день?! Тогда я возьму такси.

Каспер бросился отворять для меня дверцу.

— Извините, миссис Эс.

Когда-то меня называли так каждый день, и сейчас я поняла, как сильно недоставало мне этого все последние годы.

— Это не ваша вина, Каспер, и вам не за что извиняться. Жизнь непредсказуема. — Я помолчала, как бы в приступе легкой ностальгии по прошлому. — А помните, как мы засели на скоростном шоссе с Лонг-Айленда в Саутгемптон и как я помогала вам менять колесо?

— Еще бы, мэм!

— То-то были золотые денечки, верно?

— Верно, мэм, — подтвердил Каспер, понурившись.

— Что ж, приятно было повидаться, пусть даже мельком, — вздохнула я и мимолетно коснулась его локтя.

— Миссис Слейтер, я страшно сожалею… обо всем.

Судя по тому, каким угрюмым был тон, в виду имелся всеобъемлющий закон подлости, а не только спущенные шины.

— Я тоже сожалею, Каспер, и очень вам благодарна. Не могли бы вы известить графиню, что я заеду за ней в такси?

— Сейчас же этим займусь, мэм.

Садясь в такси на Третьей авеню, я с удовлетворением думала о том, что Каспер выведен из игры на весь этот день, то есть уже не сможет поклясться под присягой, что Моника не была у адвоката и не подписывала завещания. Он просто не будет знать, где она была, когда и с кем.

Первая задача была с блеском решена. Наступал черед второй.

Пришлось подождать, пока Моника соизволит спуститься. Я воспользовалась этим, чтобы немного поболтать со старым швейцаром Патом, ирландцем по происхождению (его вид придавал зданию допотопную солидность Старого Света). Мы не виделись со дня вечеринки, на которой я плеснула Монике в лицо шампанским. В белых перчатках и форме с золотым позументом, Пат казался живым анахронизмом. Вряд ли хоть один швейцар в Нью-Йорке так гордился своей должностью, как он.

— Рада снова вас видеть, дружище Пат. Как дела?

— Не жалуюсь. А у вас?

Задушевно заданный вопрос заставил меня заново осознать, как ужасно я теперь выгляжу.

— Неплохо, Пат, неплохо.

— Неисповедимы пути Господни, — заметил он с убежденностью доброго католика. — Нам всем вас очень недостает, миссис Слейтер. Все уже не так, как прежде. Жильцы теперь считают ниже своего достоинства знать имена персонала. Я мог бы вам такого порассказать!..

— Все течет, все меняется.

— Только не к лучшему. Понаехало народу, без которого лично я бы с радостью обошелся. Строят из себя леди и джентльменов, а на деле — кто их разберет? — Пат встрепенулся и заметил с едкой иронией: — Похоже, ее пресветлая милость графиня вот-вот изволит перед нами предстать.

— Как вы догадались?

Он молча указал мне за спину. Я обернулась и увидела комнатку, набитую электронным оборудованием. В том числе там были шесть экранов, на которых виднелись зернистые черно-белые изображения разных частей нижнего этажа: входной и задней дверей, вестибюля, лифта. Сбоку находилась панель управления с тумблерами, кнопками и лампочками. Одна лампочка мигала.

— Квартиру девять «эф» ограбили примерно год назад. Пришлось установить систему слежения. Лично для меня это прямо-таки гвоздь в… вы знаете в чем. Ничего уже нельзя сделать просто так, все нужно программировать! Правда, можно определить, откуда спускается лифт. Вообще говоря, я не против такого новшества, учитывая, что здесь обосновалось столько сброда.

Это была неприятная новость. Теперь я уже не могла и надеяться незаметно выскользнуть из здания.

Тем временем лифт остановился, дверь открылась, и вышла Моника, вся в черном. Я поздравила себя с тем, что остановилась именно на этом цвете для Оливы. Вид у Моники был блестящий, почти в буквальном смысле как у змеи, что скользит через осоку к берегу. Высокие каблуки так энергично и целеустремленно цокали по мрамору пола, что я еще раз спросила себя, по силам ли мне уничтожить такое создание.

Мы с Патом стояли в ожидании почти у самой двери. Приблизившись, Моника по-европейски коснулась моей щеки поцелуем, и я ответила тем же исключительно ради Пата (что, если однажды ему придется рассказать об этой встрече со свидетельской скамьи?).

— Как глупо вышло с машиной, — заметила Моника и небрежно бросила швейцару: — Мне потребуется такси!

Пат адресовал мне красноречивый взгляд типа «что я говорил?». То, что он едва терпит Монику, согрело мне сердце.

— Снова вместе, Джо, — сказала та, когда мы уже были в такси. — Совсем как в былые времена.

— Не совсем, — возразила я с бледной улыбкой. — Но я вижу, у тебя все в полном порядке. Выглядишь потрясающе.

— Правда? — Она произнесла это почти как утверждение. — Пожалуй, немного утомлена. Вчера пришлось побывать на долгом и нудном ужине.

— Где? — не удержалась я.

— У Лаури.

— Ну и каково в совете директоров?

— Скучно, но сказочно.

— Разве? Ты в самом деле находишь, что заседания скучны? Вот уж никогда бы не подумала…

Моника повела плечами и сменила тему.

— Как вспомню, сколько ты натерпелась, сердце так и разрывается! — сказала она липким, как патока, голосом. — Я тебе глубоко сочувствую. Есть какие-нибудь хорошие новости?

— Нет. Сделай одолжение, не касайся этого, — пробормотала я, встревоженная тем, что вымышленная болезнь успела совершенно вылететь у меня из головы.

Остальную часть пути мы ехали в молчании.

Глава 32

Около часу дня мы с Моникой вошли в кафе «У мопса». Здесь всегда было как-то особенно уютно благодаря цветным фотографиям собак по стенам, белым передникам официанток и длинным скамьям с кожаной обивкой. Метрдотель лично усадил нас за круглый стол в передней части зала, у панорамного окна, то есть на самом престижном пятачке зала (по крайней мере для тех, кому не все равно, где сидеть). Меня порадовало не только то, что он меня еще помнит, но и возможность попасться на глаза какой-нибудь завзятой сплетнице.

Я заказала стакан белого вина, а Моника — минеральную воду перье. Я расценила это как верный признак интенсивной светской жизни. В том кругу, где она теперь вращалась, за популярность расплачиваются отказом от маленьких удовольствий. Сомнительное внимание папарацци вынуждает женщину свести спиртное к минимуму, а то и вовсе забыть о нем. Я годами не прикасалась к алкоголю, пока мы с Люциусом бывали в свете (зато теперь только и делала, что смотрела в стакан).

— Посмотрим, нет ли на дне какой истины, — заметила я, когда принесли заказ.

Моника даже не улыбнулась. Я совсем забыла, что у нее плоховато с чувством умора. Когда подали еду (мясной пирог, фирменное блюдо заведения), она не сразу принялась за свою порцию, а некоторое время ерзала по скамье, стараясь заглянуть в каждый уголок зала.

Ленч оказался для меня занимательным во многих отношениях сразу. В прежние времена Моника таила от меня важный секрет, поэтому ее речи, манеры, шарм — все было тонко рассчитанным и насквозь фальшивым. Она пребывала на сцене, а я простодушно внимала ей и верила каждому слову. Теперь мы поменялись ролями, вот почему мне не составило труда быть до тошноты любезной и покладистой. Моника переняла от меня стиль, а я от нее — наглость и теперь кривлялась вовсю, изображая прежнюю Джо, наивную, как ребенок.

Сторонний наблюдатель решил бы, что мы едва знакомы и лишь пытаемся завязать отношения. За едой мы говорили только о светской жизни: где Моника бывает, кого видит, что планирует. Обсудили наших общих знакомых, причем я узнала много нового и занятного. Это было очень кстати, ведь я так долго была за пределами светского общества, что совсем потеряла с ним связь. Зато Моника вполне усвоила искусство сплетни и взахлеб делилась со мной последними новостями. В числе прочего выяснилось, что Дик Бромир выпутался и был теперь вне опасности.

Постепенно мне удалось перевести разговор на дела домашние. Я осведомилась, каково иметь сразу два места жительства, и Моника с готовностью пустилась в рассказы о Пятой авеню и Саутгемптоне. Выходило, что часть моего бывшего персонала, в том числе садовник и повар, взяли расчет. Это позволило ей к слову вставить, что «хорошей прислуги теперь не найти».

Моника говорила, а я жадно впивала информацию о том, кто у нее работает, какие имеет обязанности, когда приходит и уходит — особенно в нью-йоркской квартире. В скором времени это должно было мне пригодиться. Например, я узнала, что Моника не любит держать прислугу прямо в квартире и потому сняла для двух своих горничных, сестричек из Сальвадора, комнатку из числа подсобных помещений, где ютился обслуживающий персонал здания: ремонтники, мойщики окон и тому подобное. Одна из сестер каждое утро в половине девятого приходила подать ей завтрак.

— Ты же знаешь, я не в состоянии проснуться, пока не выпью кофе с молоком. Эта девица — полная идиотка, но кофе варит такой, что ложка стоит, и квартиру вылизывает чуть ли не языком.

— Повезло! Помнится, я звонила тебе, и трубку взял какой-то англичанин. Очень внушительный голос.

— А, это Трейвис, в прошлом дворецкий у кого-то из королевского семейства. Я пыталась расспросить, но он отмалчивается. Вообрази себе, подписал обязательство о неразглашении. Я заставила его подписать такое же. Он просто находка!

Как оказалось, Трейвис появлялся в квартире не раньше десяти. Антея, секретарша с чирикающим голосом, приходила в час дня, а новый повар и вовсе вечером, кроме тех случаев, когда кто-то бывал приглашен на ленч.

Складывалось впечатление, что Моника и впрямь, как мечтала, достигла вершины мира и теперь она выше таких приземленных чувств, как досада, зависть и мелочность. Однако чем дальше шел разговор, тем больше в нем появлялось словесных колючек. Поначалу редкие и довольно безобидные, они становились все острее, пока за десертом Моника не впала в откровенную агрессивность. Мы как раз говорили о Саутгемптоне, когда она вдруг заявила:

— Ненавижу воспоминания о том лете! Это было ужасно! Все помыкали мной, в том числе ты, Джо.

— Я?!

— А разве нет? Я бы даже сказала, особенно ты!

— Каким образом?

Я была совершенно сбита с толку. С моей точки зрения, я носилась с Моникой больше, чем с кем бы то ни было.

— Ты видела во мне служанку! Мне приходилось отвечать на звонки, разбирать твои дела.

— Но ведь ты сама предложила мне помощь в награду за гостеприимство! По крайней мере я так это поняла.

— Я не собиралась быть девочкой на побегушках, а этим-то и кончилось, — заявила Моника, пылая негодованием.

Что это, очередное притворство? Или она в самом деле расценила мое радушие таким образом? Я не знала, что хуже.

— Ты воспользовалась тем, что я бедна и что у меня в Америке никого нет! — возмущалась Моника. — Ты бы никогда не посмела так обращаться с Бетти или Джун, потому что они тебе ровня! Ты самым бессовестным образом извлекала личную выгоду из моей жизни у вас! Признай это!

Я не могла поверить своим ушам. Никогда еще мне не приходилось сталкиваться с таким законченным свинством. Женщина, под моей кровлей раздвигавшая ноги для моего мужа и позже ограбившая меня до нитки, теперь бросала мне в лицо обвинения. К счастью, мне удалось не потерять самообладания. Вместо того чтобы напомнить, что это Люциус задумал ввести ее в наш дом в качестве секретарши, то есть в какой-то мере девочки на побегушках, я просто молча ждала, когда она выдохнется. Это случилось не сразу.

— О, я помню всех, кто обошелся со мной пренебрежительно! Когда-то ты любила повторять: «Можно забыть о самой услуге, но не о том, что она была оказана». А я думаю, помнить нужно все! И я помню, ты уж мне поверь… хотя и не таю зла, даже против тебя, Джо. Если любой из моих обидчиков умрет, я приду на похороны, словно он был мне дорог.

Я внимала этой бессвязной тираде, не зная, что и думать. Моника пыталась доказать свое — но не мне, а тому, кто, невидимый, присутствовал рядом. Передо мной как бы заново проигрывалась давняя драма — возможно даже, драма детских лет. Внезапно меня осенило нечто очень странное: кошмар, через который мне пришлось пройти, был чем-то вроде ритуальной мести, а я просто подвернулась под руку как воплощение прошлого. И что хуже всего, не все из задуманного удалось. Топор войны так и не был зарыт. Расправившись со мной, Моника не примирилась с прошлым.

— Знаешь, Джо, я ведь тогда в самом деле к тебе привязалась, — говорила она, — а ты… ты предала мои чувства своим откровенным снисхождением. Скажи, ты ведь понимаешь это?

— Я вижу все иначе. Жаль, что у нас разные точки зрения.

Мои возражения не могли пробиться сквозь оболочку самовлюбленности и эгоцентризма. Для Моники весь окружающий мир был только зеркалом, в котором она могла любоваться своим отражением. Пришлось и дальше выслушивать это бесконечное нытье. Когда подали кофе, я была уже совершенно опустошена. Чтобы хоть немного взбодриться, пришлось всыпать туда три ложки сахару. Тут Моника наконец вспомнила об ожерелье.

— Оно осталось дома, — ответила я.

— Что?! — воскликнула она в полный голос.

За соседними столами оглянулись.

— Я не отважилась взять его на работу. И потом, мы договорились заехать ко мне после ленча.

— Разве?

— Значит, я что-то путаю.

— Договор был такой: я приношу чек, а ты — ожерелье, — процедила Моника. — Чек у меня с собой!

— Прости, ради Бога! В последнее время я немного рассеянна. Так ты хочешь ожерелье или нет? Если да, идем ко мне домой.

— Не могу. У меня встреча!

— Когда? — спросила я, холодея.

— В половине третьего.

Вот несчастье! Как раз в это время Оливе предстояло войти в контору миссис Маккласки.

— А что за встреча? — уточнила я, глотнув переслащенного эспрессо, чтобы не сидеть с вытянутым лицом. — Нельзя ее немного отложить?

Моника порылась в сумочке и достала крохотный мобильный телефон, больше похожий на пудреницу. Нажав только одну кнопку, она поднесла его к уху: в памяти этот абонент имел наивысший приоритет. Я заказала еще кофе, слушая шепот Моники:

— Нейт, дорогой, я немного задержусь… точнее не знаю… не позже половины четвертого… да… да… нет, мы встретимся прямо там… разумеется, расскажу, как же иначе… я тоже… прекрасно, дорогой! — Она спрятала телефон и пояснила. — Это был Нейт.

— Я так и поняла. Кстати, когда венчание?

— Точная дата еще не определена. Сегодня мы как раз встречаемся в «Пирсе», чтобы выбрать кольцо.

— Ни даты, ни кольца… а в газетах писали, что скоро свадьба!

— Хотелось самой выбрать кольцо, да вот все никак не подберу. На этот раз пусть будет не с бриллиантом, а с изумрудом.

Я отметила «на этот раз», но не подала виду.

— Говорят, изумруд в обручальном кольце приносит несчастье.

— Кто говорит? Наверняка только те, кому изумруды не по карману!

Между тем я взвесила это новое осложнение и, как уже бывало, пришла к выводу, что оно может пойти мне скорее на пользу, чем во вред. Если Нейт все же возьмется оспаривать завещание и сумеет довести дело до суда, то вынужден будет признать, что в указанный день Моника звонила ему и предупреждала, что задержится. Разумеется, она расскажет ему, что из кафе мы поехали ко мне домой, но доказать он ничего не сможет, потому что я под присягой поклянусь, что сразу после ленча она простилась со мной и отправилась на какую-то важную встречу.

Я представила себя на свидетельской скамье и слышала собственный голос: «Точно не знаю, но речь шла о каком-то адвокате…»

Чтобы выгадать больше времени, я поторопила официантку со счетом. Моника заплатила картой, я — наличными (я почти забыла, как выглядит кредитная карточка). Где-то около двух мы двинулись к выходу из кафе и на пороге столкнулись с Бетти и Джун, которая не слишком мне обрадовалась: она все еще живо помнила историю с неудачными торгами. Иное дело Бетти. Одолженные мне десять тысяч давно вылетели у нее из головы, судя по теплой улыбке, которой она меня одарила.

— О, сладкая парочка! — неудачно ляпнула она.

— Привет, Бетти, Джун! — сказала я.

Моника, поскольку ей так и не удалось по-настоящему сблизиться с моими бывшими друзьями, буркнула что-то маловразумительное и поспешила прочь. Я склонилась к уху Джун и прошептала:

— Я тебе такое скажу — не поверишь! Жди звонка.

Мы разошлись, и Бетти с Джун направились в кафе, на ходу обсуждая последний званый ужин. Я хорошо знала этот вид беседы. Он начинался за здравие, а кончался за упокой — едкой критикой хозяйки дома. Я шла за Моникой, вне себя от радости, что судьба послала нам именно этих двух глашатаев любого мало-мальски занимательного события.

Помимо этого, я выбрала кафе «У мопса» потому, что оттуда можно было добраться до моей квартиры пешком. Пока мы шли, я украдкой оглядывалась, нет ли свидетелей. Все было чисто. Мы без помех добрались до парадного.

Моника, неэлегантно пыхтя, последовала за мной на верхний этаж.

— Поверить не могу, что ты здесь обитаешь!

— Осторожно, ступеньки ветхие! Держись за перила.

Как и в случае с Оливой, я была благодарна судьбе за отсутствие консьержки. Нас никто не видел.

Когда до моей площадки оставалось несколько ступенек, я разыграла обморок: пошатнулась и сделала вид, что падаю. Как бы в попытке удержать равновесие, я схватилась за перила — как раз там, где на них лежала рука Моники, — и точно рассчитанным движением вонзила в нее острый край колечка от ключей, которое накануне слегка разжала.

Моника с криком схватилась за руку. Я выпрямилась, причем не без труда: этот акт сознательного насилия потряс меня уже до непритворной дурноты. Сквозь шум в ушах пробились стоны Моники. Я увидела у нее между пальцами кровь.

— Боже мой! Мне так жаль, мне так жаль!

— Черт! — процедила она сквозь зубы. — От тебя одни неприятности! Что ты мне воткнула? Нож?

— Моника, ради Бога, не говори так! Это всего лишь колечко от ключей! Я не хотела, я… все эти лекарства… они влияют на координацию движений!

— Надеюсь, у тебя есть бинт?

Моника заглянула под пальцы. Похоже, первоначальный шок миновал, и она поняла, что ничего страшного не случилось.

Я отперла дверь, пропустила ее вперед и махнула в сторону кухни.

— Туда!

Моника застыла сразу за порогом, совсем забыв о раненой руке, и медленно обвела взглядом жалкий интерьер квартиры. Я избавилась от большей части коробок и навела сравнительный порядок, но даже капитальный ремонт не сумел бы замаскировать того, что это трущоба.

— Джо, я и не подозревала!..

— Это всего лишь первое впечатление, на самом деле все не так плохо. Человек ко всему привыкает.

— Только не к такому! — сказала Моника себе под нос.

Я сделала вид, что не слышу, и повела ее на кухню.

— Большая часть человечества сочтет эту квартиру вполне подходящим жильем, — заметила я, открывая холодную воду (отчего-то мне показалось уместным выступить в защиту своего теперешнего обиталища). — Подставляй руку!

Когда струя ударила по ране, Моника зашипела и поморщилась. На тыльной стороне ее руки виднелась глубокая царапина, а вокруг все припухло.

Я еще раз повторила, что мне жаль, нисколько не покривив при этом душой. Вообще говоря, я не могла поверить, что сделала это. Бинтуя руку Моники таким же бинтом, что и Олива, я не могла отогнать воспоминание о случившемся на лестнице.

Затем я предложила ей сесть в кресло, и Моника опустилась в него медленно, как одурманенная. Она и выглядела именно так: приоткрытый рот, пустой взгляд. Про себя я назвала это передозировкой жестокой действительности.

— Мне очень жаль… — начала я.

— Хватит извиняться! — вдруг прикрикнула она. — Ты мне действуешь на нервы!

— Хочешь чего-нибудь? Воды?

— Принеси наконец ожерелье. Господи, не хватало мне еще шрама! Хорошо, что обручальное кольцо носят на левой, иначе… воображаю, как бы я его сегодня примеряла… Забирай свои деньги!

Левой рукой она достала из сумочки чек и бросила на столик.

— Сейчас.

Я вернулась на кухню и полезла в холодильник.

— Только не говори, что держишь ожерелье там! — крикнула Моника из гостиной.

— Это ничем не хуже сейфа. Взгляни!

Она неохотно выбралась из кресла, подошла и с довольно угрюмой усмешкой следила, как я открываю коробку для завтраков, как разматываю бумагу. Когда сафьяновый футляр оказался у нее в руках, Моника воскликнула: «Какой холодный!» Но при виде ожерелья все забылось. Глаза ее вспыхнули.

— Fantastique!

— Ты все еще хочешь его приобрести? Я не настаиваю, ты знаешь.

— Что за вопрос?! Я столько об этом мечтала!

— Так примерь.

— Нет времени…

— Это ненадолго. Неужели ты просто спрячешь его?

Моника бросила взгляд на часы и заколебалась.

— Ну же! — искушала я.

— Тогда скорее!

Для полноты эффекта сбросив жакет, она позволила мне застегнуть на шее замочек ожерелья (ей самой все равно не управиться бы одной рукой). Разумеется, я не торопилась. Мы постояли в спальне, перед зеркалом гардероба, единственным, где можно было увидеть себя в полный рост. Моника расстегнула несколько верхних пуговок блузки и принимала одну позу за другой, восхищаясь игрой камней.

— Великолепно, великолепно! — повторяла она сияя. — Подлинно королевское украшение!

Надо признаться, и я восхищалась — если не самой Моникой, то ожерельем у нее на груди. Снимая его, я постаралась растянуть этот процесс подольше.

— Что ты копаешься! — нервничала она. — Мне давно пора бежать!

Наконец ожерелье перекочевало в футляр, а футляр — в сумочку. Моника при этом морщилась (очевидно, ранка еще болела).

— Возьмешь такси? — полюбопытствовала я как бы между прочим.

— А здесь это возможно?

— На твоем месте я дошла бы до Лексингтон-авеню.

Я сказала это с дальним прицелом — чтобы никакой таксист не мог потом утверждать, что Моника села к нему машину у моего дома. Проводив ее, я выждала пару минут, потом выглянула снова. Ни одного желтого пятна в потоке машин. Судьба по-прежнему была на моей стороне. Я видела, как Моника идет к перекрестку. Постояв там, она продолжила путь, видимо, решив пешком добраться до «Пирса», который был всего в паре кварталов.

Провожая ее взглядом, я размышляла над тем, насколько удачно прошла другая, параллельная часть плана.

Глава 33

По дороге на работу, желая создать себе алиби, я заглянула в «Блуминдейл», а затем в банк, где положила деньги на свой счет. У меня не было и тени сомнения, что первым делом Моника расскажет Нейту, что произошло в этот день между ней и мной. Я собиралась упорно отрицать все, что касалось ее визита ко мне домой. Официальная версия была такова: «Моника принесла чек, а я — ожерелье. Мы обменялись, потом немного поговорили. Она сказала, что хочет кое-кого повидать, и позвонила Нейту предупредить, что задержится. Сразу после этого мы распрощались, и я отправилась за покупками».

Если надо, я готова была поклясться на Библии, что понятия не имею ни о какой травме. «За ленчем ее рука была в полном порядке!»

В тот день я задержалась на работе допоздна, с одной стороны, чтобы задобрить начальника, с другой — из страха остаться наедине с собой. Я все еще не могла поверить в то, что совершила. Хотя эта маленькая жестокость была существенной деталью плана, я не хотела вспоминать, как поранила Монику. И вот как раз это меня беспокоило. Если даже такая малость лежит на совести тяжким грузом, как я намерена совершить убийство? Слава Богу, существует ротинал! Он сделает это за меня.

А пока был самый подходящий момент заронить зерно новой сплетни — пусть длинные языки высшего общества для разнообразия поработают на меня. Я позвонила Джун, этой патологической болтушке. Холодок в ее тоне растаял сразу, как только я намекнула на сочный кусочек информации, которым собираюсь с ней поделиться. Разумеется, для начала я взяла с Джун слово держать все в строжайшем секрете (примерно то же самое, что взять с воробья слово не чирикать).

— Могила?

— Могила, могила! — выдохнула она, изнемогая от любопытства.

— Так слушай! — Я понизила голос. — Когда мы с Моникой сегодня были «У мопса», она призналась, что…

— Беременна?! — ахнула Джун.

— Да нет! Неизлечимо больна.

— Что?! — Несколько мгновений длилось потрясенное молчание. — Шутишь! А что у нее?

— Она еще не знает, но подозревает, что это…

— Рак! — крикнула Джун. — Что же еще? Сейчас это сплошь и рядом. Просто эпидемия какая-то! Она, конечно, уже была у врача?

— Вот именно, что не была. Она до смерти боится, что ее страхи подтвердятся.

— Скажи, пусть немедленно обратится к хорошему врачу! Чем раньше ей поставят диагноз, тем больше надежды. Помнишь мой шрам? — Джун имела в виду шрам на груди, где ей вырезали опухоль в начальной стадии. — Надо бы Монике записаться в мой кружок «Пережившие рак». Мы поможем ей справиться с болезнью.

— Я уже посоветовала ей одного хорошего доктора, но не уверена, что она пойдет.

— Ничего удивительного! Она же француженка, а французские врачи — настоящие коновалы. Когда мы с Чарли отдыхали в Провансе, они чуть не отправили его на тот свет: прописали от фарингита ингалятор на кортизоновой основе. С него беднягу Чарли раздуло, как — баллон! — Джун помолчала, пораженная неожиданной мыслью. — Знаешь, а странно, что из всех своих знакомых Моника сказала это именно тебе… Мы с Бетти до сих пор не можем опомниться от того, что видели вас вдвоем. Ты же знаешь Бетти! Она сказала: «Гитлер и Черчилль за круглым столом!»

— Если честно, мне кажется, что Монику мучает совесть. Ты не представляешь, как ласково она держалась со мной за ленчем. Совершенно как в прежние времена! Несколько раз повторила, что как-нибудь воздаст мне за все пережитое. Уж не знаю, что имелось в виду, но эта неожиданная перемена как-то… как-то тронула меня. Жаль Монику.

— Джо, ты само великодушие!

— Что ты! Просто когда она сказала, что неизлечимо больна и что это, быть может, расплата свыше…

— Она так и сказала?!

— Слово в слово.

— Кто знает, — вздохнула Джун. — Может, и расплата.

Закончив разговор, я знала, что в самом скором времени слухи о неизлечимой болезни графини де Пасси и о том, что мы с ней снова на дружеской ноге, обойдут весь наш круг.

Олива появилась у меня около восьми вечера. Она выглядела совершенно неузнаваемой в короткой юбке-стрейч, облегающем свитере и белокуром парике. Я сочла за лучшее не задавать лишних вопросов и просто принесла ей мартини, который держала наготове в холодильнике. В обмен она протянула мне бумажный пакет с костюмом и шляпкой.

— Как все прошло?

— В лучшем виде.

Она устроилась на диване, а я, едва сдерживая любопытство, присела на краешек кресла. Наступило молчание.

— Ну, рассказывай! — не выдержала я.

Олива не подала виду, что слышит этот крик души. Отставив стакан, она не спеша закурила.

— Малышка Маккласки и в самом деле головастая баба, — заметила она наконец.

— Ну и?..

— Я проделала все, как мы договорились. Ты сама-то была у нее в конторе?

— Нет.

— У нее там сплошь бонсаи — ну, ты знаешь, такие деревца-недоростки, в точности как настоящие. Похожи на нее как две капли воды. Еще там подборка оккультных предметов какого-то индейского племени. Каждую зиму она выезжает на Таос, а на рабочем столе, в пластиковой клетке, держит живого скорпиона по имени Фред. Говорит, поймала его у себя дома. Это вроде бы ее второе «я». Да, и еще у нее на стене висит фотография с личным автографом. Угадай чья!

Я отмахнулась — это было мне глубоко безразлично.

— Оперного певца… как же его?.. черт, забыла! Такой смазливый… нет, не помню.

— Как все прошло?!

— Спокойно, сладенькая, спокойно. Держи себя в руках. Хорошая актриса ценит красивые декорации. Так вот, ты советовала очаровать ее, и я, мать твою, постаралась! Да так, что чуть не нарвалась на объяснение в любви с первого взгляда. Ты знала, что она лейсба?

Я испустила вздох досады. Олива, хмыкнув, перешла к делу:

— Между прочим, она с ходу поинтересовалась, что у меня с рукой.

— А ты?

— Как и было задумано, уклонилась от ответа. «Нелепая случайность, не стоит внимания». Тогда она усадила меня и втянула в светскую беседу обо всем на свете. Вопросов задала не меньше сотни, в том числе насчет Нейта.

— Как же ты выкручивалась?

— Помаленьку. Подала дело так, что Нейт, мол, отличный парень, но есть в нем эдакая неприятная струнка, которая и вызывает у меня подозрения. Я, мол, хочу определенных гарантий. Короче, общие слова, как в гороскопе. От кофе я отказалась, от сигареты тоже — не хотелось оставлять ей на память образец слюны, тем более при полном отсутствии отпечатков пальцев.

— Обо мне она не упоминала?

— Ни словом.

— Вот и хорошо.

— Потом мы наконец перешли к брачному контракту. Поверь, эта крошка знает свое дело. Заявила, что брак с мужчиной — петля на шее женщины. Короче, некоторое время я ее с интересом слушала, потом начала поглядывать на часы и в конце концов сказала, что время поджимает. Начала подниматься, сделала вид, что кое-что пришло в голову, и выложила ей все то, что мы так долго репетировали: поездка, завещание. Сказала, что не знаю, к кому с этим обратиться. Не посоветует ли она? Она так и прыгнула на приманку. Предложила оформить это дело заодно, раз уж я там. Я едва успела кивнуть, как, будто из-под земли, появилась еще куча народу, и наше дельце было обделано быстро и без проблем.

— И без удостоверения личности?

— Точно.

— Она прочла завещание?

— Бросила взгляд в ту часть, где стоит имя душеприказчика, наверняка чтобы убедиться, что это и в самом деле Нейт. По-моему, она втайне злорадствовала: я же сказала, что он не одобрит моего поступка, и несколько раз повторила, что визит должен остаться в тайне. Кроме нее, было еще трое, и все мы сидели за симпатичным круглым столом. Меня спросили, действительно ли я Моника де Пасси и проживаю по адресу: Пятая авеню, восемьсот пятнадцать. Я ответила: «Да, да, мадам!»

— Не шути так!

— А ты расслабься. К тому времени это была пустая формальность. Я ее совсем заморочила, ты уж поверь. Еще меня спрашивали, известно ли мне содержание завещания. Я ответила: конечно, ведь я его и составила. Затем эта Маккласки попросила дать одному из тех троих указание подписать бумагу от моего имени. Я дала. Он подписал. Другие двое подписались как свидетели. Эти трое попрощались и исчезли. Маккласки спросила, не желаю ли я оставить завещание у нее в конторе на хранение. Я сказала: отличная мысль! Мы вернулись к брачным контрактам. Не против ли я, если она прямо сейчас набросает для меня контракт в общих чертах? Я сказала, что должна бежать, но свяжусь с ней при первой же возможности. И ушла.

— В котором часу?

— В три сорок.

— Хорошо. Великолепно!

— Всегда к вашим услугам. О, чуть не забыла! Тебе понравится. Перед самым моим уходом она сказала, что несколько месяцев назад видела меня на одном вечере и как раз с твоим приятелем Натаниелем.

— Да что ты!

— Ей-богу! Сказала, что для нее большое удовольствие снова меня видеть. А теперь, конфетка, выкладывай денежки.

— Сначала копию завещания!

— Сначала деньги.

Я передала ей серый конторский конверт с пятью тысячами долларов в стодолларовых купюрах. Олива достала пачку, лизнула указательный палец и пересчитала деньги, пожалуй, быстрее, чем счетный автомат. Похоже, крупная сумма была ей не внове.

— Ты работала в банке? — не удержалась я.

— В казино, — был ответ.

Она разделила деньги пополам, скатала каждую стопку в тугой рулон, стянула резинкой и так ловко запрятала под пояс юбки, что невозможно было ничего заподозрить.

— Боишься, что вырвут сумочку?

— Нет, просто мне нравится держать деньги поближе к телу. — Олива оглядела себя, уперла руку в бок и усмехнулась. — На данный момент заплачено десять тысяч. За тобой остается миллион.

— Что, прости?!

— Я не стану торопить тебя с платой, конфетка. Наверняка твоя подружка графиня не сразу сыграет в ящик. Но уж когда сыграет, не сомневайся — я напомню про этот маленький должок.

Мне едва удалось проглотить сухой ком в горле.

— Слушай, в ближайшее время тебе нужно держаться от меня подальше! Как будто мы вообще не знакомы, понимаешь? Если тебя заметят…

— Я понимаю, сладенькая, понимаю. — Олива потрепала меня по щеке и пошла к двери, но остановилась на пороге. — Ты уж извини, я не отдам тебе копию завещания. Я ее приберегу, так, на всякий случай. Мало что придет тебе в голову.

— Это мой экземпляр!

— Знаю. Ты его получишь сразу, как только расплатишься со мной. Помни, за тобой миллион. Один знакомый как-то сказал, что я всегда выскакиваю, как чертик из табакерки, когда меньше всего этого ожидаешь.

Я решительно не знала, что сказать. Олива держала меня за горло, и мы обе это понимали.

— Вот еще что, сладенькая…

— Что?!

— Маккласки сказала, что отправит мне счет на дом. На твоем месте я бы над этим поразмыслила.

Я долго следила из окна, как она идет по улице в меркнущем свете дня. Теперь уже не имело значения, откуда она взялась и куда уходила. Когда снова явится, думала я, тогда я ею и займусь.

Той же ночью я разрезала на куски костюм и шляпку и выбросила обрезки в три разных мусорных бака, в двух кварталах от моего дома и в квартале друг от друга. Было до слез обидно уничтожать дорогие, отлично сработанные вещи, но от улик приходится избавляться, и это правило превыше всего.

В общих чертах ситуация виделась мне так: очень скоро Моника получит от миссис Маккласки счет за услуги, и вся моя затея пойдет прахом — значит, придется махнуть рукой на осторожность и нанести удар немедленно.

Я уже остановилась на ротинале как на самом легком и надежном способе убийства, а теперь окончательно пришла к выводу, что не способна на насилие и просто не сумею столкнуть Монику с балкона. Я высыпала содержимое пяти пилюль в конвертик (вот и все приготовления к решительной атаке), а на другой день позвонила Монике.

— Привет, Джо! — ответила она без малейшего воодушевления.

Думаю, ей была ненавистна мысль о том, чтобы и впредь поддерживать со мной отношения — ведь с меня уже нечего было взять. Что ж, ее симпатия была мне без надобности, довольно было, если она снизойдет до меня. Приходилось снова взывать к алчности.

— Как рука? — осведомилась я в качестве прелюдии к разговору.

— Пройдет. Что тебе нужно?

— Ничего. Наоборот, хочу тебе кое-что предложить.

— Что бы это ни было, вряд ли оно меня заинтересует.

— Даже если это рубиновые подвески в тон ожерелью? Это ведь был гарнитур.

— Вот как? — послышалось в трубке после короткой паузы.

— Я их так ни разу и не надела — слишком тяжелы для моих ушей.

— Странно. Почему же ты не попробовала продать все вместе как гарнитур? Это повысило бы цену.

— Должна же я была что-то сберечь от прежней жизни! Теперь это уже не важно. Послушай, ожерелье прекрасно и само по себе, но с подвесками становится просто ослепительным.

— И сколько ты за них хочешь?

— Ничего. Это подарок.

— Неужели?

— А на что они мне теперь, скажи на милость? По крайней мере сделаю последний красивый жест в моей жизни.

— Как трогательно… — пробормотала Моника с сомнением.

Я подумала, что все это звучит не слишком убедительно, и решила добавить красок:

— Я много думала о том, что узнала тогда за ленчем: что тебе горько вспоминать то лето, потому что я тобой помыкала. Как ни тяжело это признать, я в самом деле могла — сама того не ведая — держаться с тобой не совсем на равных. Я ведь искренне верила, что богатство и положение ставят человека выше тех, кому не так повезло. Это своего рода комплекс неполноценности. Теперь-то я понимаю, что не в деньгах счастье. Все бриллианты и рубины мира не смогут вернуть мне утраченное здоровье, значит, они мне ни к чему.

— Какое здравомыслие! — воскликнула Моника фальшивым тоном.

На этот раз пауза длилась значительно дольше.

— Я к тебе больше не пойду, — сказала она наконец. — Приходи ты.

— Как хочешь. Когда?

— Ты работаешь, вот и выбирай время.

— Как насчет завтра?

— В котором часу?

— Пораньше, чтобы я потом успела на работу вовремя. Можем, как в добрые старые времена, вместе выпить кофе.

— Тогда в девять.

— Хорошо. Только утром ты все-таки позвони и подтверди, что ничего не изменилось, ладно?

Мне нужна была запись на автоответчике на случай расследования убийства Моники, чтобы можно было сказать полиции, что это она явилась инициатором нашей встречи.

Глава 34

Моника позвонила ровно в восемь. Все в порядке, можно было браться за дело. Я оделась с железобетонным спокойствием опытного киллера и в восемь сорок пять уже входила в квартиру Моники с пузырьком ротинала и конвертиком, где ждала своего часа смертельная доза наркотика. Накануне я поработала над наклейкой: придала ей потертый от времени вид так ловко, что теперь можно было разобрать только имя пациента.

У дверей на этот раз стоял не Пат, а незнакомый швейцар.

— К графине де Пасси, — бросила я на ходу.

— Миссис Слейтер? — уточнил он вслед (очевидно, Моника предупредила о моем приходе).

— Да, — сказала я не оборачиваясь.

В связи с модернизацией лифтер был упразднен, но утруждаться не потребовалось: кнопка нужного этажа уже светилась, и стоило мне войти, как лифт вознесся вверх. Я только и успела, что пару раз вдохнуть и выдохнуть.

Дверь квартиры была открыта, на пороге маячила тонкая как былинка девушка с миндалевидными глазами и черными как смоль волосами. Серое платье с белым передником было так накрахмалено, что стояло колом и к тому же было ей великовато. Девушка робко улыбнулась и тотчас отвела взгляд, а пропуская меня внутрь, от застенчивости совсем спряталась за дверью и пролепетала: «Por favor, señora!» — таким испуганным голоском, словно боялась, что я ее ударю. Я еще раз прошла по квартире, которую теперь едва узнавала.

У двери спальни горничная остановилась, робко подняла кулачок и тихонько постучала.

— Condesa! Condesa! (Графиня! Графиня!)

— Pase! (Войдите!) — раздалось из-за двери.

Девушка отступила, давая мне дорогу, потом проследовала за мной в спальню. Жемчужно-серый свет пасмурного апрельского утра струился из окон. В отличие от других помещений спальня осталась в точности такой, как я ее помнила: желтые шелковые гардины, кровать с балдахином, кресла с гобеленовой обивкой, комод работы Якоба, обюссонский ковер, туалетный столик, множество фарфоровых безделушек — все было на своих местах. Это поражало тем сильнее, что в остальной части квартиры от прежнего интерьера не осталось камня на камне и бездушный минимализм заменил пышность Старого Света.

На постели лежали утренние газеты и последний номер журнала «Мы», раскрытый на большой статье, посвященной Монике, с ее красочной фотографией на каком-то торжестве. Я сделала вид, что не замечаю этого. Моника в пронзительно-розовом пеньюаре с лентами сидела за туалетным столиком и причесывалась. Перед ней было разложено ожерелье Марии Антуанетты. Даже в сумеречном свете крупный жемчуг, казалось, светился изнутри.

— Доброе утро, Джо, — сказала Моника довольно приветливо, улыбаясь мне в зеркале. — Хочешь позавтракать?

— А ты разве уже завтракала? — испугалась я.

— Только собираюсь.

— Тогда я выпью кофе.

Моника на испанском приказала горничной принести еще одну чашку для гостьи, и та выскользнула, бесшумно прикрыв за собой дверь.

— Почему ты оставила здесь все как было? — полюбопытствовала я.

— Это временно, — ответила Моника, продолжая улыбаться. — Я поработаю и над спальней, а пока сойдет и такая. Здесь уютно. Напоминает о тебе.

— Да, но остальные комнаты отделаны заново.

— Разумеется. Я не собиралась изображать из себя Джо Слейтер, — заметила Моника с заметным пренебрежением.

Я подошла к ближайшему из двух окон и с минуту любовалась парком.

— Какой отсюда все-таки чудесный вид!

— Ты не подумываешь о том, чтобы уехать из Нью-Йорка? — спросила Моника, поднявшись.

Я повернулась и посмотрела на эту захватчицу. Она как ни в чем ни бывало взбивала подушки, собираясь устроиться в моей, между прочим, постели.

— Куда уехать?

— Куда? — Она скользнула в постель, под шелковую простыню с ручной вышивкой и одеяло на лебяжьем пуху. — Да куда угодно! Кругом полно городов, где можно неплохо жить и на двести тысяч.

— Возможно, но и там мне придется платить докторам, — сказала я, надеясь сыграть на ее жалости.

— А что, есть надежда?

— Никакой. — Я тяжело опустилась в кресло у кровати. — Давай сменим тему. Где вы с Нейтом намерены жить после свадьбы?

— Только не у него дома! Ты там бывала? Нет? Тем лучше для тебя. «Темная дыра Калькутты», иначе не назовешь. Не знаю, как можно годами обходиться без солнечного света…

— Ко всему привыкаешь. А помнишь нашу встречу в этой самой комнате?

— Это когда я уберегла тебя от самоубийства?

Я пропустила вопрос мимо ушей.

— Ты не выходишь на балкон? Я оттуда просто не вылезала! Любила там загорать, дышать воздухом…

— Я просто держу дверь открытой. Ненавижу кондиционеры! Прохладный сквознячок — вот что мне по душе. А теперь покажи подвески. Хочу полюбоваться. Где они?

— Я смотрю, ты и ожерельем все еще не налюбовалась, — заметила я, чтобы уклониться от вопроса.

— Да нет, просто я надевала его вчера вечером. Меня засыпали комплиментами. Божественная вещь! Понятно, что ты не хотела с ним расставаться. С таким украшением и сама себя чувствуешь королевой.

Я едва прислушивалась к разглагольствованиям Моники. Мысли были заняты тем, как правильно выбрать момент. Горничная отсутствовала вот уже десять минут и могла вернуться в любую минуту.

— Можно воспользоваться туалетом?

— Конечно.

Немного постояв за закрытой дверью, я нажала спуск воды и переложила конвертик с ротиналом из сумочки в карман, откуда его можно было выхватить мгновенно. Затем не спеша сполоснула руки и появилась в спальне как раз вовремя, чтобы лицезреть, как горничная водружает плетеный поднос на постель рядом с Моникой. Завтрак был простым и обильным: вазочка клубники, окруженной дольками апельсина, несколько ломтей поджаренного белого хлеба, вместительный кофейник и кувшинчик кипяченого молока. Были там и две чашки с узором из ярких васильков и золотым ободком — мой лиможский фарфор.

Горничная ушла незаметно, словно растворилась в воздухе. Впрочем, я не расслышала бы и громкого стука двери, всецело поглощенная тем, как всыпать ротинал в молоко. Моника взялась за кофейник.

— Ты не держишь болеутоляющего? — спросила я.

— Только тайленол. Он в ванной комнате, в шкафчике. Если нужно, возьми.

— Я заглядывала туда, но никакого тайленола не видела.

— Смотри внимательнее. Он там.

— Говорю тебе, ничего там нет. Боже, как трещит голова!

Моника выбралась из постели с надутым видом, словно делала величайшее одолжение. Стоило ей скрыться в ванной, как я выхватила из кармана конвертик и высыпала содержимое в горячее молоко. Едва я успела снова плюхнуться в кресло, как Моника вернулась с пузырьком тайленола.

— Он был там, как я и сказала.

— Прости, я становлюсь все рассеяннее.

— Если хочешь запить, в ванной есть стакан.

— Запью кофе.

Моника снова устроилась в постели и наполнила мою чашку.

— Что-то не помню, ты пьешь с молоком или без? — спросила она, задержав над ней кувшинчик.

— Только черный.

— И без сахара?

— Правильно.

Приняв чашку, я сделала вид, что глотаю таблетки (на самом деле они так и остались в ладони, а чуть позже перекочевали в карман). Отпив немного кофе, я внимательно и по возможности незаметно следила за тем, как Моника доливает свою чашку молоком. Чашка была объемистая, ей потребовалось примерно полкувшинчика. За молоком последовали две ложки сахарного песка. Можно было не опасаться, что останется привкус.

— Без молока этот кофе слишком крепкий, — заметила Моника, помешивая свою бурду.

— Нет, что ты, как раз на мой вкус.

По правде сказать, кофе был неприятно густой и к тому же горький, как хина, но я старательно изображала, что пью, вся трепеща в предвкушении той минуты, когда она поднесет чашку к губам. Однако для начала она взяла серебряную вилочку, подцепила дольку апельсина и съела, смакуя, как деликатес. Затем две клубничины.

— На этот раз они вполне вкусны, — заметила она, деликатно коснувшись губ салфеткой. — Зимой клубника словно из папье-маше. Ну и где же твои несравненные подвески?

— Дело в том, Моника, что… это нелепейшая история! Я так торопилась к тебе, что забыла подвески дома.

— Дома! — вскричала Моника. — Опять?!

— Прости, ради Бога! Мне так неловко… но раз уж я здесь, давай поговорим о том, что много лет не дает мне покоя.

— Знаешь, Джо, чтобы со мной поговорить, совсем не обязательно выдумывать несуществующие подвески. Я всегда тебе рада.

Я нисколько не удивилась такой проницательности.

— Начнем с того, что ты победила. Ты завладела всем, что мне принадлежало, переняла все, чему я могла научить. Тебе не кажется, что в обмен я заслуживаю немного правды?

— О чем?

— О тебе. Кто ты на самом деле? Как и когда вы познакомились с Нейтом? Кто задумал всю эту интригу?

— О какой интриге идет речь? — спросила Моника с видом оскорбленного достоинства.

Поскольку я не торопилась с ответом, она досадливо передернула плечами, отложила вилку и сделала несколько крохотных глотков кофе, а я жадно наблюдала за тем, как она себя травит.

— В Париже я навещала Аннемари де Пасси и знаю все о Мишеле и о твоем втором муже. Он ведь умер, как Люциус, верно?

Ни малейшая тень тревоги не омрачила лицо Моники. Она съела третью клубничину и снова взялась за чашку. Глоток. Еще глоток. Отставив чашку, она посмотрела мне в глаза.

— Там, где я родилась, говорят: самый скучный человек тот, кто выкладывает о себе все.

Я достала из сумочки ротинал и протянула ей. Моника повертела пузырек в руках, слегка улыбаясь, словно забавным воспоминаниям.

— Старая сморщенная сучка! Чего она хочет добиться? — Пузырек с ротиналом покатился по постели. — Она путалась с собственным братцем, эта Аннемари! Ненавидела во мне соперницу.

Еще глоток кофе. Моника отставила чашку и принялась играть лентой, что скрепляла пеньюар у горла. Ее лицо стало добрее. Не знаю, что было тому причиной: задумчивость, что смягчила черты Моники, ласкающее движение пальцев или неожиданно хрупкий и трогательный вид ее в постели, но я вдруг ощутила острый всплеск эмоций, в котором смешались раскаяние, ужас, чувство вины и один Бог знает что еще.

Меня так и подбросило в кресле. Едва сознавая происходящее, слыша один только яростный стук сердца, я сделала рывок вперед и схватила первое, до чего могла дотянуться — кофейник, — опрокинув при этом недопитую чашку Моники и кувшинчик с остатками молока. Темная и белая жидкость, смешавшись, хлынули через край подноса на постель. Моника пронзительно закричала:

— Мои простыни! Мои прекрасные простыни!

Вся дрожа, я поставила кофейник на ночной столик и пробормотала что-то в свое оправдание. Прежде чем я выпрямилась, Моника влепила мне звонкую пощечину. Это еще больше ошеломило меня.

Я стояла окаменев, глядя в ее искаженное до неузнаваемости лицо, а она кричала и кричала одно и то же, теперь уже по-французски:

— Mes drapeaux! Mes beaux drapeaux!

Внезапно она оттолкнула меня, спрыгнула с кровати и бегом бросилась в ванную. Вернулась она с мокрым полотенцем. Как человек совершенно невменяемый, она терла и терла пятно, а я боялась шевельнуться. Когда пятно побледнело, я сочла возможным заговорить:

— Как будто сходит…

Моника несколько успокоилась и наконец оставила простыни в покое. Она постояла над постелью с капающим полотенцем в руке, испустила судорожный вздох и повернулась ко мне. Я впервые видела ее в ярости и поразилась тому, каким одутловатым и уродливым может быть это лицо.

— Ты нарочно это сделала, я знаю!

Я раздвинула двери на балкон и вышла вдохнуть свежего воздуха.

— Что ты делаешь! Там холодно!

— Вчера ты надевала мое ожерелье, о котором у меня столько счастливых воспоминаний. Для меня оно все равно что близкий друг. В нем много лет назад я давала обед в честь президента Франции. Узнав, что когда-то оно принадлежало Марии Антуанетте, он сказал: «Другие времена, другие судьбы!» Как же он ошибался!

Взгляд Моники потянулся к туалетному столику. Разумеется, ожерелья там уже не было.

— Положи на место!

Я не удостоила ее ответом. Ожерелье было у меня в руке, а руку я прятала за спину. Теперь же я вытянула ее далеко за балюстраду, позволив ожерелью свеситься с пальцев над глубоким колодцем двора.

У Моники вырвался сдавленный крик:

— Что ты делаешь?

— Можно отнять у меня все, но только не это ожерелье.

— Я заплатила за него! Оно теперь мое! Верни ожерелье, Джо! Верни сейчас же!

Я отвела руку еще дальше, насколько возможно, и приготовилась разжать пальцы. Счастливый талисман, последняя связующая нить между мной и прошлым! Пусть пропадает, лишь бы не достался ей.

Моника сорвалась с места и ринулась ко мне, сверкая глазами и размахивая руками, как помешанная.

— No! No! No!

Она уже была на балконе, когда я подбросила ожерелье в воздух. Я больше не думала о смерти Моники. Я отомстила ей тем, что лишила ее самого вожделенного. О, как упоителен был вид ее лица, искаженного от злобы и жадности!

Моника не остановилась, даже не замедлила бега — она всем телом рванулась вперед в надежде поймать падающую драгоценность. В следующий миг она уже вываливалась через балюстраду, и хотя я ухватила ее за пеньюар, инерция сделала остальное. Она даже не вскрикнула, задохнувшись от ужаса.

Не веря собственным глазам, я смотрела, как она падает, бестолково размахивая руками, словно надеясь взлететь. Потом раздался глухой звук удара. Двор был так глубоко внизу, что казалось, будто там валяется обрывок розовой ленты.

Я стояла ошеломленная, не в силах осознать случившееся. Медленно, неверным шагом, я вернулась в спальню. Дыхание было частым и неглубоким, как у человека, которому снится кошмарный сон.

Перед мысленным взором все проигрывалось снова, в замедленном темпе.

Вот я на балконе, рука с ожерельем спрятана за спину. Вот я отвожу ее, и ожерелье свисает, искушая Монику. Я готова разжать пальцы и уронить украшение. Моника бросается ко мне, надеясь его выхватить. Она почти рядом. Я подбрасываю ожерелье вверх, она прослеживает его полет и тянется к нему не только руками, но и всем телом. Теряет равновесие и падает на балюстраду. На низкую балюстраду, ниже ее талии. Я вижу, что она вот-вот вывалится, и хватаю ее за пеньюар. Легкая ткань рвется. Я тянусь к талии Моники, чтобы удержать… но вместо этого подталкиваю. Она падает.

Размышлять над случившимся не было времени. Я огляделась, охваченная паникой, и не представляла, как теперь быть, что предпринять. Кошмарный сон продолжался.

— Возьми себя в руки! Возьми себя в руки!

Я повторила это много раз, словно заклинание. Нельзя было дольше оставаться в бездействии. К счастью, проснулся инстинкт самосохранения. Я перестала метаться по комнате, ломая руки и дрожа всем телом. Благословенное спокойствие снизошло на меня.

На часах уже было без двадцати десять. Еще немного — и появится Трейвис, чудо-дворецкий. Приходилось спешить, но нельзя было сломя голову бросаться вон из квартиры. Отступить следовало с умом.

Я оглядела спальню, пытаясь хладнокровно оценить увиденное. Пузырек с ротиналом так и валялся на постели. Забрать или оставить? Ну конечно, оставить, раз в крови Моники неизбежно будут обнаружены следы этого лекарства. На пузырьке наверняка сохранились отпечатки ее пальцев.

Из многочисленных телепередач я вынесла глубокое убеждение, что людям свойственно видеть и слышать то, чего они заранее ожидают, а вовсе не то, что есть на самом деле. Если глупышка горничная услышит мой разговор с Моникой буквально перед самым уходом, никто уже не сумеет обвинить меня в убийстве. Как-то не верилось, что она в чем-то усомнится, — для этого она была чересчур запугана.

Итак, я вышла из спальни и сказала очень громким и внятным голосом:

— Что ж, Моника, до свидания. Ни о чем не тревожься. Все будет хорошо.

Затем я с хорошо различимым хлопком прикрыла дверь, пошла по коридору и столкнулась с горничной, выходившей из кухни. Мы улыбнулись друг другу. Девушка жестом пригласила меня следовать за ней к выходу, но я остановилась, как бы вспомнив что-то.

— Мне придется вернуться. Это ненадолго.

Я поспешила назад, постучалась и, не выждав ни секунды, вошла, оставив дверь самую малость приоткрытой.

— Мои очки! — объявила я громко. — Без них я не смогу работать!

— Вот они, Джо, на столе. — Это было сказано «под Монику», иным голосом и с французским акцентом. — Еще раз спасибо за то, что согласилась прийти и выслушать. А теперь прощай.

Я вышла. Горничная стояла на полпути к спальне от того места, где я ее оставила, и хотя не могла заглянуть внутрь, просто обязана была расслышать все до последнего слова. Я сунула голову в дверь:

— До свидания, Моника. Вот увидишь, дорогая, все обойдется.

Прикрыв дверь (на этот раз очень плотно), я пошла к горничной со сдвинутыми бровями и озабоченным выражением лица, как если бы всерьез беспокоилась насчет ее хозяйки. Мне показалось, что это застенчивое создание понимает мои чувства — тем лучше.

У лифта я по-испански поблагодарила горничную, и мы снова обменялись улыбками. В просторной клетке лифта меня оглушил запоздало частый стук сердца. Из страха, что эмоции снова пойдут вразнос, я начала мысленный счет до ста. Это помогло. В вестибюле я бросила швейцару мрачное «до свидания».

На улице я несколько минут стояла в нерешительности, не в силах покинуть место преступления, снедаемая настойчивой потребностью проникнуть на задний двор, посмотреть на дело рук своих и, может, даже забрать ожерелье. Наконец усилием воли я заставила себя сдвинутся с места и вскоре влилась в утренний поток людей.

Глава 35

«Конец графини» — под таким заголовком вышла на следующее утро передовица «Нью-Йорк пост». «Смертельный полет», — вторила ей «Нью-Йорк таймс», а «Дейли ньюс» патетически вопрошала: «Самоубийство в высшем свете — возможно ли такое?»

«Изуродованное тело графини де Пасси, прекрасной сорокалетней француженки, было обнаружено этим утром на заднем дворе одного из самых престижных зданий Пятой авеню, где графиня проживала последние несколько лет. Судя по всему, она выбросилась с балкона своей спальни рано утром, около девяти. Рядом с телом лежало пресловутое ожерелье Марии Антуанетты, недавно проданное на торгах почти за миллион долларов».

Газеты вытащили на свет Божий все грязное белье времен скандала с завещанием и упоенно перетряхивали смерть Люциуса, обогащение Моники и ее стремительный взлет. Не была забыта и помолвка с «одним из лучших женихов города, мистером Натаниелем П. Натаниелем». Статьи заканчивались заверениями в том, что «расследование ведется».

Понятное дело, меня не оставили без внимания. Не знаю, что хуже: преследования журналистов или страх перед разоблачением. Волей-неволей приходилось публично подтверждать болезненные события прошлого — процесс не только унизительный, но и выматывающий. Нервы мои совсем расшатались. То я твердо верила, что выкручусь, а то уже мысленно отбывала срок в исправительной тюрьме в Бедфорде, без надежды когда-либо снова выйти на свободу.

Зато телефон мой теперь не смолкал. Звонили Бетти, Джун, Итан, Триш и вообще каждый, кто когда-либо был мне представлен. Я не брала трубку, предоставляя им общаться с автоответчиком, а пока до блеска оттачивала свою версию случившегося.

Меня серьезно беспокоил предстоящий визит полиции. Им не стоило труда выяснить, что именно я последней видела Монику в живых.

И вот три дня спустя ко мне на работу заглянул полицейский инспектор Тед Шрив, тихий и вежливый молодой человек. На первый взгляд он внушал не больше опасений, чем диванная подушка. Я пригласила его в отдел ковров, где можно было без помех побеседовать, и мы устроились друг напротив друга на грудах подделок под Персию.

У инспектора Шрива было одутловатое усталое лицо в обрамлении каштановых волос и карие глаза. Все остальное тоже было коричневым: костюм, блокнот, а возможно, и ход мыслей. Однако стоило ему заговорить, как стало ясно, что, к несчастью (как я тогда думала) или к счастью (как решила потом), этот человек проницателен и умен. Иными словами, он ничем не напоминал мрачную личность, давно уже махнувшую рукой на все хорошее, — тип полицейского, который нам так упорно преподносит телевидение. Воображение у него было живое, характер напористый. С таким надо следить за каждым своим словом.

— Прежде всего, миссис Слейтер, — начал он, открывая блокнот, — позвольте заметить, что я счастлив лично познакомиться с вами. Мы с женой — частые гости в Галерее Слейтер.

Акцент у него был бостонский.

— Благодарю, инспектор, вы очень любезны.

— Надеюсь, вы понимаете, зачем я здесь?

— По поводу смерти графини де Пасси.

— Верно. — Он сверился со своими записями. — Швейцар в доме, где проживала графиня, уверяет, что в то утро вы приходили к ней в гости. Это так?

— Так, — подтвердила я хмуро.

— Зачем?

Представление началось. Я репетировала этот разговор не менее сотни раз — стоя перед зеркалом, лежа в ванне, сидя за столом — и теперь слегка выпрямилась и подобралась, как бы собираясь с силами для рассказа. Хотелось показаться женщиной рассудительной, но глубоко потрясенной и всемерно заинтересованной в том, чтобы правда восторжествовала.

— Что ж… в то утро я уже была в дверях, когда раздался звонок. Звонила Моника. Я сказала, что ухожу на работу, а она… она удивила меня, пригласив по дороге заглянуть к ней. У меня не было ни малейшего желания, однако она настаивала, и я решила, что она чем-то расстроена.

— Почему вы так решили?

Я опустила взгляд и приказала себе дышать медленно и глубоко. Нервы были напряжены. От того, какое впечатление я произведу на инспектора в первый раз, зависело многое. Может быть, даже все. Ничего не оставалось, как призвать на помощь полузабытое искусство светской беседы. Когда-то мне удавалось выбить слезу из самых каменных сердец, неужто теперь я не сумею расположить к себе обыкновенного полицейского?

— У меня были к тому основания.

— Какие?

— Послушайте, инспектор, вам должна быть известна история моего знакомства с Моникой! Ни для кого не секрет, что мой муж после смерти оставил ей большую часть своего состояния. — Я хмыкнула, Тед Шрив слегка улыбнулся. — Вполне естественно, что довольно долго наши отношения оставляли желать много лучшего. Признаюсь, мы обе были не на высоте. Однако несколько дней назад Моника первой навела мосты, выразив желание купить у меня ожерелье Марии Антуанетты. Она давно уже хотела его, но на аукционе упустила, а мой друг, купивший его в подарок жене, передумал и предложил мне выкупить за немного меньшую цену… впрочем, это совсем другая история! Главное в том, что мы встретились за ленчем и поговорили вполне дружески. Я должна была захватить ожерелье…

— И захватили?

— Конечно, как мы и договаривались. Я передала его Монике в обмен на чек на двести пятьдесят тысяч долларов.

Инспектор сделал пометку в блокноте.

— Когда покупка совершилась, мы предались воспоминаниям, и вот тогда Моника призналась, что серьезно больна.

— Чем?

— Она не сказала, но… — я вздохнула, — думаю, речь шла о раке. Так или иначе, она взяла с меня клятву не проговориться ни единой живой душе.

— Она была у врача?

— Вот именно, что нет! Сказала, что боится узнать правду. Я попробовала ее убедить, что так будет лучше, предлагала даже пойти вместе с ней. Вы ведь знаете, сейчас есть методы ранней диагностики, и кое-кто из моих знакомых благодаря этому избежал серьезной опасности. Так вот, когда в то злосчастное утро Моника позвонила мне и так настаивала на встрече, я подумала, что ей, быть может, поставили диагноз.

— Значит, вы навестили ее?

— Да.

— И что же, ваша догадка оказалась верна?

— Нет, вовсе нет. Как оказалось, она хотела видеть меня по совсем иной причине.

— Да? По какой же?

— Знаете, я до сих пор нахожу это странным. Моника… она… словом, это был порыв раскаяния. Что-то вроде того, что Бог наказывает ее за прошлые прегрешения. Понимаете, это было совсем на нее не похоже.

— Не могли бы вы восстановить события того утра шаг за шагом и поподробнее?

— Отчего же нет? Хм… начнем с того, что горничная (вы с ней, конечно, уже встречались — такая молоденькая, по виду испанка) впустила меня в квартиру и отвела в спальню. Моника сидела за туалетным столиком. Она собиралась завтракать и спросила, не хочу ли я составить ей компанию. Я уже завтракала, но выпить кофе согласилась. Горничная вышла, и вот тут начались все эти странности. Моника вскочила и со слезами бросилась мне на шею, повторяя: «Прости, Джо, прости!» Я совершенно растерялась!

— Простить ее? Как вы думаете, за что?

— Это же очевидно! За роман с Люциусом, за историю с завещанием… и все такое прочее. Она уже заводила такой разговор за ленчем, но это была настоящая истерика! Я не знала, что делать, и сбежала в туалет, а когда вернулась, в спальне уже была горничная с завтраком. Моника (к моему большому облегчению) уже взяла себя в руки. Мы выпили кофе. Я осторожно попыталась расспросить ее. Оказалось, она так и не была у доктора. Я пригрозила, что пожалуюсь Нейту, но она только отмахнулась и сказала, что у нее есть для меня важная новость. Ее вид… она была не в себе.

— А точнее?

— Трудно сказать. Раньше она никогда себя так не вела. Она показывала мне пилюли, которые в последнее время употребляла, — возможно, дело было в них. Когда кофейник опрокинулся, это ее прямо-таки взбесило. Помню, она минут пять терла пятно мокрым полотенцем, как леди Макбет пятно крови. «Сгинь, сгинь, проклятое пятно!»

— А что за пилюли? Не помните названия?

— Что вы! Сама я по возможности избегаю лекарств, вот названия и не держатся в памяти. Моника сказала, что это средство от бессонницы. Скорее всего валиум.

— Давайте вернемся к вашему разговору. Что это была за важная новость?

— Ах да! Это, на мой взгляд, самое странное. Исповедь! Вообразите себе, Моника призналась, что трижды была замужем и каждого мужа так или иначе обманула. Люциусу она сказала, что беременна, хотя это невозможно из-за подпольного аборта в молодости. Можете себе такое представить? Якобы она знала мистера Натаниеля задолго до Люциуса и использовала его в своих интригах. Боже, что за мешанина! Я была настолько шокирована, что не знала, куда девать глаза.

Пока я говорила, инспектор Шрив делал пометки в блокноте, но стоило умолкнуть, как он поднял на меня испытующий взгляд.

— Как по-вашему, зачем она откровенничала с вами?

— Откуда мне знать? — Я уставилась в пространство с видом глубокой озабоченности. — Нет, не имею ни малейшего понятия.

— Должны же у вас быть какие-то предположения.

— Какие? Я знаю только то, что она сама мне сказала: насчет болезни, расплаты свыше и тому подобного. Допустим, ее замучила совесть. В конце концов, и такое случается! И потом, как можно искать логику в словах и поступках человека, который…

— Который что?

— Наглотался таблеток!

— Ну, это еще не означает сдвига по фазе, — улыбнулся полицейский.

— Вообще говоря, инспектор, не мне судить. Для этого у нас с Моникой были слишком сложные отношения. Сначала близкие подруги, потом враги… все это нелегко. Лично я раскаиваюсь в кое-каких своих поступках по отношению к ней, не исключено, что и она в конце концов о чем-то пожалела.

— Чем же закончилась ваша встреча в то утро?

— Я добилась от Моники согласия пойти к врачу, но не очень поверила ее обещаниям. Собиралась на другой день позвонить и удостовериться. Поскольку мне нужно было на работу, я ушла.

— Кто-нибудь видел, как вы уходили?

— Горничная. Она провожала меня до лифта. Я все не могла обдумать услышанное и… о! — воскликнула я, как бы внезапно вспомнив. — Я же забыла очки и возвращалась за ними!

— С горничной?

— В каком смысле?

— Мне нужно знать, где была горничная, когда вы вернулись за очками. Осталась у лифта или прошла с вами в спальню?

— Она ждала меня у двери спальни. А что такое?

— Очень важно, видела ли она в этот период свою хозяйку.

— Видела ли? Хм… наверное, видела. Дверь дважды отворялась, она могла заглянуть. А что?

Тед Шрив отложил блокнот и поудобнее устроился на стопке ковров.

— Миссис Слейтер, кое-кто полагает, что это вы столкнули графиню де Пасси с балкона, чтобы свести с ней счеты.

— Я?! Ну, знаете ли!.. — Я приняла вид отчасти шокированный, отчасти удивленный. — По-вашему, я похожа на убийцу?

— Я на этой работе двадцать три года, но до сих пор получаю сюрпризы, — заметил полицейский со смешком. — Теду Банди с его внешностью больше пристало бы петь в хоре мальчиков.

— Тед Банди не может похвастаться тем, что принимал у себя трех американских президентов.

Инспектор засмеялся.

— Вот видите! — заметила я с достоинством. — Прежде всего я женщина хрупкая. Мне было бы довольно трудно столкнуть с балкона особу на десять лет моложе и в гораздо лучшей физической форме.

Наступило молчание. Тед Шрив продолжал изучать мое лицо своими пронзительными карими глазами.

— Я уже опрашивал мистера Натаниеля. По его словам, графиня рассказывала нечто прямо противоположное: что это вы больны, а ожерелье продали, чтобы заплатить по счетам за медицинскую помощь.

— Я больна?! — Глаза мои должным образом округлились. — Инспектор, я никогда не жаловалась на здоровье!

— Тогда почему она так сказала?

— Почему, почему… может, хотела, чтобы так оно и было! Знаете, некоторые находят утешение в самообмане. Думают, что таким образом можно отвести несчастье.

— Миссис Слейтер, — сказал полицейский, пряча блокнот в карман и спрыгивая с ковров, — вы в курсе того, что графиня де Пасси завещала все свое состояние вам?

— Шутите? — улыбнулась я, тоже вставая.

— Отнюдь нет. Вы — ее единственная наследница.

Я ахнула и прижала ладонь ко рту, не отводя при этом взгляда.

— Да, но… как же это… не может быть… нет, так не бывает!

— Вы этого не знали?

— Откуда?! — Я стояла и качала головой, как человек в глубоком шоке. — Нет, не может быть, не может быть… Вы уверены, что она… что я…

— Абсолютно. Душеприказчиком назначен мистер Натаниель.

— Но это же чудесно! — Как бы спохватившись, я виновато потупилась. — В смысле, это ужасно. Не поймите меня превратно, я сожалею, что получу свои деньги назад при подобных обстоятельствах, но, Боже мой, разве сам этот факт не великолепен?! Я и помыслить не могла о подобном великодушии со стороны Моники!

— Миссис Слейтер, вы отдаете себе отчет, что это делает из вас главную подозреваемую?

— Чушь! — Я только отмахнулась. — Не могу выразить, как я благодарна вам за эту новость, инспектор! Потрясающая, роскошная, умопомрачительная новость! Спасибо, спасибо, спасибо! — Словно в порыве неудержимой благодарности, я обняла полицейского так крепко, что он чуть не задохнулся.

— Не спешите с благодарностями.

— Почему? В чем дело?

— Нам предстоит еще прояснить немало важных деталей.

— Например?

— Например, тот факт, что графиня де Пасси не подписывала завещания, по которому отказала все вам.

— Как? Вы хотите сказать, что оно недействительно? — воскликнула я, поникая.

— Нет-нет, вполне действительно. По нью-йоркским законам завещатель в определенных случаях может передать право подписи юристу.

— Ах, так оно все-таки подписано! — Я испустила облегченный вздох. — Это главное.

— Странность состоит в том, что у графини в день подписания была забинтована рука. Мистер Натаниель заявил, что как раз тогда вы с ней и встретились за ленчем. «Мерседес» графини в тот же день вышел из строя — прокол обеих задних шин. Не слишком ли много совпадений?

— А что было с рукой?

— Ранка.

— Странно. За ленчем рука была в полном порядке.

— Машина тоже была в порядке, когда шофер забирал вас с работы. И вдруг ни с того ни с сего — обе шины проколоты острым предметом. Вам об этом что-нибудь известно?

— Только то, что Каспер страшно расстроился. Он, знаете ли, возвращался за письмом, которое я забыла на работе, а я оставалась в машине и, вообще говоря, могла бы быть повнимательнее. К сожалению, голова у меня была занята предстоящей встречей с Моникой. Если какой-то хулиган и отирался возле «мерседеса», я не заметила. Дорогая машина нередко становится объектом зависти и злобы. В прежние времена мне случалось с этим сталкиваться.

— Миссис Слейтер, у вас есть нож для колки льда?

— Он бы не вписался в мой теперешний быт.

По мере опроса я все больше нервничала и, сама того не замечая, пятилась к двери. Инспектор, наоборот, словно прирос к месту. Осознав это, я справилась с собой.

— Значит, за ленчем рука графини де Пасси была в порядке?

— В полном.

— Мистер Натаниель уверяет, что она никак не могла составить такого завещания.

— Тогда зачем же она его подписывала?!

— Она не подписывала.

— Ах да! Извините, я немного запуталась. И потом, я не понимаю, к чему вы ведете! Мистер Натаниель потрясен смертью невесты — это совершенно естественно. Он не в восторге от того, как она распорядилась своим состоянием, — за это его тоже трудно винить. Но подобные обвинения!..

— Расскажите, что было после ленча.

— Да ничего особенного. Мы пошли к выходу и на пороге столкнулись с Бетти и Джун. Моника почти не обратила на них внимания, так как спешила на свою встречу. Я тоже не стала задерживаться: перед возвращением на работу хотела забежать за покупками.

— Вы знали, с кем она встречается?

— Не припомню… хотя постойте! Она в самом деле упоминала о каком-то адвокате. К сожалению, я не могла бы подтвердить этого под присягой — мы ведь тогда говорили о многом.

— А куда пошли вы?

— В «Блуминдейл» — мой старый свитер совсем обтрепался. К сожалению, там мне ничего не подвернулось. Да, и еще я заглянула в банк, депонировала чек. Затем я вернулась на работу.

— Как?

— Автобусом.

— В котором часу?

— Где-то в районе четырех.

— Четырех? — Тед Шрив приподнял бровь. — Ничего себе перерыв на обед!

— В тот день я отпросилась на всю вторую половину дня, но передумала и вернулась.

— Почему передумали?

— Хотелось заработать очко в свою пользу. Мой начальник в последнее время не в настроении.

— Значит, вам неизвестно, куда графиня направилась после ленча?

— Нет.

— А вот мистер Натаниель утверждает, что она провела некоторое время с вами. Так она сказала ему в ювелирном магазине.

— Разумеется, она провела время со мной! За ленчем.

— Нет, уже после. Если верить ему, графиня не получила от вас ожерелья в кафе и вынуждена была пойти к вам на квартиру. По дороге туда, на лестнице, вы вонзили ей в руку что-то острое. Вот почему ее рука была забинтована.

— Самая возмутительная ложь, какую мне только приходилось слышать! Мы с Нейтом никогда особенно не ладили, но выставлять меня садисткой — это уж слишком!

— Итак, вы отдали ожерелье графине уже за ленчем?

— Именно так. В обмен на чек, который потом депонировала.

— Было оно в футляре или без?

— В футляре красного сафьяна с позолотой.

— Кто-нибудь видел, как вы его передавали?

— Вряд ли.

— А собственно, почему? — Глаза инспектора сузились. — Кругом были десятки людей.

— Послушайте, вы же полицейский! Неосторожно передавать столь ценную вещь у всех на виду. Между прочим, это Моника настояла, чтобы все прошло как можно незаметнее, и я была с ней в этом вполне согласна.

Тед Шрив с улыбкой покачал головой.

— Что смешного? — осведомилась я.

— У вас, миссис Слейтер, ответ готов буквально на все.

— Почему бы и нет? Так все и было.

— Отлично, но если найдется свидетель того, как вы с графиней де Пасси проходили по вашей улице, входили в ваш дом или квартиру в интересующий меня период времени, я потребую объяснений. Это ясно?

— Прошу прощения! — воскликнула я с почти непритворным негодованием. — Если в «интересующий вас период времени» Моника находилась у адвоката и подписывала — или не подписывала — завещание, то как она могла быть со мной?!

— Есть теория, по которой у каждого из нас где-то есть двойник. Допустим, вам подвернулся двойник графини.

— О! Как вы уже изволили заметить, не слишком ли много совпадений? Побеседуйте лучше с адвокатом, пусть он расскажет, как все было!

Наречие «он», намеренно мной употребленное, заставило инспектора устремить на меня один из своих особенно буравящих взглядов.

— Я еще вернусь, миссис Слейтер, — сказал он после долгой паузы и пошел наконец к выходу.

— В то утро Моника обещала воздать мне за пережитое, — сказала я, догоняя его. — Тогда ее слова остались для меня загадкой, но теперь я понимаю, что она имела в виду. Вы взяли ложный след! Поверьте, мотивации мистера Натаниеля далеки от благородства.

Тед Шрив пожал мне на прощание руку, а перед тем, как уйти, заметил:

— Вы — исключительная женщина, миссис Слейтер.

Глава 36

Натаниель, ныне душеприказчик графини де Пасси, делал все возможное, чтобы подстегнуть ход расследования. Вполне понятно, что его упорство нагоняло на меня страх. Я жила в состоянии неопределенности, как муха в паутине, с ужасом ожидая, когда явится мой палач. Ждать и надеяться — вот все, что мне оставалось.

Спустя несколько дней после визита инспектора Шрива я шла с работы домой. День выдался жаркий, и хотя уже близились сумерки, царила страшная духота. По дороге я заглянула в «Серебряную ложку», магазинчик гастрономии, и теперь несла за ручки бумажный пакет с половинкой жареного цыпленка и овощным салатом.

Повернув на нужную улицу, я сразу заметила перед своим домом сверкающий черный «БМВ», но не придала этому значения, пока у самой двери меня не остановил хриплый окрик:

— Подожди-ка, Джо!

Я сразу узнала голос и обернулась без малейшего удовольствия. Нейт летел ко мне на всех парах. Он схватил меня повыше локтя и дернул к себе так резко, что я выронила сумочку и пакет с едой.

— Слушай, сука, внимательно! Не знаю, как тебе удалось, но клянусь могилой матери, тебе это даром не пройдет!

— Вот уж никогда бы не подумала, что у тебя была мать…

— Ты, видно, спятила! Не понимаешь, что тебя за это поджарят? Нет, не понимаешь! Так знай, что у меня хватит друзей, чтобы отправить на электрический стул десяток таких, как ты!

Я наконец опомнилась достаточно, чтобы начать вырываться.

— О чем речь, Нейт?!

— Ты ее убила, ты убила ее! Столкнула с балкона, и это так же точно, как то, что меня зовут Натаниель Прескотт Натаниель!

— Прескотт? — не удержалась я. — Мне всегда казалось, что это твое «п» — начало слова из пяти букв!

Он ухватил меня обеими руками за ворот и так припечатал к стене, что расшиб затылок. Я вскрикнула от боли и забилась, пытаясь высвободиться, но Нейт прижал меня еще сильнее. Его широкое лицо оказалось так близко, что кончики наших носов соприкоснулись, и меня чуть не стошнило от запаха его дыхания.

— Вот что, психопатка! — прошипел он, едва внятно от бешеной ярости. — Я уверен, что ты сама состряпала это поганое завещание! И наверняка нашла такую же стерву, как сама, чтобы послать ее к адвокату! Клянусь, я ее разыщу и, мать твою, заставлю говорить! Тебя поджарят!

— Я закричу!

Судорожная хватка ослабла. Я несколько минут жадно глотала воздух. Меня трясло. Нейт стоял рядом и тоже весь дрожал, пытаясь совладать с яростью.

— С твоей стороны было глупо втягивать эту дуру Маккласки! Думаешь, этот номер с рукой тебе пройдет?

— Какой еще номер с рукой?

— Моника мне все рассказала. Ты поранила ей руку на лестнице, по дороге к тебе домой!

— Моника сказала, что это я?

— Это и была ты, проклятая сука!

— Послушай, Нейт, я тебя совсем не понимаю. А что она сказала миссис Маккласки?

— Она не была у Маккласки, мать твою, и тебе это хорошо известно! Когда твоя сообщница пудрила мозги этой чертовой курице, Моника была с тобой, у тебя на квартире!

— Почему ты все время обзываешь миссис Маккласки? Разве она не хороший адвокат? Ты же сам мне ее рекомендовал.

— Хороший адвокат? Ха-ха! Это лейсба, которая ненавидит мужчин! Меня она точно ненавидит и сделала бы все, что угодно, лишь бы мне навредить! Хороший адвокат? Да она гроша ломаного не стоит!

— Понимаю. Как раз поэтому ты мне ее тогда и рекомендовал. Знал, что она мне ничем не поможет. Ну, спасибо!

Это немного остудило пыл Нейта. Он до хруста стиснул челюсти, пытаясь взять себя в руки.

— Короче, — сказал он тоном ниже, — не знаю, кто в тот день был в конторе у Маккласки, но только не Моника.

— Это миссис Маккласки так сказала?

— Ей-то откуда знать? Она ведь не знакома с Моникой, правда?

— Мне-то откуда знать? — передразнила я. — Она при этом была, ее и спрашивай.

Нейт снова пришел в возбуждение.

— Умно придумано, Джо, ничего не скажешь! Дьявольски умно! Тут приходится отдать тебе должное. И все равно ты проиграешь! — Он начал кивать, в который раз напомнив мне китайского болванчика. — Я рассказал полиции все, абсолютно все!

— Абсолютно все? Неужели и про ваш хитроумный план, как подставить Люциуса? Очень интересно, что сказали на это в полиции.

Нейт, не слушая, продолжал свое:

— У меня есть друг в окружной прокуратуре, он не купится на всю эту чушь насчет того, что Моника была на таблетках и подозревала у себя рак. Рак, мать твою! Скажите на милость! И потом, из всех людей на земле она откровенничала бы с тобой в последнюю очередь! Вскрытие покажет, Джо, вскрытие покажет! Тебя поджарят!

— Послушай, Нейт, я еще не видела завещания. Что именно в нем написано?

— Что? — Его щеки побурели от гнева. — Не знаю, как тебе удалось раскопать такие подробности, но учти, приговор чаще всего выносится на основании косвенных улик! У тебя были и мотив, и средство, и возможность! Не думай, что сорвешься с крючка только потому, что одна дурочка думает, будто слышала твой разговор с Моникой! Я до тебя доберусь, Джо!

— «Лучше не суйся — пожалеешь!» Это наш фамильный девиз, Нейт.

Он начал говорить что-то еще, но оборвал себя на полуслове, резко отвернулся и пошел прочь. Он словно вполз на водительское сиденье черного «БМВ» — ни дать ни взять рептилия, ускользающая в темные воды, — и растворился в густых сумерках.

Мой ужин валялся в сточной канаве. И к лучшему — аппетит все равно пропал.

Глава 37

После встречи с Нейтом я совсем перестала спать и лежала ночами, снова и снова задаваясь вопросом, насколько он был прав насчет приговора на основании косвенных улик. Нервы звенели как натянутые струны. Что, если Шрив нашел человека, который подтвердит, что мы с Моникой в тот день были у меня? Тогда конец! Только теперь я поняла, через что пришлось пройти дяде Лэдди, пока он был под подозрением. Правда, в конце концов он выпутался. Андре Кастор тоже, но этому пришлось выдержать пытку судом. Выдержу ли я? Не сломаюсь ли?

Поначалу меня еще мучила совесть, но шепот ее слабел, заглушаемый мощным голосом инстинкта самосохранения. Раскольников из меня был никакой. Я решительно не собиралась публично каяться. Чтобы искупить вину, думала я, совсем не обязательно садиться в тюрьму, наверняка можно как-то решить этот вопрос, даже купаясь в роскоши.

Миновала еще одна неделя. Однажды я сидела на телефоне, обзванивая поставщиков по поводу двух десятков кушеток для детского дома в Рочестере, и вдруг краем глаза заметила инспектора Шрива. В ответ на мой робкий приветственный жест он подошел и присел на край стола в ожидании, когда я положу трубку.

— Добрый день, инспектор! — сказала я с принужденной улыбкой. — Мне как, радоваться или пугаться при виде вас?

— Есть новости, миссис Слейтер. Из тех, которые лучше доводить до сведения лично.

— Вот как? — нервно воскликнула я, думая, что сейчас он достанет наручники!

— Было вскрытие, и я уже получил результаты.

Я совсем перестала дышать.

— В крови графини де Пасси обнаружен флунитразепам.

— А что это? — пролепетала я.

— Очень сильный релаксант. Иногда его прописывают от бессонницы, но только в самом крайнем случае и на очень короткий срок — он вызывает привыкание. В данном случае он был прописан еще во Франции под названием ротинал. Помните, графиня показалась вам одурманенной. Неудивительно! Судя по вашим отпечаткам на пузырьке, это и были таблетки, которые она вам показала.

— Боже мой!

— И вот еще что… — Полицейский помедлил. — Похоже, о ее болезни было известно не только вам.

— А кому еще?

— Да всему городу! Все ее знакомые были в курсе дела — все, кроме мистера Натаниеля.

— Что вы говорите! Надо же, а я поклялась жизнью, что не проболтаюсь…

— Вполне возможно, что миссис Каан, миссис Уотермен, миссис Бромир и другие тоже клялись жизнью. И даже эта журналистка… как бишь ее?..

— Миранда Соммерс?

— Нет, другая.

— Ева Минди?

— Она самая. Новость уже пошла в печать и завтра появится в ее колонке.

Я мысленно поблагодарила Джун за отлично проделанную работу.

— Инспектор, я просто не знаю, что и сказать! Надеюсь, следствие теперь склоняется к версии самоубийства?

— Пожалуй. Она ведь была права.

— Кто?

— Графиня де Пасси, когда подозревала у себя рак. Он у нее в самом деле был.

Не знаю, как мне удалось удержаться от крика изумления.

— Правда?

— Правда. Вскрытие подтвердило ее опасения.

— Надо же!

— Рак груди. В самом скором времени ей все-таки пришлось бы обратиться к врачу.

— С ума сойти!

— Опухоль уже достигла значительных размеров, и все же — кто знает? — возможно, ей сумели бы помочь. Самое странное, что мистеру Натаниелю она ни словом не обмолвилась о своих страхах.

— В самом деле, очень странно.

— Бедняга в полнейшем шоке. Недаром говорят, что мужья все узнают последними… в том числе будущие. Теперь все то, что вы мне рассказали, обрело смысл.

— Да уж! — заметила я с чувством (в полнейшем шоке был не только Нейт Натаниель).

— Понятно, что для нас так и останется загадкой, было это самоубийство или несчастный случай — так сказать, фатальный исход по вине медикаментов. — Инспектор скупо улыбнулся. — Главное, что с вас, миссис Слейтер, снято обвинение в убийстве.

— Правда?!

— Правда.

— А завещание? Что будет с ним?

— Думаю, с ним все будет в порядке. Адвокат, ответственный за его подписание — некая Маккласки, — заверила полицию, что лично знала графиню де Пасси и никак не могла ошибиться.

Я вспомнила рассказ Оливы. Маккласки видела Монику лишь мельком, на какой-то вечеринке, однако, желая уберечь репутацию, готова была и под присягой подтвердить, что хорошо ее знает. Да и как же иначе? Какой адвокат признается, что санкционировал подлог?

— В почте графини обнаружен счет за посещение конторы миссис Маккласки, — продолжал Тед Шрив, — так что все совпадает. Думаю, нельзя было сделать лучшего выбора. Судя по тому, как она держалась, это очень компетентный адвокат. Кстати, свидетелей визита графини к вам так и не нашлось. Вы полностью реабилитированы.

— Реабилитирована… — эхом повторила я. — Самое время, инспектор! Благодарю за отличные новости. Я всегда верила в наше правосудие.

— Должен сказать, миссис Слейтер… — Он помялся.

— Что?

— Лично я считал вас виновной.

— Не может быть!

— Хм… — Он всмотрелся мне в лицо с неопределенной усмешкой. — Сейчас я уже не уверен.

— Так или иначе, именно вы принесли мне все эти чудесные новости. Буду рада увидеться снова при более приятном стечении обстоятельств.

— Ну конечно, мы еще встретимся. — Тед Шрив пожал мне руку и задержал ее в своей дольше, чем было необходимо. — Это я могу вам гарантировать. И встретимся мы на равных, как профессионал с профессионалом. — Он пошел к выходу, но помедлил и сказал: — Извините, забыл вас поздравить.

Я подумала, что в моем лице он поздравляет преступницу, достаточно ловкую, чтобы выкрутиться, однако он добавил:

— Вы становитесь очень состоятельной женщиной. Снова.

Глава 38

Поминальная служба по Монике состоялась спустя две недели в церкви Святого Томаса Мора — совсем крохотной, затерянной среди высотных зданий восточной части города, но по-своему прелестной и к тому же знаменитой своими пышными погребениями. Нейт Натаниель лично организовал эту процедуру. Не считаясь с расходами, он поручил убранство церкви Требору Беллини — поступок, совершенно нетипичный для человека прижимистого. Я была почти уверена, что он раскошелился исключительно ради приличия, но изменила мнение, увидев, до чего он подавлен (не важно, смертью Моники или моей реабилитацией, ведь в конечном счете горе есть горе).

Вместо традиционных цветов церковь была украшена букетами яркой осенней листвы. Даже пол был сплошь усыпан ею. «Это в честь листопада, — так Требор Беллини объяснил свой выбор Джун. — Пусть смотрят и вспоминают о том, что и листьям, и людям отпущен свой срок».

Как в таких случаях говорится, весь Нью-Йорк собрался отдать дань уважения усопшей, этой стремительно меркнущей комете. Ну и, конечно, друг другу, раз уж выпал такой случай. Явились даже те, кто терпеть не мог графиню де Пасси — похороны, как и венчания, прежде всего события светские. Каждый сокрушался так убедительно, как мог.

Нейт произнес прямо-таки бесконечный панегирик, так что в конце концов Бетти склонилась ко мне и прошептала:

— Боже мой, он говорит дольше, чем она жила!

После панихиды мы с Нейтом вышли из церкви вместе. Погода изменилась, похолодало, не по сезону резкий ветер продувал одежду, пока мы ждали машину. Мне пришлось придерживать черную шляпку с вуалеткой.

— Как это все-таки странно — так долго жить бок о бок с человеком и вдруг понять, что совсем не знал его, — сказал Нейт, отирая покрасневшие глаза насквозь мокрым платком.

— Если хочешь, давай об этом поговорим.

— Джо, она ничего мне не рассказывала! Ни словом не упомянула ни о лекарстве, ни о завещании, ни о болезни! Теперь-то мне понятно, почему она так упорно оттягивала свадьбу! Господи, сколько же у нее было тайн! Кое-кто о них знал, но только не я. Лишь теперь я вижу, каково тебе было тогда… из-за Люциуса.

— Спасибо на добром слове, Нейт. Признать ошибку нелегко.

— Друзья? — спросил он и протянул руку.

— Как все в нашем кругу, — сказала я, пожимая ее.

Нейт посмотрел на меня пронизывающим взглядом, но скоро сник, махнул рукой и пошел к машине.

Мне не пришлось долго ждать, пока завещание вступит в силу. Деньги вернулись, возвратилось и присвоенное Моникой имущество. Я начала с того, что расплатилась с кредиторами, выплатила Муниципальному музею остаток суммы по обязательству, а Чарли — недостающую часть за ожерелье. Иными словами, погасила все свои долги. Квартиру на Пятой авеню я при первой же возможности продала, зная, что ноги моей там больше не будет, и купила другую, больше площадью, в квартале оттуда. Дом в Саутгемптоне я, конечно же, сохранила и проводила там большую часть времени в окружении прежних слуг, включая Каспера. Недоставало только миссис Матильды, которая вернулась на Ямайку нянчить внуков.

В январе 2001 года в журнале «Мы» появилась посвященная мне статья Миранды Соммерс с поразительно двусмысленным и зловещим названием «Джо Слейтер оглядывается на жизнь». К статье прилагалась лестная фотография — я в кремовом льняном костюме и единственной розой в руках (намеренное подражание портрету Элизабет Виже-Лебрён, изобразившей Марию Антуанетту в муслине и тем самым смертельно оскорбившей лионских торговцев шелком). На первый взгляд я казалась воплощением торжества. Я наслушалась немало комплиментов по поводу того, как хорошо выгляжу на этой фотографии, но если бы кто-то дал себе труд приглядеться, он бы понял, что это не торжество, а давняя, можно сказать, хроническая печаль. Мой взгляд говорил: перед вами не триумфатор, а человек, вполне сознающий, что он совершил, и сожалеющий об этом.

Что скрывать, мне недоставало Моники. Не хватало объекта моей одержимости. Уничтожив ее, я распрощалась с частью своей души. Покончив с одержимостью, я утратила главный смысл жизни. Несколько лет подряд, определяя для себя будущее, я смотрелась в кривое зеркало, а выбирая направление, руководствовалась испорченным компасом. Вся моя жизнь была подчинена одной цели: уничтожить Монику. Добившись своего, я осталась в пустоте. Я избавилась от того, в чем привыкла больше всего нуждаться и что уже невозможно ничем заменить.

Если кто-то пытался добиться моего расположения, ругая Монику, я говорила всегда одно и то же: «Скажи, кого критикуешь, и я скажу, кто ты».

Разумеется, я изо всех сил старалась вернуться к прежней жизни, но перемены были слишком всеобъемлющими. Я больше не умела идти навстречу жизни с таким простодушным энтузиазмом. Некогда любимый Нью-Йорк стал для меня чем-то вроде оптической иллюзии, коллективной игрой воображения, изысканным карточным домиком, где человек наивно пытается укрыться от жестокой действительности.

К счастью, этот иллюзорный мир сохранил часть прежней притягательности.

Глава 39

В Нью-Йорке легко скрываться, оставаясь при этом на виду.

Под таким девизом я устроила бал-маскарад в Муниципальном музее. В честь Марии Антуанетты я назвала его Королевским и разослала четыреста приглашений, написанных вручную каллиграфическим почерком. К каждому прилагалась стилизованная вазочка с единственной белой розой. Бал призван был открыть сезон, поэтому Требор Беллини, не ограниченный на этот раз в расходах, превзошел сам себя.

И вот из-под бархатной полумаски я оглядела собравшихся — свой теперешний «двор». Пресса назвала это так: «Джо Слейтер и ее четыре сотни».

По случаю бала на мне был туалет в красно-серебряных тонах, признанных тонах Марии Антуанетты. Юбка на кринолине, со всеми ее серебристыми оборками, была прямо-таки необъятной, так что в стандартную дверь пришлось бы протискиваться боком, но широкие аркады музея позволяли плыть вперед разубранным для празднества галеоном. На голове у меня был пудреный парик, украшенный миниатюрной статуей Свободы — дань вновь обретенной свободе, а заодно и моде восемнадцатого столетия, когда любое важное событие находило отражение в женской прическе.

Каждый счел своим долгом явиться на бал — не часто Муниципальный музей предоставляет Главный зал и Галерею Слейтер для частного мероприятия. На этот раз и речи не шло об отказах. Наоборот, все умирали от желания оказаться в числе приглашенных и без зазрения совести звонили, чтобы узнать, не могу ли я втиснуть их в уже и без того раздутый список. И я втискивала — в том числе и недавних откровенных недоброжелателей, — не задаваясь вопросом, что ими движет, пусть даже чисто мазохистская потребность быть свидетелями моего триумфа.

Бетти Уотермен заявила, что бал проходит «на депозитном уровне» — одно из тех редких событий, когда женщины отправляются в подвалы банков и достают из депозитных ящиков драгоценности, слишком дорогие для повседневного употребления, бережно хранимые на случай, когда просто необходимо по-настоящему блеснуть. На мне было ожерелье Марии Антуанетты — увы, всего лишь копия. Подлинник разбился при падении с пятнадцатого этажа. Рубины, бриллианты и жемчуг разлетелись по всему дворику. На базе того, что удалось собрать, Эжени Пуртан и сделала для меня копию, которая теперь переливалась на шее слишком ярко из-за своей новизны. Прежнее ожерелье обладало неподражаемым внутренним светом, однако лишь эксперт мог заметить разницу.

Когда после гонений вновь возносишься на крыльях удачи, будь великодушен к своим врагам. Истинная королева умеет быть милосердной, вот и я пригласила на бал Нейта Натаниеля. Он явился в костюме Талейрана, словно нарочно, чтобы показать, что «предательство — вещь относительная». Миранда Соммерс оделась пастушкой (неизменное стадо почитателей сочло это забавной шуткой). Дик Бромир изображал из себя Бенджамина Франклина, Триш — мадам Дюбарри, Роджер Лаури — Лафайета. Даже Эжени Пуртан почтила бал своим присутствием в образе мадам. Виже-Лебрён, придворной портретистки Марии Антуанетты. Денты разоделись Наполеоном и Жозефиной (на редкость неудачный выбор для такой рослой пары), а Джун вырядилась как мадам Помпадур (совсем иной исторический период, но это же Джун). Чарли выбрал костюм Неккера, министра финансов, Итан Монк — Акселя Ферзена, который прославился как величайшая любовь королевы, Гил Уотермен — Давида, знаменитого художника. Бетти представляла мадам Дефорж, вымышленную народную героиню, и вовсю пользовалась случаем, тыча гостей в спину пресловутыми вязальными спицами.

— Слушай, Джо, какого дьявола ты пригласила всех, кто столько времени обливал тебя грязью?

— Такова жизнь, — ответила я, пожав плечами, и сразу отошла, поскольку выискивала среди гостей одного конкретного — Брэда Томпсона.

Вскоре после похорон Моники он позвонил мне с просьбой увидеться. Будучи в глубоком унынии, я послала его куда подальше. Но теперь час настал. Приятно было сознавать, что кое-какой порох в пороховницах еще остался. Мы с Брэдом могли составить потрясающую пару. Если этот алмаз нуждался в огранке, я готова была этим заняться.

Брэд запаздывал, но в конце концов явился — во фраке и без маски, еще раз напомнив мне Люциуса. Нет, он решительно мне нравился, и я позволила ему занять место по правую руку.

Ужин проходил за парой подковообразных столов в Главном зале. По всей длине каждого стола орнаментом шел «зимний пейзаж» из сахарной глазури. В процессе ужина глазурь растаяла и «наступила весна» — в точности как за одним из парадных ужинов Марии Антуанетты, только тогда под столами сидели слуги с мехами, а теперь стояли обогреватели с программным управлением.

Каждая перемена вносилась процессией ливрейных лакеев и сопровождалась аплодисментами.

За десертом Ники Трубецкой произнес хвалебную речь. Он представлял собой Петра Великого и был весьма импозантен в синем бархатном камзоле сплошь в лентах и медалях, полученных его предками от различных царствующих особ. В своей речи он назвал меня королевой Нью-Йорка и был поддержан бурной овацией.

Темой вечера был внезапный вызов Дика Бромира в суд. Никто не мог поверить, что это все-таки случилось, теперь, когда все его проблемы, казалось, уже в прошлом. Тем не менее обвинение было предъявлено, и обмен мнениями на этот счет очень оживил застольную беседу. Мои беды канули в прошлое.

Я сочувствовала Дику и Триш, но не слишком глубоко — в конце концов, они оба явились на бал и веселились так, словно ничего не случилось. Хотелось верить, что все обойдется. У меня же обошлось.

Первый танец я танцевала с Брэдом. Разговор крутился исключительно вокруг вечеринок, на которых ему довелось побывать, и о местах, которые удалось объездить. Он обещал устроить мне воздушный круиз на личном самолете, начав с Лондона, «где театр по-настоящему хорош» и где мы «увидим все подмостки».

Короче говоря, вечер удался — за исключением одного-единственного момента.

Мы с Брэдом опять танцевали, неизвестно какой по счету танец, когда к нам приблизился стройный молодой человек в маске, полностью скрывавшей лицо. Он был одет французским революционером, то есть в грубом сером сюртуке, коротких штанах с белыми гетрами, черных ботинках с медными пряжками, парике «под собственную шевелюру», прихваченном сзади черным бантом, и в треуголке. В руке он держал трость с набалдашником в виде зловещего красноглазого орла. Этой тростью он постучал Брэда по плечу, предлагая уступить ему остаток танца.

— Гражданин Робеспьер, не так ли? — чуть помедлив, спросила я, любуясь этим юным красавцем.

Мой новый кавалер на пару секунд приподнял маску.

Это была Олива.

— У нас есть незаконченное дельце, — сказала она.

Музыка отзвучала, мой кавалер откланялся и затерялся в толпе. Чтобы опомниться, мне понадобилась некоторое время. Конечно, я знала, что Олива по доброй воле не оставит меня в покое, но когда она объявилась, я ощутила разочарование, смешанное со страхом.

Сколько она потребует? Миллион? Вряд ли она этим ограничится, скорее всего станет приходить снова и снова, усложняя мне жизнь, лишая покоя. Разумеется, я готова отплатить ей за помощь — ведь без нее у меня не было бы и шанса вернуть утраченное. Но что, если ее аппетиты перейдут всякие границы?

Я огляделась. Олива исчезла, словно ее и не бывало. Не хотелось омрачать свой звездный час тягостными раздумьями. Я бы предпочла, чтобы не только в памяти собравшихся, но и в моей этот вечер остался безупречным, а потому продолжала есть, пить, флиртовать с Брэдом, сплетничать и вообще вести себя как в былые времена. Здесь я была в своей стихии.

Однако даже наслаждаясь жизнью, я постепенно впадала в беспокойство. Что с того, что Олива исчезла из зала, она таилась где-то поблизости, угрожая в любую минуту омрачить мой безоблачный горизонт. Волей-неволей приходилось думать о грядущей встрече. Я намеревалась решить все к нашему обоюдному удовлетворению, а если нужно, подружиться с ней, как когда-то с Моникой. Вдруг это вернет жизни краски, придаст ей новый смысл?

Около двух часов ночи гости начали понемногу расходиться. Брэд предложил проводить меня, я согласилась, и мы вышли в ночную прохладу. Фасад музея сиял огнями. Брэд отправился за машиной, а я пока держалась настороже, на случай если Олива вздумает материализоваться из мрака. Черный замысел летучей мышью скользнул в сознании, но я оттеснила его подальше, тем более что Брэд уже махал мне из окошка лимузина.

Спускаясь к нему по широким ступеням музея, я жадно дышала сладким воздухом города, который стал мне домом, в самом деле чувствовала себя его королевой и думала: «Я снова Джо Слейтер! Здесь мое место! Здесь!»

Примечания

1

воровка (фр.).

Content

Джейн Хичкок
Светские преступления

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Примечания