Андрей Архипов

Ветлужская Правда

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

Глава 1

Главные слова

Вставать было тяжело. Глаза Трофима застила мутная пелена, изредка покачивающаяся в такт его неровной поступи по выскобленному дощатому полу. Голова казалась пустой, тело странно расслабленным, а мышцы рук вялыми.

Распахнув дверь наружу, воевода полной грудью вдохнул прохладный предрассветный воздух и рывком перевалил свое тело за порог дружинной избы, с наслаждением вставая босыми ногами на влажные доски крыльца. Солнце еще не выглянуло из-за горизонта, но уже окрасило небо на восходе мягкими тонами, высветив темную границу убегающих вдаль дождевых туч. Пахло прошедшей грозой и тягучим сладковатым ароматом черемухи, обильное цветение которой принесло на грешную землю недавние холода и всеобщую уверенность в дождливом лете.

Тихонько скрипнула доска под весом переминающегося на расположенной рядом вышке дозорного. Откуда-то издалека донесся жалобный визг несмазанного дерева, возвестивший о том, что трудовой день уже начался и вскоре улица будет наполнена звенящими голосами спешащих по своим делам хозяек. Двигаться не хотелось, и Трофим пристроился на перилах, собираясь еще немного остудить не отошедшую от вчерашней попойки голову. Поток холодной воды, обрушившийся сбоку и сразу же залепивший ему глаза, оказался неожиданным.

– Убью, паскуда! – Мгновенно отскочив в дальний угол крыльца, воевода стал утираться одной рукой, в то время как другая привычно потянулась к засапожнику. Не нащупав ножа, как, собственно, и сапог, он мотнул головой, пытаясь таким образом прийти в себя, и огляделся.

– Воевода, стряслось что?! – встрепенулся дружинник на вышке. Через мгновение его тревога прошла и в голосе появилась толика ехидства, указывающая на немалое количество соли, съеденной вместе. – Не сбегать ли тебе за рушником, Игнатьич? Мигом обернусь!

Только тут воевода уловил почти беззвучный смех, доносящийся из-под высокого крыльца. Злой больше на свою невнимательность, чем на шутника, Трофим резко перегнулся через перила и, повиснув на одной руке, попытался поймать мелькнувшую там тень за вихры или ворот рубахи. Однако ее зыбкие очертания расплылись, и пальцы скользнули лишь по плечу, не прикрытому одеждой.

– Тебе надо было еще пару дней назад остановиться! – донесся до воеводы насмешливый возглас бесцеремонного полусотника. – А теперь ты и хромую козу не поймаешь!

– Много ты понимаешь в питии! – успокоенно уселся на ступеньки Трофим, осознав, кто устроил ему такую помывку. – Сам попробуй отказаться от хмельной чаши, когда на кону стоят дела важные! Любой обидится да попрекнет, что ему уважение не оказали…

– Неужели? Как все знакомо… – Иван подошел поближе, бросил рассохшуюся бадейку под крыльцо и оглядел своего товарища с головы до ног, не скрывая усмешки. – Как же тогда князья с соседями общаются? Надираются вдрызг?

– Я пока не в том положении, чтобы гнушаться выпить со старейшинами мало-мальски значимых черемисских родов! Или предлагаешь мне делать вид, что прикладываюсь к братине, а самому лишь губы мочить? Грех обманывать новых родичей, когда они от всего сердца высказывают свое почтение…

– Так и спиваются лучшие сыны отечества!

– Да ладно, у меня все-таки повод был! Двойней жена порадовала, тетеря ты бестолковая!

– Близнецы? Тройняшки мы… – невпопад хмыкнул каким-то своим мыслям Иван, присаживаясь рядом. – Ну-ну, наслышан, поздравляю.

Улина на днях разродилась сыном и дочкой, так что почти четыре дня Трофим, которого на время выселили в дружинную избу, отмечал рождение детей. Сама же молодая жена осталась в том самом пятистенке, который около года тому назад начали строить как пристанище для заблудившихся во времени путников и который им оказался не нужен: кому-то было недосуг таскаться сюда из Болотного, а кому-то вполне хватало места в Переяславке.

Недалеко от этого дома уже давно крутилось подливное колесо водяной мельницы, а на самом подворье высились складские помещения под зерно и муку. После их постройки на пустующую усадьбу положили глаз некоторые особо предприимчивые члены общины, но своевременный переезд туда воеводской жены не дал им ни малейшей возможности воспользоваться «хлебным» местом. На все потуги отдельных переяславцев помочь ей с мельничным хозяйством на постоянной основе та удивленно хлопала ресницами и задавала единственный вопрос: «Выселить меня с детьми хочешь или воеводе не доверяешь?»

Однако в настоящий момент Улине было не до хозяйственных дел: роды прошли тяжело, и знахарка даже решила переселиться на время к ней, чтобы присмотреть за пациенткой, а заодно и помочь по дому. Кроме того, черемиска после похода в воронежские земли перевезла остальных своих детей к мужу, так что помимо домашних дел на лекарку легла забота о малышне – непоседливых мальчишках четырех и шести лет.

Воевода же настолько разволновался по поводу здоровья своей жены, что о чем-либо другом думать уже не мог. Пришлось звать Лаймыра, который делано обиделся, что рождение его правнуков отмечается не с должным размахом, и сразу же увел Трофима исправлять этот недочет. Сначала праздновали со своими, а потом с низовьев Ветлуги пришлось принимать одну делегацию за другой. Повод был более чем весомый: воевода породнился с одним из самых могучих семейств, а кровь в эти времена связывала гораздо сильнее, чем дружба или общее дело.

Трофим после рождения детей уже не воспринимался ветлужскими черемисами как чужак, вознесшийся на вершину власти в близлежащих землях. Он был почти своим – к нему можно было воззвать как к родичу и попросить о помощи. Это налагало ответные обязательства, но в неспокойном мире такие отношения всегда были самыми надежными. А уж когда подрастут дети, в чьих жилах течет общая кровь… Возможно, к тому времени рядом будут жить друзья, которые придут на помощь в трудную минуту, встанут плечом к плечу при вражеском нападении, поделятся хлебом в голодный год.

Однако такой фундамент будущего благополучия и добрососедства сам по себе не вырастет. В самом начале любые слова необходимо наполнять поступками или хотя бы изъявлением всяческого желания развивать родственные отношения. И черемисские роды́ с низовьев прилагали все усилия, чтобы наладить связи с неожиданно укрепившимся соседом. Договаривались о покупке недорогого железа, досок, черепицы, более умные пытались забрасывать удочки на тему постройки у себя домниц и лесопилок.

А воевода вместе с единомышленниками, жалуясь на нехватку людей, требовал за это рабочую силу и воинов. Он настаивал на том, чтобы черемисы присылали свою молодежь в школу, объясняя это тем, что для литья железа и производства досок просто необходимы новые знания. Он предлагал строить новые мастерские на паритетных началах и просил разрешения на строительство укреплений на черемисских землях, которые смогли бы защитить совместное имущество и оградить его от чужого глаза.

На что-то из предлагаемого уже было получено «добро» от ветлужского князя, кое-что оказалось за рамками соглашения, но было во власти старейшин. В любом случае, черемисы усиленно пользовались и тем и другим. Лаймыр всегда честно предупреждал сородичей, если какие-то условия могли вызвать недовольство кугуза, однако выгода чаще всего перевешивала любые колебания. Да и сам княжеский представитель в ограничениях не упорствовал, и это говорило знающим людям, что тут затевается более тонкая игра. Так что начало взаимодействию было положено, а то, что воеводе потом приходилось мучиться похмельем, являлось совсем малой платой за будущие преференции.

– Явился, говоришь… Ну так не томи, рассказывай! – Трофим толкнул локтем своего замолчавшего собеседника, отсутствовавшего в веси больше месяца. – Не верю я, что ты на меня бадейку воды опрокинул, дабы просто позлить!

– А то, что ты сам меня головой в прорубь окунал после того, как я поведал все подробности своего осеннего похода? Обещал же, что припомню потом?

– Надо было остудить твою буйную головушку, иначе ты тут такого натворил бы… – намекнул воевода про обряд кровного побратимства и спохватился: – То есть решил должок отдать?

– Да нет, правильно делаешь, что не веришь, – должок еще за мной. Просто твои пьянки в любом случае надо прекращать, а то делегации выпить на халяву к тебе никогда не прекратят ходить! – Иван с преувеличенной завистью вздохнул, словно сожалея, что не успел попасть в число этих гостей, и перешел к сути вопроса: – По пути мы обогнали булгарский караван со старыми знакомыми. Завтра утром купцы будут здесь, да не одни: с ними движется рать немалая.

– Насколько немалая?

– Думаю, что вместе с людишками Юсуфа полторы сотни душ наберется.

– И все к нам?

– Нет, четыре судна идут за данью к кугузу. Рискну предположить, что дальше двинутся волоком на Вятку к другим черемисским князькам: самое время зимнюю пушную рухлядь собирать.

– Как бы он их не прогнал… с суздальцами разбираться! А ты ночью шел, чтобы весточку быстрей доставить?

– Именно так, прибыли пару часов назад, – согласился полусотник. – Почти на ощупь пробирались ради этого. Ничего, вот наладит мне мастер Жум катамараны делать, так мы за двое суток про таких гостей узнавать будем!

– Какой такой мастер? И что он наладит? – не понял половину из сказанного Трофим.

– Какой? Давай лучше отложим этот разговор ненадолго, – поднялся с лестницы Иван. – Вестников в Болотное и Сосновку я послал сразу же, но до того, как все соберутся, часа три еще точно пройдет. Так что можем пробежать поприщ десять для разминки, заодно и остатки хмеля у тебя выбьем! А то у меня пролежни скоро будут от бесконечных речных походов: целый день лежишь и смотришь по сторонам…

– Знаю я твои пролежни! Опять всех своих воев загонял до изнеможения? Кстати, как новички?

– Ничего, будет у тебя к осени еще два десятка диверсантов. Я ими, кстати, почти и не занимался, переложил все на Пельгу и Кокшу.

– Второй совсем молодой!

– Зато талантливый и упертый, а за зиму я из него неплохого бойца подготовил. Из черемисов Лаймыра у меня выделяются он да Курныж: свою молодую поросль они как раз и обучают.

– А Вараш и его вои? Гондыр про них лестно отзывался по осени, – заинтересованно взглянул на полусотника воевода.

– На тех черемисов у меня отдельные планы… Кстати, помимо обычных занятий, эта спевшаяся парочка должна была по весне со своими ребятами все поселения на среднем течении Ветлуги облазить.

– Зачем? Дабы показать, за кем сила? Так вои Вараша пока нам не подчиняются, в отличие от черемисов Лаймыра, – те роту[1] дают. Да и то, если дойдет дело до свары с кугузом…

– Затем чтобы рассказать, к кому нужно обращаться в случае опасности и что надо делать, дабы в карманах завелось звонкое серебро. Ну не в карманах, так в мошне! А если дело дойдет до размолвки с ветлужским князем, то неизвестно еще, на чью сторону встанет сам Лаймыр… Так! Ты прекращай мне зубы заговаривать! Побежали!

– Ишь какой горячий и нетерпеливый! Сам же мне описывал, как вреден бег после возлияний! Помнишь, как после свадьбы Николая просил оставить тебя в покое? – Воевода неторопливо поднялся и потянулся, разминая застоявшиеся косточки в соскучившемся по движению теле. – Что-то про печень мне толковал…

– Кхм, так мы почти шагом, да и не в броне я тебя заставляю бежать! А если еще освежимся купанием, то потом сможешь мыслить почти здраво! Или ты уже взбодрился моим ведром? Думаешь, одного было достаточно? Ладно, ладно! – миролюбиво поднял руки Иван, отступая от поднятого в показном замахе кулака Трофима. – Я что? Я ничего! А майская водичка еще никому вреда не приносила! А уж дел, которые нам на малом совете предстоит обсудить, просто уйма!

– Окунуться не мешало бы, но уж бежать… Давай просто пройдемся не торопясь до дальней заводи, дабы в такой темени на речку через кусты не лазить. Там и дно хорошее, и песочек на бережку. Все-таки я не последний человек в веси, чтобы куда-то стремглав нестись среди ночи! Еще подумают люди, что беда случилась… Заодно ты мне по пути расскажешь про свои новинки и про поход к мордве.

Воевода сошел с крыльца и направился к воротам, осторожно ступая босыми ногами между старыми навозными лепешками. Иван двинулся за ним трусцой, в какой-то момент опередил и открыл калитку, дурашливо склонившись в поклоне:

– Слушаюсь и повинуюсь, мой воевода! Разреши понести тебя на закорках, дабы ты не утруждал свои ножки?!

– Тебе бы только на торгу рожи корчить, напялив лохмотья скомороха на потеху толпе! – скривился Трофим. – Еще раз напомни, где этот мастер находится?

Выждав, когда дозорный спустится с вышки и закроет за ними засов, Иван пустился в обстоятельный рассказ:

– Так у черемисов, в устье Вола. Наши это селение Вольным называют, чтобы каждый раз язык не ломать. Помнишь подробности того, как прошлой осенью Свара и Гондыр по этой речке дорожку протоптали почти до самой Унжи? Вараш, кстати, потом ко мне в Солигалич целое посольство привел из разных поселков: так, мол, и так, обещали нам заказ на лодьи и обустройство волока, а что делать и где взять монетки на наем людишек – не сказали. Неужели забыл?

– Забудешь такое, Свара целую зиму вспоминал, как мальцов в лесную засаду завел…

– Да и мне было что помянуть добрым тихим словом. Если бы не пришедшие с Варашем меряне, то съели бы нас местные с потрохами еще в самом начале. Там же не только черемисы сидят, с которыми мы общий язык более-менее нашли, но еще костромская меря и остатки чуди на Чухломском озере. Вон они нас и донимали первое время, пока Вараш со своим разношерстным ополчением за наш острог не вступился. Пришлые меряне рассказали буйному местному населению, как вы их спасли от новгородцев, и попросили не только не трогать нас, но и помогать всячески. Родичи друг с другом почти всегда могут договориться…

– И сразу же все бросились вам помогать?

– Ну почему же… Много чего пришлось пообещать помимо разных товаров. В первую очередь то, что никаких ограничений в допуске их к тем местам не будет. Да это было бы и неправильно! Жили-жили, а потом пришли чужаки и забрали у них соляные источники! Так что высказанное позднее кугузом недовольство меня трогает мало, сам бы попробовал отношения с местным людом наладить!

– Ладно, про это я помню, – кивнул Трофим, вновь недовольно скривившись при упоминании черемисского князя. – И про лодьи кое-что тоже. Ты же целых десять гривен серебра попросил для задатка и половину зимы санями туда доски возил по реке! Как тут забыть! А вот что за диковинное название ты упомянул вкупе с мастером Жумом?

– Катамараны? У-у-у! Если говорить попроще, то это корабль из двух корпусов, соединенных друг с другом. Иногда их бывает даже три, но это уже называется как-то по-другому… С нашими материалами прочную конструкцию получить трудно, но если все-таки удастся все соединить в одно целое, то получим очень устойчивое судно! А значит, можем поставить парус повыше и увеличить скорость! Кроме того, между корпусами можно наложить груз, который не будет мешаться под ногами! Думаю, что до грузовых катамаранов дело в ближайшее время не дойдет, но быстроходную лодочку, которая минует почти любую мель, вполне можем сделать. Сейчас там Ишей безвылазно сидит и доводит с Жумом конструкцию до ума.

– Хм… не верю я, что две скрепленные меж собой лодки будут плыть быстрее, чем одна, но… Как я понял, основная часть монет все-таки пошла на новые лодьи с защитой для гребцов, так?

– Новшества не только в этом. Во-первых, построим несколько грузовых судов с водонепроницаемыми переборками на случай затопления какой-нибудь части. Улавливаешь зачем? А во-вторых – лодьи будут строиться в разных вариантах. Некоторые с небольшой осадкой пойдут для мелких речек, а парочку замышляем сделать для боевого охранения на глубоких. Как ни странно, главное во всех этих делах то, что с соседями контакт налаживается и на нас не смотрят как на чужаков.

– А как сходил к мордве? Эти боевые лодьи ты ведь для походов в ту сторону задумал? Так?

– А то! – Полусотник отклонил ветку на узенькой тропинке и повернулся к воеводе. – Дикий край! И булгарцев можно встретить, и суздальцев, и муромских людишек. Знаешь, сколько желающих найдется нас на зуб попробовать, после того как они про железо узнают? А сходил туда… да почти без толку. Так и не согласился эрзянский князь на наши совместные с ним дела!

– Так! Ну-ка давай подробнее о нем! – Воевода свернул на еле заметную прогалину, ведущую к речной заводи, и тут же остановился, подав знак своему спутнику. Порыв ветра донес запах дыма, приправленный какой-то прогорклостью. Перейдя на шепот, Трофим обернулся к Ивану: – Еще не успокоились, что ли? – И, видя недоумение своего собеседника, пояснил: – Вечор праздновали Вешнее Макошье, чествовали землицу после зимнего сна. Людишки как раз отсеялись и решили себе роздых дать. Может, после хмельного пира и игрищ кто-то загулял до утра?

Стараясь не шуметь, воевода с полусотником осторожно пробрались вдоль тропы и вышли на берег заводи. Запах резко усилился, но зато стала понятна его причина: вдоль берега стояло несколько котлов, исходящих паром и неприятным ароматом чего-то подгоревшего. Вокруг костров вповалку лежали мальчишки, невозмутимо посапывающие на еловых подстилках…

– Так! Гвардия, к бою! – не удержался Иван и невольно улыбнулся, глядя, как над поляной взметнулись взлохмаченные чумазые физиономии.

– Ероха! Спиногрыз несчастный! Опять заснул на посту?! – С дальнего конца поляны мимо воинского начальства метнулась знакомая фигура и тут же полезла проверять кипящие котлы, старательно размешивая палкой их содержимое. – Эх, смотри сюда! А еще говоришь, что не спал… Сказано было, что надо разбудить через полчаса! – Поляна сразу наполнилась суетой и гомоном, в то время как Вовкин голос продолжал распекать нерадивого мальчишку, стоящего в клубах дыма посреди поляны и растерянно оправдывающегося на все упреки. – Какая разница, что ночь и по солнечным часам время не проверишь? Смотри на звезды, читай «Отче наш»… Точно, спал! Теперь ты не отбрехаешься тем, что тятьке на пахоте помогал! Вчера к земле прикасаться вовсе нельзя было! Ни пахать, ни сеять, ни-че-го! Хотя, по моему мнению, все эти указания – полная ерунда!

– Э! Вовчик! – Полусотник решил разрядить накалившуюся обстановку, вызванную их появлением. – Что тут у вас происходит? Почему спите на берегу? И вообще, что ты тут делаешь вдали от мастерских?

– Дядя Вань, ты? – поинтересовался Вовка, выныривая из царящего на берегу смрада. – Да вот, проспал малявка! Теперь поташ от котла отскребать придется!

– Э… А поподробнее? – только и смог вымолвить Иван.

– Днем некогда, так мы тут ночное дежурство устроили, – следом за своим подчиненным стал многословно оправдываться молодой мастер. – Нам для опытов поташ необходим, поэтому мы всю золу из печей, накопившуюся за зиму, в бочках настаиваем, а потом воду сливаем и выпариваем. Получившийся осадок перекаливаем на сковородах и получаем то, что нам надо!

– Калите печную золу? Для этого Николай велел ее в одно место собирать? – вмешался воевода, видя, что его полусотник впал в ступор от вывалившихся на него сведений. – А как же бабы? Они же ее при стирке используют…

– Хватит им, Трофим Игнатьич! Они же не всю ее в наши закрома несли!

– Ну-ну, не мне волосья на голове рвать будут. Так зачем вам этот… поташ?

– Мыло делать и стекло варить… – вздохнул Вовка, вытирая руки о подол рубахи. – Для мыла его надо, конечно, опять разводить и подогревать, а потом еще и мешать с известковым молоком, чтобы получить щелочь…

– А не проще ли вам дрова пережигать, чем бабам каждый раз золу в одно место собирать? – прервал ненужные ему подробности Трофим. – Леса вокруг полно…

– Не проще. Дрова надо еще заготовить, а нам деревья валить не под силу! Золу же любой малец пяти лет от роду в нужное место отнесет. Да и лес лишний раз рубить жалко! Не успеем оглянуться, как на пустом месте жить будем! Вот когда папоротник подрастет, тогда его начнем пережигать, а пока используем печные отходы.

– Хм… А воняет чем?

– Жир и сало перетапливаем для мыла, – нехотя пояснил молодой мастер, указывая на один из котлов. Зачерпнув оттуда ложкой маслянистую жидкость, он попробовал ее на вкус и сморщился. – Сначала мешаем их со щелочью, следом добавляем соли, чтобы осадить глицерин… э-э-э… мягкие масла и примеси. Их спускаем, а верхний слой заливаем в деревянные формы, студим, и дней через пять… Ероха, нормально уварилось, на вкус как подсоленное сало! Давай следующую порцию щелочи!

– Чего вы, говоришь, добавляете? – настороженно вскинулся воевода, услышав, что мальчишка упомянул о попытках перевести драгоценный продукт непонятно на что. – Соль?!

– Ну да, нам дядя Ваня немного зимой привез! А что? – удивленно вскинул глаза Вовка. – По-другому твердое мыло у нас не получается – одна размазня выходит! И то приходится несколько раз этот процесс повторять… А про соль дядя Коля вспомнил, по его словам и делаем. Потом, может быть, найдем что-то другое, но пока только так!

– Э, Трофим! – подтолкнул закипающее начальство к выходу с поляны Иван. – Пойдем! Он дело говорит: без мыла нам никак, Вячеслав уже ругаться устал… А первый караван с солью уже вот-вот должен подойти! Подумаешь, изведем малую ее часть на полезное дело!

– Дядя Вань, идите купаться выше по течению, там вода почище! – донесся им в спину Вовкин голос. – А сам я утром зайду, принесу заказ Трофима Игнатьича…

– Пойдем, пойдем. – Полусотник вновь подтолкнул в спину воеводу, который обернулся, чтобы прояснить долетевший возглас про какой-то непонятный ему заказ. – Не будем мешать мальчишкам. Придет, и узнаем, что он тебе приготовил… На чем мы остановились?

– Э… На эрзянском князе, – помрачнел лицом Трофим и свернул в просвет, показавшийся в ивовых зарослях.

– Точно! Так вот, меня до него даже не допустили! Овтай всеми руками вцепился и запретил напрямую с инязором общаться. Сначала, говорит, со мной породнись! А то зарежут мимоходом, и он даже не сможет вступиться.

– Сам князь хочет лапу наложить на железо? Что про него знаешь?

– Практически ничего. Род у него издревле самый могучий, поэтому он и шишку держит среди окрестных племен. А еще у него наемников много из тех, кто ему личную вассальную клятву принес…

– Ротники служат? Откуда родом?

– Говорят, что предки их пришли из южных земель, из Руси. Вот только не пойму, из Киевской или еще той, Древней, про которую Вячеслав все уши прожужжал…

– Да и меня наш лекарь пытал про какую-то Пургасову Русь в мордовских землях. Не знаю – не слышал… Вот и пришли!

– Брр… Ох! Холодна водичка! – Скинув одежду, Иван упал спиной в темную гладь заводи и попытался окатить брызгами своего воеводу.

– А ну, не балуй! Сам зайду… – Трофим окунулся с головой и лег на воду, пытаясь удержаться против течения. – Так что вы с Овтаем решили?

– Князь эрзянский Волжской Булгарии держится, что само по себе правильно в его положении, поэтому, пока мы не докажем свою полезность или значимость, помогать не будет, хотя подарки и принял. Он даже отступного Овтаю предлагал, чтобы самому встрять в сей процесс, но тот сразу со всем почтением отказался. Знает, что придут булгарцы, а связываться с ними себе дороже – не заметишь, как лишишься всего. Так что мы с ним подумали и решили делать все своими силами. Его род за нас, земля в полном их распоряжении, поэтому он уже начал ставить небольшую крепостицу недалеко от устья своей речки и углублять русло под наши лодьи.

– И зачем тогда надо было затевать спрос у их верховного князя?

– Если на наши мастерские кто польстится, то оберегать их придется лишь своими силами. Помощи других родов не дождемся, потому что чужие залежи руды у них бельмом в глазу сидеть будут. Мол, сами вылезли со своим железом, как чирей на видном месте, сами и защищайтесь! Так что спрос этот затевался, чтобы раскола между эрзянами не допустить и заинтересовать всех в наших делах. Ну хотя бы их князя… А теперь многие могут испугаться усиления рода Овтая и будут пытаться всячески ему навредить. А уж если развяжут меж собой войну за это самое железо, то…

– Угу. Чем еще опечалишь?

– Как ни странно, порадую. Емеля еще до моего отъезда белую руду нашел на двух речушках, Железнице и Выксунке. Обогащения почти не требует, плавится легко и очень богата железом. Так что сразу начали копать… правда, в основном глину, потому что привезенного кирпича даже для одной домницы не хватит. Еще решили, что, пока муть не осядет в отношениях с эрзянским князем, почти все чугунные болванки будем свозить к нам, а на месте лишь лить посуду.

– Хитро задумано.

– А то! Даже если кто-то позарится на местные мастерские или наши грузовые лодьи, что они потом с чугуном будут делать? Ни расковать эти болванки, ни отлить чего-то из них без наших технологий они не смогут. Правда, пришлось пообещать Овтаю, что мы будем делиться доходами от изделий из этого железа, но такое решение меньшее из зол…

– А зачем делиться? – недоуменно вскинулся Трофим. – Ведь делать будем мы?

– Работа наша, но чугун общий, так? А про то, что конечный продукт имеет более высокую цену, я уже всем объяснил… Да и не в этом дело, тем более наш труд в любом случае будет оплачен, а свою дополнительную прибыль они отработают охраной на лодьях или чем-нибудь другим. Тут не деньги важны, а то, что от нас не уйдут технологии! Кроме того, мы с ними изначально весь доход решили делить по справедливости, как равноправные партнеры… э-э-э… товарищи. Любые же попытки перетянуть на себя одеяло приведут к косым взглядам и новому переделу. Слишком мы зависим друг от друга…

– Ладно. Сколько воев оставил с Емелей?

– Троих, только для личной охраны и обучения воинов Овтая, если у того появится такое желание. Прямо от сердца оторвал!

– Сам Емельян не сбежит к себе на старую родину?

– Николая я точно в те края не пошлю – слишком опасно. Кроме того, без него мы как без рук, да и… просто мне будет очень тяжело, если с ним что-нибудь случится. Собой гораздо легче рисковать. А Емеля… в душу каждому не заглянешь, но за него я почти ручаюсь. Наш человек, да и жена на сносях у него тут осталась… Куда он денется с подводной лодки?

– Опять твои шуточки? Это как лодка может плавать под водой?

– Пока не может, согласен.

– Когда железо оттуда ждать? – Воевода успокоенно фыркнул и стал выбираться из заводи на берег, позвав за собой собеседника.

– Чугун? Ближе к концу лета, и это в лучшем случае… А на что ты надеялся? Человек двадцать всего у Овтая было. Правда, после того как я ему руду показал, он с горящими глазами еще столько же обещал, но… Опять те же самые проблемы, что и у нас в прошлом году, – страда.

– Как думаешь решать?

– Как и у нас. Попрошу у Мстиши ребят посмышленее и зашлю того же Свару с Мокшей школу организовывать, со всеми вытекающими трудовыми повинностями. Думаю, что слухи о прошлогодних заработках школьников нам с организацией этого дела сильно помогут. Да и беловежцам надо кого-нибудь послать для обучения. Так что скоро вновь уеду… Но на этот раз, скорее всего, без захода в Дивногорье.

– Что у воронежцев? – вскинулся воевода. – Все нормально? Ясских ребятишек сдал на руки родичам?

– Все путем. Ждана поставил к их воеводе на довольствие – будет там нашими глазами. Приняли его хорошо, сразу стали вспоминать ваш осенний поход. Железо тоже приняли на «ура», почти к началу сева поспели. К новым делянкам они еще даже не прикасались.

– Что так? Позднее пахать начали?

– Просто повезло. У нас Ветлуга рано вскрылась ото льда, да и они с севом припозднились из-за дождей. Добрались мы туда примерно за полторы недели до конца апреля… По-вашему вроде березень?

– У кого как. У нас березень на начало весны приходится, так что прошлый месяц – цветень, а нынешний – травень.

– Угу, – кивнул Иван и нахмурился. – С ясами же… Сам не пойму. Вроде от наших ребят я ни одного плохого слова о них не услышал, но как начали перебираться по волоку на Воронеж, будто чужими стали…

– Не чужими, просто степь почуяли! Понимаешь? Степь! Ладно, сам когда-нибудь постигнешь… Как тебе воронежский воевода?

– Да ничего, только чумной какой-то. Может, из-за смерти жены?

– Отмучилась бедолага… – Трофим вздохнул и широко перекрестился. – А что не так с ним?

– Все время смотрел на меня настороженно, словно ждал подвоха.

– Да я сказывал ему, что ты с Вячеславом из одного теста слеплен…

– Не так мы страшны, как нас малюют! – Весело блеснув глазами в сторону Трофима, Иван стал пробираться к тропе, отсвечивая в рассветных сумерках невысохшими каплями на мокром теле. – Эх, не взяли холстину, чтобы вытереться!

– На ходу согреешься! Вот оружия я не захватил с собой, на твой меч понадеявшись, это да… Совсем расслабились мы тут за зиму! Даже детишки без надзора ночью шляются! – Трофим удрученно мотнул головой и продолжил предыдущую тему: – А лекарь наш и меня в страхе держал. Я все время боялся, что он чего-нибудь выдаст этакое! Значит, явилось ясское племя к Дивногорью?

– Прибыли, родимые, но пока ничего не говорят. Посмотрим, как железо на них подействует…

– На заставах муромских и рязанских не пытались лишней пошлины взять?

– Бог миловал, но с этим надо что-то делать, иначе разоримся. Еще Муром я могу миновать нахрапом – все-таки большая часть правого берега Оки за мордвой, однако Рязанское княжество пройти по краешку никак не получается. Тут хочешь не хочешь, а провозное мыто выложи. И так уже припоминали, как вы осенью нагло проскочили мимо мытников. Не ожидали они поздней осенью купцов… Правда, я в отказ пошел: мол, знать ничего не знаю, не наше было судно! Но каждый раз такой финт ушами не повторишь, так что другой проход в воронежские земли надо обязательно искать.

– Сызнова все в мордву упирается?

– Ага, надо подумать, как лучше поступить. Во-первых, можно ходить под их флагом, если вообще здесь такое практикуется… Короче, взять и объявить наши суда эрзянскими! На Оке мимо Мурома им плавать никто не запрещал, а вмешается Ярослав Святославич, так опять получит от наших друзей по зубам. Во-вторых, мордовские земли простираются почти до воронежских и туда есть речные пути, насколько я знаю. Сидят там, правда, не эрзяне, а мокшане, но все равно почти один народ. Договоримся.

– Не спеши ругаться с Муромом, – покачал головой воевода. – Любая свара в тех краях прервет наше общение с родом Овтая. Кстати, свадьба твоя когда?

– Хотели осенью, но из-за трений с эрзянским князем решили ее сыграть как можно быстрее, так что через несколько недель меня уже того… окрутят.

– Невеста пригожа?

– Важена? Не то слово, как хороша, но чувствую, что хлебну я с ней… – отмахнулся Иван и свернул неприятную ему тему: – Давай лучше поговорим о том, что надо сегодня обсудить. Кажется, Вовка у нас за старшего среди мастеров остался?

– Так… – Воевода подошел к двери, пинком распахнул ее и стал внимательно вчитываться в слегка расплывающийся текст, отпечатанный на грубой бумаге, похожей на картон. – Ры… Ры… О! Ры-ба! Таки своими буквицами напечатали, стервецы! А я же просил!

– Да уже все привыкли к нашему алфавиту, дядька Трофим! – В глубине дружинной избы стоял Вовка и нетерпеливо переминался с ноги на ногу, искоса поглядывая через плечо. Там, за накрытым столом расположилась целая комиссия из шести человек по приему первого печатного ветлужского издания, которое представляло собой четыре листа серого картона и переплет из полоски грубой кожи, скрепленные с помощью рыбьего клея. Уловив из сумрака комнаты подбадривающий кивок отца, Вовка продолжил: – Даже старосты с грехом пополам по слогам читают, а уж наши ребята только так и умеют! Не церковным же языком писать, без пробелов между словами и без гласных, а? Только язык сломаешь!

– Хм, ну ладно. – Трофим еще раз недоверчиво повертел грубую поделку в руках и вернулся на свое место, небрежно бросив подобие книги на стол. – Хоть бы обложили ее да завитушки нарисовали…

– Так это первый опыт! Будет и обложка и картинки в букваре! Мы для пробы всего тридцать штук этого вашего сборника отпечатали, и то почти половина в брак ушла! Правда, не пропала – черемисы с удмуртами растащили по своим селениям… – Вовка облегченно вздохнул и шагнул к открытой двери, собираясь улизнуть по своим неотложным мастеровым делам. – Ну я пошел, а? Меня ребята дожидаются. Мы с Мокшей одни на всю школу остались, даже папка со своими лекарками все время в лесу проводит…

– Вроде обучение грамоте и счету пару седмиц назад мы отменили до самых холодов? Лишь воинскую и трудовую повинность сохранили…

– Так я самых смышленых и рукастых ребят оставил при себе именно в качестве трудовой повинности! – зачастил молодой мастер, вновь оправдываясь перед собравшимися. – Да вы сами утром видели! Что толку им добывать руду или лепить кирпичи, если они могут сделать что-то большее? Один у меня стеклом начал заниматься, точнее, мы пока бусинки цветные пытаемся лить. Еще двое следят на полях за теми механизмами, которые дядя Коля к страде подготовил. А остальные вместе со мной пытаются твердое мыло получить, а заодно бумагой занимаются… Но для этого их все равно приходится учить! Только не письму и счету, а механике, геометрии, химии! Раньше я сам в этом почти ничего не понимал, но папка и дядя Коля мне всю зиму лекции читали… все что вспомнили, конечно!

– Кхе… с ума все посходили, что ли? – Воевода с недоумением огляделся по сторонам и наткнулся на ухмыляющегося лекаря. – Что смешного? Или детишки у нас стали умнее опытных мужей? Так, что ли?

– Мы все зимние месяцы с желающими в школе опыты ставили, Трофим Игнатьич. – Вячеслав мгновенно перестал веселиться, нервно облизнул губы и попытался вступиться за сына. – Наиболее башковитые теперь всё сами до ума доводят, поскольку нам просто некогда. А как еще из ребятни получить мастеров? Только если самостоятельно мозгами будут ворочать!

– Ну-ну, дерзайте… Ишь ты, на стекло замахнулись! А чего, ты говоришь, я просил тебя сделать? Вот это? – недоуменно спросил воевода, вновь подтягивая к себе печатное издание и оглядываясь на Вовку.

– Ну да, это же… это свод законов, или по-другому – Ветлужская Правда!

– Какая еще правда? Чего ты мелешь?

– Дядька Трофим! – Вовка начал заводиться, не понимая, что от него хотят. – Четыре дня назад! В этой избе! Вы почти в том же составе отмечали рождение ваших детей, так?

– Ну…

– Под самый вечер позвали меня, и я полночи записывал то, что нужно было напечатать! А вы мне все вместе диктовали!

– Етыть! – Трофим оглядел собеседников и озадаченно поскреб пригоршней в затылке. – И что?

– И то! – не выдержал Вовка. – Сначала вы мне по очереди совали какие-то исписанные листки, но я ваши каракули на этой трофейной бумаге не разобрал, а уж резы на бересте тем более! Тогда вы стали мне сообща диктовать, а в процессе записи еще и правили неоднократно! Вот!

– А ну, цыть, малец! – стукнул кулаком по столу воевода и уже напряженно оглядел собравшихся. – Так… Ивана еще не было, Николай уже давно в верховьях Ветлуги. Вячеслав, ты помнишь? А ты, Пычей? Кхм, да…

Напряженная тишина сгустилась за столом, и лишь Свара невозмутимо продолжал рвать зубами кусок мяса, сбрасывая кости на пол возившимся там собакам.

– А ну хватит поганить мне избу! Завели привычку! Для чего новые доски тут настелили?! – Трофим с яростью уставился на главу воинской школы, выбрав его в качестве того, на ком можно было бы сорвать свое недовольство.

– Вроде бы Иван тут обычно обитает, а он молчит…

Нож воеводы с размаха припечатал сочащийся мясной кусок в руке Свары к столу, прервав того на полуслове.

– А теперь объясни мне, отрок. – Трофим медленно повернул голову к Вовке и тяжелым взглядом пригвоздил того к месту. – Какое первое слово в нашей Правде, а? Рыба?!

– Ну… да! – недоуменно ответил тот, стараясь все-таки отодвинуться подальше от разъяренного воеводы. – Сами же так продиктовали! А мы, между прочим, почти не спали с ребятами, ваши тексты набирая!

– Да? – Пальцы Трофима забарабанили по столешнице. – Тогда садись и читай! Я точно помню, что первый закон гласил про воеводскую власть и выборных людишек.

– Ты прости, Трофим Игнатьич, – вмешался Пычей. – Но у меня в памяти другое отложилось: «Люди рождаются вольными и должны таковыми оставаться до конца жизни. Каждый муж должен отстаивать нашу свободу с оружием в руках. А если…»

– Напраслину возводишь! – Свара невозмутимо отодрал недоеденный кусок от столешницы и засунул его в рот. Прожевав малую его часть под напряженными взглядами собеседников, он слегка удивился: – Чего уставились? Вячеслав не даст соврать: Николай всегда говорил мне про это… самоуважение! Каждый человек, мол, должен работать в поте лица своего, а бесплатных подачек не должно быть, вот так-то! Но и бросать старых и увечных никак нельзя! Как по Писанию все излагал. Лекарь эти его слова в точности передал, а от себя добавил лишь про школы и про то, как монеты тратить… И все это просил записать первыми строками! Помнится, я был с ним согласен по поводу обучения малолеток, хотя и доказывал, что надо вначале им обязанности вменить да наказания строгие ввести за пререкания с начальством! Тогда и самоуважение ваше появится!

– Ладно, хватит скоморошничать! – подвел итог пререканий воевода, хлопнув ладонью по столешнице. – Читай, печатник, до чего мы там договорились…

– Ветлужская Правда! – сипло начал Вовка, но сразу же прокашлялся и вывел молодым задорным голосом: – Параграф первый! Рыба гниет с головы![2]

Глава 2

Работа над ошибками

Вовка скептически осмотрел свой развалившийся башмак, нагло выпятивший стельку из дыры на носке, и тяжело вздохнул. «Да, правильно мама говорила: дешево хорошо не бывает! Однако починить ботинок еще можно, тем более толстая резиновая подошва вполне сохранилась. Только вот как? Возвращаться в Переяславку и просить кого-нибудь зашить дыру? Ха! Засмеют! Скажут: что это за мастер, если он не может отремонтировать свою обувку! Эх, настоящее натуральное хозяйство! Придется придумывать что-то совсем легкое, летнее… Гениально! Пущу в дело свои собственные нежные пятки: буду ходить босиком, как и остальные ребята! Тяжело с непривычки, зато не надо заботиться о том, что утром надевать. Ну в крайнем случае попрошу кого-нибудь сплести мне лапти. Не откажут! А дыру заштопаю потом, у бати должны быть иголки и нитки».

Решив возникшую проблему, молодой гений разулся и, повесив ботинки на шею, медленно похромал по извилистой тропинке в сторону Болотного. Скакать ретивым конем и стучать палкой по окружающим деревьям, не глядя себе под ноги, уже не хотелось. Во-первых, не дай бог кто-нибудь увидит. А во-вторых, одно из последствий такого неподобающего для мастера поведения в настоящее время болталось на связанных шнурках и поочередно с целым собратом било ему в грудь оторванной подошвой, напоминая о доме.

О доме… Маму в последнее время он вспоминал часто, и почему-то всегда такие воспоминания были светлыми и приятными, хотя сам год назад мечтал уехать подальше от ее постоянных нотаций и ругани. Сам себе Вовка это объяснял тем, что плохое быстро забывается, а хорошее остается навсегда, напоминая о детстве. Том самом счастливом периоде, который у каждого человека прекращается в разное время. У кого-то и в тридцать лет это самое младенчество играет где-то там… в пятой точке, а вот у него оно закончилось в начале прошлого лета. И не сказать, что он был сильно против такого развития событий, просто лицо мамы нет-нет да и всплывало в памяти. А в последнее время – постоянно.

«Это ничего, я переживу, даже плакать почти не хочется… Зато с батей мы теперь неразлейвода! А уж какую аферу провернули! Это был самый настоящий заговор!»

Вовка зажмурился от удовольствия, но тут же одернул себя, чтобы счастливое выражение не оставило даже малейших следов на его лице. За то, что они сотворили, не только не погладят по головке, а спустят три шкуры и прогонят на все четыре стороны! И это в лучшем случае.

Однако деваться было некуда: все говорило о том, что вскоре из-под пера воеводы выйдет новая Русская Правда, выдержки из которой часто приводил Радимир на вечерних посиделках. Это было лучше, чем жить без закона, но ветлужцам на первых порах был необходим не сборник по уголовному праву, а нечто совсем другое: краткий свод привлекательных правил, который легко запоминается и может разойтись по городкам и весям без каких-либо усилий с их стороны. Такой закон, который может сплотить ветлужцев в одно целое и привлечь новых людей из окрестных мест! А что можно взять из Русской Правды, помимо запретов и наказаний?

Конечно, помимо всяких слов нужны дела, лучшие условия жизни для людей и защита новых поселений. Кроме того, необходимы хоть какие-нибудь «рецепты» на все случаи жизни, чтобы любой спор не превратился бы в кровавую баню, в которую, несомненно, вовлекутся родичи и соплеменники с обеих сторон. То самое уголовное право, которое сдерживало бы людей и которым был занят воевода. Но пока население было немногочисленным, вполне можно было обойтись и собранием копы. Главное сейчас – костяк правил для общего сосуществования, а уж мясо в виде законов на него потом нарастет! Это в русских княжествах вся власть «от Бога», освящена долгими годами и традициями, а ветлужцы начинают жить заново!

Приблизительно так рассуждали участники мини-заговора, который начал свой отсчет в конце зимы, вскоре после прихода полусотника с Костромы-реки. Иван появился в Переяславке вместе со своими воинами, вышагивающими по речной излучине на небольших четвероногих животных. Назвать их конями не поворачивался язык – из-за малого роста, но неприхотливые существа, в отличие от своих высокорослых собратьев, весьма стойко держались на ледяной поверхности, крепко вцепившись в нее своими шипастыми подковами. За всадниками следовал обоз из четырех саней, на которых они везли свое имущество и несколько мешочков соли, выпаренной в небольших котлах еще осенью. На вопрос, где полусотник достал лошадей, тот ожидаемо махнул рукой: «Э… Махнул не глядя!» После этого вопросы об ушкуе не задавались, а сам он на целый вечер поступил в полное распоряжение воеводы и его ближников. И даже, по слухам, успел на пару с Трофимом искупаться в ближайшей проруби.

А рано утром в дружинной избе собралась теплая компания из пяти человек. Еще год назад они не представляли себе, что ближе друг друга на этом свете у них никого не будет. А теперь даже подумать об ином не могли… Перед Вовкиными глазами надолго запечатлелась картинка того дня. Русская печка, сложенная еще осенью на месте старого подтопка, ласково грела горницу, отсекая трескучие февральские морозы. На столе горкой лежали политые медом плюшки, позаимствованные со вчерашних затянувшихся посиделок. На шестке пускал пар неказистый чугунный чайник, изготовленный Николаем пока лишь в единственном экземпляре. Жгли лучины, поскольку на улице было еще темно, и тихонько говорили обо всем. Мальчишки сначала молчали и слушали, как взрослые обсуждают насущные вопросы будущего бытия, а потом Вовка встрепенулся и предложил осуществить свой замысел, вынашиваемый им с середины осени.

Точнее, это был отчасти осуществленный план того, как довести Ветлужскую Правду до своих «восторженных» поклонников. Несколько десятков листков белесой бумаги из конопли уже были вынуты из-под пресса и сушились в мастерской. Свинцовые квадратики с буквами тоже ждали часа, когда их заправят в наборную доску, смажут чернилами и обрушат по направляющим на плотные листки картона. Ничего хитрого Вовка не выдумал, и до настоящего печатного станка было еще далеко, но одновременно подготовить два десятка страниц, пользуясь наборной кассой, уже было можно. А уж отпечатанный текст мог вполне случайно разойтись по окрестным весям. За это поругают, и все.

Проблема заключалась в другом. Что нужно изменить в документе и как сделать, чтобы данный печатный экземпляр не только отражал чаяния собравшихся, но и был выдан за истинный текст ветлужского закона? На это Вовкин отец заявил, что берет все на себя: скажет, что перепутал листки бумаги. Не убьют же!

Вячеслав даже достал черновики, которые сам же и набрасывал под диктовку ветлужского воеводы, и стал зачитывать свой вариант по каждому пункту, как неожиданно для всех полусотник встал на дыбы.

– Негоже нам обманом внедрять здесь свои правила! – Иван привстал и поднял руку, прерывая негодующие восклицания, одновременно вырвавшиеся у остальных собравшихся. – Да это и бесполезно: местное общество просто не примет идеи из нашего времени, они ему чужды. Вот скажи, Слава, на кой ляд ты вписал туда выдержки из конституции: право на жилище, на образование? Они и у нас были филькиной грамотой, а тут и подавно станут пустым местом. Даже в наше время наука была нужна лишь каждому пятому, а то и десятому!

– Да ну? – ощетинился Вячеслав, пытаясь выдержать взгляд нависающего над ним полусотника.

– Ну да. Части школьников вообще хватило бы того факта, что они научились писать и считать! Большинство просто просиживали штаны в средней школе, не давая заниматься другим ребятам! Да и вся методика преподавания была рассчитана на отстающих! Я понимаю, что у нас окружающий мир требовал все более и более подготовленного человека, но все равно даваемый уровень знаний был для многих чрезмерным, а для немногих желающих учиться – недостаточным! А здесь вообще другие, более низкие требования, пойми! Учить надо, но не всех, а только желающих постигать науку! Причем так, чтобы они не голые факты запоминали, а могли рассуждать и развивать эту самую науку дальше! Сначала по конкретным специальностям, а уж потом дело дойдет и до классического советского образования!

– Всестороннее развитие личности? Да уж, это как раз то, что мы потеряли. В последнее время у нас знания преподавались на уровне «прочитал – запомнил», – пробурчал Вячеслав, нехотя соглашаясь с приведенными доводами. – Точнее, давалось столько сложного в весьма кратком изложении, что голова пухла у любого, кто читал детские учебники… Мол, заучите наизусть и применяйте по надобности! Без всяких рассуждений! А внутрь не лезьте! Хорошо еще, что у Вовки было желание читать познавательную литературу и смотреть развивающие каналы по телевизору, а не какие-нибудь убогие иностранные мультики…

– А что вы хотите? – включился в разговор Николай, немного сопя от переполнявших его эмоций. – Я как-то по телику видел нашего министра образования, так он с честными глазами сказал, что они пытаются взрастить квалифицированного потребителя! Етыть! При советской власти растили творца, созидателя, а теперь… оболваненного придурка, который с открытым ртом и бутылкой пива будет смотреть в новостях, как эти прилизанные господа из кожи лезут, чтобы нам сделать хорошо!

– Ну с местной наукой разобрались, – вновь уселся на свое место полусотник, гася вспыхнувшие страсти. – Так что, товарищи мастеровые, берите желающих и обучайте их тому, что знаете. И не надо устраивать никаких выпускных экзаменов – жизнь все сама расставит по местам. Придумал что-то новое, внедрил – получи звание подмастерья, потом первый разряд, второй… А с ним и разные бонусы, зависящие от полученной обществом прибыли. Особо одаренные получат звания мастера, а…

– А фундаментальная наука? – вмешался Вячеслав, нетерпеливо постукивающий свинцовым стилом по столу. – Какое тут внедрение? От нее никаких бонусов не получишь!

– Это сами мастеровые решать должны… – Иван с сомнением посмотрел на Николая. – Степаныч, как считаешь, сколько вы на это дело от своих доходов можете выделить?

– Хм… А сколько нам оставят? – тут же получил он встречный вопрос. – Сейчас мы вообще денег почти не видим! А если по уму, то на нас нужно выделять половину от зарабатываемой нами суммы!

– О-го-го!

– А что ты хотел? – разгорячился Николай. – Если платить за все, что мы сейчас получаем задарма, и переходить на самоокупаемость, то так и выйдет. А еще учти, что без нашего ускоренного развития общество вообще не получит ничего. Ничегошеньки! Металл лет через десять только ленивый лить не будет, технологию изготовления стекла тоже в секрете долго не удержишь, если ставить производство у соседей! Как бумагу делать и книги печатать – сами всем своим друзьям расскажем! Или ты хочешь все в тайне держать и на этом себе барыши зарабатывать, строя великую державу и гнобя будущих соотечественников?! А, Ваня?

– А что, ты собираешься отдать наши секреты суздальским или киевским толстопузам? Нет?! Только тем, кто живет по нашим законам? И кто по ним живет? То-то же… Другое дело, что технологии все равно уйдут, даже если мы их будем беречь как зеницу ока! Так что ты там говорил про распределение денег?

– Что, что… Разве заранее скажешь, куда вложиться нужно? Если вчерне, то из выделенной нам суммы четверть мы отдадим на разработку новшеств, сулящих немедленную прибыль, четверть на фундаментальные исследования, а половину на постройку новых производств.

– А себе? – ехидно задал резонный вопрос Вячеслав. – Что сами кушать будете?

– Шиш с маслом на хлеб будем намазывать! – неожиданно взорвался Николай. – Если мы еще сами себе платить будем, то точно превратимся в монстра, который будет озабочен лишь своей прибылью! Как бы мы ни относились в свое время к советской власти, но она нам честно говорила про гнилое нутро общества, построенного на наживе! Хватит, наелись! Пусть общество платит, и оно же устанавливает правила! Даже если не очень эффективно получится, то хоть какое-то равноправие соблюдаться будет!

– Ша! Распалились! – стукнул ладонью по столу Иван. – Степаныч, если ты так считаешь, то делай! Я тебя поддержу… А теперь о наших баранах, то бишь тех, кто пойдет по крестьянской или воинской стезе… хм, как я! Помимо некоторой специфической подготовки, мы им будем давать лишь самый минимум. Пусть учатся читать, писать и считать, по здешним меркам это уже очень приличное образование! Можно и в Правде это запечатлеть, но только самыми простыми словами, а не «каждому гарантируется образование»… Ты еще, Слава, про названный мной минимум там упомянул бы!

– Угу, – понуро кивнул Вячеслав. – А куда же ты врачей денешь? Как крестьян будем учить культуре земледелия?

– Все туда же пошлем – к мастеровым людям. Будете зваться школой, как сейчас и заведено.

– Понятно…

– А что касается жилья… – продолжил полусотник, немного горячась, – так местный мужик при поддержке своих родичей сам возведет себе пятистенок и не будет ждать ни от кого милости. Ему нужна свобода и защита! Он должен знать, что если придет на наши земли, то получит и то и другое, кем бы он раньше ни был! Я не говорю об убийцах, ворах и прочей швали! Если вскроется подобная ложь, то мы сами повесим такого наглеца или выдадим головой по первому требованию!

– А если холоп прибежит? – вскинулся на этот раз Николай.

– Тогда община должна понимать, что берет на себя ответственность за его укрытие. В первую очередь финансовую! А что ты хочешь? Бодаться с суздальским князем и сдерживать нашей сотней его вооруженные тысячи? А следом воевать с Волжской Булгарией, Новгородом, Киевом?.. То-то же! Брать надо, но и нести ответственность – тоже. И еще… я Трофима никогда не предам, и он это знает. А у нас с вами получается самый настоящий обман. Да и бороться с ним легко – достаточно заявить, что данный документ никакого отношения к воеводе не имеет!

– И что ты предлагаешь? – хмыкнул Вячеслав.

– Да ничего нового, то же самое, о чем мы с вами рассуждали. Обязанности человека и его права! Свободу, мол, получишь, но для этого должен брать в руки топор и идти ее защищать! Без исключений! А не идешь по каким-то причинам, пусть и весьма весомым, то лишаешься права голоса и возможности занимать какой-нибудь пост! Единственным исключением могут быть немногочисленные мастеровые. – Иван бросил взгляд на одобрительно кивающего Николая и добавил: – Однако им тоже нежелательно вставать над местным людом, поскольку через некоторое время они закопаются в своих железках и перестанут понимать его чаяния! Пусть гильдию организуют и там устанавливают свои порядки!

– Пусть так, – кивнул Тимкин отец, оглаживая свою бороду. – Мастеровым власть над людьми не нужна.

– Вот и хорошо, – удовлетворенно щелкнул пальцами полусотник. – Но надо все это обсуждать вместе с местным населением, а не сидеть по углам как заговорщики. Только тогда получится что-то жизнеспособное! Кроме того, данную писанину разводить на десятки листов не надо, должно получиться что-то емкое, но вместе с тем краткое. А потом надо запускать этот документ втихомолку в массы, как Вовка и предлагал! В основном к черемисам, их чада уже обучаются в нашей школе языку, так что проблем быть не должно! Пусть пропагандирует у них ветлужский образ жизни! Это будет уже не обман, а уловка… да еще по отношению к соседям, а не к родичам! Здесь такое одобряется. А уголовное и административное право напишутся сами собой, постепенно! Возьмем что-то из традиций нашей копы, что-то из Русской Правды, римских законов…

– Может быть, нужно на каждый пункт создать свой лозунг? – подал голос Тимка, молчавший все это время. – Чтобы легче запоминался? Например, «Век живи – век учись», «Без наук – как без рук»…

– А что? – смутился Вячеслав. – Тимка прав. Так до людей дойдет быстрее. Могу еще предложить… «Человек без знаний – все равно что гриб: хотя на взгляд и крепкий, а за землю плохо держится».

– Вот! – подвел итог одобрительным возгласам Иван, посмеиваясь. – Так и пиши перед словами об обучении! А в конце документа добавим: «Закон что дышло: куда повернешь, туда и вышло»… – После того как оживление, вызванное новыми предлагаемыми поговорками, угасло, полусотник обернулся к лекарю. – Так что давай, Слава, формируй новый документ вместе с Трофимом, и обсуждайте его на малом совете. А я прямо сегодня попробую воеводе словечко замолвить за такой подход к делу. Думаю, что он не погнушается принять к сведению мое мнение… Все это одобряют? Отлично! А наши лозунги… для того чтобы их предложить, надо просто найти подходящий момент, вот и все… Хм.

Вовка опять улыбнулся, вспоминая их с Тимкой дальнейшие ухищрения по поиску новых поговорок. Здорово было! Они даже организовали школьный конкурс, где в качестве главного приза выступал самострел с плечами, сделанными из единой железной пластины. Многократно прокованная сталь упруго подавалась под нажимом мальчишеских ладоней, томно отзывалась звоном на несильные удары и причудливо отсвечивала на солнце завитками узоров и жирным глянцем нанесенного воска.

Первый опыт кузнецов вышел на загляденье и вызвал такой шквал новых предложений, что устроители конкурса были бы погребены под их весом, если бы они подавались в письменном виде. Правда, большой пользы это не принесло, зато в течение двух недель почти каждый ученик обзавелся деревянной заготовкой для будущего арбалета, набором тетив из конского волоса и болтами с самым разнообразным оперением.

Все свободное время мальчишки с горящими глазами обсуждали достоинства и недостатки спусковых механизмов, хвастали точеными ложами и ждали, когда же у кузнецов дойдут руки до новых пластин, «козьих ножек» для взвода самострелов и наконечников для болтов. А сколько стрел было потеряно в мартовском снегу, когда начались пристрелки грозного оружия! Сколько конских хвостов было основательно прорежено темными ночами! Сколько слез украдкой было пролито, если выстраданная конструкция не желала посылать стрелы точно в цель или вычурный спусковой механизм, который был «самым-самым» среди всех остальных, рассыпался грудой обломков! Приходилось утешать и помогать, советовать и ругаться… Но что это было за время!

Неожиданно под ногами у Вовки оказалась прошлогодняя еловая шишка, и он стал ее гонять, пытаясь не попасть голыми пальцами по выступающим массивным корням, вылезшим почти на середину тропы. Как же хорошо! Скоро он придет в Болотное, и там они с ребятами попробуют получить настоящее стекло!

Первые опыты были поставлены на основе довольно распространенных среди местного населения рецептов. Мешали одну часть песка с суриком, плавили в печи и получали стеклянную массу, которую можно было вытягивать, накручивать, куда-то заливать. Сам сурик представлял собой окись свинца, из которой мастеровые люди иногда делали красно-оранжевую краску, распыляя раскаленный металл в воздухе, быстро его охлаждая и в дальнейшем перемалывая в мельницах. Однако такая масса не поддавалась дутью – она была слишком жидкой. Таким образом, ветлужские мастера могли получать лишь глазурь на посуде, стеклянные бусы и браслеты. Уже зная, что производство стекол в Киеве поставлено на широкую ногу, хотя и держалось в строжайшем секрете, Вовка недоумевал: кто мог поделиться таким рецептом изготовления, который является фактически тупиковым? Византийцы, которых местные называют ромейцами? А для чего? Чтобы у них не было конкурентов?

Точные ингредиенты для изготовления стекла вспомнили сообща. Точнее, сначала Мокша упомянул расстроенному Вовке, будто он слышал про золу, которую добавляют в стеклянную массу. После этого был устроен мозговой штурм, в который вовлекли главного технолога ветлужцев. Но на удивление всех, точный рецепт изготовления вспомнил не дядя Коля, а Вовкин отец.

Довольный тем, что его сын собирается получать поташ для мыла, которое ему было необходимо позарез, он заявил, что и для стекла такой рецепт годится. По крайней мере, золу или соду, нужные для плавки и выделки, в стекло точно добавляли, как и известь для блеска и химической стойкости. А вместо золы можно ведь использовать тот же поташ, хотя для килограмма этого сырья нужно переработать почти целую тонну древесины… После этого и дядя Коля часто закивал головой, добавив лишь, что сода лучше, а с золой стекло должно получаться зеленоватым и надо что-то использовать для его обесцвечивания. Про известь он не слышал, но охотно верил, что такое возможно. А еще сказал, что можно получить разноцветное стекло, используя определенные добавки. Раз местные используют сурик, который является оксидом, судя по способу его получения нагревом в воздухе, то можно попробовать другие окиси металлов, той же меди…

– А ну, стоять!

Вовка даже не заметил, что тропа почти привела его в сторону Болотного и он наткнулся на кого-то из охранения, состоящего из учеников воинской школы.

– С какой стати? Это же я, Вовка, своих не узнаешь?

Такой ответ он выдал лишь из-за того, что пребывал в сильной растерянности. Обычно сидящие в засаде даже не отвлекались на местных и приставали лишь к удмуртам, приходящим из дальних гуртов к родичам. А уж его самого они не знать не могли: каждый день он общался с отбывающими трудовую повинность ребятами, проверяя качество работы, а уж скольких переучил письму и счету… Тем не менее кусты раздвинулись и тропу загородил здоровый вислоухий паренек, сопровождаемый двумя дружками более скромной комплекции.

«Янган, пятнадцатилетний дылда из зимнего черемисского набора с низовьев Ветлуги, – констатировал печальный факт Вовка. – Тот еще лентяй и неряха, постоянно приходится за ним присматривать. Если есть возможность что-то сделать спустя рукава, то это неминуемо будет совершено именно так, а любое мое замечание вызовет лишь высокомерный взгляд и презрительное фырканье через губу».

– И что вы тут делаете? – Вовка недоуменно пожал плечами. – С каких это пор в лесную стражу ставят троих? Одного я забираю с собой на трудотерапию…

Вообще, с подобным клиническим случаем в лице Янгана он столкнулся первый раз. Окрестные переяславские ребятишки всегда были под присмотром Мстиши, а тот любую лень и непослушание не спускал. Да и не было ничего такого – заразительный пример командира окрестных пацанов действовал на них лучше всякого окрика. С удмуртскими мальчишками тоже установился контакт: после первых драк и разборок их лидеры были выдвинуты в десятники, а сами по себе оказались совсем неплохими ребятами. Кроме того, их отцы в большинстве своем чувствовали расположение к переяславцам и прививали уважение к тем в своих семьях.

А с черемисами с самого начала получались какие-то несуразности. Лаймыр выбил для своей молодежи кое-какие привилегии, и ее объединили в три отдельных десятка, не смешивая с остальными. Четыре месяца пролетели как один миг, но до сих пор многие из них почти не могли внятно общаться с хозяевами школы. Постоянно приходилось любой приказ доводить сначала до особо одаренных в языках, а те уже в свою очередь объяснялись со своими соплеменниками. На любые жалобы по этому поводу Свара лишь пожимал плечами и мрачнел лицом: договоренности воеводы он был отменить не в силах. Янган был одним из трех черемисских десятников, с которым можно было хоть как-то разговаривать, но вот желания общаться обычно не было никакого…

– Послушай, мастеровой, – без всяких предисловий начал черемис, поигрывая боевым ножом, который выдавали лишь дозорным. – Дело у меня к тебе…

– Это ты меня послушай! – неожиданно для себя вскипел Вовка, обычно не обращающий на такие мелочи внимания. – Кто тебе разрешил обнажать оружие? Или тебя Свара не приучил оплеухами, в какие моменты это можно делать?

Удар кулаком в живот опрокинул молодого мастера на землю, заставив скорчиться от боли, и над ним нависло крупное лицо Янгана.

– Хотел же по-хорошему предупредить, а теперь придется… немножко побить. А теперь слушай! Ты наш десяток больше не ставишь на грязные работы: добычу руды и торфа, а за меня попросишь Свару. Он тебя слушает… э-э-э… к тебе прислушивается. Пусть возьмет меня к тем ребятам, которых он мечом учит владеть. Ты все понял? Если сделаешь, то я тебя впредь не трону.

– Да пошел ты… – стал подниматься Вовка, но последовавший удар ногой вновь опрокинул его наземь.

Шнурки порвались, и сорвавшиеся с шеи ботинки укатились куда-то в сторону. Сам он ощутимо приложился копчиком, а выступающие древесные корни прошлись тяжелым катком по его спине. Чувствуя, что не может ничего противопоставить своему великовозрастному обидчику, Вовка резко передвинулся к нему и обхватил ударившую его ногу обеими руками.

– Решил сапоги мне целова… – Фразу Янган не закончил, потому что выше голенища по его ноге неожиданно разлилась сильная боль, захватывая все новые и новые участки тела. Он тут же изо всех сил ударил укусившего его до крови мальчишку кулаком в голову и проорал подельникам на своем языке нечто понятное без перевода: – Бей его!

На Вовку обрушились удары со всех сторон. Сначала он сопротивлялся, пытаясь отмахнуться, но потом лишь скорчился на лесной тропинке, прикрывая лицо от мелькавших иногда в его поле зрения ног. Выдохлись нападающие довольно скоро, минут через пять, но к этому времени на его теле не осталось ни одного живого места. Ребра с правой стороны болели особенно сильно, однако Вовка все же поднялся и пошел, едва переставляя ноги, в направлении мастерских. Прилетевший сзади пинок вновь опрокинул его на землю.

– Попробуй только кому-нибудь рассказать, падаль! Найду и убью!

Последующий путь до школы Вовка запомнил с трудом. Шел он долго, спотыкаясь и падая, а под самый конец помутившееся сознание заставило его встать на четвереньки. Так он и вполз в лагерь, не обращая внимания на сгрудившихся вокруг него ребят, которые пытались оказать ему помощь, но не понимали, как это можно сделать. Они просто не смели его тронуть, потому что просвечивающее сквозь разорванную рубаху тело представляло собой один сплошной кровоподтек. Последнее, что Вовка заметил, было дрожащее лицо Тимки, рухнувшего перед ним на колени прямо в пыль, густо усеянную каплями крови из его собственного разбитого носа.

Гулко бил большой барабан, ритмичное звучание которого распространялось по всему селению и проникало в самые укромные его уголки, созывая всех на общий сбор.

Бум-бум, бум-бум!

Звук проникал на лесные делянки, где подростки заготавливали дрова, и на дальние болотистые участки, где они же собирали не только руду, но и торф, чтобы впоследствии пережечь его на кокс.

Бум-бум, бум-бум!

Удары разносились вдоль небольшой лесной речушки под названием Люнда, где в другое время постоянно толпился народ: с верховьев сплавляли заготовленный зимой лес, а с низовьев по очищенному руслу двигались однодеревки с углем из окрестных сел.

Бум-бум, бум-бум!

Здание школы стояло пустым, и звук носился по его коридорам, врываясь внутрь через открытые волоковые оконца.

Бум-бум-бум, бум-бум! Бум! Бум! «Никакой опасности нет, но я хочу видеть всех, кто свободен, – сообщал большой барабан. – У вас осталось совсем немного времени, чтобы добраться до точки общего сбора».

Из Сосновки спешили последние жители, которые были по каким-либо причинам не заняты на сельскохозяйственных работах. Дома остались лишь одни старики да малые дети, совместно присматривающие за хозяйством.

Бум-бум, бум-бум!

«Да когда же ты заткнешься, ненасытный мешок из кожи! – поморщился Дмитр, пытаясь унять головную боль, иногда возникающую у него после бессонной ночи. – Уже выпил все мое терпение! Доколе?!»

Наконец удары затихли, и перед рядами подростков на поляне, облепленной подошедшими людьми, показался мрачный воевода. Выйдя на середину открытого пространства, он замер перед выстроившимися десятками. А те в свою очередь изо всех сил пытались перед ним тянуться, но вот выходило это у них плохо. Да и сами они тоже выглядели не очень. Прямо можно сказать – неважно выглядели: подбитые физиономии, руки на перевязи, двое вообще еле стоят… А приходилось держаться, потому что воевода приказал собрать всех. Черемисская молодежь вообще выглядела загнанными в угол волчатами, мрачно скалящими зубы на разворачивающееся действие. Если бы не Свара, стоящий рядом с ними, то давно бы разбежались, несмотря на последствия…

«Да, забавный вчера был денек!»

Мысли Дмитра покатились куда-то вдаль, отвлекая его от молчания, которым была заполнена ровная поляна, или, как ее называли местные, плац.

Зима прошла для него вполне неплохо, оторвался он на всю катушку и ничуть не пожалел, что согласился на предложение ветлужцев. Точнее, у него не было другого выхода, но… За это он лупил местное воинство почем зря! Все дни подряд, с тремя перерывами на еду, в здании школы. Гридни сначала смотрели на него с озлоблением, но потом втянулись, и некоторые даже стали показывать зубы. А уж когда сюда на пару месяцев явился Гондыр и этот черемис, как его… Вараш, то совсем осмелели, а до него самого дошли неясные слухи, что эта парочка сотворила на волоке с его земляками! Да, те еще сорвиголовы! Однако он им устроил баню с веничком! Пусть знают, что не все такие размазни, как его бывший хозяин. Только эти двое не унялись и попросили еще! Потом подошли со всем уважением и…

«Эх, хорош медок был! А после вечернего загула они даже попросили все подробно объяснить и показать в замедленном движении. О как! А следом прогнали через меня свои десятки. Эх, жалко, что по весне эта братия ушла в верховья Ветлуги, но… перед уходом они вновь проставились! Молодцы! Добрые вои!

Теперь приходится соображать на двоих с Алтышом, другим учителем оставшихся вялых скоморохов! Он тот еще волчара, вон стоит с другого края плаца, наблюдая за порядком. Тоже неплохой вой, может взять у меня один, а то и два поединка из пяти. Не больше. И то, если я расслаблюсь. Жалко только, что с воеводой клинки скрестить не получилось – тот рогом уперся, что невместно ему, а вот с полусотником…

И этот тут! Стоило только упомянуть. Оперся на подходящее дерево и делает вид, что спит, а все происходящее его не касается! Разгильдяй тот еще, почти как я! Может, поэтому у меня с ним не заладилось? Нет, первые два боя я у него взял, как и ожидалось, а вот потом… потом как будто натолкнулся на какую-то стену! В итоге так разъярился, что почувствовал – еще немного, и зарублю, не сдержусь, а он… В общем, этот гад ползучий сошелся со мной врукопашную, выбив каким-то чудны́м образом оружие, а в ближнем бою я против него почему-то ничего поделать не смог… Ну а в четвертый раз он просто перерубил мое окованное топорище своим мечом, а потом сам же этому и удивлялся, рассматривая срез! Правда, взамен старой секиры подарил другую, тоже неплохую, да и разрубленная мне осталась… Еще рукопашному бою пообещал научить в обмен на мои уроки, но почти сразу усвистал куда-то на Оку. Ничего, раз прибыл – не отвертится!»

– Ну что, допрыгались?! – прокатился рык воеводы по плацу, заставив затрепетать почти стройные ряды подростков.

«О! Сейчас прорабатывать будет! – повторил недавно услышанное словечко Дмитр, незаметно ухмыляясь в усы. – Да чего они так испугались?! Подумаешь, подрались сопляки! Не убудет от них!»

На самом деле он прекрасно понимал, что дела обстоят гораздо хуже и вчера не дошло до смертоубийства только потому, что они со Сварой вмешались и прекратили от имени воеводы распрю между местными и черемисскими подростками.

После того как по горячим следам было проведено расследование и ботинки нашлись прямо около того места, где стоял дозор, дальнейшее выяснилось довольно легко, невзирая на то что главный виновник произошедшего, Янган, упирался до последнего. Смотрел честными глазами на вопрошающих и даже пытался гадать, кто мог такое сотворить. Мол, прошел мастеровой по тропе, а что дальше было – не ведает. Лишь мелькнувшая на лице удовлетворенная и злая улыбка расставила все по своим местам: поганец еще не до конца научился сдерживать свои чувства.

Дальше все пошло как по маслу. Припугнутые Дмитром подельники раскололись быстро, посмотрев на дыбу, сооруженную им на скорую руку. А всего-то и требовалось: веревка, перекинутая через сук, и разожженный под ней костер. Бог весть чего они надумали по этому поводу! А он, может быть, просто котелок собирался повесить над огнем таким забавным образом! Или в своем воображении они уже висели на этой веревке с заломленными назад руками? Ладно, это их дело! Хотя… Кто знает, к чему пришлось бы прибегнуть, если нашкодившие малолетки продолжили бы упорствовать.

К моменту разоблачения Алтыш уже убежал за лекарем и к воеводе, поэтому думать, что делать дальше, пришлось им со Сварой. Дело-то непростое! Побитый мальчишка остался за главного среди мастеров, так что речь шла о нападении на представителя власти! Ни больше ни меньше! Однако, пока суд да дело, страсти у недорослей разгорелись нешуточные: взяв за пример осенний поход Гондыра, шесть десятков ветлужских сорвиголов окружили место проживания черемисских мальчишек и стали требовать с них поединки, подкрепив свои претензии несколькими самострелами. Вызов проводили по-честному, как удмурт в свое время и делал: приглашать в круг можно было по очереди от сторон, а выбор оружия оставался за вызывающим. Как и осенью, местная пацанва тоже указывала почти на одного и того же.

«Вот он, кстати, едва стоит на ногах! – Взгляд Дмитра невольно метнулся на ближний к нему десяток. – А уж рожа… Васильки и то среди ржи бледнее смотрятся. Ха! Ладно хоть местные заводилы решили, что черемисская мелюзга еще не готова использовать настоящее оружие, поэтому предлагали им драться лишь деревянными мечами или просто голыми руками! Все-таки Свара и Алтыш проводили занятия с наиболее подготовленными из них на железных клинках, могли и…»

Дмитр вздохнул, вспоминая, как вчера под вечер прибежал на место действия, где разгорячившиеся малолетки уже начали доставать ножи. Пришлось ему поработать руками, чтобы предотвратить намечающуюся свалку. А потом еще всю ночь бдеть вместе с Алтышом, чтобы расшалившиеся юнцы не напортачили до прихода воеводы. Правда, заняться было чем: за свое дежурство они успели угомонить приличную бутыль, а заодно обсудить не очень хорошую новость, которую буртас принес из Переяславки. Воевода за что-то рассердился на своих ближников и объявил им, чтобы без его соизволения они даже взгляд не смели бросать в сторону хмельного.

«Ну да ничего, этих не жалко, пусть помучаются! Лишь бы на простых воев такие порядки не спустились! Или хотя бы минула чаша сия их учителей!»

– Решили сами наказать своих обидчиков, забыв, что есть я, поручившийся за их жизнь своим словом? – продолжал тем временем воевода, стоя перед переяславскими и отяцкими мальчишками. – Или, может быть, есть желание подменить собой копу, на которой ваши отцы и деды вершат правосудие общины?! Я обещаю, что лично повыдираю клыки тем волчатам, которые заиграются! Понятно?.. Ваше наказание еще наступит, а пока слушайте, что я думаю насчет минувших событий!

Воевода подошел к черемисским десяткам и медленно повел вдоль них глазами, заставляя отроков опускать свои взгляды или прятать лица за спинами впередистоящих.

– Ваши жизни не в моей власти, но вы на моей земле! На нашей земле! И никто не позволит вам устанавливать тут свои порядки! Шакалье из ваших рядов подняло руку на моего человека! Моего!!! И только за это я лично спрошу немалую виру в его пользу! Кроме того, ваши рода ответят за то, что мы потерпели убытки и теперь находимся не в такой безопасности, как прежде! У нас не так много мастеров, чтобы мелкая шваль точила о них свои зубы! Они неприкосновенны, понятно?! Мы не сможем делать оружие и новые товары без них! Это сотни и сотни гривен серебра, и вы понесете за это ответ! – Уловив тень насмешки, мелькнувшую на лицах злополучной троицы, Трофим придвинулся к ним поближе и отчетливо прошипел: – Решили, что я безмерно добр и лишь языком могу трепать в вашу сторону? Попробуйте еще раз ухмыльнуться – тут же вздерну сомневающегося в моем праве карать и миловать! – Воевода развернулся к стоящему недалеко Мстише и уже более спокойным голосом закончил: – Он заговорил? Ты у него спросил, что я велел? Доведи до всех, какое наказание он хочет для обидчиков!

Мстислав подбежал к ощетинившимся черемисским десяткам и стал отрывисто передавать содержание своего разговора с Вовкой:

– Они пытались его запугать, чтобы освободиться от трудовой повинности. Хотели, чтобы другие за них руду добывали. Били все трое. Ногами. Потом угрожали убить, если что-то расскажет. Наказание для них ему неважно, но видеть их лица он более не желает. Зачинщик – Янган. Наши ребята о нем весьма нелестного мнения: лентяй, других за грязь держит и весь десяток за собой вниз тащит. Моя вина, что не уследил. – Мстиша покаянно кивнул головой и продолжил: – Еще Вовка просит, чтобы всех молодых мастеров и их учеников обучали рукопашному бою и обращению хотя бы с ножом. – Скосив глаза на полусотника, стоящего в сторонке, и дождавшись ответного кивка, он закончил доклад: – У меня все.

– Что ж, его слова я услышал. А насчет вины… Все мы повинны в произошедшем, и я в том числе. Однако исправлять некоторые ошибки никогда не поздно… – Трофим прищурился и оглядел расслабившихся черемисских мальчишек. – А посему говорю свое решение. Судить эту троицу будут их родичи, но свое мнение до них я донесу. Да и нам никто не может помешать относиться к ним так, как они этого заслуживают! Теперь они для нас никто! И никогда не будут своими! Никогда и нигде! – Воевода выждал волну оживления, пронесшуюся по строю, и продолжил, глядя на десятки черемисов: – За понесенные потери я еще спрошу с ваших отцов, но свой заработок, считайте, вы потеряли! Все! Раз вы на особом положении и вас пальцем не тронь, то и отвечать вам за свои грехи всем вместе. Те же из вас, кто пожелает остаться и начать все заново, отныне распределятся в другие подразделения и будут подчиняться нашим законам… Слышишь, Мстиша? За их обучение и знание языка отвечать всем остальным в десятках! Это уже вам как часть наказания! Учите, как своих, и руки не распускайте! Лично спрошу, если услышу недовольство из чьих-то уст. Всем по-новому разделиться и, как прежде, в одну седмицу назначать десятников из местных ребят, в другую – из черемисов. Через три месяца назначишь постоянных. Скоро прибудет еще пополнение – их распределить так же. А теперь… Кто-то из вас желает покинуть наши ряды?

Последний вопрос был адресован черемисским подросткам, настороженно внимающим воеводе. На протяжении его речи они постоянно шушукались, но на это никто не обращал внимания – многие из них просто не понимали произносимых слов, и соседи им досконально все объясняли. Трое обвиняемых сразу же вышли из рядов, слегка прихрамывая и морщась от боли. Янган уже почувствовал себя в безопасности, поэтому обернулся и прикрикнул на стоящих позади него. После резких слов еще четверо из его десятка выбрались вслед за ним.

Остальные выходить не рискнули, опасаясь гнева своих родных. Все-таки их посылали сюда не затевать распри. Хотя вполне возможно, что им было просто противно, когда один из них попытался себе силой выбить лучшие условия жизни, либо они действительно хотели остаться в рядах ветлужских мальчишек, уже понемногу превращавшихся на их глазах в полноценных воинов.

– Все вышли? – продолжил воевода. – Хорошенько подумали? А теперь слушайте те, кто остался, и запомните на долгие годы! Честь дороже жизни! Именно так завещал нам Святослав, говоривший, что «мертвые сраму не имут»! Сменятся поколения, но эти слова будут повторять самые отважные и честные души, эта фраза в трудные времена станет греть многие сердца. Многие, но не все. Всегда останутся выродки, которые будут силой или обманом добиваться для себя легкой работы и сладкой жизни. Они будут лгать вам в лицо, красть у вас честно заработанный кусок и даже посылать вас на смерть, чтобы потом с презрением сплевывать в вашу сторону! В сторону тех, кто надрывается в тяжком труде, чтобы родичи жили в безопасности! Про них будут говорить, что они умеют жить, и кое-кто даже позавидует их благополучию, однако помните, что такое умение означает лишь одно – эти люди не отличаются особой честностью. И лишь от вас зависит, чтобы они не затесались в ваши ряды!

Трофим немного помедлил, прошелся вдоль строя школьников и решительно махнул рукой:

– Я не хотел этого говорить, но все-таки скажу… Я горд тем, что вы вступились за своего товарища, хотя, как воевода, должен вас наказать за это. Однако честная драка всегда была развлечением для мужей и таких, как вы, недорослей! Вызвать на поединок соперника и победить его один на один – такое лишь прибавит вам чести. Но победить, а не унизить! И я рад, что вы пошли по этому пути! Поэтому я прощаю тех, кто вознамерился обойти меня и самостоятельно воздать должное обидчикам. Однако не спущу этого в следующий раз – повыдираю клыки, как и озвучил! Более того, я разрешаю в нашей воинской школе решать мелкие обиды посредством поединков! Условие одно – увечий быть не должно, а за справедливостью вызова должен следить старший среди учеников! Ему и решать, состоится поединок или нет. А теперь… Дмитр! Свара!

Новгородец поспешил приблизиться, изменив своей вальяжной привычке пропускать приказы мимо ушей.

«Да, вроде бы он оставил все на усмотрение черемисов, а на самом деле… – Дмитр хмыкнул, останавливаясь около ветлужского главы и осмысливая прозвучавшие слова. – На самом деле наказал их самым страшным образом, хотя те этого еще не понимают. Надо же так испортить себе жизнь – весь свой век принимать косые взгляды от родичей! Такое шило в мешке не утаишь! Что там говорил Алтыш? Три вещи нельзя скрыть: любовь, беременность и езду на верблюде… Ох, как он был неправ: невозможно спрятать от окружающих лишь свою глупость!»

Следующий приказ заставил Дмитра расплыться от удовлетворения:

– Этих четверых, желающих нас покинуть поскорее, спровадьте в Переяславку, их родичи скоро должны прибыть на торги. Хм… Почему только половина осталась, кто-то вернулся в строй? Ладно, пусть так. А вот этих смутьянов… в колодки и на работы, какие им по силам. Прямо сей же час! Я Лаймыру не обещал, что буду эту троицу бесплатно кормить до того времени, как он соизволит обеспокоиться их судьбой! И, Свара… выбери что-нибудь погрязней!

Глава 3

Ветлужские ценности

После того как лодьи миновали возвышающийся на берегу Батлика[3] холм и подошли к обрывистому песчаному берегу, неподалеку от которого завершала свой бег маленькая лесная речушка, Юсуф был готов увидеть все что угодно. В его фантазиях крепость ветлужцев представала нерушимой твердыней с высокими стенами, сложенными из мореного дуба, крытыми галереями, защищающими людей от навесного обстрела, и глубокими рвами с плескающейся в них водой. Про мощные земляные валы можно было даже не думать – они сами собой подразумевались. Чтобы такая воинская сила да не имела массивных укреплений за своей спиной? Однако действительность оказалась до неприличия прозаичной: кусок убогого тына в два человеческих роста заставлял сомневаться в здравом уме живущих тут людей. И это именно то место, в которое он так стремился?!

С другой стороны, надо признать, что за Вису[4] на море Мраков[5] есть область, известная под названием Йура[6], где летний день очень длинен и солнце не заходит сорок дней. В этих землях тоже не строят укреплений, а люди совсем дикие. Но все же и там торгуют, хотя весьма странным образом: когда булгарские купцы подходят к селению, то им приходится класть товар около определенного, обычно очень большого дерева. После этого каждый из торговых гостей делает на своих вещах особые знаки, объясняющие, что он хочет приобрести, и лишь потом уходит, чтобы утром найти на этом месте именно то, что заказывал. Если купец соглашается на такую сделку, то забирает принесенное, а если нет, то уносит свой товар. Все честь по чести, никаких уловок и в помине нет.

Обычно для обмена булгарские купцы везут с запада Хорезма[7] знатные мечи в виде клинков, совсем без украшений и рукоятей. Такое железо звенит от одного лишь к нему прикосновения – настолько у него крепкая закалка. Используют же эти мечи странным образом: местный люд бросает их в море Мраков, а за это Аллах выводит им из моря диковинную рыбу вроде огромной горы, мясом которой они заполняют сотни тысяч домов[8]. Однако главное богатство у жителей Йуры другое: бесконечные леса, в которых много меда, а также соболей с мягким шелковистым мехом. Как раз от драгоценных шкурок купцы и получают большую часть прибыли, несмотря на то что хорезмийский товар недешев. Остальной доход приносят невольники, которых тоже частенько предлагают в обмен на клинки. Пути Аллаха неисповедимы, может быть, и ветлужцы окажутся тем золотым тельцом, который приведет Юсуфа к процветанию? Хотелось бы надеяться…

Между тем обшивка лодьи заскребла о дно, и вездесущие мальчишки притянули судно к вынесенным далеко в реку мосткам, сбитым из смолистых сосновых досок. Таких притыков, как иногда называли ульчийцы[9] свои причалы, было несколько: место нашлось для всего каравана. Кроме того, в отдалении несколько полураздетых работников настойчиво загоняли тяжелой «бабой» дубовые сваи для нового сооружения. Юсуф одобрительно крякнул и уже в более приподнятом настроении спрыгнул на помост, начав копаться в привязанной к поясу мошне.

По старой доброй традиции он любил бросать самую мелкую монетку в стайку собирающихся сопляков и смотреть, как они дерутся за желанную добычу. Этот раз не был исключением: чья-то чумазая узкая кисть сразу же бросилась на перехват его серебряной чешуйки, стараясь поймать ее, прежде чем она ускользнет меж досок в мутную речную воду. Грязные пальцы тут же засунули желанную добычу за щеку, а осчастливленный владелец расплылся в неземной улыбке. Вот только дальнейшее несколько отличалось от обычной истории: подзатыльник все-таки прилетел и влепился в юную вихрастую голову от более взрослого собрата, однако последовавшие за этим слова…

– Микулка! Тебе сколько раз говорили: не бери грязь в рот, всякая зараза именно к деньгам любит липнуть! Карманы есть – там и носи. Ну-ка, бери лопату в зубы и веди своих архаровцев холм ровнять! Там по тебе Вышата уже, наверное, соскучился: кран надо передвигать на другое место! – После этого распекающий мальца мальчишка повернулся к Юсуфу и оглядел его с головы до ног, вызвав у того законное недоумение, засвербевшее в кулаках. Словно почувствовав недовольство купца, юнец все-таки выдавил из себя слова приветствия, а затем представился сам: – Зовите меня Тимкой или Тимохой, по вашему усмотрению. Воевода просил вас встретить, поскольку сам с полусотником отбыл по весьма срочным делам! Вообще мы ждали вас с самого утра, но даже лучше, что вы явились именно сейчас: Трофим Игнатьич вскоре будет, с ним и пообедаете. Идите за мной, я вас размещу!

Подросток, стоящий перед Юсуфом, отличался от других необычной одеждой с множеством пуговиц, а также тяжелым боевым ножом на поясе: было заметно, что у него несколько иное положение, чем у остальных мальчишек. К нему стоило присмотреться и даже, несмотря на чесотку в кулаках, попытаться выудить какие-нибудь сведения, воздав скупую похвалу оружию. Однако купец успел бросить в сторону этого юнца лишь мимолетный взгляд, поскольку все его внимание неожиданно было привлечено сопляком, поймавшим монету.

Сразу же после вынесенного ему выговора тот переложил монетку в кулак и ринулся исполнять порученное ему дело. Но примечательной была не его исполнительность. Во-первых, он был чумаз с головы до пят, что, впрочем, совсем не удивительно для детворы в любом месте и времени. Однако это была не грязь, а липкая глина, осевшая на его портках сухими потрескавшимися разводами. А во-вторых, вместе с десятком таких же оборвышей малец метнулся к куче инструмента, сложенной около причала, а там… Сердце Юсуфа захолонуло, на миг ему показалось, что все это сон, но в очередной раз блеснувшие на солнце железные лопаты говорили о том, что он все-таки нашел свое золотое… нет, железное дно! Купец непроизвольно обернулся на соседние мостки и встретился глазами с Ильясом.

«И зачем я взял тебя с собой? Такого товара много не бывает, а делить прибыль на двоих что-то уже не хочется! Надо же, в обычной захудалой веси вместо обычных деревянных лопат используют… Это кто такое мог выдумать, а? Или они не знают цену железа, или оно у них настолько дешево, что… – Юсуф одернул себя и постарался мыслить здраво. – Так… Судя по озвученной осенью цене на утварь, не похоже, что у них тут можно слишком хорошо поживиться, однако и без навара не останусь. А раз нет огромных барышей, то и рисковать опрометчиво не следует. Все буду делать с оглядкой и перепроверив не один раз! Так что правильно я взял с собой Ильяса: помимо всего прочего, возвращаться вдвоем будет веселее. Еще бы дождаться каравана, с которым шли в эту сторону, но когда тот еще вернется с верховьев Батлика! И пойдет ли обратно тем же путем? Хорошо, что он вообще тронулся в путь и нам удалось к нему присоединиться!»

Надо признаться, что у Юсуфа были весомые сомнения по поводу того, отправит ли наместник Балус своих воев собирать дань с черемисов, аров[10] и живших на другой стороне Кара-Идели[11] сербийцев. Причина для неуверенности была нешуточной – неожиданная смерть правителя Волжской Булгарии. После скоропостижной кончины царя Адама на трон был возведен его сын Шамгун, и казалось, что ничто не может подкосить устои страны. Тем не менее новое правление сразу же ознаменовалось крупными волнениями среди земледельцев и ремесленников, требующих снижения налогов. Первыми выступили жители столичной провинции Байтюба. Пока дело ограничилось лишь изгнанием билемчеев, занимающихся сбором податей, но для сведущих людей было ясно, что этим не закончится.

Среди купцов ходили разнообразные слухи о смуте, однако из таких обрывочных сведений они при всем желании не могли узнать, будет ли наместник северо-западной провинции Мартюба, простирающей свои границы от окрестностей Учеля[12] до устья Ака-Идели[13], отсылать своих ак-чирмышей[14] на сбор дани, в то время как они могли понадобиться в другом месте.

Дело еще осложнялось тем, что Балус всего три года назад был правителем другой, более могучей юго-западной области Булгарии – Мардана, которая находилась на границе со степными владениями кипчаков и постоянно подвергалась их атакам. Царь Адам тогда посчитал, что наместник не справляется со своими обязанностями, и передвинул его в захолустный Учель, поменяв местами с беком Селимом Колыном. Тот с блеском заманил половцев в ловушку, и хан Айюбай вместе со своими сыновьями был уничтожен. Балус же остался на задворках истории, и его обида на несправедливую судьбу, а также на отца нового правителя никуда не делась. И это был еще один повод, чтобы нынешний глава Мартюбы не распылял свои силы.

И все-таки дань надо было собирать, поэтому караваны, чуть замешкавшись, тронулись в путь. Но на этот раз воинов было не очень много, хотя их и хватало благодаря прозорливому беку Колыну, прежнему наместнику провинции. Да-да, именно сын свергнутого сорок лет назад царя Ахада Селим Колын, ранее отметившийся на русской службе, сделал многое для Мартюбы. Именно он долгое время являлся в здешних местах правой рукой умершего в этом году правителя Адама. Насмешка судьбы – подчиняться тому, кто сверг твоего отца! Однако служил, и достойно, создав на месте трех крепостиц настоящий городок!

Хотя надо признать то, что первым в Учеле был Субаш. Именно его усилиями пятнадцать лет назад на месте небольшого поселения начали воздвигаться укрепления, которые потом использовались не только для походов на русских князей, но и в качестве опорного пункта для сбора дани с окрестных племен. И именно его имя Юсуф упомянул, рассказывая ветлужцам прошлой осенью про наместника. Точнее, он назвал его сардаром, то есть командующим войском курсыбаевцев[15] в городе и окрестностях. А что было делать? Как было проверить, знают ли они что-нибудь про булгарское царство или наводят тень на плетень? А те даже ухом не повели! Больше он не врал, но на носу себе зарубил: ничего эти ульчийцы не понимают в окружающей их жизни, а еще туда же – бороздить речные просторы!

На самом деле Субаша через три года правления сменил Селим, добившийся того, чтобы Учель стал столицей Мартюбы. Когда первый наместник покинул крепость со своим курсыбаем, в городе осталось всего лишь тридцать наемных воинов из числа служилых людей и около двух сотен ак-чирмышей! Разве можно было с таким войском собирать дань? Таким количеством лишь небольшой городок оборонять, да и то не на всякий хватит сил. Пришлось Селиму добиться от царя Адама перевода в разряд ак-чирмышей двух племен, живших среди аров. В предках у одного из них были угры[16], так что почти все они были превосходными наездниками и воинами.

Именно эти ратники и составляли ныне костяк четырех из шести лодей, зашедших в селение. Несколько лет верной службы еще не превратили их в матерых вояк, однако постоянные пограничные стычки все-таки основательно закалили дух этой сотни, отсеяв самых неумелых или нестойких. И нынешний поход по Ветлуге был для угров всего лишь рутиной, слегка скрашиваемой заходами в редкие прибрежные селения, где вместе с данью можно было разжиться приключениями на свою голову или же потискать местных баб, впрочем, одно другого не исключало.

А вот на двух оставшихся лодьях прибыли булгарские купцы, и Переяславка была для них конечным пунктом путешествия. В это селение Юсуфа с Ильясом кроме торговых дел вела воля наместника, которому они пересказали слова ветлужцев про павшую буртасскую сотню. По итогам разговора Балус отправил сюда Масгута, своего доверенного человека, который и должен был разобраться в происшедшем. От купцов требовалось оказать посильную помощь и свести посланника с участниками событий. Все остальное этот скользкий тип, напяливший в дорогу вместо обычного длиннополого кафтана расшитый золотыми нитями халат, брал на себя. Юсуф задавался лишь одним вопросом – как он собирался это делать?

Весь путь купцы наблюдали его невозмутимо кислую физиономию и лишь иногда удостаивались еле различимого движения век, говорившего о том, что кто-то из них был замечен столь знатной особой. Нагнуть свою голову и склонить островерхую шапку, отороченную соболиным мехом, – для Масгута был поступок невероятный. Что уж говорить о радушных словах, которыми любой истинный мусульманин первым одарит своего единоверца!

Все распоряжения тот и вовсе отдавал через сотника ак-чирмышей, считая это само собой разумеющимся. Из-за уважения к наместнику провинции такие приказания исполнялись неукоснительно, однако Юсуф в глубине души надеялся, что расследование подноготной прошлогоднего дела пройдет быстро и Масгут уберется с глаз долой. Все-таки в такое неспокойное время вряд ли кто-нибудь будет всерьез интересоваться судьбой пропавших разбойников, шаливших около Хорысданского и Артанского торговых путей. Правда, в таком допуске была одна закавыка: Ибраима и его людей нельзя было целиком и полностью отнести к этому висельному сословию.

В любом случае, если распутать клубок получится до вечера, то посланник на следующий день уйдет к кугузу вместе с воинами Балуса. А если нет… С него станется отослать ак-чирмышей в верховья Ветлуги одних, и тогда купцам придется запасаться терпением и заботиться о его безопасности на обратном пути в Учель.

Юсуф поймал себя на мысли, что уже давно стоит на причале, задумавшись. На него уже стали недоуменно поглядывать, в том числе и выделенный им в провожатые подросток. Тот даже прокашлялся, чтобы отвлечь купца от тягостного молчания, а уж то, что топтание гостя на месте вызывает у него раздражение, заметно было невооруженным глазом. Купец встрепенулся, махнул рукой Масгуту и сотнику Бикташу, возглавляющему воинов наместника, и вместе с Ильясом решительно двинулся вслед за наглым мальчишкой, сопровождая свои шаги мстительными мыслями: «Мелкая шавка! Щенок! Ты у меня еще побегаешь, чтобы услужить!..»

Тропинка привела их к небольшому домику на пажити, крыша которого была одета в красную черепицу. Рядом с этим срубом тремя рядами расположились вытянутые деревянные строения, предназначенные для размещения менее знатных гостей и в силу своей незначительности покрытые лишь дранкой.

Юсуф уже хотел было выразить недовольство, что все избы находятся слишком далеко от лодей, но внимание провожатого отвлек свист, и купеческой компании поневоле пришлось пару мгновений вслушиваться в его переливы. Вполне естественно, что значение сигнала понял лишь мальчишка, однако ему пришлось поделиться информацией с ними, поскольку оказалось, что скоро прибудут новые гости и на причале требуется его присутствие. Одергивать торопыгу и требовать к себе большего внимания было неуместно, да и провожатый, словно чувствуя свою вину, начал исправляться:

– Вода в колодце, уборная за домом, отобедать вас позовут через час-другой, так что пока располагайтесь и отдыхайте. За пределы пажити старайтесь не выходить, да это у вас и не получится, в нужных местах дозор стоит. Лучше посетите торговые ряды, там и перекусить чем-нибудь можно, если обеда ждать невмоготу. В любом случае я вам сейчас пришлю мелюзгу, которая все покажет и принесет по мере надобности! – В этом месте рассказчик не удержал вздоха, словно ему наскучило выполнять обязанности по встрече гостей, но все-таки продолжил: – Не обессудьте, что воевода не встретил вас лично! Он приносит свои извинения и обещает скоро быть. Вечером специально для вас баньку организует, да и остальные блага сухопутной жизни предоставит… если захотите.

Мимо упомянутых мальчишкой торговых рядов они проходили по пути сюда: в полусотне шагов раскинулась площадь с навесами, где суетились мелкие лавочники, расхваливая покупателям свои товары. От гостевых домов до этого места были даже проложены широкие дорожки из теса, позволяющие миновать пятна невысохшей грязи, еще остающиеся после весеннего паводка. При этом настилы были огорожены не узкими жердями, а массивными перилами с подпоркой из толстых брусьев. Такой расточительностью хозяева явно показывали, что с обработкой бревен у них нет никаких проблем.

«Может быть, они тут бродят во хмелю и просто сносят все хлипкие подпорки? А дорожки сделали такими широкими, чтобы стенка на стенку ходить невозбранно? – неожиданно зародились веселые мысли у Юсуфа. – А что? С ульчийцев станется бушевать в пьяном угаре! Недаром они отказались от нашей веры. Веселие Руси есть питие! Так, кажется, их князь ответил? Ничего, они еще сполна за свой выбор расплатятся! Те, кто останется живым и здоровым после веков беспробудного пьянства… Однако придумали они со своими дорожками на диво! Не придется сапогами грязь месить по пути на торг! Эх, не всякий князь так свой двор застелет, как они расстарались на пустом месте!»

Даже торговая площадка, расположившаяся у подножия холма, была выстлана светлым деревом, и такая аккуратность несколько скрадывала тягостное впечатление от неказистого деревенского тына. Юсуф даже расслабился, вздохнув спокойнее, однако желание наказать мальчишку не пропало. Такое чересчур вольное поведение должно быть уничтожено под корень.

«Хорошо, что Масгут с нами не пошел. Вот бы он посмеялся над тем, что какой-то недоросль меня чуть ли не ровней считает! С другой стороны, не стоит себя принижать, обижаясь на какого-то юнца, да и неизвестно, кто у него отец! Вдруг воевода послал на пристань своего сына и потом возмутится, заметив проявленное к тому неуважение? Хотя вряд ли это так, одежка у мальчишки простая, нож вроде бы тоже без изысков… Сын кого-то из ратников? Тогда нечего и думать!»

Перца в его недовольство добавила и холодная встреча со стороны возможных торговых партнеров, поэтому купец хмыкнул и полез в мошну за новой крошечной порцией серебра. А что? Самое лучшее решение для всех ситуаций: монета чуть большего достоинства, чем на пристани, тут же упала в ноги наглому подростку и наполовину закопалась в пыли.

«Поройся в грязи, щенок, раз такой гордый! – Другого названия для мальчишки Юсуф так и не смог подобрать, поэтому ограничился в своих мыслях лишь этим. – Ну?»

Тот почему-то не стал нагибаться, а сначала медленно полез в дыру, прорезанную в его странных портках, и достал оттуда слиток металла.

– Вообще-то у нас не сорят деньгами, да и не заслужил я такого подарка, но… – Подросток продемонстрировал изумленным собеседникам продолговатый брусок серебра и лишь затем медленно поднял с земли рубленый кусок старой арабской монеты. – Но раз предлагаете от чистого сердца, то придется взять. Пойду для пацанов разных вкусностей накуплю! У меня самого лишь гривна в кармане лежит, а ее никто на торгу менять не желает! Ой, да на вашем огрызке арабская вязь сохранилась! Тогда малявки обойдутся сухпайком, вот! Мой дружок интересуется разными алфавитами, и ему, как оклемается, такая монета точно пригодится… Так что если еще что-нибудь будет для коллекции – зовите, я сегодня до темноты дежурю на пристани.

Последняя фраза прозвучала уже глухо: мальчишка торопливо возвращался обратно к реке, резво перебирая своими босыми ногами и изредка подкидывая вверх кусок брошенной ему монеты. А ошеломленный Юсуф на этот раз даже не стал обращать внимания на речь уходящего недоросля, он был слегка растерян и не мог найти слов, чтобы выразить переполнявшие его ощущения. И дело даже было не в том, что многие из виденных им за долгую жизнь людей за показанную сейчас серебряную гривну могли этого сопляка удавить в кустах! Так сказать, перераспределить собственность в пользу того, кому нужнее. В конце концов, тут могут царить патриархальные нравы, и юнец просто привык к тому, что его никто не трогает.

Была важна не сама гривна, а то, как мальчишка копался в своих штанах! Он как будто не знал, где у него лежит серебро, а между тем идет сейчас в самой простой одежде и босиком… С таким богатством обычному человеку можно безбедно прожить пару лет! А их провожатый к драгоценному металлу отнесся совершенно так же, как ветлужский полусотник во время злопамятного осеннего похода: сказки о булгарском царстве были для него важнее, чем доспехи, взятые в бою!

Юсуф неожиданно понял, что ему тогда не показалось – местные жители были другими. Не хуже, не лучше, а просто другими. Они осознавали ценность вещей и изрядно торговались за то, что было им нужно, однако в их жизни главным было что-то иное! Но что?! Жить можно по разным законам, но суть у человека одна: ему важен он сам, его семья, достаток… дом, друзья и родная земля, наконец! Нужно всего лишь найти то, что ветлужцам дорого, и тогда можно будет понять, как себя с ними вести!

Спустя два часа недобрые предчувствия, терзавшие Юсуфа с самого прибытия, оправдались, хотя начиналось все довольно неплохо. По прибытии воеводы хозяева устроили гостям пышный прием, закончившийся обильным обедом. После трапезы купцы наметили проверить, как устроились их люди, и пройтись по торговым рядам, предвкушая изрядную прибыль. Масгут тоже вроде бы не собирался откладывать дела в долгий ящик и вскользь упомянул, что сразу же займется расследованием дела сотни Ибраима, отправившись на разговор с его бывшим десятником. И все-таки встреча затянулась, и именно доверенное лицо наместника был тому причиной.

Он неожиданно отбросил свой спесивый вид и завел нескончаемую круговерть из нелепых, на взгляд Юсуфа, вопросов, изрядно помотав такой задержкой нервы булгарским купцам. Масгута интересовало буквально все. Какая погода стояла на Ветлуге в прошлом году и как она повлияет на нынешний урожай? Сколько хозяева собрали ржи и хотят ли увеличивать для нее посевные площади? Как обстоят дела с пушниной и на сколько дней пути приходится уходить охотникам, чтобы им попадался непуганый зверь? Не испытывают ли ветлужцы проблем с окрестными жителями и насколько дружественные отношения у них сложились с кугузом черемисов? Вопросов было более чем достаточно, и многие из них касались действительно важных вещей: как, скажите, собирать дань с будущих подданных, если не знаешь, сколько их всего? Но зачем Масгуту сведения о том, из какой ткани у ветлужцев паруса на лодьях или чем они торгуют с местным населением? И почему он выспрашивает, как воевода и его соратники относятся к разным религиям?

Сам Юсуф не любил юлить, и если бы перед ним стояла задача привести ветлужское население к повиновению, то он сделал бы это безо всяких дурацких разговоров. Да и чем эта беседа могла помочь, если хозяева веси на все расспросы отвечали весьма уклончиво, одновременно вываливая на доверенное лицо наместника все свое любопытство!

Надо признать, и спрашивали они более конкретно, вызывая иной раз у Масгута непроизвольное подергивание щеки. Как самочувствие царя Адама и его сына Шамгуна? Неужели умер? Как? От чего? Кто теперь занимает трон? А как здоровье Селима Колына? Он ведь, кажется, приходится сыном предыдущему царю Ахаду и тоже достоин вести за собой народ Булгарии? Или не очень скромно спрашивать об этом? А какие у него отношения с ростовским князем? Говорят, что Юрий может выставить семь или восемь тысяч рати. А сколько, к примеру, город Булгар, или, как его еще называют в киевских землях, Бряхимов сможет выставить воинов? Так мало? А ходят слухи, что ваш Великий Город, он же Биляр, может снарядить около десяти тысяч всадников! Наверное, и Булгар с окрестных земель сможет собрать почти столько же? Уж если Аепа, тесть ростовского князя, отравленный в прошлом году в ваших землях, владел в степях почти стотысячным войском, пусть и довольно разношерстным, то и вы, возможно, при полном напряжении ваших сил смогли бы выставить против него схожую рать… Ну хотя бы половину? Нет?

Юсуф даже вспотел от усталости, выслушивая нескончаемый поток заковыристых вопросов и не менее замысловатых ответов. Если бы было удобно встать и оставить представителя наместника одного, то он уже давно сел бы в свою лодью и отплыл далеко-далеко. Правда, с одной оговоркой: сначала нужно было наполнить судно товаром и лишь потом пускаться в плавание в сторону Биляра. Да-да, если дело обстоит так, как он подумал на причале, стоило идти именно в Великий Город, зачем размениваться на мелочи!

А тут еще Масгут попросил показать ему некоторые достопримечательности: высказал пожелание осмотреть фундамент для новой крепости и место, где хозяева делают свою железную посуду…

«Да зачем ему нужно все это?! – стал понемногу звереть Юсуф. – Подумаешь, копаются малолетки на соседнем холме за небольшой лесной речкой! Что они там могут соорудить?! Тем более ветлужцы уверяют, что они лишь собираются переносить свое селение на новое место из-за того, что нынешнее вместе с холмом сползает в воды Батлика. Даже если они лет через пять закончат возводить какой-нибудь невзрачный детинец, то к этому времени он уже будет под нашей пятой! Уж тогда можно будет без проблем выяснить, кто и как делает такие замечательные вещи! Конечно, посмотреть на кузнечную слободу и сейчас не мешало бы, но, как и следовало ожидать, ветлужцы сразу же завели сказку про белого бычка: посуда не наша, железо привозим из дальних краев…»

В этот момент Масгут и проявил себя на всю катушку: с сахарной улыбкой на устах он заявил, что для наместника такой поворот дела подходит даже больше. Раз, мол, сей товар заморский, то это означает, что он ввезен в булгарские земли, и поэтому его десятая часть должна оседать в казне царя Адама… то есть, конечно, его сына Шамгуна, взошедшего на трон. А если воевода захочет вывезти этот товар в балынские земли[17] или куда-нибудь подальше, то пошлина составит еще столько же. Местное же население будет возведено в ранг кара-чирмышей[18], и ему придется отчислять разные налоги серебром, скотом или железом, а также блюсти обязанности по возведению крепостей и дорог.

Юсуф даже приподнял бровь, с недоумением слушая речи Масгута. Во-первых, десятина бралась раньше, а теперь всем чужеземцам, кроме некоторых садумцев[19], запрещено провозить товары через страну и можно лишь торговать с булгарскими купцами. Это введено для того, чтобы богатели именно подданные, которые платят налоги в казну, и такой подход к делу он одобрял. А во-вторых…

«Неужели Масгут сошел с ума и собирается дать оружие кара-чирмышам, то есть язычникам-земледельцам? Или наоборот: хочет низвести этих воинов до положения низшего сословия? Он что, не слушал рассказ о речной западне, в которую я попал вместе с Ильясом, или просто относится к своим купцам как к тупоголовым баранам, которые не могут отличить неплохих воинов от вооружившейся черни? Если наместник хочет прибрать это селение к своим рукам, а не просто его завоевать, то им надо предлагать сразу воинский ранг ак-чирмышей и весомую долю в добыче! Хотя это сословие и состоит в основном из мусульман, но в таких делах всегда есть исключения, и сопровождающие Масгута ратники служат этому примером! Правда, Селиму Колыну для этого пришлось изрядно постараться, но дело того стоило!

Жалкий, напыщенный индюк! Может быть, ты еще оставишь тут десяток своих людей, дабы те следили за исполнением воли наместника провинции?! Глупец! Их же вырежут тотчас после нашего ухода! Кто же потерпит такое неуважение к себе! Или на это и рассчитано? Понимает, что часть из них христиане и скорее пойдут под балынцев, чем под булгарского наместника? И это лишь повод для того, чтобы сровнять тут все с землей?

Лучше бы ты ограничился данью и не лез глубже – тогда тебе что-нибудь и перепало бы. А переводить людишек в подданные, да еще в такие… В любом случае, каким бы лестным предложение ни было, так сразу его никто не делает! Оно должно быть наградой, а не наказанием! Причем для данников, а не для свободных от каких-либо обязанностей чужеземцев! Сначала нужно дать им привыкнуть, что они находятся под чьей-то властью, а уж потом они сами должны захотеть иметь от этого какие-либо выгоды… Что, наместник хочет выслужиться перед новым царем? Хм, это все-таки не внутренняя Булгария, а внешняя провинция, где граница меняется столь часто, что иногда не разберешь, где твои данники, а где подданные русов. Как бы не было хуже… Вот даже ветлужцы опешили от такой наглости и только молчаливо переглядываются. Ан нет!»

– Уважаемый Масгут! – прервал высокопарную речь посланника полусотник, криво улыбнувшись тому прямо в глаза. – Прежде чем воевода ответит на твои… без сомнения кажущиеся тебе самому справедливыми требования, разреши мне немного поразмышлять вслух. Все это так неожиданно для нас… Не далее как прошлой осенью мы помогали кугузу черемисов собрать дань для ростовского князя. Для тебя это не является новостью?

Масгут нехотя кивнул в ответ и махнул рукой, давая понять ветлужцу, что он может продолжать.

– Это хорошо, что ты в курсе событий. Значит, твои люди не даром едят свой хлеб. Спешу тебе сообщить, что и мы получили от суздальцев недвусмысленное предложение. Сам я могу только гадать, но мне кажется, что они намереваются распространить свое влияние не только на Унжу и Кострому, но и на Ветлугу. По крайней мере, нам дали настойчивый совет пойти под руку князя Юрия, раз уж мы тут закрепились. – Уловив презрительную усмешку на устах посланника, полусотник пояснил: – Я понимаю, что булгарский наместник сметет любой дальний форпост суздальцев в одночасье, но зачем доводить дело до крови между двумя великими народами? Неужели мы не можем договориться с тобой и остаться тут в том же положении, что и раньше? Кроме того, большинство наших воинов – удмурты, среди которых долгие годы жили пришедшие с тобой ак-чирмыши. Да-да, вы называете этот народ арами… Так вот, их старые предания гласят, что до черемисов только они в здешних краях и жили. А это было ой как давно! И сохранились наши удмурты в этих местах только чудом! Что, за эти годы они как-то побеспокоили твою страну? Сомневаюсь… Поверь, мы можем стать хорошими союзниками, которые не позволят тем же суздальцам здесь закрепиться!

– Нет, – скривился Масгут, исподтишка бросив взгляд на своего сотника.

Лицо Бикташа, с падающими ниже уголков губ усами, было невозмутимо спокойным, он даже не пошевелился при упоминании своего воинства, продолжая хранить молчание. И все-таки речь ветлужца каким-то краем задела предводителя угров, просто Юсуф не мог этого разглядеть. Это было заметно хотя бы по той горячности, с которой посланник наместника вновь бросился возражать на прозвучавшее предложение:

– Нет! Я и так снизошел к вам, дав возможность работать на благо Великого Булгара!

– Но ты же предлагаешь нам разоружиться…

– Здесь нечего делать ульчийцам с мечами в руках!

– Неужели?.. – хмыкнул полусотник. – Насколько я слышал, вашего царя в древности называли также малик ас-сакалиба – царь людей словенского языка. Да и теперь они вам не чужды, учитывая, что я видел среди вас воинов разной крови…

– Ты читал арабские книги? Может быть, записи Ибн Фадлана? – удивленно вскинул брови Масгут.

– Не сам! – уточнил полусотник. – Но у нас есть один знаток арабской словесности, вот с его слов…

– Тогда послушай меня! – перебил ветлужца Масгут и досадливо поморщился. – Арабы никогда не утруждали себя познанием отличий нашего народа от дунайских булгар. Иначе бы не писали, что от нас до хазар дальше, чем от ромейских границ до упомянутых тобой ас-сакалиба! При всем своем могуществе ваш Царьград столь близко к нам не приближался… Так что ты неверно оцениваешь это название! Нет никакого величия в том, чтобы быть царем диких племен, погрязших в своем невежестве! – Булгарец поймал недоуменный взгляд своего сотника, до сих пор безразлично прислушивающегося к разговору, и поправился, натужно рассмеявшись: – Я имею в виду именно людишек словенского языка, тобой упомянутых. Однако ты прав, мы совсем не против ими владеть и брать с них подати…

– Хорошо! – вмешался воевода, пытаясь пресечь спор на корню. – Приходи осенью, и мы дадим тебе дань! Точно такую же, что вы берете с ветлужского кугуза.

– Нет! – резко осадил его посланник наместника, презрительно выпятив нижнюю губу. – Вам пристало платить так же, как и остальным земледельцам-язычникам! Вы без спроса осели на нашей земле, но я не буду вас гнать отсюда, как и требовать подати за весь прошедший срок! Наш наместник слишком добр для этого, и поэтому я ограничусь лишь одним годом! Но учти, что для кара-чирмышей это вдвое от того, что платят в мирное время воины на моих лодьях!

«Заманивает? – недоверчиво хмыкнул Юсуф и тут же ответил на свой вопрос: – Заманивает! Ему нужно, чтобы ветлужцы сами предложили свои услуги!»

– Кроме того, я возьму оброк на мечети и заставлю вас исполнять прочие повинности по первому моему требованию! – продолжал гнуть свою линию Масгут. – И не забывай про пошлину на иноземное железо! Лишь булгарским купцам позволено торговать на нашей земле!

«Вот ты и выпустил джинна на волю своим болтливым языком! – Юсуф успокоился и стал заинтересованно ждать продолжения спора. – Теперь жди ответа!»

– Кхе… Но ты же считаешь нас теперь булгарскими подданными, раз требуешь подати за этот год? А это значит, что такого мыта мы платить не должны! – тут же подтвердил купеческие мысли полусотник. – Эх! Все-таки придется нам писать грамотку царю Шамгуну с перечислением всех обид и пошлин, которые взыскали задним числом… э-э-э… то есть не поставив нас заранее в известность. В знак уважения к вашему правителю мы даже попробуем написать один из вариантов арабским письмом… И, предвосхищая твой вопрос, сразу отвечу, что весточку доставят точно по назначению: у нас есть кое-какие торговые связи в Булгаре, а серебро преодолеет остальные препятствия.

По нахмурившемуся лбу посланника было заметно, что решение неожиданно возникшей проблемы требует от него некоторых неординарных умственных усилий. Спустя минуту размышлений он все-таки выдал ответ:

– Что ж… я не требую с вас подати немедленно. Ныне я лишь поставил вас в известность, а возьму их, как только наступят холода. Как раз минует год, за который с вас причитается оброк! К этому времени вы вполне успеете собрать весь урожай и набить свои закрома, хотя должен признаться, что серебро, мех и железо будут мной оцениваться гораздо выше, чем все остальное. Тогда же я привезу сюда своего человека, который и будет подсчитывать, сколько нужно с вас брать! Поэтому не пытайтесь меня обмануть в первый же раз! Также вам следует подготовить жилье для посадника и его охраны, да и их прокорм на вашей совести… Что же касается мыта на ввезенные товары, то я в своем праве! Железо сие появилось у вас задолго до начала года, не так ли? Я не буду вас карать за нарушение наших законов, но уж десятую часть от привезенного вы должны будете в казну заплатить! И немедля!

– Хм… Судя по всему, уважаемый Масгут, ты отсчитываешь для нас год не с прошлой весны, как принято у многих племен словенского языка, а только с начала осени?

– Именно так, ульчиец, подсчитывают у вас на Руси дни! Вы переняли в Царьграде не только веру, но и счет времени!

– Даже при таком положении вещей получается, что товар у нас появился в этом году, в самом его начале, – невозмутимо соврал полусотник, бросив мимолетный взгляд на купцов. – А это, по твоим словам, означает, что мы его ввезли уже булгарскими поданными, так? Ведь Юсуф был нами встречен аккурат осенью, да и утварь в Суздаль попала, минуя границы Булгарии. Как мы шли? Ну скажем… Сначала пересекли Варяжское море, потом новгородскими землями спустились в верховья Волги, а уж дальше одна прямая дорога по воде в Нижний Новгород… то есть в Джуннэ-Кала, и она явно проходит мимо вашего царства! Ты собираешься спорить? Тогда делай это с суздальцами, а не с нами! Остальной товар к нам попал позже, и мы сразу же начали продавать его окрестному черемисскому населению. Сроки нетрудно проверить, но поверь, что все случилось, когда листьев на деревьях почти не было. Кто привез? Хм… Ты же видел, что следом за вами к пристани подошел ушкуй? Вот и в прошлом году у нас побывали новгородские гости, хотя мы и остались недовольны расчетом с ними… Ты, наверное, слышал про свару между нами, затеянную именно в то время?

– Я уточню то, о чем мне поведали, – нехотя проглотил ложь Масгут и поставил точку в споре: – А также взыщу мыто в многократном размере, если все будет выглядеть несколько по-другому.

«Ага, и для этого тебе придется взять несколько больше воинов, чем сейчас! – злорадно подумал Юсуф. – Пусть каждый остался при своем мнении, зато я успею расторговаться, раз вы отложили ваши дрязги на несколько месяцев».

– Что же, достопочтенный Масгут, – решил убрать неприятный осадок от разговора воевода, – тогда нам тоже нет необходимости что-то писать и на что-либо жаловаться. Но, может быть, ты все-таки взглянешь на наше воинство, прежде чем вынесешь решение о нашей полезности для Великого Булгара только в качестве земледельцев и торговцев?

«Ох как свирепо стрельнул глазами полусотник на своего предводителя! – хмыкнул Юсуф про себя, отстраненно наблюдая, как Масгут покровительственно кивает на такое предложение и небрежно отодвигает показ на вечер. – Да, не все так просто у ветлужцев, не все… Кое-кто может не пожелать пойти под нас. А казалось бы, для них это довольно удачное стечение обстоятельств! Как были рады угры, когда Селим Колын предложил им статус ак-чирмышей и свое покровительство! Правда, к этому времени они уже долгие годы платили дань, и новое положение вещей считали своим возвышением…

И все равно! Ветлужцам нужно лишь поторговаться и несколько поправить предлагаемое им соглашение. Так многие себя ведут в наше неспокойное время, тем более Булгария не самая дикая страна! Да что там говорить, после Константинополя, Рима и арабов мы самые развитые в науках и ремеслах! Лучше пойти под сильную руку, чем постоянно получать тумаки со всех сторон! В чем прелесть быть мелким князьком на задворках, когда можно стать блистательным вельможей в могучей державе? Богатство? Несмотря на их доходы с железа, они получат больше, если станут булгарскими подданными и смогут торговать им по всему свету!

Судя по всему, воевода понимает, что другого выхода у него нет, а вот полусотник… Иван будет упираться до последнего, хотя за его упрямством стоит вроде бы не глупость, и даже не вера во Христа или приверженность каким-нибудь замшелым языческим традициям! – Купец поймал себя на мысли, что впервые называет ветлужца по имени, и задумался о своем к нему отношении. – С момента нашего знакомства он меня забавляет своим поведением. Иногда невозможно предугадать, как он поступит в следующее мгновение, а значит… И опять я прихожу к выводу, что перед ним стоят цели, которых мне пока не постичь! Он так же непонятен, как юнец с гривной!

Но что может так покорежить человека, чтобы его ценности изменились? Что вообще заставляет людей рассматривать серебро как средство для достижения своих целей и не более того? И почему полусотник ветлужцев, обеспечив себе на речной засеке бескровную победу, не стал рассматривать меня как врага, а постарался приобрести если не друга, то вполне лояльного доброжелателя? Что за цели стоят перед этими людьми, а? Есть о чем подумать…»

Глава 4

Бей своих, чтоб чужие боялись

Облазив торговые ряды вдоль и поперек, Юсуф понял, что явился сюда не зря! Уже битый час он пытался определиться, на каком из предлагаемых товаров ему испытать свою удачу, но так и не мог выбрать.

Чего только тут не было! Лопаты, вилы, ножи разного размера и формы, а также уже виденные им чугунки, котлы и сковородки были свалены прямо на земле. На прилавках присутствовали не виданные им прежде орудия для вспашки земли, серпы, а также литовки – косы, весьма отличающиеся от обычных кривых горбуш. И это не говоря уже о всякой всячине, начиная от больших заточенных секир и разнообразных пил длиной до двух метров и кончая мелким инструментом для кузнечного дела, скобами и гвоздями всевозможных размеров.

Назначения некоторых предметов купец даже не мог постигнуть, отложив это на потом и пытаясь сначала оценить весь ассортимент предлагаемого товара. А воспринять все было непросто: помимо изделий из железа, было много всего другого, причем не только местного производства. На ветлужский торг, казалось, собрались люди изо всех окрестных селений, привезя с собой мед, воск, пеньку, пушнину, а также изделия гончаров и умельцев, вырезающих по дереву. Однако все эти товары были обыденными для этих мест, Юсуфа же привлекли два необычных прилавка.

За одним из них лежал штабелями тес разного размера и толщины. Как оказалось, его пилили из бревен, а не тесали топором, поэтому доски получались на удивление ровными, а некоторые даже ласкали взгляд обрезанными краями. Кроме того, весь древесный материал был высушен и поражал своей легкостью. Рядом с продавцом лежала толстая железная пластина с насечками и знакомыми арабскими цифрами, которую тот называл метром и которой как раз и мерили тес. Доски можно было заказать заранее нужной толщины, длины и даже попросить доставить купленное в определенное место. Итоговая стоимость была на удивление небольшая, хотя в Булгарию их, конечно, никто не собирался везти… Как выразился продавец, цена-то им за охапку куна, да в гривну встанет перевоз. Да и сколько их всего может на лодье убраться! Крохи! Так что пока, мол, досками снабжаются лишь местные жители.

На свой недоуменный вопрос по поводу того, почему нельзя снарядить плоты, ответа купец не дождался. Точнее, ему просто посочувствовали, одновременно объяснив, что воеводой запрещен вывоз необработанного леса. Юсуф на это только недоуменно пожал плечами, поскольку не мог понять, как в здравом уме можно отказаться от явной прибыли. Да и обойти такой запрет легко – достаточно вывезти доски чуть ниже по реке и там уже немного потрудиться, свалив несколько десятков деревьев и сбив плоты для дальнего путешествия. Заставы по сбору мыта нигде не наблюдалось, как и самих мытников.

Однако дальше эту тему купец развивать не стал: он тут же переключился на следующий прилавок, где продавали черепицу. Никаких особых изысков в ней не было, но вот форма в виде волны весьма привлекала. Да и прилегали глиняные плашки друг к другу достаточно плотно, не говоря уже о том, что верхняя пластина могла опираться на нижнюю, создавая себе дополнительную опору. Для работника это было очень удобно: положил черепицу, не придерживая ее руками, закрепил гвоздями и сразу же тянешься за следующей…

Да-да, железными гвоздями с широкими шляпками, которые входили в набор и которыми каждая глиняная плашка при желании могла прибиваться к кровельной обрешетке через отверстия в верхней своей части. И что было особенно приятно, цена у них не кусалась, хотя по соседству они продавались гораздо дороже. А еще прямо перед покупателями была разложена конструкция в разрезе, показывающая, как надо крепить разные дополнительные «элементы»: именно так называл продавец вычурные черепичные формы на конек крыши и на ее боковины, слегка запинаясь при произношении их названий.

Да и сами деревянные бруски на стропила и обрешетку продавались тут же. Хочешь – бери у соседей, хочешь – вместе с черепицей, цена будет одинаковая. Юсуф взял себе товар на заметку, но не стал узнавать всех подробностей, потому что еще один прилавок отвлек его внимание.

Там в основном толпились представители хлопотливой половины рода человеческого, по-простому именуемые бабами, щупая невзрачную шерстяную и льняную материю. Ткань была явно не здешней выделки. Вроде бы ничего особенного в этом не было, но какие-то несуразности все-таки бросились в глаза Юсуфу. Во-первых, судя по лаптям и немудреной еде, которую продавец доставал из берестяного лукошка, он был местный, а во-вторых, рядом с тканью почему-то лежали музыкальные инструменты. Первое еще можно было объяснить тем, что кто-то из окрестного населения перекупил несколько штук[20] полотна и теперь пытается продать его в розницу, а вот второе…

Подойдя поближе, Юсуф потер ткань между пальцами, посмотрел ее на свет и заинтересованно взглянул на стоящего за прилавком отрока, сразу же отложившего поглощаемую снедь в сторону.

– Свое сукно?

– Наше, удмуртское… С нижнего гурта мы, а если по-новому величать, то с Нижней слободы, – кивнул парнишка лет пятнадцати, вытирая губы и разглядывая покупателя. – А сами вы откуда? Нешто с самой Булгарии?

Неожиданно подросток стушевался, стрельнув глазами в сторону, и попробовал раствориться в тени навеса, стараясь при этом не отходить далеко от заинтересовавшегося товаром купца. Две совершенно противоположные вещи у него получались плохо, и он обреченно махнул рукой.

Юсуф обернулся на причину такого переполоха и понятливо кивнул, заметив приближающегося полусотника. Тот только что закончил разговаривать с двумя воинами и теперь пробирался в его направлении. Судя по удаляющемуся цокающему говору, пришлые ратники были из Новгорода, а значит, ветлужцам удалось заманить к себе извечных соперников булгарцев и на торгу вскоре появятся новые товары… Либо исчезнут старые, и тогда с выбором ему стоит поторопиться!

Продираясь через столпившихся людей, полусотник постоянно с кем-то переговаривался, отпускал шуточки и даже полез обниматься с каким-то черемисом. Наконец он пристроился к купцу и стал рассматривать товар, который тот держал в своих руках. Совсем помрачневший подросток, переминающийся за прилавком с ноги на ногу, принялся оправдываться:

– На самом деле это не совсем наша ткань! То есть наша, но… Иван Михалыч нам мастера привез, который и соорудил ткацкий станок. Да и шерсть нам воевода…

– Да не смущайся ты, Сяла, ваша это ткань, ваша! Вы же делаете! – улыбнулся полусотник, слегка проведя пальцами по губам, что вызвало новый приступ замешательства у парня. – В общину вы Одинца приняли? Приняли! Половину прибыли в волостную копилку отдаете, как водится? Отдаете! Хоть горшком ее называйте, только в печь не ставьте… Ха! Слушайте, а почему бы ткань не назвать одинцовской, а? – Иван подмигнул Юсуфу и развернул в его сторону дальний кусок полотна, где были заметны узелки и просветы в неплотно прилегающих нитях. – Видишь, купец, какой еще брак идет? А если именем Одинца ее назвать, то он в лепешку разобьется, а сделает отменное качество! Пока же я вместо доброго полотна вижу лишь баловство музыкальное… Понял, Сяла? Передай этому разгильдяю привет и скажи, что сначала нормальный станок, а потом уже гитары! Иначе металлические струны он никогда не получит!

– Хм… что у вас за оброк такой? – Юсуф нахмурился и попытался вспомнить точные слова ветлужца. – Неужто мастеровые половину того, что сделали, воеводе отдают?

– Почти так, купец, почти так, – рассмеялся полусотник, перебирая струны на одном из упомянутых им музыкальных инструментов. – Есть лишь одно отличие… Это не оброк. Просто мастерские наполовину принадлежат воеводству, которое помогло мастерами и станками, построило крышу над головой, поставляет шерсть, а остальным владеет община, которая выделяет людей для работы. Справедливо? Мне кажется – да. Кто-то вложился знаниями и серебром, кто-то своими руками, а прибыль делят поровну. Сам подумай, воевода ведь мог захапать все себе, а людям платить лишь за работу! Ан нет, забирайте половину, но зато решайте за это все свои местные проблемы. Глядишь, еще что-то захотите построить, уже свое собственное. А из копилки воеводства, кстати, монеты вновь идут на развитие новых мастерских, и так дальше, до бесконечности… А упомянутого тобой оброка в этом деле вовсе нет! Ноль! Зачем воеводству у самого себя подати брать? Да и вервь фактически является его малым подобием… Непонятно? Как бы попроще… На общине держится все наше общество, ради чего нам ее притеснять налогами? Кроме того, чем меньше людей отвлекается на разные подсчеты и контроль, тем больше их занимается полезным делом.

– И что, для любого у вас такие условия будут?

– Нет, нулевая ставка лишь для земледельческих общин, либо если мастерские создаются на паях с воеводством. А для единоличника, что на себя трудится, все зависит от того, использует ли он наемную силу или вместе с родичами горбатится. И еще от того, что именно делает! Если на земле пот свой льет, то обычно ссыпает в закрома ближайшей к нему верви двадцатую часть зерна для общих запасов на случай неурожая. Однако может отдать туда всего лишь одну сотую часть семян, но отборных, для селекции. Ну для того, чтобы потом вывести лучшую рожь или пшеницу… Тут уже приходится договариваться, поскольку необходимо доказать, что у тебя есть что-то необычное: крупное семя или удачно пережившее сильные холода. Однако если ударили по рукам, то все довольны, особенно землепашец. Сам посуди, отдал в пять раз меньше, а через несколько лет самое урожайное зерно за небольшую мзду вновь к тебе вернется – семенами.

– Непонятно мне такое хлопотное дело.

– Многим неясно, но поверь мне на слово, что без этого никак. Тяжелое у нас для земледелия место, без долголетнего отбора не обойтись.

– А что ремесленники у вас?

– Ну если дело не касается полей и огородов, то для самостоятельных хозяев налоги за десятину никогда не зашкаливают, да еще столько же могут за лекарские услуги и дороги взять, если он ими пользуется. Больше содрать с человека нельзя, запрещено.

– У нас лишь субаши[21] столько платят, и это для них одновременно засчитывается как закят[22]. Немусульмане и по трети от дохода отдают, а уж курмышей могут и как липку ободрать… Верно, есть другая мзда или тяглая повинность для твоих людишек?

– Лишь в одном случае: если он будет проживать в городке с населением свыше трех тысяч человек, то с него возьмется десятина на обустройство мостовых камнем и уборку улиц, дабы исключить распространение всяких болезней и мора. Больше никакой мзды, да и городков таких у нас пока нет. Зато с этой осени из налога любого ремесленника будет вычитаться по десять кун на прокорм каждого из его малолетних детей.

– За десять кун я полкади[23] зерна куплю, работника прокормить можно, а не малолетку!

– У нас хлеб дороже чуть ли не в два раза, но у землепашцев вычет идет именно по твоей стоимости: из расчета две короби[24] ржи на младенца до семи лет.

– Так иной настругает детишек, ему и платить ничего не надо будет!

– И пусть! Воеводство в основном прибылью со своих мастерских живет и с торговли, поэтому сильно заинтересовано именно в их развитии. Правда, на некоторые из особо выгодных занятий мы отдельное разрешение требуем, но это связано либо с большими затратами, либо с такой прибылью, которая все общество кормит! Например, пока это касается всего железа и полотна, но через год-два хотим оставить за воеводством лишь добычу металла и ткацкие станки: их надо еще до ума довести, а это непосильно для обычного смертного. – Полусотник неожиданно улыбнулся и поправился: – Под добычей я имею в виду привоз железа из дальних земель, не смотри на меня так хитро, Юсуф!

– Хм… А с моих покупок точно не будет пошлин?

– Не будет! Ни с тебя, ни с продавца: ни за взвешивание товара, ни за клеймо скотине. Никакого побережного, гостиного, да и за провоз тоже ничего не возьмем! По желанию запишем тебя в общую амбарную книгу – мол, купил то-то, такого цвета и формы. Как везде, чтобы потом подтвердить, что ты это нигде не украл, вот только за это тоже платить не надо! Кстати, ты пока не торопись покупать, просто походи по торгу да присмотрись к товару…

– Что так?

– Как отплывет Масгут, приходи ко мне в дружинный дом, будет у нас с воеводой для тебя выгодное предложение. И не только к тебе, но и к наместнику, однако с его человеком мне что-то не хочется иметь дело, какое-то тягостное он производит впечатление… Ну ладно, я побежал! Да… Ильяса тоже можешь захватить с собой, если хочешь!

Полусотник хлопнул купца по плечу, отложил в сторону гитару и начал пробираться на выход, оставив Юсуфа размышлять над своими словами. Купец, однако, долго раздумывать не стал, еще раз помял шерстяную ткань между пальцами и двинулся дальше, потихоньку продвигаясь на зычный голос, который доносился с дальнего конца торга и вещал всем собравшимся о несправедливом устройстве жизни. Имея, как и многие торговые люди, склонность к языкам, Ильяс за зиму ощутимо продвинулся в своей возможности общения с ульчийцами и теперь старательно использовал свое новое знание. Чем ближе Юсуф подходил, тем яростнее препирался его товарищ, у которого прямо из-под самого носа увели какой-то необходимый ему товар…

– Ты ведь кузнец, человече, так? Тебя по рукам видно…

– Ну…

– И сын твой кузнец, что рядом стоит?

– И он. Да что ты хочешь?

– А откуда будете?

– Суздальские мы… были.

– Ага. Чужой товар продаешь или свой?

– Дык… сквозь волочильную доску самолично пропускал, а вот прутки железа мне другие мастера поставляли.

– Значит, все-таки свой труд? Так?

– И свой, да не только… Всем миром решали мы сей товар выставить на всеобщее обозрение!

– Но все-таки распоряжаешься им ты?

– Я…

– Так что ж ты убираешь его обратно в сундук?! Разве я не обещал тебе за все заплатить честь по чести, а?!

– Нет!

– Как нет?! Я же цену тебе называл!

– Ну…

– Что ну? Цену называл?!

– Так ты торговался…

– А что? Нельзя?

– Так не успел ты… Вестник от воеводы прибежал и поведал, что нашелся тот, кто дело новое придумал.

– Ну? И что это меняет?

– Что ну, булгарец? Все меняет по нашим законам! Тому выдумщику мой товар понадобился, и воевода сказал все остатки отложить в сторону! Так у нас с зимы повелось: если кто-то решил новое дело затеять и на нем еще большую выгоду можно иметь, чем на полуф… фаб… заготовках этих, то первым делом ему товар идет. Он дело обустраивает и с него потом целый год двадцатую часть дохода получает! А то и больше, если работает лишь сам да родичи. Иди теперь к воеводе и у него проси!

– Хрр… А вот это что?! Под прилавком лежит!

– Этот товар новгородец уже присмотрел…

– Только присмотрел?

– Цену выслушал, торговаться не стал и ушел за монетами. Да вон он – ведет кого-то…

С дальнего конца торгового ряда в направлении прилавка протискивался упомянутый кузнецом покупатель, оживленно жестикулирующий в полуобороте себе за спину. Следом, молча выслушивая откровения своего собеседника, степенной походкой выступал невысокий новгородец. Расшитая рубаха вкупе с красной однорядкой, доходящей ему почти до щиколоток, отделанные серебром ножны, лежащая на оголовье меча рука с массивными золотыми перстнями – все выдавало в нем чрезвычайно богатого человека. Посреди толпы, сливающейся в одно светло-серое пятно, он выглядел очень вызывающе и одним лишь ярким цветом рассекал ее надвое.

Суетящиеся на торгу люди старались отойти в сторону и не связываться с носителем столь дорогого наряда, просто кричащего о силе и власти. Те, кто не замечал или по простоте душевной не понимал этого, ненавязчиво получали тычки от следующих по пятам за знатным новгородцем охранников, облаченных в полный доспех. Они вроде бы и не выскакивали поперед своего хозяина, но и не отставали от него ни на шаг, действуя подобно массивной лодье поздней осенью, когда та ломает в мелкое крошево тонкий ледок на реке и оставляет за собой широкий проход, заполненный темной, слегка волнующейся водой. С опаской глянув на приближающуюся процессию, Ильяс перевел полный надежды взгляд на подошедшего Юсуфа и обрушил ладонь на прилавок:

– Раз по рукам не ударили – даю цену на четверть больше его! Соглашайся!

Между тем новгородцы подошли к прилавку, и охрана стала постепенно оттеснять булгарцев в сторону.

– А ну, отступись! – взревел Ильяс, хватаясь за оголовье меча.

– Это ты мне? – невозмутимо повернул к нему голову охранник, но был тут же перебит своим хозяином.

– Илюша, отступись, в самом деле! Зачем напираешь на людей? Не видишь, что кроме меня еще покупатели есть! – Столь вежливую фразу обладатель красного кафтана сопроводил тем не менее хищным оскалом, после чего повернулся к своему провожатому: – Ну что, Федор, где тот товар?

Пока охранники освобождали пространство для булгарцев, пока те пытались успокоиться, видя, что иметь дело придется с дюжими лбами и лишь потом с наглым чужаком, продавец вытащил из-под прилавка тяжелую бухту проволоки и водрузил ее прямо перед носом покупателей. Новгородец озадаченно посмотрел на своего спутника и с некоторым недоверием воззрился на предъявленный ему товар. Однако через некоторое время любопытство взяло вверх: он придвинул моток к себе и стал разглядывать железную нить, теребя ее пальцами. А еще через пару мгновений не выдержал:

– Меня можешь называть Костянтином Дмитричем, мастер. – Почтительно кивнув кузнецу, новгородец поинтересовался: – А тебя как величать прикажешь?

– Пехтой звали до сего времени, – крякнул тот, разглаживая свои усы.

– А по батюшке?

– Батюшка мой с твоим одно имя носил – Дмитр.

– Ну что ж, Дмитра сын, поведай мне, как ты железную проволоку такой длины сумел сотворить? Саженей пять будет каждый кусок, так?

– Эту проволоку я забираю! – встрял Ильяс, пытаясь придвинуть бухту к себе.

В ответ на недоуменный взгляд Костянтина и гневный вскрик Федора, кузнец лишь пожал плечами:

– Товарищ твой выспросил цену и попросил отложить сей кусок, пока за монетами сходит. По рукам не били, так что весь торг еще впереди… однако булгарец на четверть назначенную мной цену перебил.

– Тогда поторгуемся! – Новгородец сделал вид, что не заметил попытки Ильяса взять проволоку под свой контроль, и продолжил: – Но меня этот моток вовсе не как товар интересует… разве что для того, чтобы оценить крепость железа. Сколько тут будет?

– На длинную кольчугу с запасом хватит.

– Гляжу, что волоченая она, а не кованая… Так что главный спрос: как сумел такую длину вытянуть без обрывов и почему такая низкая цена?

– Кха… Волочильный станок мы с сыном изготовили, – крякнул кузнец и кивнул себе за спину, где пристроилась точная его копия, разве что немного моложе и без седины в бороде. – Не без помощи нашего главного мастера, но и за это нас званиями оделили. Теперь мы тоже не последние среди местных людишек, да и оплата нам идет добрая. А почему без обрывов… Отменное железо! Так что мы с помощью редуктора, другой механики и крепкого слова эту проволоку сразу через несколько отверстий подряд в волочильных досках пропускаем. А в остальном все как обычно делаем: отжигаем ее и воском мажем. Да и прутки нам поставляют одинаковой длины, а выходят они не шибко дорогими.

– А их как получают?

– Хм… Не обессудь, Костянтин Дмитрич, это тебе лишь воевода расскажет.

– А он что, понимает?

– Не особо, но разрешение языком направо и налево трепать только он может дать.

– А про свой волочильный стан чего тогда мелешь первому встречному?

На эти слова Пехта лишь рассмеялся в густую поросль на своем лице, прикрываясь темной, сожженной в нескольких местах рукой, более похожей на медвежью лапу, чем на человеческую часть тела.

– Ха… А ты что-то понял, боярин? Я сам целую зиму мудреным словам учился!

– Ну-ну… – Новгородец усмехнулся в ответ и махнул рукой. – Хорошо, за полуторную цену беру. Сколько сам хотел? Гривну кун? Сойдет! За такое количество в Новгороде по четыре просят, учитывая, что короткий доспех в восемь выходит… Если железо доброе, то в следующий раз возьму все, что на торг вынесешь! Так что припасай!

– А ну-ка убери руки от товара! Я еще своего слова не сказал!

Рык Ильяса заставил новгородских купцов податься в сторону, и в образовавшийся просвет сразу же встряли их охранники, нетерпеливо положившие руки на оголовья мечей. Костянтин раздосадованно рванул бронзовые литые пуговки на воротнике рубахи и стал закипать:

– Как же ты мне надоел, булгарец! Хочешь – бери половину, мне надо лишь оценить товар.

– Я возьму все! А ну прочь от прилавка!

Юсуф, все это время спокойно наблюдавший за необычным торгом, поморщился. Горячий нрав Ильяса он знал прекрасно, как и то, что галиджийцев, как в Булгарии звали новгородцев, тот не переносил на дух. Однако товарищ всегда выручал его самого в любой потасовке, и ему пришлось шагнуть вперед, становясь рядом с ним. Краем глаза Юсуф заметил нескольких пробирающихся через толпу соотечественников и успокоенно вздохнул – теперь у них будет даже некоторый перевес. Как бы дело ни закончилось, просто так их в толпе не прирежут. Однако меч все-таки из ножен потащил: охранники новгородцев уже прикрылись щитами, а кончики их обнаженных клинков чуть дрожали от нетерпения. Между спорщиками было всего метра три: достаточно любого резкого движения, чтобы противник пустил в ход свое оружие. Однако намечающаяся бойня была прервана в самом зародыше, и Юсуф облегченно выдохнул, увидев, кого прислал Аллах.

– Эка у вас тут дружба – топором не разрубишь! – Протяжный окрик, раздавшийся чуть в стороне от прилавка, заставил всех обратить внимание на появление новых лиц в разыгравшейся драме.

На место действия из замершей толпы выбрался полусотник, а следом за ним начали выходить ветлужцы, каждый из которых держал в руках короткий заряженный арбалет. После этого площадка перед прилавком стала быстро пустеть, словно люди только в эту минуту поняли, что здесь происходит что-то неприятное, а раздававшиеся перед этим крики будто бы являлись обычной торговой суетой. Между тем полусотник продолжил свою речь, попеременно обращаясь то к одной стороне конфликта, то к другой:

– Не успеешь в одном месте разнять братающиеся народы, как тут же в другом углу начинаются дружеские объятия! Выходи по одному, сейчас мирить вас будем! Юсуф, уйми своего друга, не злите меня… Костянтин Дмитрич, ай-ай-ай! Вы же всего на пару минут отошли, и вот на тебе! Пехта! Забери моток и убери с глаз долой! Куда-куда! Запехтярь куда-нибудь! Раз не могут по-хорошему, то дырку им от бублика, а не проволоку… Шучу, шучу, все вам будет, гости дорогие, но не сейчас, а осенью – один каравай на все село не нарежешь! А что это у вас такие удивленные лица: разве к нам после сбора урожая никто не приедет? У нас хлеб чистый, квас кислый, ножик острый…

Сразу после того, как полусотник показался из толпы, Ильяс слегка поник, будто из него разом вышел весь гонор. Пока ветлужец заговаривал всем зубы, его вои вклинились между конфликтующими мужами и стали потихоньку оттеснять их в разные стороны. Спустя пару минут все было кончено. Полусотник оглядел противников, уже вложивших свое оружие в ножны, и добавил:

– Да, други мои сердешные, учудили вы! Как дети малые, честное слово… Таких даже болтами в назидание закидывать грех, хотя очень хочется.

– А не боишься?.. – донесся хохоток от Ильи, одного из новгородских охранников, который пару минут назад теснил булгарских купцов. – И тебе что-то жалящее может прилететь!

– Отбоялся уже свое, дитятко! – парировал ветлужец, вызвав у собеседника серьезное покраснение физиономии, произошедшее из-за обиды за столь курьезную оценку его возраста. Однако полусотник тут же с восхищением оглядел стать молодого телохранителя и добавил, вызывая усмешки со стороны его спутников: – Хотя с тобой, хлопец, я бы на кулачках не рискнул связываться! Эк как тебя мамка раскормила!

– Ладно, Илюша, не сердись! – Костянтин Дмитрич положил руку на плечо своего дюжего охранника, удерживая того от опрометчивых поступков, и вышел из-за его спины. – Полусотник все-таки тебя постарше раза в два будет! Для него ты и вправду еще молод… А что, Иван Михалыч, мог бы ты закидать нас стрелами? Извести гостей напрочь, не дать им потешить свою удаль молодецкую? Кому бы тогда товары свои продавал?

– Зато решил бы другую задачу! – засмеялся тот в ответ. – Знаешь такой принцип: бей своих, чтоб чужие боялись? Под такое дело всех купцов не жалко под нож пустить!

– Своих? – неожиданно для себя произнес Юсуф, уловив оговорку ветлужца, и тут же пояснил скорее недоумевающим новгородцам, чем угрюмо насупившемуся Ильясу: – Хочешь сказать, что ты нас всех считаешь своими?

– Понимаешь, какое дело, купец… – Полусотник как-то неловко улыбнулся и потер рукой щеку, заросшую жестким волосом. – В свое время я стоял в одном строю и с булгарцами и с новгородцами. Не спрашивай только где!

– Тогда кто же для тебя чужой?

– Кто? Так сразу и не ответишь… Да ты потом увидишь по моим словам и поступкам. Ну ладно, поточили лясы, и будет! Костянтин Дмитрич, тебя Завидка на пристани уже, наверное, обыскался! Юсуф, заходи со своим товарищем ко мне после торга, нечего утра дожидаться! Постараюсь чем-нибудь ваши мозги занять, иначе вы нам тут все раскурочите! А теперь расходимся, братцы…

«А ведь я его смутил, – задумался Юсуф, уводя Ильяса мимо застывших новгородцев, тоже весьма озадаченных произнесенными словами. – Видимо, раньше он даже себе не признавался в таком положении вещей! А что касается одного строя… Общего врага найти несложно, мало ли какие выверты нам судьба преподносит! Против тех же кипчаков или садумцев доводилось сражаться и нам и галиджийцам, а уж в наемниках кого только нет! Это многое объясняет… За исключением одного – с каких это пор отношение к своим бывшим соратникам распространяется на всех их соплеменников?»

Юсуф подождал, когда дружинник доложит о его приходе, протиснулся в дверной проем и шагнул вперед, давая место своему напарнику. В горнице царил полумрак, скрашенный неровным светом из волокового окошка, поэтому ему пришлось прищуриться и лишь потом, найдя глазами хозяев, меланхолично их поприветствовать:

– Ассаляму алейкума[25].

Следом за ним в дружинную избу ступил Ильяс и ограничился лишь кивком головы, мрачно покосившись на него самого. Юсуф прищелкнул языком и скривился: действительно, уже виделись. Более того, хозяева не являлись единоверцами, и он просто не имел права так здороваться. Что тут поделаешь, задумался и ошибся: теперь по всем правилам придется брать слова назад. Тем больше было его недоумение, когда от ветлужцев донеслось ответное:

– Уа алейкум ассалам![26] – Полусотник заработал подозрительные взгляды со всех сторон и попытался оправдаться, неловко пожав плечами: – Я хоть и не мусульманин, но на пожелание мира всегда отвечу тем же, сколько бы раз за день это ни прозвучало. Не знаю, получит ли Юсуф за свое приветствие двойной саваб[27] от Аллаха, но я и в мыслях не держал кого-то оскорбить! По крайней мере, я надеюсь, что обид меж нами в связи с этим не возникнет. Если что – валите все на скудость моего ума… Кхе.

«Саваб за приветствие человека другой веры? Вряд ли, хотя не думаю, что где-то рядом найдется человек, разбирающийся в этом вопросе… – удивился Юсуф, но тут же его мысли перескочили на более насущную проблему: – И откуда ты такой знающий взялся? Я уже слышал краем уха, что пришел сюда год назад откуда-то со стороны, но откуда именно? И почему знаешь арабские слова? Как все запутано…»

Между тем ветлужец продолжил:

– А теперь, гости дорогие, прошу по нашему обычаю к столу: обсудим дела наши грешные, а заодно и подкрепимся после тяжелого дня.

Под пристальным взором своего воеводы полусотник перекрестился на резную деревянную икону и придвинулся ближе к квашеной капусте, кислый запах которой на мгновение перебил гостям все остальные ароматы. Юсуф пригляделся к накрытому столу и непроизвольно поморщился: куски запеченного мяса с прожилками сала, аккуратными ломтями разложенные на тарелке, выглядели привлекательно, однако это была свинина. Ветлужец поймал его взгляд и понимающе кивнул, убирая плошку в сторону, на лавку.

«Хм, надо же, и это понимает… А сам пару мгновений назад смотрел на эту снедь с вожделением: как будто она уже таяла во рту, положенная на корочку ржаного хлеба… Кстати, еще теплого!»

– Иван, неужто пожалел для гостей съестного? – Воевода с ухмылкой посмотрел на своего подчиненного и перевел вопросительный взгляд на купцов. – Или вы не только хмельное не пьете, но и мяса не едите?

Юсуф хотел ответить, но полусотник успел перехватить инициативу:

– Для мусульман свинья нечистое животное, да и у нас в Библии об этом что-то сказано… На самом деле они правы: жрет она все подряд, так что вся зараза через нее в человека проникает! – Поймав недоверчивый взгляд своего воеводы, он пояснил: – В другом мясе всякие паразиты, там обитающие, погибают после термообработки… э-э-э… ну после сильного нагрева, а в свином остаются живыми. Думаю, что даже наш лекарь от таких болезней не всегда сможет помочь. Так что ты имеешь полное моральное право своим ближникам запретить не только крепкий мед пить, но и поросятину потреблять. Для здоровья полезнее! Так что готовься нас кормить говяжьей вырезкой! – Полусотник посмотрел на своего насупившегося предводителя и весело добавил: – Ну хотя бы лосятиной или медвежатиной!

– Балаболка! – только и смог выдохнуть воевода, после чего поднял руку, чтобы махнуть ею в сторону излишне разговорчивого подчиненного. Однако неожиданно наткнулся на совершенно серьезные лица булгарских купцов. – Что, все так и есть? Гм…

Отмашка неловко перешла в жест приглашения к столу: рассаживайтесь, мол, чего дальше в ступе воду толочь! Однако подойти к яствам никто не успел: снаружи донесся чей-то вскрик, и входная дверь с грохотом отскочила в сени.

В горницу ворвался тот самый малец, который на пристани оказался всех удачливее и поймал у Юсуфа монетку. Таща за собой облако пыли и негромкую ругань дружинника, сторожившего избу по случаю прихода гостей, он выскочил на середину комнаты и замер, во все глаза уставившись на булгарских купцов. Запыхавшегося мальчишку тут же догнал стражник и обхватил поперек туловища рукой.

– Еще кусаться вздумал! Вот батя взгреет тебя, Микулка, как останетесь одни… Воевода, моя промашка! Этот шалопай даже слушать не захотел, что гости у вас! Сразу ринулся между ног, да еще и зубы свои в ладонь по пути успел засадить!

Чувствуя, что через мгновение его унесут из горницы прочь, мальчишка еще раз затравленно взглянул на купцов, стоявших чуть в сторонке, и бросился на колени перед воеводой, ужом выскользнув из цепких лап охранника. Дружинник только охнул, оглядывая свой очередной укус, в то время как малолетний волчонок заторопился, захлебываясь скороговоркой:

– Трофим Игнатьич! Алтыша потравили! Булгарцы!

– Ты что несешь, полоумный? – Воевода тут же наклонился к нему, в то время как полусотник попытался успокоить нахмурившихся купцов, осторожно отступивших к стене. – Какие булгарцы?

– Эти! – Указующий перст мальчишки вытянулся в сторону Юсуфа. – С этими двоими приплыл важный боярин, я их вместе на пристани видел! Он с Алтышом говорил наедине около пажити, а потом они пошли к Агафье на постоялый двор и там сели вечерять! Я на торгу прибирался и видел, как тот булгарец что-то все время подливал буртасу из своей баклажки! А теперь Алтыш катается по земле, и судороги его бьют…

– А Масгут… боярин тот?

– Не знаю, я сразу сюда побежал! – Мальчишка бросил озлобленный взгляд на купцов и ожесточенно добавил: – Чтобы остальных не потравили… Еще я шум на пристани слышал, но решил сначала сюда податься, а ребята за знахаркой побежали!

Воевода тут же развернулся к купцам и вопросительно приподнял бровь, слегка склонив голову набок. Мягкость из глаз исчезла, как испарился и неловкий хозяин, удивлявшийся чужим обычаям. Остался лишь воин, спокойно оценивающий – куда ударить. Юсуф почувствовал, как сердце глухо стукнуло и провалилось куда-то в пятки, а холодная капелька пота скользнула по спине. Он все-таки постарался взять себя в руки, понимая, что еще не все потеряно, но в голове продолжала суматошно биться одна мысль:

«Заломает голыми руками! Ну, Масгут, ну… Если ты нас отдал им на растерзание!..»

Тем не менее остатки самообладания у него все-таки сохранились, и купец решился заговорить.

– В баклаге виноградное вино, я лично слышал от Масгута, что он хочет развязать им язык вашему пленнику. Однако я видел и то, что он сам прикладывался к этому зелью… после захода солнца, – нехотя произнес Юсуф. Со стороны казалось, что он выдержал взгляд ветлужца довольно-таки стойко, но на самом деле спокойствием у него в душе и не пахло, и это вылилось в многословное толкование событий. – Я простой купец и ничего не понимаю в делах наместника, однако уверен, что вам дадут ответ на все предъявленные обвинения. Только поторопитесь донести до Масгута свои печали – в верховьях Ветлуги его ожидают срочные дела, и вполне вероятно, что он отплывет не попрощавшись! И еще… Помните, что любой неверный шаг с вашей стороны будет донесен до наместника Мартюбы в самом невыгодном для вас свете!

Дверь вновь с грохотом распахнулась, и на пороге возник очередной черный вестник. Им вновь оказался подросток, всклоченные вихры которого разметались по лицу, закрывая глаза.

«Тот самый, что встречал нас на пристани… Ого! Да он уже в полном доспехе! И откуда у этого несмышленыша кольчуга? – чуть не вырвалось вслух у Юсуфа. – У ак-чирмышей лишь каждый пятый или шестой имеет хоть что-то похожее на это одеяние! А тут…»

Тем временем мальчишка даже не пытался отбросить волосы в стороны или отереть с лица выступивший пот и лишь вглядывался в полумрак избы, пытаясь кого-то найти. Наконец его глаза остановились на воеводе, и он, не обращая внимания на выскользнувший из рук и покатившийся по полу шлем, зачастил:

– Трофим Игнатьич, как ты и повелел три часа назад, Дмитр привел четыре детских десятка с самострелами. Однако ему пришлось с ходу вмешаться в раздрягу на пристани: охранение не справлялось и…

– Что там? – оборвал подростка воевода, хотя тот и так докладывал довольно толково и сжато.

– Говорят, что булгарцы потребовали досмотра у новгородцев, а те, естественно, отказались. Мол, это не ваша земля, валите, откуда пришли… Короче, я побежал сюда, по пути дернув ребят Вышаты.

– Этих зачем?

– Тротуары в баррикады выставляем с помощью полиспастов![28]

– Яснее говори! Не время мне голову морочить! – повысил голос воевода. – Загородки для скота на пажити поставили на свое место, что ли?

– Да, воевода, а еще… Еще я твоим словом объявил боевую тревогу в веси: через пару минут все будут изготовлены перед воротами.

– Так… Иван! Ты с торга ратников увел?

– Да, ты же сам сказал, чтобы лишние вои булгарам глаза не мозолили! – Полусотник скосил глаза на купцов и безмятежно добавил: – Да не тревожься, у меня по первому слову полусотня на рысях из веси выскочит! Им только подпруги затянуть!

– Да на кой ляд нам кони на пристани! – рявкнул в ответ воевода, не обращая внимания на подаваемые знаки. – Только ноги поломают на обрыве… Так справимся! Лишь бы детишек ненароком не задеть. А, черт! И угораздило меня позвать их сюда! Да еще Дмитра над ними поставить! Этот так вступится за своих земляков, что потом костей не соберешь…

В наступившей тишине громкое сопение воеводы было прекрасно слышно всем. А перекошенное гневом лицо, покрытое россыпью красных пятен, лучше всяких слов выдавало его состояние. Юсуф даже дышать старался через раз, чтобы не привлечь внимание главы ветлужцев. Попасть под горячую руку хозяев веси совсем не хотелось: купец приезжает торговать, а не драться за чужие доходы.

«Будь ты проклят, Масгут! И зачем я только решил плыть с твоим караваном!»

Слова, вырвавшиеся следом из уст ветлужского предводителя, прямо вторили мыслям Юсуфа в части характеристики доверенного лица наместника:

– Чертов Масгут, решил нас сразу сломать! А все ты, Иван! Новгородцы у тебя, оказывается, возят железо… Микулка, дуй за лекарем в школу! Тимка, постарайтесь с недорослями не встревать в свару, ваши головы важнее! – Воевода выдохнул, провожая взглядом убежавших мальчишек, и вскинул голову, направив кривую улыбку склонившемуся над столом соратнику. – Похоже, Иван, судьба сама все за нас решила. Ну что, облачаться будешь или сначала все-таки голод свой утолишь?

– Заметь, не я это предложил! – неожиданно для всех согласился полусотник и огорченно добавил, хрустя подхваченным со стола огурцом: – С другой стороны, избыток пищи мешает легкости ума, а нам некоторое изящество сейчас очень пригодилось бы… Эй, купцы, не хмурьтесь! Никто вас не тронет, если глупостей не наделаете! Да и предводителя вашего мы особо задирать не будем… Пока не будем! Не самоубийцы же мы! А насчет судьбы, Трофим, ты погорячился… Пойду переговорю с Масгутом, раз виноват! Вот только действительно надену доспех на тот случай, если этот посланник совсем невменяемый!

Юсуф молча оглядывал раскинувшуюся перед ним пажить и в очередной раз удивлялся: казавшийся мирным пейзаж изменился буквально за несколько минут. Даже если он захотел бы сейчас вмешаться в намечающуюся потасовку, то у него это так сразу не получилось бы. Причин было две.

Первая заключалась в том, что весь луг, прежде сиявший белизной своих тесовых дорожек, превратился в ощетинившиеся укрепления, построенные из них же. Причем сделали это несколько пар подростков, в руках у которых были небольшие свертки с двумя или тремя деревянными блоками, через которые были продеты веревки. Что они собой представляли, Юсуф так и не понял, но итоговые результаты были налицо: там, где требовались усилия четырех-пяти дюжих воинов, мальчишки справлялись вдвоем, хотя им и понадобилось чуть-чуть больше времени.

Основания у дорожек были сделаны в форме обрешеток из бревен толщиной примерно в обхват ладоней. На эти квадраты в свою очередь были положены доски и прибиты расточительными хозяевами гвоздями. Разбежавшись по пажити, подростки цепляли один конец своей веревочной конструкции за далеко выступающие концы бревен на краю настила, а второй тянули на другой конец дорожки и крепили за верхние части толстых вертикальных брусьев, служивших опорой для перил. По всей видимости, те были глубоко вкопаны в землю, поэтому даже не пошевелились, когда на них обрушилась весомая нагрузка.

А та была немалой. Стоило мальчишкам потянуть за одну из веревок, как зацепленная сторона настила длиной метров в шесть начала приподниматься и в итоге встала вертикально, образовав гладкий забор высотой почти в рост человека, с узкими амбразурами посередине. Нижние концы бревен провалились в глубокие ямы, скрытые под слоем мутной воды, еще не высохшей после весеннего разлива, и придали устойчивость громоздкому сооружению.

Через некоторое время часть пажити была разделена на неровные прямоугольники, охватывающие полукольцом торговые ряды и в конечном счете большую часть веси на холме. Дома на заливном лугу, где ветлужцы поселили своих торговых гостей, оказались отрезаны от пристани, а крытые черепицей лавки, окружающие торг, теперь представляли собой единый монолит с узкими бойницами, в которых иногда мелькали жала толстых арбалетных болтов.

Кроме того, подходы к торговой площадке могли простреливаться расположившимися в веси ратниками: несмотря на то что изгородь была невысокой, само поселение стояло на склоне внушительного холма. Конечно, если бы не самострелы, то и дело мелькавшие в руках местного населения, то столь затратные сооружения были бы высмеяны не только Юсуфом, но и всеми его воинами, однако смеяться было некому. Кстати, именно отсутствие людей в его распоряжении и было второй причиной, которую он мог бы привести в качестве оправдания за свое бездействие.

Вскоре после объявленной тревоги к булгарцам была приставлена вооруженная охрана, и купцам пришлось провести несколько неприятных минут в горнице, гадая о судьбе своих товарищей. Однако через некоторое время им все-таки позволили к ним присоединиться. На опустевшей улице к этому времени бродили лишь куры да пестрый петух, донельзя довольный тем, что в одиночестве расхаживает по пыльной дороге, не опасаясь, что под хвост ему может прилететь чей-то лыковый лапоть. Немногочисленные бородатые ополченцы стояли лишь на стенах, испытывая остроту своих хмурых взглядов на вышедших из дружинной избы булгарцах.

Ветлужские ратники вывели купцов за тын и препроводили к домам, где расположились их судовые команды. Там тоже было пустынно. Сердце Юсуфа на мгновение дрогнуло, и разыгравшееся воображение показало ему неприглядную картину возможного побоища: окровавленные тела, лежащие на полатях, разбросанные на полу вещи, в которых копаются торжествующие победители. Расположившиеся на отдых люди не смогли бы оказать сопротивление неожиданному нападению, да и отбиваться от него им пришлось бы в одиночестве.

Причина этого была простой и заключалась в том, что купцы пожелали комфортного отдыха для своих людей. В отличие от них, ак-чирмыши наместника булгарской провинции даже не пытались заселяться в такие избы и остались около своих лодей, где вполне вольготно расположились на песчаном мысу под невысоким речным обрывом. Юсуф печально вздохнул, не зная, сожалеть ли ему о содеянном или нет, но в итоге помотал головой, чтобы отогнать непрошеное видение. Все-таки ветлужцы и в более тяжелой ситуации на Оке не стали пользоваться своим преимуществом.

Действительность оказалась немного сложнее: местные мальчишки, до этого постоянно бегающие на посылках у расположившихся на отдых булгарских воинов, что-то проделали с дверьми, и те заклинились в закрытом положении. Около сорока человек оказались в ловушке, отправившись отсыпаться в дом после тяжелого перехода, и теперь лишь дозорные были на свободе, беспечно сгрудившись около костра. Когда купцы приблизились, охрана даже еще не поняла, что ее подопечные заперты внутри глухих срубов. Подумаешь, мальчишки прикрыли дверь, чтобы шум не тревожил покой булгарских ратников!

Ветлужское сопровождение сразу же попросило купцов оставить все как есть: не будить людей, не портить топорами толстые дверные доски, не пытаться выбраться через потолок. Хозяева мотивировали это тем, что тес стоит дорого, а расплачиваться за него придется без всяких скидок. А чтобы это отложилось в умах булгарцев отчетливее, вручили свои самострелы оставшимся на охране мальчишкам. Тем самым, которые до этого что-то делали на холме, вооружившись железными лопатами, потом возводили укрепления, а теперь смотрели на них через узкие бойницы неожиданно выросших заборов. С одной стороны, это был знак доверия – вряд ли юнцы могут сдержать купеческих людей, с другой – без пригляда не оставили.

Все вместе это было на руку торговому братству – оно всегда могло оправдать свое бездействие сложившейся ситуацией. На самом же деле причина его пассивности была самой что ни на есть обыденной: свои шкуры купцам были заведомо дороже, чем все планы бесноватого Масгута. Кроме того, любую прореху в военной силе им пришлось бы заделывать месяцами: для дальних походов голытьбу на весла не наймешь, а надежных людей всегда приходится собирать по зернышку, постоянно отбрасывая шелуху и разлагающиеся экземпляры, способные заразить своей гнильцой остальных членов судовой команды.

Такие рассуждения вкупе с туманным обещанием полусотника, озвученным в последний момент перед расставанием, привели к тому, что Юсуф успокоил своих дозорных, оставил Ильяса рассказывать им о происшедшем, а сам присел к бревенчатой стене. Поскольку шум на пристани слегка затих, ему оставалось лишь отрешенно наблюдать за развитием событий и время от времени бросать подозрительные взгляды на малолетнюю охрану, которая явно ощущала себя не в своей тарелке. Даже за толстыми досками укреплений купец чувствовал, как мурашки ползут по детским спинам, а потные ладони все сильнее сжимают деревянные ложа самострелов. И от этого ему было тоже не по себе: он знал силу этого оружия, а дрожащие руки юнцов вполне могли нажать на спуск в самый неподходящий момент.

Юсуф поймал взглядом выстроившиеся на берегу Ветлуги десятки таких же недорослей, что сейчас целились в него в прорези бойниц, и вздрогнул: «А вот им суждено погибнуть! Рано или поздно, есть у них какая-то неведомая ему цель или нет… Если сейчас они уступят, то сломаются. А если поднимут оружие против воинов наместника, то их будут уничтожать как бешеных собак! И я так и не разгадаю эту загадку…»

Юсуф неожиданно для себя сплюнул, поднялся на ноги и двинулся на пристань, не обращая внимания на препятствия, стоящие на его пути, а также направленные в спину наконечники самострелов. Шкура шкурой, но купца, как и волка, кормит нечто другое. Да и какой смысл в существовании безо всякого риска? Что сможешь вспомнить под конец жизни, если на всем ее протяжении вместо удовлетворения своего любопытства отлеживался в теплой уютной норке, превращаясь в рыхлое, безвольное существо непонятного среднего рода? Разве это достойно мужчины?

Глава 5

Столкновение

Стремглав пролетев от веси до обрыва, возвышающегося над пристанью, Тимка в самый последний момент споткнулся и лишь чудом умудрился не сверзиться с высоты нескольких метров. Тихо ругнувшись на трещину, протянувшуюся в рыхлой песчаной земле вдоль всего берега, он скинул щит на руку и упал коленом на деревянный настил, замыкая выстроившиеся на нем школьные десятки с правого фланга.

Доставать самострел из-за спины он не торопился, сначала требовалось осмотреться и понять, что происходит. Да и остальные ребята тоже пока были безоружными: плетенные из лозы щиты, кое у кого окованные полосками металла, при всем желании не могли служить угрозой, да и боевыми ножами подростки могли испугать лишь своих сверстников.

Поскольку дорожка пролегала всего в полуметре от обрыва, то Тимке все происходящее было видно как на ладони. Однако его взгляд никак не мог сфокусироваться: после мгновенной остановки кровь прилила к голове и в глазах скакали мутные радужные пятна. Тимка даже подумал, что сейчас он не смог бы достать болты из заплечной сумки, заменяющей ему колчан, не рассыпав половины из них.

Между тем на пристани царило нездоровое оживление.

У главных причалов, где стояли многочисленные булгарские лодьи, протянувшие свои голые мачты в прозрачную синь весеннего неба, остервенело носились по мосткам люди и пытались протолкнуть два судна на глубокую воду, помогая его гребцам набрать скорость.

А напротив Тимки пытался сбиться воедино ветлужский десяток охранения, слегка потрепанный в недавней кулачной баталии. Может быть, в дело было пущено даже что-то потяжелее, поскольку один из воинов стоял немного в стороне, скинув шлем и сжимая голову обеими руками, однако луж крови и признаков сечи не было.

Перед ветлужскими ратниками, которых возглавлял десятник Арефий, столпились булгарские. Они что-то доказывали, размахивая руками и показывая на ушкуй, который пытался отчалить. Обрезав канаты, судно новгородцев отходило от мостков, а сами они еще запрыгивали в него прямо с причала. По всем признаком было заметно, что люди не остыли от участия в потасовке – один ратник прихрамывал, а парочка могла похвастать порванными рубахами и ссадинами на лице.

Ушкуй уже отплыл на пару метров, когда сверху стало видно, что он не успевает выскользнуть на простор реки – лодьи извечного соперника новгородцев уже начали перекрывать им дорогу, а стоящие вдоль бортов булгарские лучники накинули тетивы и готовились к бою. Видимо, это заметили и ушкуйники, потому что раздалась властная команда, по которой весла начали суматошно грести в другую сторону, а на носу судна выстроилась волна щитов. Одновременно те новгородцы, у которых не были вздеты доспехи, стали торопливо в них обряжаться и по мере готовности выскакивать на вновь приближающийся причал.

Тимка растерянно замер. В такую заваруху вмешиваться не стоило, и ему осталось лишь толкнуть в бок расположившегося рядом Юбера:

– Юрка, как вы тут?

Неловкое пожатие плечами и слегка поникший взгляд лучше всяких слов сказали ему о том, что ничего особо важного он не пропустил. Саму же предысторию Тимка знал не хуже других: по приходе детских десятков на пристань они застали там ленивую перепалку между ак-чирмышами и ушкуйниками. Чего те не могли поделить, было неясно, но вскоре один из булгарцев заявил, что вправе потребовать досмотра ушкуя и уплаты пошлины за привезенные товары, мотивировав это тем, что новгородцы находятся на их земле. Достаточно неосмотрительное заявление расслышали многие, в том числе десяток ветлужцев, охранявший порядок на пристани и сразу поспешивший к месту конфликта.

Между тем северные торговцы в долгу не остались, красноречиво обрисовав позу, в которой они желали бы видеть всех булгарцев во главе с их сотником. Несмотря на достаточно витиеватые выражения и неразборчивое цоканье новгородцев, смысл поняли многие: претензии на здешние земли были встречены ушкуйниками не только со смехом, но и с вызовом, который не остановило даже весомое численное превосходство противника. Так долго продолжаться не могло: накалившаяся обстановка требовала разрядки, и даже мальчишкам это было понятно. Однако ветлужские ратники были слишком заняты воинами Великого Булгара, жаждущими поквитаться с Великим Новгородом, поэтому поднять тревогу в веси Тимка вызвался по своему почину.

На бегу он задавался лишь одним вопросом: зачем сюда вызвали школьников? Посланный в Болотное вестник краем уха слышал, что булгарский бей, приплывший допрашивать Алтыша, вел себя слишком по-хозяйски и будто бы объявил, что ветлужцы переходят под его покровительство. Видимо, в ответ на это воевода хотел показать подрастающих ребят во всей красе и выторговать ветлужцам лучшие условия. Правда это или нет, выяснять было некогда, да и не у кого.

Выслушав мчавшегося с известием пацана, Тимка на всякий случай сразу же ушел обряжаться в доспех, поэтому у речной заводи он встречал ребят уже в полной боевой готовности. Каждому из пришедших было больше тринадцати лет, и собранное наспех воинство состояло в основном из удмуртов и переяславцев, которых слегка разбавили наиболее подготовленными черемисами. Тимка из них был самым младшим, но это давно уже никого не волновало: в ребячьих рассказах, шепотом передаваемых из уст в уста, число уничтоженных им врагов перевалило уже десятка за полтора.

Его самого отправили в Переяславку еще вчера вечером, от греха подальше. Как только увидели перекошенное ненавистью лицо и разбитые в кровь кулаки. Тимка почти сорвался с катушек: желание возместить с лихвой все пережитое Вовкой пересиливало остальные чувства. Самое последнее, что он помнил из этого дня, – спокойное лицо Вовкиного отца, раскладывающего на столе свои врачебные инструменты, и чрезмерно ласкового Свару, который клятвенно заверял ребят, что черемисы теперь будут обучаться в общих десятках. Тогда Тимка всего лишь подумал, что таким образом можно будет держать этих ребятишек в узде, но после бесконечных размышлений сегодняшнего дня…

Теперь он считал, что если не есть из одного котла кашу, не бежать по лесным тропинкам бок о бок каждое утро и не помогать друг другу в тот момент, когда мерещится, что меч вот-вот упадет из рук, а доспех уронит тебя на землю при следующем движении… Тогда так и останешься чужим своему соседу!

Конечно, все бывает в жизни: иногда кажется, что друг тебя предал, хотя он всего лишь остался равнодушным к тебе в трудную минуту, иногда характеры сталкиваются так, что летят искры, и сосед тебе видится врагом на всю твою жизнь. Но время все расставляет по своим местам. Недруг оказывается неплохим парнем, которому в тот момент шлея попала под хвост, друг продолжает выбирать не тебя, отдавая предпочтение тем, кто, по твоему мнению, этого недостоин, а враг…

Враг растворяется ранним утром, когда над лесом встает солнце и кажется, что нет ничего прекраснее, чем свежий ветер и тающая дымка на горизонте. В этот миг появляется ощущение, что такое название нужно еще заслужить в твоих глазах, а текущие передряги ничего не значат в масштабах вечности. Такое не бывает у тринадцатилетнего мальчишки, скажете вы? А сами так жить пробовали, а?

Юбер все-таки не выдержал и шепотом поведал Тимке ту часть истории, которую тот пропустил, отправившись на доклад воеводе. Вслед за приходом какого-то разряженного бея еще десяток ак-чирмышей подошли к месту конфликта и попытались пройти на ушкуй, буквально оттеснив защитников от судна. Ветлужцы вновь успели втиснуться между сторонами, но их усилия, как и прежде, заключались лишь в том, чтобы перегородить щитами дорогу, пытаясь не допустить чреватого для всех столкновения. Новгородцы же сначала не воспринимали происходящее всерьез, думая, что все ограничится обычными словесными баталиями. Когда же они поняли, что придется уступить или, взявшись за оружие, драться с превосходящими силами противниками, то было уже поздно.

Концовку сего действия Тимка застал, и она убедила его, что поднятая в веси тревога была не напрасной: обстановка менялась в худшую сторону. И хотя булгарцы местных воинов принципиально не задирали, было понятно, что после таких попыток усмирения, а то и разгрома торговых гостей другие купцы в здравом уме сюда больше не придут. Зачем соваться в те места, где нет настоящего хозяина и можно попасть под горячую руку алчных соседей? Все это в лучшем случае означало, что ветлужцам придется пойти под Великий Булгар, а в худшем…

Тимка выбросил из головы черные мысли и попытался еще раз оценить обстановку. Для начала он взглянул на стоящие у причалов черемисские суденышки и поморщился. Большинство торговцев бестолково метались по пристани, пытаясь собрать свои вещи и отплыть от берега, хотя лишь мешали друг другу. Большого опыта в таких делах у Тимки не было, но на их месте он бросил бы скарб и тихонечко двинул в сторону, чтобы не нарваться на случайную стрелу…

Тимка качнулся вперед и оглядел своих ребят. Выстроившись в ряд на деревянном помосте, они пока не хватали в руки оружие, но шаловливые пальцы нет-нет да и проверяли лежащие в заплечных мешках самострелы. Стальные плечи лука кузнецы сумели сделать для них только в начале весны, и по большому счету мальчишки носили за плечами лишь хрупкие дорогостоящие игрушки, которые мастерили сами и из которых даже толком не научились стрелять. Однако на близкой дистанции это все-таки было грозное оружие, даже в неопытных руках.

Тем не менее уверенности школьным десяткам арбалеты не добавляли: почти у трети подростков лица были покрыты каплями пота. Кроме того, после приближения булгарских лодей с лучниками по бортам в мальчишеских глазах проявился лихорадочный блеск, да и руки юных воинов стали дрожать, вызывая частый перестук щитов. А один паренек вовсе закрыл глаза и начал молиться, подняв голову к небу и безмолвно шевеля губами! Тимка даже охнул.

«Это что, я один такой храбрый или просто слишком глупый, чтобы понять, что могу умереть? Какого черта! При первом же залпе булгарцев эти мальчиши-кибальчиши сорвутся с места и побегут назад! А затем бесславно погибнут от выстрелов в спину! С такими дрожащими руками они сейчас даже не смогут взвести самострел и наложить болт! И это после года обучения!..»

Между тем новгородцы, прикрываясь щитами, уже выбрались с ушкуя и стали выстраиваться перед кромкой воды и причальными мостками, чуть ниже по течению от детских десятков. Первый ряд вставал на колено, вжимая высокие щиты в землю, второй – цеплял тетивы на выпростанные из саадаков луки. А метрах в тридцати от них бросали якоря булгарские лодьи, поворачиваясь бортами к берегу. Гребцы втягивали весла и тоже хватались за оружие. Ушкуй, брошенный на волю ветра, из-за поднятого паруса немного мешал сторонам целиться, но течение медленно сносило его за причальные мостки, и вскоре противники могли в упор и практически без помех всаживать стрелы друг в друга.

«Похоже, сейчас начнется! Если новгородцы не сломаются или наши не отступят, то всем придет скорый и мучительный конец! Может быть, нас даже воспоют в песнях и прославят в сагах, как мучеников, пришедших на помощь беззащитным торговцам… Говорят, что добрая слава – тоже наследство, но что-то меня не прельщает такая участь!»

Тимка бросил взгляд на левый фланг и запаниковал: ак-чирмыши спокойно выстраивались на узком пространстве пристани, выставляя вперед ратников с длинными копьями и не обращая внимания на стоящих на обрыве детей. Они даже демонстративно не смотрели в их сторону, решив, что подошедшие сопляки с небольшими щитами и короткими боевыми ножами не представляют для них опасности.

«А что? Грамотно рассчитано для нашего устрашения… Пацаны надолго запомнят этот момент, особенно если кому-нибудь из нас потом придется отстирывать свои портки! Малолетние горе-вояки, блин… включая меня самого!»

Тем временем к Дмитру, который вышел на берег в одной рубахе и даже без своего любимого топора, медленно подошел булгарский сотник Бикташ, сопровождаемый охраной из четырех воинов. В отличие от других, он не стал оживленно жестикулировать в направлении новгородца, а лишь сказал несколько слов и теперь молча ожидал реакции на них. Дмитр оглянулся на Арефия и что-то спросил. Ветер снес слова в сторону, но все было понятно по полученному ответу: десятник ветлужцев сильнее вжал пятку подобранного им где-то копья в песок и наставил его на булгарцев.

«Сейчас они всей сотней навалятся на два десятка новгородцев и сомнут как нечего делать, заодно пройдясь по нашему охранению! А думать, что мы им поможем, может только наивный человек. Если булгарцы почуют опасность, то первым же делом основательно проредят наши ряды! Лучники на лодьях у них не просто так стоят!.. Так, стоп, без паники! Начинаем считать, как учили…

Сколько нас? Четыре детских десятка на обрыве, двадцать новгородцев и Арефий со своими людьми. Всего семьдесят человек, казалось бы, нехило… Однако нас, школьников, надо считать один к четырем, как говорил дядя Ваня, да и то при условии, что мы успеем взвести наши самодельные арбалетики. Сорок в итоге. А их?

На веслах, судя по всему, человек десять – пятнадцать, больше не требуется, чтобы на течении удержаться. А как на якорях закрепятся, так все они, скорее всего, присоединятся к лучникам… Пока тех набирается десятка два с половиной, остальные ратники – на пристани. Если вычесть из общей сотни, то получается, что на берегу скопилось шестьдесят закаленных воинов, хотя если посмотреть вниз, то кажется – еще больше! А если подойдут булгарские купцы со своими людьми?! Что тогда?

Вот гадство! Если мы начнем доставать самострелы, то через несколько секунд нас закидают копьями! Прямо с пристани! Подумаешь, три-четыре метра вверх! Булгарцы даже посылать людей в обход не будут, чтобы ударить с тыла! И только потом насаженный на шампуры шашлык настрогают в мясной фарш срезнями с лодей – кольчуги лишь у меня и десятников! Эх… А ведь я себе еще говорил – не поддаваться панике!

Так… А какая задача стоит? Побить булгарцев? Вроде бы нет, да и не по силам нам… Сохранить ребят и по возможности помочь Арефию! А новгородцы? А что новгородцы? Они нам кто? Так… Опять стоп! Там же Завидка и его отец…»

Тимка ударил кулаком по земле и беззвучно взвыл от боли: костяшки пальцев попали в деревянный настил.

«Ну надо же! Около веси я сам приказал Рыжему устанавливать баррикады, а здесь при первых признаках опасности веду себя как последний баран, который не желает думать! А если и… Нет! Здесь нет ям, в которых можно закрепить бревна. Не стали копать, потому что почва насквозь песчаная и осыпается при малейшем движении! Тем более обрыв… Ха! А вдоль него трещина, о которую я споткнулся! Обрушится земля или нет, если на ней как следует попрыгать? Все-таки под слоем дерна в этом месте голый песок, который может сползти до самой воды! Ну пусть не голый, а с небольшой примесью то ли ила, то ли какой-то глины, но именно из-за такого состава река быстро подмывает холм! И что это даст? Неразбериху, хаос на берегу? А потом подойдут наши вои и…

Ну да, главное в этом деле – задержать булгарцев, не допустить первой крови, после которой уже никого не остановить. Как говорила та обезьяна под деревом – что тут думать, прыгать надо! Не обрушим землю, так полезем к ним обниматься, будто только сейчас поняли, что перед нами самые близкие родственники… А что, разве это будет таким уж сильным враньем? Разве они не живут рядом с соплеменниками того же Юбера, вытесненными черемисами куда-то на восток? Могли даже и породниться за это время… По крайней мере, кто-то из десятка Арефия вполне сносно общался на своем языке с кем-то из этих ак-чирмышей, я сам был свидетелем. Эх, опять меня не туда занесло! Нужно рассуждать про наши половецкие пляски…

Как мы будем выглядеть со стороны? Как толпа придурков, прыгающая на обрыве? Пусть так, дядя Ваня всегда говорил, что хоть скоморохом пляши перед противником, лишь бы это тебе в итоге помогло. Однако боюсь, что нас все-таки могут для острастки закидать копьями, когда до них дойдет, что мы собираемся сделать… Как бы это обставить, чтобы никто ничего не понял?»

Между тем ак-чирмыши начали движение, собираясь выжать новгородцев и их ветлужских защитников вдоль обрыва в сторону дальних причальных мостков, откуда суетливо убегали на водный простор утлые лодки черемисских торговцев. Дальше узкая полоска песчаного берега истончалась, а обрыв шел на возвышение, доходя до восьми-девяти метров в высоту. Именно здесь холм подмывался глубокой водой, поэтому сюда новгородцы в тяжелых доспехах отступить могли только в том случае, если хотели бесславно покончить жизнь самоубийством. Им оставался лишь один путь, чтобы избежать столкновения, – бросить тяжелые щиты и забраться вверх, к выстроившимся на еще невысоком обрыве мальчишкам, потому что пологий выход с причала был сразу перекрыт наступающими на них ратниками.

Такая дорога таила в себе опасность получить стрелу в незащищенную спину, однако оставалась возможность, что они удостоятся не слитного залпа со стороны булгарских лодей, а лишь раскатов дружного хохота и язвительных выкриков удовлетворенного противника. Новгородцы не стали испытывать судьбу и не пожелали делаться посмешищем – они остались на месте.

Между тем стоящие перед Дмитром и ветлужцами булгарцы, почувствовав за своими спинами силу в лице всех своих соратников, решили усилить нажим. Один из них потащил из ножен саблю и попытался ткнуть ею в новгородца. Скорее он хотел его отодвинуть, чем нанести какую-то рану, но выбитый пинком клинок ушел по дуге в направлении реки, а сам воин от мощного толчка полетел к своим товарищам. На мгновение на речном берегу установилась тишина, а потом в Дмитра полетели два щита, первый из которых он пропустил, отодвинувшись в сторону, а второй сбил ударом кулака на землю.

Тяжелые окованные круги взрыхлили песок и закопались в него чуть ли не на треть, вызвав явную досаду у булгарцев. Но никаких дальнейших действий они предпринимать не стали, молчаливо взирая на своего сотника в ожидании разрешения пустить кровь чересчур ретивому воину. А вот у Дмитра оба нападения вызвали настоящую ярость, однако прежде чем предъявить миру свой ответ на столь агрессивные поступки, он все-таки потратил пару мгновений на то, чтобы отдать последние поручения:

– Мстиша, уходите! Арефий, воздай мне хвалу напоследок! По-вашему!

Ветлужцы потащили оружие из ножен и мощно ударили в свои окованные щиты. Новгородец явно шел во все тяжкие, переходя из защиты в нападение. У каждого есть право ответить на оскорбление или поднятый на тебя клинок, и безоружный Дмитр сделал свой выбор, являлось это глупостью или нет. Кроме того, такое развитие событий еще оставляло малую лазейку для обеих сторон трактовать все это как поединок между отдельными воинами, а не как общее столкновение. Уважение к такому шагу проявили даже ак-чирмыши, замерев в ожидании, когда тот сделает первый шаг в небытие или к славе.

Поняв, что другого момента у него не будет, Тимка шагнул за спины друзей и призывно свистнул Мстише, также отступившему назад и собирающемуся выполнить отданный приказ. Увидев взволнованное лицо друга, тот замер и всмотрелся в пантомиму, которую пытался ему показать приятель. Тимка поочередно указывал на трещину, стучал по вновь скинутому на руку щиту и подскакивал на месте, вызывая недоумение у стоящих рядом подростков. Кричать он не рисковал, а сам Мстиша был метрах в тридцати и не мог разглядеть в деталях то, на что ему показывали. Однако предводитель ветлужских пацанов не был бы самим собой, если бы в нерешительности раздумывал, выполнять ему приказ школьного учителя или разбираться в дружеских выкрутасах. Согласно кивнув, он громко выкрикнул:

– Исполнять Тимкины команды!

Еще через несколько мгновений недоумевающие поначалу подростки присоединились к десятку Арефия, провожающему на бой Дмитра. Однако, в отличие от взрослых ветлужцев, мальчишки не только били боевыми ножами в свои плетеные щиты, почти ни у кого не звенящие под ударами. Словно показывая, что исходящие от их оружия звуки не соответствуют моменту, они начали громко вскрикивать через короткие промежутки времени и разом подскакивать на гулком деревянном помосте, внося свою лепту в нарастающую на берегу какофонию.

В ответ на столь бессмысленную браваду Дмитр окинул их сожалеющим взглядом, однако новых приказов отдавать не стал, а неторопливо пошел на булгарцев, заранее подхватив оба валяющихся на песке щита.

– Что, сучьи дети?! Свежатинки захотели!

Бросившись перекатом на землю, он возник уже посредине пятерых ак-чирмышей, которые недавно попробовали его на крепость и не успели отступить за частокол своих копий. Двое из них тут же свалились на землю, отброшенные резким движением его рук, но остальные мгновенно атаковали новгородца. Сабельный клинок и обух топора, одновременно обрушившиеся на него, он отклонил округлым умбоном в сторону, сразу же пробив ногой по голени одному из булгарцев. Пока тот падал на землю, Дмитр успел задеть второго краем щита по шлему и сдвинулся вперед, чтобы добить оглушенного воина ударом локтя. Однако сзади мелькнула размазанная по песку тень, и скользящий удар голоменью меча по темечку отправил новгородца на песок, с которого он больше не смог подняться, окрашивая его тонкой струйкой крови из рассеченной головы.

Справившийся с ним сотник удовлетворенно хмыкнул и с некоторой долей восхищения осмотрел распростертое тело столь могучего противника. Однако это продолжалось недолго: через мгновение Бикташ вскинул глаза вверх и что-то прокричал своим воинам. После его слов несколько ак-чирмышей в конце колонны сорвались с места и стали подниматься по пологому подъему, обходя по дуге детские десятки, еще продолжающие бесноваться на обрыве, несмотря на то что новгородец был уже повержен. Сотник же махнул рукой выстроившимся шеренгам своих копейщиков: первый ряд дрогнул, сомкнул щиты и вновь пришел в движение.

Однако не прошло и пары секунд, как возобновившейся атаке пришел конец: под треск ломающегося дерева возвышающийся рядом откос ринулся воинам навстречу, и лавина рыхлой почвы обрушилась на крайние ряды булгарцев, не ожидающих такой подлости от земной стихии. Язык мокрого песка, несущий на себе остатки помоста вкупе с орущими подростками, добежал до уреза воды и опрокинул ак-чирмышей с берега прямо в холодную реку, сломав их строй и похоронив под собой нескольких человек, не успевших вовремя среагировать на буйство природы.

На некоторое время все вокруг замерли, пытаясь осознать увиденное. Однако после резких окриков Мстиши, с самого начала ожидавшего чего-то подобного, и прыжков оставшихся на гребне обрыва мальчишек вниз остальные устремились вслед за ними. Причем разгребать завалы кинулись все поголовно, включая новгородцев и булгарцев. Вернулись даже те из ак-чирмышей, кто вначале бросился в обход детских десятков, хотя они и не смогли пробиться к месту небольшого природного катаклизма.

Значительного урона обрушившийся склон не нанес: он только вытеснил на протяжении нескольких метров всех наступающих воинов на мелководье, однако пятеро из них, включая сотника, оказались сбиты с ног и погребены под слоем мокрого песка. С ними был засыпан поверженный Дмитр, а также около десятка подростков, съехавших с кручи на оторвавшейся и развалившейся по пути деревянной дорожке. Правда, большей частью мальчишки остались наверху этой импровизированной кучи, однако помост при падении перевернулся, и от его удара досталось многим из них.

И тем не менее не так-то просто разгрести несколько десятков кубометров земли, пусть даже рыхлой и песчаной. Однако беда со стороны и у врагов может вызвать сплочение, так что рабочей силы хватало, никто не разбирался, вытаскивает он из завала своего или чужого. Почву стаскивали прямо в воду: кто-то пытался отбрасывать ее голыми руками, кто-то нагребал землю на подставленные щиты и вываливал поодаль. В любом случае, распри были забыты и через некоторое время все пострадавшие вновь явлены на свет божий. На удивление никто не задохнулся, и лишь бесчувственного Дмитра Арефий попытался откачивать будто утопленника, пока ему не показалось, что тот задышал нормально.

Так что все закончилось без последствий и буквально за считаные минуты. Однако как только операция спасения была завершена, начались поиски виноватого. Случилось это после окрика с одного из булгарских судов, уже застывших на якорях параллельно берегу, а занялся этим лично Бикташ, немного помятый от пережитого, но все еще пытающийся выполнить отданный приказ. Мешающиеся под ногами мальчишки тут же полетели в воду, сопровождаемые пинками и зуботычинами, а самого Тимку кто-то прижал к земле, явно преследуя цель поживиться доспехами, пока на берегу царит такая суматоха. Одновременно на сгрудившихся новгородцев вновь были наставлены копья.

– А ну, не тронь моих людей, сотник! Не растил, не поил, а воспитывать берешься?!

На громкий голос, раздавшийся с обрыва, из-за царившего на берегу беспорядка многие даже не обратили бы внимания, однако ветлужцы встретили его таким воплем радости, что это вызвало короткую оторопь как у булгарцев, так и у новгородцев. А после того, как охранный десяток отсалютовал клинками в направлении появившейся фигуры, а какой-то пацан в порыве энтузиазма стал подпрыгивать на мелководье, разбрызгивая вокруг фонтаны мутной воды, еще толком не начавшие продвигаться вперед ак-чирмыши вновь настороженно замерли. Без приказа, третий раз за короткий промежуток времени, и вновь они не получили ни одного окрика от своего еще не совсем оклемавшегося сотника.

Наверное, единственными, кто не поддался общим эмоциям в этот миг, были стоявший на коленях Тимка и пленивший его булгарец. Воин внимательно следил, чтобы такая знатная добыча от него не убежала, и поторапливал ее снимать с себя боевое облачение, слегка прижимая холодный клинок к оголенному животу жертвы. Тимка даже не пытался одернуть задранный поддоспешник и обреченно стаскивал кольчугу, стараясь не делать резких движений. После падения с кручи и удара по шлему бревном голова у него была словно наполнена ватой, а перед глазами все кружилось, так что сил хоть на какое-то сопротивление почти не осталось.

В итоге доспех с него был сдернут, а сам он вновь уложен лицом в песок и прижат для верности ногой. В первый момент Тимка попытался вывернуться, чтобы понаблюдать за происходящим, однако клинок около шеи заставил его застыть в неудобном положении. И тем не менее слышал он практически все, хотя видел немногое. Зато это немногое было лицом стоящего около уреза воды булгарского сотника.

Новая заминка ак-чирмышей на этот раз крайне озадачила предводителя угров, однако повертев головой по сторонам, тот не увидел ничего, что не позволило бы ему надежно контролировать ситуацию. Изумление к нему пришло мгновением позже, когда Бикташ заметил, что вся ветлужская мелочь, до этого спихнутая в воду или путающаяся под ногами, полезла вверх по склону. Мальчишки даже не обращали внимания на тычки и подзатыльники булгарцев, иногда протискиваясь к своей цели прямо через их неплотные ряды. Те, кто уже успел залезть на обрыв, выстраивались вдоль протянутой в сторону руки стоящего там человека и старались плотно прикрыться немногочисленными сохранившимися щитами. На такой вызов сотнику угров все-таки пришлось отреагировать.

– И что же ты мне сделаешь? – выдавил Бикташ, узнавая в подошедшем местного полусотника, которого еще совсем недавно слушал в гостях у воеводы. Сплюнув под ноги, он махнул рукой, призывая воинов за своей спиной опустить копья и приблизиться, а потом указал на ветлужских подростков: – Неужели своим сосункам пожалуешься, дабы они меня наказали?

– Заговорю до смерти! – мгновенно услышал он насмешливый ответ. – Ты думаешь, почему все радуются? В ожидании того потока красноречия, который я отсюда вывалю на твою несчастную голову. Когда им еще выпадет возможность посмеяться? Кстати, чего тебе надо от новгородцев? Может, решим этот вопрос полюбовно?

– Говори со мной, ульчиец! – донесся хриплый возглас от лодей. На носу одной из них появился Масгут и ощерился в недоброй улыбке. – Мне нужно проверить, есть ли у них железо. Если есть, то часть их товара я возьму как плату за провоз по нашим землям. А если ничего нет… Тогда я возьму что-нибудь другое! Например, виру с твоей веси за то, что ты меня обманул. И возьму гораздо больше, чем ты мне заплатил бы по доброй воле!

– Не тебе со мной тягаться в словоблудии, Масгут. Я всего лишь сказал тебе, что железо приходит к нам через новгородцев. Но этот купец не имеет к данному факту никакого отношения. В любом случае ты прямо сейчас можешь проверить его ушкуй, но вряд ли там есть какой-нибудь товар: он пришел за своим сыном… Ты извини меня, Костянтин Дмитрич, за своеволие, но я обещаю возместить любой нанесенный тебе урон! Что бы ни украли у тебя, по одному лишь твоему слову!

– Добре! – донеслось от новгородцев. – Сочтемся!

– Ты меня смеешь обвинять в татьбе, ульчиец?! – почти одновременно с этим возгласом вскрикнул на лодье булгарец. – Так прикажешь тебя понимать?! Я беру лишь свое по праву!..

– Я обвиняю тебя в отравлении Алтыша, бывшего буртасского десятника, который обучал воинов в нашей воинской школе! – Данные слова вызвали ропот у ветлужцев, но полусотник поднял руку, чтобы унять его, и продолжил свою речь: – Это ты тоже сделал по праву?! Или скажешь, что не поил его часом раньше заморским вином, а?! Я узнал о случившемся одновременно с купцами, что пришли в нашу весь вместе с тобой. И они подтвердили, что ты заранее замыслил подпоить его! А где лучше всего спрятать яд, а?! В вине! Кто отравил половецкого хана Аепу? Вы! Сделав раз, разве не захочется такое повторить?! Избавиться от нежеланного свидетеля чьих-то грязных делишек! Я уверен в твоей вине, так что, пока ты не согласишься предстать перед нашим копным судом за свое злодеяние, ноги твоей не будет на нашей земле или лодье новгородцев! Пусть твой сотник перетряхнет хоть все это судно, но тебе сюда ходу больше нет! Кстати, передай своему наместнику: согласимся ли мы на его условия или нет, но без нашего справедливого суда над тобой он не получит даже мелкой монетки!

– Ты лжешь! Как ты смеешь меня обвинять в таком пагубном деянии?!.. – В первый момент лишь одно удивление отразилось на лице Масгута, однако спустя мгновение он вновь позволил ярости овладеть собой. – Бикташ! Если он произнесет еще хоть одно слово…

– Туда смотри, Бикташ! – заглушил негодующий возглас Масгута ветлужский полусотник, указывая рукой вверх по течению реки. – Стоит кому-то из вас сделать неосторожный шаг, как начнется бойня, после которой от твоей сотни останутся рожки да ножки! А мои сосунки, над которыми ты смеялся, уже зарядили свои самострелы и готовы проткнуть доспехи твоих воев, как старую ветошь! Не поверишь, одного их залпа хватит, чтобы уполовинить все твое войско на берегу! У вас не броня, а какое-то недоразумение…

Выплюнув песок изо рта, Тимка все-таки изогнул голову еще больше и внимательно скосил глаза вбок. Булгарский сотник сначала с недоверием взглянул на показавшиеся из-за плетеных щитов подростков арбалеты с наложенными болтами и лишь потом шагнул на мелководье, чтобы заглянуть за спины своим воинам. Выше по течению, из речной протоки на ветлужский простор выплывали три лодьи, одна за другой. Над бортами с луками в руках строились те воины ветлужцев, кто был не занят греблей, и их было немало. В отличие от подростков с самострелами, они действительно представляли для его сотни большую проблему. Даже если бы сейчас Бикташ скомандовал атаку и снес новгородцев вместе с местным воинством в реку, новой стычки ему было не избежать.

Казавшиеся ему малочисленными ветлужцы, засветившие свои охранные десятки лишь на пристани и на торгу и, быть может, скрывающие в лесу еще около двадцати или тридцати воинов, оказались чуть-чуть сильнее. И это уравновесило их силы с булгарскими в тот момент, когда те этого не ожидали.

Бикташ вновь обратил свой взор на ветлужского полусотника, но внезапно заметил еще одного человека. Купец Юсуф стоял чуть поодаль и молча наблюдал за действиями своих соплеменников. Поймав взгляд сотника, он отрицательно повел головой, подтверждая его мысли, что подмоги с этой стороны не будет.

– Бикташ, – не очень громко окликнул ветлужский полусотник своего противника, тоже весьма цепко следя за поворотами его головы. – Ты знаешь, что самое ценное у нас? Нет? Как ни странно это будет выглядеть, именно вот эти мальчишки с самострелами… За жизнь любого я не задумываясь отдам приказ сражаться до последнего, хотя и потеряю в результате больше. Кстати, твои люди сейчас удерживают двоих из них. А с одного твой воин даже успел содрать кольчугу… Из-за такой мелочовки я с тобой ссориться не собираюсь, да и мальчишке я обязательно выдам другой доспех. Но ты же понимаешь, что стоит спустить кому-нибудь одну обиду, как он тут же попытается нанести другую?

– Это наша добыча по праву! – вскипел булгарский сотник, отчего незаметный прежде акцент стал коверкать слова почти до неузнаваемости и до слушателей долетали в целостности лишь некоторые фразы. – Чем, ты думаешь, живут мои вои и их семьи?.. Где они могут взять доброе оружие и доспехи для дальнего похода? Купить? Ты смеешься?.. Или вы научились выращивать железо на своих огородных грядках?! Так мы у вас его купим по цене репы! По два дирхема за воз!

Чем дальше распалялся Бикташ, тем больше Тимке казалось, что его неожиданный гнев был лишь пылевой завесой, за которой он скрывал свои тщетные попытки выхода из создавшегося положения. По незаметному движению его пальцев булгарцы уже перестраивались на пристани, в то время как обе их лодьи, держащие до этого момента новгородцев под прицелом своих лучников, резво уходили на стремнину. Видимо, всю шаткость положения осознавал и полусотник, поэтому он не стал задерживаться с ответом: надавить на противоположную сторону и не дать ей опомниться было сейчас важно как никогда.

– Грядках не грядках, но татьбой и разбоем мы гнушаемся, да и малолетних детишек не обижаем!.. Ладно, за такую мелкую обиду мы когда-нибудь в другой раз спросим, однако коль вы так относитесь к чужому имуществу, то на лодью новгородцев вам вход заказан, как и Масгуту! – Заметив, что булгарский сотник до белизны стиснул руку на оголовье своего меча, ветлужец повысил голос: – А сейчас ты бы лучше перевел своим людям, что у нас каждый ратник получает полный железный доспех! Каждый! И скоро вы сможете разглядеть сей факт воочию на наших лодьях! А оплачивает он его лишь кровью, когда встает на защиту своей земли. И очень часто это кровь чужая, поскольку защищен он получше некоторых! Так что если вы будете сейчас упорствовать в стремлении побыть у нас хозяевами, то эту плату мы целиком и полностью возьмем с вас! А новгородцы нам в этом помогут! Я знаю, что вы еще придете, но сейчас вам придется довольствоваться отобранной у ребенка кольчугой! Будет потом чем похваляться! Сто мужей на одного младенца, едрыть вас в кочерыжку!.. Уходите, пока мы еще отпускаем вас с миром!

После того как нога с его шеи исчезла, Тимка тяжело поднялся и, слегка пошатываясь, исподлобья посмотрел на булгарского сотника. Тот буквально секунду назад мановением пальцев освободил обоих ребят из плена и отдал своим воинам приказ о погрузке и отплытии. Теперь он задумчиво глядел себе под ноги и почти не слушал редкие крики своего предводителя, ярящегося на лодье. Нет, вряд ли сотник напрямую нарушил приказ Масгута, но перед принятием решения диалог между ними был весьма бурным и красноречивым, хотя без перевода и непонятным.

«Ничего, может быть, потом кто-нибудь перескажет… Интересно, что перевесило в решении Бикташа не связываться с нами? Боязнь жестокой сечи, после которой мало кто ушел бы с поля боя, или то, что все его воины из одного племени, за которое он в ответе? Может быть, даже из одного большого рода, как говорил Арефий? Легко посылать на смерть чужого человека, а попробуй это сделать со своим родичем, да еще непонятно из-за чего!

Кстати, это мы их зовем булгарцами, а они себя наверняка ими не считают. Десять лет службы не могут изменить даже все привычки человека, не говоря уже о традициях. Тем более на земле они до сих пор живут одним родом, да и лямку тащат в сотне вместе со своими соплеменниками… Да, скорее всего для них Масгут такой же инородец, как и мы. Ради его прихотей сотник не будет рисковать своими воинами, да и сами они его в обиду булгарскому губернатору не дадут… Или как там его называют? Наместнику?»

– Э! Стой! – спохватился Тимка, видя, как пленивший его воин начинает сворачивать на песке кольчужный доспех, чтобы унести его с собой. – Куда ты его потащил?

Пошарив по карманам, он с облегчением нащупал серебряную гривну и протянул ее булгарцу, указывая пальцем на кольчугу. Почему-то появилась уверенность, что под пристальными взглядами с обрыва и ветлужских лодей такой обмен пройдет относительно честно, если вообще можно было говорить о справедливости и уместности в отношении этой сделки.

Речь шла, конечно, не о том, что за товар была предложена половина от его настоящей цены. Данный факт вполне объяснялся тем, что доспех был специально подогнан под тщедушную фигуру подростка и явно не налез бы на нового владельца без дорогостоящей подгонки. Суть была в том, что всего лишь несколько минут назад кольчуга была личной собственностью Тимки и ее с него безжалостно и прилюдно содрали, после чего отказались вернуть назад. Можно было посетовать: о времена, о нравы!.. И оставить все как есть. Тем более добро было казенным, а с учетом обстоятельств его вряд ли попрекнули бы столь существенной потерей. Но он решил поступить по-другому.

После разгрома буртасов и дележа их доспехов Тимке объяснили на пальцах, что всем ветлужцам немыслимо повезло. И дело было даже не в том, что само поражение пришлых воинов являлось невероятным событием. Причина была в огромном богатстве, неожиданно «свалившемся» на захудалую весь и позволившем им выжить в этом неспокойном мире.

Сам тот факт, что в железных доспехах щеголяло большинство поверженных степняков, был абсолютно фантастическим. Даже при условии, что наниматель, если он существовал, проявил доселе не слыханную щедрость, а в разбойную ватагу попали лишь умудренные жизненным опытом и соответствующим возрастом ратники, уже имеющие к тому времени средства на такую роскошь…

В той же процветающей ремеслами Булгарии редкое воинское подразделение, включая курсыбай, состоящий из одних профессиональных вояк, могло похвастаться такими достижениями. Если в нем двое из трех человек носили сплошные брони, а не просто нашитые на кожаную подкладку железные пластины, то оно уже считалось несокрушимым. А в более бедном Суздале и один такой ратник на целый десяток был за диковинку! Отчасти поэтому авторитет полусотника вознесся на небывалую высоту. Люди считали, что Иван был наделен от рождения такой удачей, что одно лишь присутствие рядом с ним должно было благотворно сказаться и на них самих.

Однако главным результатом стычки с буртасами было не богатство само по себе, а тот факт, что доставшиеся ветлужцам доспехи было невозможно купить, даже если кто-нибудь и выделил бы на это огромные средства. Их можно было добыть только в бою. Одной из причин этого являлось обычное нежелание любого государственного образования вооружать кого-нибудь, кроме своих людей. Другая заключалась в том, что труд по изготовлению доспеха занимал у кольчужных дел мастера около двух лет.

В первый год он всего лишь делал проволоку из мягкого железа. При этом ему нередко приходилось сначала найти и добыть руду, а потом получить в горне крицу – пористый металлический слиток, который еще следовало проковать. Второй же год мастер тратил на то, чтобы сбить мелкими клепками двадцать тысяч разомкнутых проволочных колечек в единое целое. Для обычного плетения половина из них сваривались, а концы каждого второго приходилось расплющивать и пробивать там маленькие отверстия. И только после этого можно было вставлять подготовленное таким образом кольцо в четыре сплошных и вхолодную расклепывать его молотком. Ювелирная работа, учитывая размеры и толщину заготовок! И лишь после такого тяжкого чернового труда кольчугу чистили и шлифовали до блеска, отчего она начинала сверкать «яко вода солнцу светло сияющу».

Местные кузнецы с этим справиться не могли, и поэтому подгонка подростковых кольчуг заключалась в отсекании лишних кусков у наиболее неказистых из них и соединении образовавшихся дыр кусками проволоки. Топорно? Да. Но угры и таким не обладали! Иначе их сотник, наблюдая за приближающейся одоспешенной ратью ветлужцев, не кидал бы вокруг взгляды загнанного за красные флажки хищника.

– На! Держи! – Тимка насильно сунул в руки своего обидчика кусок серебра и заплетающимся языком начал растолковывать не понимающему его воину причину своего поступка: – Не зря же мы вписали в наши заветы, что деньги это зло! Нужное, конечно, но все-таки зло! Копишь их, копишь, как говорил мой батя, а потом бац!.. И вторая смена! В смысле жизнь прошла, а денег как не было, так и нет… А если и есть, то в могилу их с собой не заберешь! Вот и бери это зло себе… Только быстрее, пока я не передумал!

Как только ак-чирмыш почувствовал в своих руках весомый денежный эквивалент, его напряженный взгляд слегка потеплел, и он ногой отбросил сверток с кольчугой от себя, молча уйдя прочь. На взъерошенного мальчишку, что-то настойчиво ему внушающего, он даже не посмотрел.

– То-то же!

В глазах ощутимо потемнело, и Тимка опустился на мокрый песок, стараясь унять дрожь внезапно заколотившегося сердца и дожидаясь, когда набегающая волна смочит его озябшую руку. Чтобы не упустить тонкую нить, держащую его сознание на плаву, он протер себе лицо и продолжил вещать в пустоту, не замечая, что стоящий рядом булгарский сотник уже очнулся от своих мыслей и теперь настороженно к нему прислушивается.

– Быть может, доспех мне и выдадут, однако вновь начнется морока с его подгонкой, да и когда это еще случится? Через несколько месяцев, а то и лет? Ведь осенью опять незваных гостей встречать… Идут и идут, будто им тут медом намазано! Ох…

Чуть-чуть покачнувшись, он закатил глаза и завалился на бок, в последнем усилии протянув руку к матово поблескивающей на солнце кольчатой броне.

Глава 6

Схватить удачу за хвост

– Загнал ты меня совсем, Микулка! – Прежде чем нырнуть в низенькую дверь баньки, примостившейся на самом краю усадьбы, Вячеслав оперся на стену и шумно перевел дух. – Фу!.. Да еще и глаз мне чуть не выколол!

– Не… Разве это загнал, Вячеслав Володимирыч! Вот если бы мы на своих двоих бежали, а то на конях, да еще по утоптанной тропе! Да и ветку ту не я же нагнул! Кабы вы были поменьше росточком…

– Да кабы не бессонная ночь… Уф-ф-ф, все, отдохнул, пора и за дело приниматься! А ты пока лошадок выгуляй, торопыга! – Лекарь прервал свою короткую передышку и дернул плотно прикрытую дверь, разрезавшую пространство резким, протяжным стоном. Нырнув в полутемный предбанник, озаренный почти прогоревшей лучиной, он пристально вгляделся в замершие на мгновение тени. – Так… А кто это тут расселся, будто девицы на выданье? Медсестры где должны быть по боевому расписанию? Ак-чирмыши замятню на пристани устроили, а вы тут прохлаждаетесь!

С лавки, расположенной около дальней стены, взметнулись несколько хрупких фигур, одна из них тут же выступила вперед, и мягкий голос с укоризной прервал несправедливо устроенный разнос.

– Ужель виновны мы в том, что нас сюда выгнали, дядя Слава? Да и нет тревоги в веси: булгарские вои уже давненько ушли, одни лишь купеческие людишки остались. – Радка поправила выбившуюся из-под платка прядь волос и продолжила свой отчет: – Кроме Дмитра, раненых у нас нет, одни синяки, шишки, да этот… потравленный. Вот с ним морока была… Ну да ничего, справляемся, вот только он постоянно засыпает, так что приходится его каждый раз тормошить, чтобы он утробу свою изверг после нашего питья.

– А почему выгнали?

– Так знахарка там колдует!

– Колдует? И травяным настоем вокруг брызгает? Ладно, Юбер Чабъя такого попусту делать не будет, народная гомеопатия в действии… Тогда поспешаем не торопясь! – Вячеслав сбросил седельные сумки на пол и неожиданно встрепенулся: – А с Дмитром что? В сознании?

– Не… Как очи смежил после удара по темечку, так и не раскрывает их.

– Очи, говоришь, не веки… Поэтично. А если ближе к делу?

– Рану промыли, заштопали, но его самого переносить не стали, дабы побитую голову не тревожить. Мыслю, что у него… э-э-э… сотрясение, а уж остальное в руках Господа и будет ясно, как только он очнется. Девок я с ним оставила, позаботятся об остальном…

– Сказала бы воям, чтобы носилки соорудили!

– Вряд ли они на девчачьи слова обратят свой слух…

Вячеслав на миг задумался, прекратив распаковывать в предбаннике берестяные коробки со связками трав, но решительно мотнул головой:

– Да нет, тебя послушали бы! После того как ты им себя в деле показала, они почти ко всем вам с вежеством относятся и даже сестричками величают. Только потом почему-то многозначительно помалкивают… Слово «милосердие» выучить не могут?

– Скорее слово «смерть» всуе не поминают… – смутилась Радка и стала неловко оправдываться: – Это потому, что наша участь отгонять ее от них после боя… да и во время его тоже. Тимка постарался! Наплел Сваре с три короба, и теперь мы с подругами для воев как бы под покровительством рожаниц, делаем почти то же самое, что и они…

– Ах вот оно что!.. – хохотнул Вячеслав, продолжая рыться в своих коробках. – Путаете покутные нити или распутываете? А сама ты кем себя считаешь? Долей или Недолей? Жизнью или Смертью?

– То одной, то другой… – язвительно ответила самопровозглашенная богиня в сером девичьем платье и украдкой от лекаря показала ему язык, явно сердясь за такое сравнение. – Кому-то распутываю, а кому-то и путаю напрочь, дабы смертушка его не узрела.

– Да, Тимка та еще оторва! Чтобы к тебе уважения добавить, мог и такую аналогию с рожаницами провести… Представляю себе, как он это для ратников вывел! Женщины дают нам жизнь, а особо одаренные вольны ею играться, потому что своими знаниями способны вновь связать узелок у внезапно оборвавшейся нити. Только Смерть одна, а вас много, и вы все ее сестры, стоящие рядом у ткацкого станка и не дающие ей портить полотно уходом за грань самых храбрых и могучих! Жизненные силы в самом естественном их женском воплощении, плетущие узор нашей судьбы! Сестры самой Смерти! Красиво… Смертельно красиво! Эх… – Вячеслав неожиданно замер над одним из коробов и тихо ругнулся: – Ну Микулка! Ну олух! Говорил же, класть с другой полки! Ладно, я сам виноват!

– Сгонять в дом деда Любима? – тут же нашлась Радка.

– Вам другие дела найдутся! Вот вы… сестрички! – Вячеслав многозначительно выделил последнее слово, заставив даже в полумраке предбанника побледнеть Радкиных подружек. – Одна пулей за молоком, пару крынок захвати. Уже принесла? Тогда за яйцами, будешь отделять белок, а вторая… ты за Микулкой, а потом подружке помоги! Быстро! Ты же, Радка, пока мне о больном поведай!

– Лишь теплой водой поили и заставляли тошниться, – поморщилась та, выслушав мерзкий скрип хлопнувшей за девчатами двери. – А до этого толченым костным углем накормили, как смогли.

– Воду подсолили, чтобы кишечник запереть?

– Нет, не догадались…

– Может быть, и хорошо… Кто знает, как соль может с ядом взаимодействовать. Симптомы?

– Слюна обильно текла, а еще он жалился на привкус во рту и жжение в глотке.

– Рвотные массы?

– Э-э-э… что-то беловатое, иной раз кровь. Но очень плохо утроба из него порчу отпускает, никак у нас не получается ему как следует кишки промыть. А еще у него боли в животе, ну… колики! А сам он сильно слаб, все время потеет, и этот… пульс едва бьется.

– Молодец, запомнила! При сильных болях опий дадим, а вот как лечить… Что он до этого употреблял внутрь, кроме вина булгарского?

– Не ведаем. Трудно его разговорить, на язык слишком тяжел.

– Ладно, тогда будем стандартными средствами… Жалко, что чая нет!

– А что это за снадобье?

– Растение, из которого готовят исконный русский напиток! А встречается оно… сейчас только в Китае, наверное, – вновь хохотнул Вячеслав. – В его листьях содержится танин, под воздействием которого многие яды выпадают в осадок. Но мы его заменим другими обволакивающими средствами… тем же взбитым белком!

– Ой, забыла сказать! Знахарка настояла в твоем вине мяту и семена репы, но дать не успела, да и мы отговаривали. Правильно?

– Не знаю, Радка, не знаю…

– А у булгарцев яды, верно, жуткие, да?

– Угу, и не только у них. Да дело не в том, что они такие страшные, а в том, что мы в противоядиях ни бельмеса…

Дверь в предбанник на этот раз открылась совершенно бесшумно, и в проем просунулась ехидная физиономия Микулки.

– Девки говорят, что вы тут без меня никак?

– Главное, что девки без тебя… о-го-го как! Обходятся, короче, малолетка несчастный! – зашипела на него Радка. – Заходи быстрей!

– Это пока обходятся! – невозмутимо ответил тот и без звука втиснулся внутрь. – Дайте только срок!

– Так, Микулка, все зависит от быстроты твоих ног! – торопливо прервал его Вячеслав, скользя взглядом по полкам, в избытке развешанным в тесном помещении. – Сначала дуешь за булгарскими купцами и просишь о помощи. Вдруг какой совет дадут? Потом… потом в весь за Григорием, которого мы из донских степей привели. Он тоже много чего на свете видел. А между делом найди какого-нибудь бездельника, и пусть этот кто-то птицей мчится в дом Любима за моими припасами! В сенях два берестяных короба стоят, не промахнется! Скажешь, что это распоряжение лекаря, или даже на воеводу сошлешься, под мою ответственность! Все, беги!

Сразу после стремительного исчезновения мальчишки за банной дверью послышалась какая-то возня и тихий, успокаивающий голос знахарки. Вячеслав задумчиво повертел в руках крынку с молоком, подхваченную с одной из полок, и перевел взгляд на стоящую там же плошку, наполненную до краев тягучей белесой жидкостью.

– А это что у вас?

– Это? Это не наше, дядя Слав!.. Ой, да это же жидкое мыло! Самое лучшее, белое! Его сюда Вовка еще вчера прислал по просьбе Улины.

– Хм… Слушай, а им ведь не только моются, оно является достаточно эффективным рвотным. А еще, насколько у меня отложилось в памяти, для нейтрализации некоторых ядов белое мыло даже лучше яичного белка!.. – Вячеслав подхватил обеими руками все емкости, найденные на полках предбанника, и кивнул Радке на дверную ручку. – Ну, что ждешь, сестричка?.. Открывай и за мной! Спасать человека будем!

Кратковременный полет закончился жестко. Рот наполнился чем-то липким и горячим, а ободранная о высохшую на пригорке землю ладонь стала саднить и покрылась мелкими капельками крови, сразу перемешавшимися с налипшей пылью. Привычно вылизав поврежденную кожу, Микулка сплюнул красный ошметок в грязную придорожную траву и попытался подняться. Острая боль прокатилась от ступни вверх и заставила его замереть в неестественной позе…

«Мало того что язык прикусил, так еще и вывих? Так не вовремя!»

Он попробовал вновь ступить на подвернувшуюся по дороге ногу и поморщился. Даже идти было трудно, а уж бежать…

«И угораздило же меня так неудачно наступить на этот камень! Ведь почти добрался до веси… Ох, попаду в руки лечца, достанется мне так, что даже папка не поможет! Точнее, жа́ру мне задаст не он сам, а мелкое бабское отродье вокруг него! Этим перестаркам уже по дюжине лет от роду и даже больше! Почти все первую кровь уронили, замуж пора, а им бы все с куклами тешиться! Стоило мне зимой застудиться, как они сразу набежали и учинили «смотрение уринное в стекляницах, смеяние зубов и ступание ног», а потом стали пичкать горькими отварами… Пришлось зажать одну слишком смешливую в уголке да всыпать розгами! А то, что я нелестными словами прошелся по ее плоской груди, так за дело! Еще ничего не выросло, а уже с другими тетешкается, будто у нее своих малых деток пруд пруди!

Теперь все девки мне проходу не дают и при каждом удобном случае скалятся… Мол, мал еще, да женилка не выросла. Да я прошлым летом через такое прошел! И огонь и воду… Недавно даже крепкое лекарское зелье на язык попробовал, а оно посильнее выдержанного меда будет! А они и тут на смех подняли! Врешь, мол, не достать тебе его никак, его Вячеслав Володимирыч для особых целей бережет, даже нам не дает…

А то я не знаю! Он же такие недуги лечит, что только держись: и прокажение[29] и кровавую утробу![30] Бабы говорят, что ему даже сухотка[31] и огневая[32] поддаются! Брешут, наверное, но если это зелье на самом деле колдовское, то понятно, почему эти недозрелые отроковицы спят и видят, как бы его достать…

Живая вода, не иначе! Вот почему лишь вои ведают ее вкус… В любом случае сей напиток надо достать, а то эти шмакодявки растерзают меня на клочки своими издевками! Кстати, у Тимки надо будет вызнать, что за «шмакодявки» такие? Вдруг что-то хорошее, сраму не оберешься…

Эх, хоть через силу, но надо идти!»

Сделав первый шаг, Микулка с тоской посмотрел в сторону расположившихся на пригорке ребят и понял, что может не успеть в срок выполнить возложенное на него поручение…

Первым делом с мельничного подворья, где были получены указания лекаря, он отправился к булгарским купцам. Точнее, взял руки в ноги и побежал во всю прыть на пастбище, рассудив, что на таком расстоянии конь поможет не сильно, а отбитая на лесных кочках без седла задница болела все-таки ощутимо. Не часто ему еще доводилось сидеть на лошадях.

Около гостевых домов он обнаружил как булгарских гостей, так и воинов Арефия, уже сменивших мальчишек с их детскими самострелами. Однако охрана была достаточно формальной и заключалась в том, что бо́льшая часть ветлужских ратников скучковалась на некотором удалении от охраняемых. Сам же десятник сидел с купцами у костра и о чем-то неспешно разговаривал. Двери домов и вовсе были распахнуты настежь, и через них то и дело сновали булгарцы по каким-то мелким хозяйственным нуждам. Не успев удивиться такому положению дел, Микулка навострил уши и попытался уловить суть ведущейся беседы. Однако на этот раз ему пришлось удовлетвориться лишь последней фразой, которой Юсуф поделился с Арефием:

– …Сам посуди, что могло меня заставить бросить свою ватагу на помощь уграм? Они что, мне родичи? Или ряд со мной скрепили, дабы я им оказывал вспоможение? Да я…

Поймав на себе перекрестье настороженных взглядов, Микулка начал сумбурно излагать просьбу лекаря, желая поскорей убраться от подозрительно замолчавших собеседников. Однако вскоре все слова были сказаны, а Юсуф все не торопился отвечать и лишь терпеливо смотрел на ветлужского десятника, задумчиво царапающего какой-то веточкой землю. От своего важного дела тот оторвался не сразу и стал говорить, смакуя каждое слово:

– Да, об этом мы запамятовали. Воевода не простит нам, если его жинку кто-то потревожит, а у меня всего пяток человек на все про все.

– Дядька Арефий! Алтыш помирает! А у меня еще куча поручений от лечца!

– Понятно… – Не торопясь, десятник сломал ветку напополам и решился: – Слушай сюда, малец! Угры отошли вверх по течению на осьмушку дневного перехода…

– На семь-восемь поприщ, или, по-другому, верст?

– …и встали лагерем за Верхней слободой, – закончил Арефий, не обращая внимания на мальчишку, ищущего, куда применить полученные в школе знания. – День уже к вечеру клонится, так что ничего зазорного в том нет, однако вестник сообщил, что терзают нашего воеводу смутные подозрения… Будто чуток уменьшилось у них воев на берегу! Может, они отсыпаются в лодьях, а может… э-э-э…

– Напились и лежат там вповалку?

– Ты себя с ними не равняй! Будто я не знаю, кто мед за воями дохлебывает! Стоит лишь на крыльцо освежиться выйти, как тут же…

– Освежиться… До ветру вы выходите, когда меня прибираться заставляете! – обиженно заметил Микулка, убрав взгляд в сторону. – А хмельное в кубках сами до последней капли выпиваете, так что напраслину вы на меня возводите!

– Смотри, пожалуюсь твоему новоявленному бате! Только попробуй к подклети подойти, где мед хранится! Сын полка, едрена кочерыжка… – Десятник делано прокашлялся, вспомнив, что рядом находятся булгарские гости, и вернулся к прерванной теме: – Мотай себе на ус или что там у тебя!.. Последователи Бохмичевой веры[33] у них всем верховодят и сие пагубное дело не дозволяют! А это значит, что несколько угров вполне могут где-то в окрестностях той отяцкой слободы бродить. Что у них на уме, я не знаю, да и никто, кроме них самих, не ведает.

– А наши?

– Все! Нишкни, малец, твой черед говорить не настал!.. Отвечаю лишь потому, что ты другим это должен пересказать! Они все либо на лодьях, либо рассыпались по окрестностям и прочесывают лес мелким ситом. Кое-кто даже около нашей веси хотел всю чащобу частым гребнем пройти, насилу отговорили от такого безрассудства… Однако Юсуфа даже на мельницу отправлять одного опасно, наши могут прибить по ошибке. Так что пару ратников я с ним пошлю, однако охрану… хм… наших гостей от всякой опасности никто не отменял, а людей, как я говорил, у меня мышь наплакала…

Арефий искоса бросил взгляд на булгарского купца, который понимающе ухмыльнулся его словам, и со вздохом перевел его в сторону далекой изгороди.

– Видишь, наши недоросли перед воротами расположились, дабы отпыхнуть после своих трудов, а заодно портки отстирать? Кхе-кхе… Беги к ним и дели на две части. Тех, что без самострелов, используй по своему усмотрению, а остальных гони ко мне! Можешь из них пару отроков посмышленее сразу же на выселки к Улине послать для помощи… дров ей поколоть или воды принести. Все! Словом воеводы вели! Рысью пошел!

Сорвавшись с места, Микулка обогнул выставленные баррикады и через минуту уже поднимался по холму к веси. И вот тебе камень…

Ветлужские мальчишки расположились почти у самых ворот, а ближе к пострадавшему вестнику сгрудились черемисские, явно держащиеся наособицу. Все были заняты своими обычными распрями, так что до него никому не было дела. И ведь не свистнешь громко, распухший язык сильно мешал произвести это нехитрое действие. Несмотря на возможные насмешки, Микулка все-таки закричал что-то невообразимое и замахал руками, пытаясь приковать к себе внимание. Через несколько мгновений его заметили, но приближаться не стали, резонно рассудив, что мелкий должен подбежать сам… Пришлось сжать челюсти и начать прыгать на одной ноге, чтобы хотя бы таким неловким образом как-то сблизиться со школьными десятками.

– Чего тебе? – Столб пыли, поднятый подбежавшим к нему пацаном, накрыл вестника. Спустя секунду Ексей, один из немногих черемисских ребят, кто мог свободно изъясняться с ветлужцами, вновь настойчиво подергал его за рубаху. – Что молчишь?

«Что-что! Дышать нечем!»

– Мстишу! Срочно! – разразился кашлем Микулка. – Словом воеводы!

Еще не успел растаять в воздухе свист черемисского недоросля, как две фигуры отделились от толпы подростков и побежали в сторону некстати захромавшего вестника.

– Что опять не поделили? – воспользовался короткой передышкой Микулка. Он знал, что собеседник не чурался общаться с малышней, скучая по младшим братьям, оставшимся дома, поэтому и решился задавать ему вопросы. – У тебя самострел есть, кстати?

– Что-что… Его и не поделили! – Ексей потянул из-за спины остатки былой роскоши. – Вот, глянь только! Железные плечи лука вырвало с корнем! Если бы некоторые не прыгали на помосте, как жеребцы…

«Ух ты! Вся работа коню под хвост… Однако сделано все было, как бы это полегче сказать… на живую нитку! – Микулка заинтересованно посмотрел на расстроенное лицо собеседника и задумался. – Отдаст железные предплечья, если слезно попросить? Запасами меда, конечно, придется поделиться… Но для чего же тогда я их собирал, остатки из братин сливая? Не самому же пить? Лопну… Да и батин запрет! Это только Арефию могло привидеться, что я его могу нарушить и притронуться к хмельному! Хотя… вопрос скользкий, переливал же!»

– Это кто постарался?

– Кто-кто! – Владелец разломанного арбалета с обидой кивнул на приближающееся начальство. – Оба они хороши!

Микулка перевел взгляд со столь вожделенного предмета на быстро приближающихся приятелей и заранее состроил жалобную физиономию.

«Дружки дружками, но сейчас они свое отношение показывать не будут, потому что им почему-то кажется, что негоже при черемисах панибратство разводить. Много они понимают! Ексею никогда не было зазорно мне при встрече кивнуть… А что это с Тимкой? Дышит как бык после случки… Что у них тут произошло? Ох, как много я пропустил…»

Достигший цели Мстиша, как и ожидалось, не стал разглагольствовать на посторонние темы и сразу же задал прямой вопрос:

– От кого?

– Арефий словом воеводы велел всех, имеющих самострелы, послать к нему на помощь. Угры где-то здесь шастают…

– Знаем уже…

– Еще пару пацанов с оружием надо послать к Улине на подворье, а остальных в мое распоряжение.

– Хм… Пожалуй, к мельнице пойдут…

– Там Радка… – вмешался Микулка.

– Тогда Тимка с кем-нибудь по его выбору, – согласился Мстиша в ответ на просительный взгляд своего друга. – А я отправлюсь сторожить купеческих гостей.

– А остальных я забираю себе! Слово воеводы от лекаря!

– Зачем тебе столько? Знаешь, сколько у меня балбесов, умеющих неловко падать на спину? – с горестью выдохнул командир ветлужских мальчишек.

Микулке показалось, что взгляд Ексея должен был прожечь кольчугу Мстиши до основания, но он лишь бессильно соскользнул по его спине и едкой слизью упал на землю. Между тем сам владелец доспеха ничего не почувствовал и язвительно продолжил:

– А еще больше тех, кто даже кривую ложку себе выстрогать не может, не то что ложе для самострела…

«Мстиша, чего тебе надо от него? Ты же никогда обиды напрасно не чинишь…»

Микулка досадливо дернул головой и постарался вмешаться в назревающий конфликт:

– Тогда дай троих, умеющих как-то изъясняться по-нашему!

– Вот этого забирай! – Мстиша небрежно махнул рукой в сторону Ексея, не обращая никакого внимания на то, что тот до белых пятен сдавил в руках свое сломанное оружие, после чего развернулся и двинулся к ожидающим его ребятам. – Остальных песторуких чуть позже пришлю!

– Не хуже некоторых! – Остатки самострела пролетели разделяющее мальчишек расстояние и с силой ударили предводителя школьных подразделений в спину, заставив его остановиться. – Или ты помыслил, что стоило вам стрельнуть через тын по новгородцам, то уже можете цеплять кольчуги и раздавать бездумные указания?!

Кинувшийся, несмотря на подвернутую ногу, между ссорящимися мальчишками Микулка был остановлен искренним смехом Мстиши и едва замеченным им знаком от Тимки, мотнувшим головой из стороны в сторону.

– Ну наконец-то прорвало… А то я уже устал ждать, когда чирей созреет! То Вовку побили, то к Тимке цепляетесь, то мне поперек каждого слова норовите десяток других засунуть… Говорил же мне Иван Михалыч, что не все так просто с вами! Что кроме извечной вражды с отяками да проблем с языком есть еще какая-то закавыка, которая не дает вам спокойно с нами жить… А оно вон как повернулось, обычная зависть вас гложет! – Мстиша неожиданно навис над Ексеем и буквально прокричал ему в лицо: – Хватит мутить воду! Сделайте хоть что-нибудь для того, чтобы уважение заслужить, и я первый буду за вас бить челом перед воеводой!

После этого он развернулся и быстрым шагом удалился к основной массе школьников, на ходу криком и жестами отдавая распоряжения. Ексей же остался на месте, беззвучно открывая рот, чтобы возразить на несправедливые обвинения, однако так и не произнес ни слова. Со стороны действительно могло показаться, что черемисские ребята всего лишь завидовали местным пацанам, однако для них самих все выглядело совсем по-другому: былая их самостоятельность ушла в прошлое, а тяжкий труд в грязном, ржавом болоте остался не оплаченным.

Микулка неловко шагнул вперед и ухватился за край кожаной накидки Ексея, подпоясанной обычным поясным полотенцем и служащей ему примитивным доспехом.

– Ничего, если подержусь за край твоего шовыра?[34] – Микулка пододвинулся ближе и наклонился к своей опухающей конечности. – Не порвется?

– Ну и безголовый ты. Какой же это кафтан, если он без рукавов… – равнодушно возразил Ексей, однако поддержал хромающего малолетку, с усердием растирающего подвернутую ногу, и даже поинтересовался его мнением: – Как думаешь, может, нам следом за изгнанниками податься? Всем вместе от родичей не так крепко достанется, а заработка нас все равно лишили…

– И в мыслях не держи! Подумаешь, поцапался с ребятами! Знаешь, как они друг другу юшку пускали, пока новгородцы не пришли и не устроили тут резню?

– Ведомо мне это… Однако с нами по-другому выходит! Да и не по нраву нам все, что на пристани произошло! Зачем нас ратному делу учат? Чтобы мы сбегались под крыло твоего бати при первых признаках опасности? А еще… еще мне Мстиша не люб!

– Он не девка, чтобы его любить… Да ты не горячись, Ексей! Ведомо мне, как исправить размолвку между вами… Главное ведь, чтобы вы друг друга выслушали! Так ты завтра со своими хлопцами приходи на посиделки вокруг костра, а?

– И что? С какой стати нас там примут?

– И не сомневайся! Вечор мой батя сказки рассказывать там обещал про заморские страны и племена краснокожих. И он про вас уже спрашивал давеча! Где, мол, те черемисские хлопцы, которые никого и ничего не боятся?

– Заливаешь!

– Ну чуть-чуть… Но ведь истину глаголю, спрашивал он! Хочешь, побожусь? Я крещеный!

Микулка размашисто осенил себя крестным знамением, не подозревая, что для Ексея этот знак ничего не значил, и стал торопливо уговаривать собеседника:

– А после сказок и про ваши неурядицы речь может зайти!.. Не кручинься ты так, намекну я ему загодя! Да и Мстиша никогда ни на кого зла не держит, он это за пустое считает! – Хитрая ухмылка Микулки неожиданно прорвалась через гримасы боли наружу, и он добавил: – Вот только для доверительного разговора с нашим командиром вам нужно кое-что раздобыть… Какой мед, окстись! Нужно кое-что покрепче! Слышал уже, чем наш лечец мертвых из могилы поднимает, а живых веселит и с ног валит? Понял, о чем я? Мы этим зельем мне ногу вылечим, а ты с Мстишей им же мировую разопьешь! Как рукой вашу размолвку снимет, верно говорю! Колдовская сила у него!

– И это мне не по нраву… Дела меж мужами и отроками должны решаться ими самими, а не заемной силой!

– И опять верно говоришь! Но попробуй достать это зелье, когда его берегут как зеницу ока! Вот он первый шаг в тех делах, о которых Мстиша толковал! А уж как это обставить… Я уже все придумал, комар носу не подточит! Сам бы помог тебе, да видишь, что со мной… Однако сначала поручение нашего лекаря, так?

Бикташ в сердцах хотел сплюнуть на траву, но удержался: оставлять следов не хотелось, какими бы они ни были. А расстраиваться было из-за чего… В основном из-за накатывающих на него мыслей по поводу пошедших наперекосяк событий. Что те, что другие были безрадостными.

«Кто мог подумать, что в какой-то глухой деревушке мы сможем встретить достойный отпор? Ну да не в этом дело, такая своенравность легко гасится двумя лишними сотнями, а расходы на поход с той же непринужденностью возмещаются имуществом строптивых хозяев, благо тут есть чем поживиться. А вот то, что я сам выглядел не лучшим образом…

Что вообще потеряли те буртасы в этом забытом всеми богами месте? Неужто слушок о привозном новгородском железе уже прошел? Или это все-таки местные богатую рудную жилу нашли? Тогда прав был тот мальчишка, медом тут будет намазано еще долгое время… Как бы балынцы из своего Суздаля на запашок не заявились! – Сотник огорченно покачал головой и тут же восхитился: – Но как ветлужцы выкрутились! Надо же, посмели обвинить нас в отравлении этого лиходея, будто мы по-другому с ним разобраться не могли! Таких, как он, всегда подвешивают между двумя крепкими березками, чтобы они потом своими кишками собирали на званый пир все окрестное воронье! Однако поздно об этом говорить: что волосья на голове пересчитывать, если ее саму потерял… Теперь не отмоешься, тем более многие видели, как Масгут его поил! Я лично наблюдал, как эта облезлая буртасская собака вытряхивала последние капли из бурдюка! Если столько пить, то и вином можно отравиться, однако сомнения в нашей честности уже посеяны…»

Мысли сотника неслись вскачь, как скаковые лошади, испугавшиеся неведомой опасности. То есть резво и в разные стороны, однако в результате все они все равно возвращались к тому, что произошло на пристани. Бикташ уже давно себе признался, что именно прозвучавшее обвинение сыграло важную роль в том, что он так и не распорядился заткнуть каленым железом говорливого ветлужского полусотника. Вдруг это правда? Вдруг Масгут действительно совершил этот бесчестный поступок и с помощью яда отправил на тот свет излишне болтливого разбойника и татя? Тогда тень подозрения падет и на самого сотника, за стол с ним будут садиться с опаской…

Как бы там ни было, Бикташа в тот момент будто мешком по голове стукнули! А если учесть, что до этого он был погребен под толстым слоем песка, то этого оказалось достаточно, чтобы чуть-чуть промедлить и в итоге оказаться перед нерадостным выбором: начать резню на пристани и потерять большинство своих ратников или… Или отступить, потеряв лицо в глазах окружающих, но зато сохранить воинов своего рода, без которых он сам ничего не значит.

«Эх, былого величия уграм не вернуть, да и как это сделать? Сила уже не за нами…»

Вновь в голове блеклыми картинками замелькали образы сползающего обрыва, растерянных ратников, забирающихся в лодью под прицелом ветлужских стрелков, и ярящегося Масгута. Истины ради стоило признать, что эти эмоции были в большей степени направлены на хозяев веси, однако люди сотника за него испугались и готовы были пойти наперекор булгарскому вельможе. У того был личный десяток охраны, воины которого хотя номинально и подчинялись Бикташу, но без колебаний срубили бы ему голову, доведись доверенному лицу наместника выразить в его сторону свое неудовольствие. Так что перед светлыми очами Масгута командир угров предстал не один, готовясь к самому худшему, однако… Однако тот просто рассмеялся, слегка пожурил его за промедление и сказал, что все было сделано правильно. Кровь не должна была пролиться. Еще не время…

Играл он с ним или действительно просчитал всю ситуацию? Сотник был уверен только в одном: пока оставалась возможность взять ветлужцев хитростью или нахрапом, Масгут не будет применять силу. Особенно после того, как ему донесли о проволоке, которую местные хозяева продавали на торгу почти по весу, будто обычные крицы железа. Именно тогда Бикташ получил приказ прижать торговцев на пристани: нужно было узнать в точности, откуда растут корни у этого товара. Слишком много было намеков на ушлых новгородцев, или, как их называли булгарцы, галиджийцев. Хитрые северяне вполне могли начать распространять свое влияние на эти земли. А вот этого допустить было никак нельзя, да и материал для первосортных кольчуг был бы не лишним, не говоря уже о других занятных вещицах…

Ветлужцы им этого не позволили. Однако Бикташ был уверен, что их покорность лишь вопрос времени и в противовес своей гордыне строптивцам на противоположную чашу весов придется положить очень весомую лепту. Скорее всего, такой ценой будет свобода или даже жизни, ибо заносчивое поведение на этом свете ни к чему хорошему не приводит.

Кроме того, надо было учитывать, что команду подвести этих воев под булгарскую руку отдал сам наместник, как только узнал о железной посуде, грудами наваленной на ветлужских лодьях. Против его воли не попрешь, а сам он не отступится, поскольку слишком много сладких тайн скрывается за хлипкими воротами захудалой веси. И эти тайны могут принести неисчислимые богатства. Пусть основное достанется наместнику, однако при успешном раскладе сотне Бикташа тоже должно что-то перепасть! Главное, удержать удачу за хвост и не дать ей обернуться и цапнуть острыми зубками наглеца, посмевшего ее задержать…

Поэтому когда Масгут сказал сотнику, что остался еще один, совсем крохотный шанс решить дело миром к их общей выгоде, тот не раздумывал, чтобы ухватиться за него. Точнее, за тот самый хвост, который должен принести достаток его роду, а ему самому почет и уважение до самых седин. Причем ни на миг не сомневаясь, что должен это сделать лично, не доверяя никому распоряжаться своей судьбой. Да и перед хитрым булгарцем надо было как-то оправдаться. Как бы Масгут ни уверял сотника, что совсем не сердится на игнорирование его приказов, Бикташ не сомневался, что эта мерзкая лисица выставит его перед наместником виновником всех их неурядиц. Даже в случае успеха могло оказаться, что вместо призрачной удачи перед ним маячил приманкой хвост этой тявкающей стервы… Как бы их отличить друг от друга?

Однако выбор пришлось сделать, и вот теперь он сидит в кустах и сквозь зубы ругается на всех доступных ему языках, кляня себя за то, что повелся на слова булгарского вельможи. Почему? Да потому, что интуиция во весь голос кричала об опасности того, что он вновь вернулся к ветлужцам. Точнее, на выселки, где проживает воеводская жена со всеми своими домочадцами. Именно из-за этой бабы он пробирался через мокрый лес, чавкающий под ногами грязной болотной жижей, и теперь кормит первых весенних комаров, не ко времени вылезших на белый свет. И именно на нее намекал Масгут, говоря о возможности подмять под себя ветлужцев.

Про эту черемиску хитрая бестия выспросила у бывшего буртасского десятника, подпаивая его сладким заморским вином. Так, на всякий случай… Однако пьяная болтовня падкого до хмельного лиходея пригодилась, да и сам он уже никому ничего не расскажет. Только вот лиходея ли? Ведь не своих же буртасы брали на копье? Или не брезговали ничем и даже не оглядывались в сторону Великого Булгара? Ныне там смута, и до Бикташа даже доходили слухи про то, что в Учеле кое-кто хвастал и более рискованным промыслом, так что…

Сотник усилием воли отогнал от себя опасные мысли и попытался осознать, что в предыдущих рассуждениях казалось ему неприятным. Возможно, расправа с буртасом, хотя Масгут и уверял его, что он к этому совершенно непричастен. Поить, мол, поил, а травить даже и не собирался, хотя если бы приперла нужда, то проделал бы это, совершенно не задумываясь. Так что скорее всего не врет…

Тогда умыкание жены у местного воеводы? Обычное дело по нынешним временам, даже князья и беки ради необходимого союза не гнушаются отдать младших сынков куда-нибудь на чужбину. Будет баба жить привольно вместе со своими детишками где-нибудь подальше от людских глаз… до тех пор пока воевода ведет себя смирно и выполняет то, что ему говорят. По слухам, он души в жене не чает, так что, глядишь, лет через пять можно будет допустить его к ней… Или отправить на небеса, если останутся малейшие подозрения в его благонадежности, по-разному может получиться.

Тихий шорох отвлек внимание сотника, и вскоре к нему под раскидистую ель гибкой змеей скользнул Арпад, возглавлявший пятерку взятых им с собой воинов. Большим количеством через земли ветлужцев было пройти трудновато, а меньшим… Не тащить же ему выводок местного воеводы на себе?

– Все тихо, – еле слышно зашептал Бикташу на ухо прильнувший к нему ратник. – Только тот купец, что с нами шел, зачем-то нагрянул к ней на подворье, да двое ветлужцев его сопровождают…

– Юсуф или?..

– Он самый. Но они в мыльне и, судя по тому, как она топится, не скоро оттуда выйдут. Дверь там крепкая и отворяется наружу, так что достаточно ее подпереть, и все… Сама судьба благоволит к нам, даже купца резать не придется! А больше в выселках никого! Я у дома к волоковому окошку подтянулся со стороны леса, так там только баб с дитями слышно! – Арпад на секунду замялся, уловив недоуменный взгляд сотника, и пояснил: – У них тут не землянка, а настоящий терем с высоким крыльцом, с обычными домишками ульчийцев ничего схожего!

– А подворье? – недовольно буркнул сотник.

– Подворье лишь пара детишек стережет с сулицами, – стал виновато оправдываться Арпад. – Не стоят упоминания. Они за поленницей притулились, еще немного, и заснут… Даже не почувствуют, как мы их к праотцам отправим. Куры около хлева и то больше шума поднимут!

– В дом я сам пойду, неспокойно мне, а ты лично займись дверью в мыльню и этими… сторожами. Да не вздумай подпалить что-нибудь потом, знаю я тебя! Крики на реке не услышат, а дым… Все, более некогда нам ждать! Масгут под утро нас выйдет встречать через ветлужские заслоны, а нам еще всю ночь через эти чащобы с поклажей продираться…

Через несколько ударов сердца шесть неприметных фигур уже скользили в вечерних сумерках к нескольким домам на выселках. Изгороди не было, лишь невысокий плетень отгораживал строения от дремучего леса, да цветастый петух хлопал на нем крыльями, готовясь огласить звонким криком стремительно темнеющие окрестности.

Бикташ оторвался от созерцания умиротворяющей картины обычной деревенской жизни и подозрительно вгляделся в припозднившегося крикуна, до сих пор разгуливающего по подворью. Интуиция взвыла и зашлась в захлебывающем лае, однако остальные вои продолжали двигаться как ни в чем не бывало, и он заторопился к поленнице, сложенной под навесом прямо посередине двора, между домом и мыльней. Сулицы мирно выглядывали из-за стопок дров, опираясь на них своими древками, и сотник потянул из ножен на поясе тяжелые метательные ножи: малейшая ошибка – и малолетние отроки могут вскрикнуть спросонья, взбудоражив своими криками окружающих, так что нужно быть готовым ко всему…

Тем не менее, когда Бикташ увидел растерянное лицо Арпада, выглянувшее из-за поленницы, и его знаки, указывающие на отсутствие там кого-либо, он даже почувствовал облегчение. Все-таки недорослей было жалко, хотя он и понимал, что резать придется всех, так или иначе. Поманив к себе своего растерянного ближника и кивнув остальным на мыльню, сотник с разбегу прыгнул на крыльцо, жалобно скрипнувшее под его тяжестью, и встал около двери. Первым должен был идти Арпад, он же принял бы на себя любой неожиданный удар, да и прикрывать отход своего начальства в любых непредвиденных обстоятельствах должен был тоже он.

В открывшемся проеме мелькнул продолговатый коридор сеней, и подручный сотника потянул на себя ручку двери, ведущей в дом. Выждав пару мгновений, Бикташ услышал лишь встревоженный женский голос и уверенную речь Арпада, глухо доносящуюся из-за стены, после чего шагнул внутрь, уже не скрываясь. Сейчас все равно раздадутся крики: первым делом его воин должен был забрать младенцев, и уже на этих условиях он сам лично начнет говорить с воеводской женой.

Расслабившись, Бикташ убрал на место ножи, плотно, со стуком притворил тугую дощатую дверь и ступил вперед.

– Ш-ш-ш… – Лезвие ножа оказалось у него точно под подбородком, холодя горло предчувствием боли и горького сожаления. Хвост удачи мелькнул перед его глазами и юркнул в кусты, а сама она одарила его лишь оскалом смерти, на миг повернув к нему свою злобную мордашку. – Тихо, тихо, не дергайся… Иначе всех твоих воев тут же постреляют как курей, Бикташ!

– Ты?.. – не сдержал восклицания сотник, уловив характерный говорок ульчийца, столь же отличающийся от произношения переяславцев, как и его собственная речь. – Откуда?!

– Вообще-то от папы с мамой, – со смешком заметил недавний знакомый, молниеносно избавляя Бикташа от колюще-режущих предметов и сбрасывая их куда-то в угол. – Но если конкретно…

Кончик ножа чуть приподнял ему подбородок, и взгляду сотника предстала щель в потолке, темнеющая между плотно уложенными жердями с остатками прошлогоднего сена между ними. Привыкнув к тому, что у ульчийцев внутренние помещения в домах тянутся вверх вплоть до крыши, он успешно прозевал возможность нападения с чердака.

– Ждали?

– Угу… куда же вы еще могли пойти? Поговорим?

– Зачем тебе мои мучения? – передернул плечами Бикташ. – Режь без промедления, сделай милость…

– Э-э-э, чебурашка, мы так не договаривались! – обиженно процедил ветлужский полусотник, убирая лезвие от горла сотника. – Я ему чай с плюшками приготовил, а он отказывается! Ну… чай не чай, но что-нибудь нам Улина на стол выставит! Идет? Посудачим о чем-нибудь в обмен на ваши жизни…

– И свободу!

Несмотря на то что железный клинок ему больше не угрожал, Бикташ почему-то ни на секунду не усомнился, что ветлужец справится с ним голыми руками. Да и не привела бы такая попытка ни к чему хорошему: все его воины уже наверняка были под прицелом и, ринувшись на шум драки, сложили бы свои головы перед крыльцом этого дома. А возвращаться без них… Бикташ вздохнул и подумал, что раз он до сих пор жив, то, значит, нужен этому чужаку, а насчет всего остального действительно можно договориться. Поэтому сотник упрямо повторил:

– И свободу! Пусть даже за звонкую монету!

– Ишь ты… Быстро оклемался! Уже и торговаться начал! Ладно, ладно… Иди выйди к своим людям и скажи, чтобы складывали оружие. Напарник твой вряд ли оклемается в ближайшее время, так что это придется сделать тебе. Если от вас не будет неприятностей, то все уберетесь подобру-поздорову, даю слово… И цену ломить не буду!

Бикташ прислушался к давящей тишине, распространившейся по дому, и попытался найти в полутьме глаза своего противника. Слова говорили одно, взгляд же мог выдать совсем другие намерения. Наткнувшись на ироничный прищур, он тяжело вздохнул и протянул руку, чтобы вновь нащупать ручку наружной двери…

Спустя некоторое время все было кончено. Его безоружные вои расположились рядом с бревенчатой стеной дома и хлопотали над бесчувственным Арпадом, изредка поливая его холодной колодезной водой. Их даже никто не пытался связать, поскольку небольшое подворье было до отказа заполнено местными воинами. Самому же ему, к его изумлению, действительно пришлось сидеть за накрытым столом и слушать неторопливую беседу, которую полусотник вел с местным лекарем в присутствии еще двух гостей.

Одним из них был Юсуф, вежливо кивнувший сотнику и напрочь проигнорировавший факт, что тот сидит за столом даже без завалящего засапожного ножа, другим – какой-то худощавый человечек в черных одеяниях, больше приличествующих христианскому монаху. Обсуждали какие-то травы, яды, промывания, однако занятый горькими размышлениями над своей судьбой Бикташ не обращал внимания на досужие разговоры, хотя и отметил тот факт, что обсуждаемые дела местным хозяевам были гораздо важнее, чем его попытка выкрасть воеводскую жену. Об этом даже не упоминали. Сама же Улина из вежливости поздоровалась с гостями, но, сославшись на нездоровье, ушла в соседнюю комнату. Судя по ее бледности, задуманное похищение она перенесла бы с большим трудом.

Еще сотник заметил, что после ухода хозяйки с той стороны двери хлопнул засов, а перед этим в дверном проеме мелькнул девичий силуэт с самострелом. Первое для открытой всем ветрам территории даже внутри дома было не лишним, а вот второе… такую несуразность он явно приписал своей излишней нервозности, навеянной тем, что избу охраняли отроки с таким же оружием, первый раз замеченным им у ветлужцев на пристани. Этот факт приписать своей фантазии он никак не мог, только подивился, что грозные самострелы попали в руки несмышленых недорослей. С другой стороны, после минуты размышления он признал, что такое решение довольно логично. И передать послание на двор можно запросто, не принижая такой безделицей степенность взрослых ратников, и нажать на курок этим отрокам хватит сил в случае надобности…

– И что, вы так ничего и не выяснили? – Ветлужский полусотник беззастенчиво перебил мысли Бикташа, заставив его прислушаться к продолжающемуся уже несколько минут разговору. – Хотя бы примерно!

– Главное, что мы его спасли, – с пылом возразил ему лекарь. – Рвотой и питьем! Питьем и рвотой! Вовремя Вовка с мылом подсуетился!

– Это все хорошо, но нам нужно знать, что случилось!

– Ну… я могу только предположить! На растительные яды это не очень похоже, так что, скорее всего, во всем виноваты металлы, например мышьяк! Но он, как говорит Юсуф, вызывает симптомы, напоминающие холеру! А у Алтыша совсем другие, хотя ржавчину в качестве противоядия мы на всякий случай запасли! Тело у него опухло, язык закаменел, живот вздулся, отходы жизнедеятельности… В общем, по малой нужде он все-таки сходил, и это говорит о том, что какой-то прогресс есть! Да и судороги уже с час не повторяются!

– Говоришь, металл?

– Ну периодическую таблицу мы еще не восстановили, но… вроде бы мышьяк очень близок к ним. – Лекарь помялся, взглянул на «монаха» и изложил еще одну версию событий: – Еще Григорий говорит, что Алтыш помогал ему печатные буквы шлифовать, почти всю грязную работу на себя взял… Если он отравился свинцом, то можно попробовать поить его свежим соком полевого хвоща, однако в любом случае здоровьем он блистать больше не будет!

– Алтыш? Ему же вернули оружие… Сам подумай, какой воин станет после этого заниматься таким непотребным, по его мнению, делом?! – Полусотник перехватил утвердительный кивок молчаливого собеседника в черном и вынужденно признал: – Значит, понравилось ему на пилораме делом заниматься… Что еще, Григорий?

– Мне кажется… – неуверенно начал тот, – что у него уже что-то болело, поскольку он часто морщился, хотя и не признавался ни в чем! Зато соскобленный оловянный… э-э-э… свинцовый порошок забирал с собой до последней крошки, хотя я и передавал ему предупреждение лекаря насчет вреда сего металла.

– А зачем он его брал? – недоуменно пожал плечами полусотник. – Может, для грузил? Но вроде в любви к рыбалке замечен не был… В любом случае, если он его не жрал горстями, то ничего страшного с ним бы не случилось! Насколько я помню, этот металл действует на организм постепенно! Взять тот же Рим! Свинцовые трубы, используемые ромейцами для воды, привели к массовому бесплодию, люди просто теряли возможность зачать детей! Однако никто с заворотом кишок или судорогами не валялся от этого!

– Гхм… – неожиданно для себя вмешался в разговор Бикташ, не обращая внимания на изумленные взоры собеседников, обнаруживших рядом с собой «говорящую мебель». – Вы не про олово ли говорите, свинцом его называя? Так в вино он его добавлял, для сладости! У ромейцев только так и делают, без этого их кислятину пить невозможно!

– Точно! – вскинулся Григорий, заехав себе ладонью в лоб. – Я же знал! В ромейских странах виноградный сок уваривают в сироп именно в свинцовых сосудах! А иногда при брожении вина даже опускают туда свинцовые гири, поскольку они эту сладость и придают! А Алтыш вместе с новгородцем в последнее время что только не пили, так что когда этот ваш булгарец влил в него целый бурдюк со свинцовым напитком… хм. Иван, что с тобой?

Мелко сотрясаясь от хохота, полусотник пытался удержаться на стуле, неудержимо сползая под стол и пытаясь что-то сказать.

– Ой, грех-то какой…

Звучная затрещина прозвучала как щелчок спущенной тетивы, заставив половину присутствующих вскочить на ноги и схватиться за оружие. Даже Бикташ поймал себя на том, что стоит и пытается схватиться за рукоять отсутствующего меча, одновременно оглядываясь на дверь в бесплодных попытках улизнуть из дома, пока тут не закончится резня. А что могло быть еще? Даже другу такой поступок спускать нельзя, иначе все остальные поймут, что с обиженным могут поступать точно так же. Однако полусотник на такое оскорбление отреагировал почти спокойно: лишь окинул лекаря долгим взглядом и стал вытирать выступившие на глазах слезы.

– Может, ты и прав, Слава, что привел меня в чувство! А то получается, что люди при смерти, а я над ними потешаюсь. Но как подумаю, что с ними сделает Свара после выздоровления… Ведь они наверняка и его угощали, а он к своей потенции, то бишь к будущим детям очень трепетно относится!

На этот раз заулыбались все. Даже Юсуф несмело стер на своем челе печать изумления и чему-то криво ухмыльнулся. Бикташу на миг показалось, что мир вокруг сошел с ума, и дело даже не в том, что в этом месте воины не собирают кровь за нанесенные обиды. В конце концов, лекарь может иметь немалый статус в обществе ульчийцев, а если он еще и волхв… Сотник просто не понимал, что происходит, и оставаться в этом месте ему не хотелось.

– Что обо мне скажешь?! – Бикташ положил ладони на стол в знак мирности своих намерений, однако голос его звучал достаточно жестко. – Решай, Иван, какой выкуп потребуешь за моих воев, если уж наша кровь тебе не нужна, и посылай гонцов к Масгуту. Раз проступка за потраву буртасца на нем нет, то самое время перед ним за свой поклеп повиниться. А потом можешь про меня словечко молвить и даже передать из рук в руки, виру спросив за то, что к тебе в гости зашел…

– Угу, угу… – Ветлужец прищурился и ехидно процедил: – Платная доставка непрошеных гостей в любой район Поветлужья, особо настырных перевозим вперед ногами!

– Смейся, смейся, пока живой! Одно скажу, пусть и во вред себе… Даже если ты возьмешь малую виру, это никак не скажется на твоем положении осенью! Мы придем!

– Знаю! – мгновенно посерьезнел его собеседник. – Поэтому и хотел с тобой поговорить, после чего ты можешь невозбранно уйти. Мои люди даже отвезут тебя до вашего лагеря, где и отдадут оружие…

– Вместе с ними мне лучше не показываться на глаза наместнику, хотя мои вои и будут молчать обо всем. Но что ты попросишь за нашу свободу?

– Хорошо, высадим тебя чуть ниже по течению. А что попрошу… Перейти на нашу сторону или купить твою лояльность я не предлагаю, поскольку от присяги тебя избавить не могу. Кроме того, у наместника и без твоей сотни найдется кому воевать…

Бикташ удовлетворенно кивнул, поскольку собеседник начал говорить уже вполне здравые вещи, и стал ловить каждое слово о своей участи.

– Однако… – Ветлужец на мгновение задумался и неожиданно заговорил совсем о другом: – На моей родине есть такое понятие… финно-угорские народы. Насколько я помню, сюда причисляют и наших отяков, и мордву, и мерю, и даже черемисов, хотя у тех и полуденной крови немало. Про твое племя и упоминать не стоит, название говорит само за себя: угры! Признаюсь тебе, что и сам я отчасти этих корней, так что имею право говорить о таких вещах… Все мы близкие друг другу люди. Гораздо ближе, чем те же булгарцы или даже русы!

– Дальнее родство в таких делах лишь малый помощник, – осторожно возразил Бикташ, не став повторяться про уже упомянутую ветлужцем клятву верности. – Да и не только отяки у вас в племени. Если делу подмога, то родство припомнят, а если нет, то…

– Не трогайте женщин, стариков и детей! – прервал его полусотник. – А если случится так, что они попадут в полон, то всех берите к себе как часть воинской добычи и не давайте уничтожать немощных, которые не смогут вынести дальнего пути! Сошлитесь на родство, вы же среди отяков всю жизнь живете! А мы выкупим всех! Это единственная просьба, остальное к ней лишь присказкой будет…

– Что именно?

– Железо! По половинной цене! Сам все видел на торгу! А еще дешевые ткани, недорогая соль и даже стекло! А на сладкое еще наконечники для стрел и доспехи. Их будет не так много, и они будут стоить звонкой монеты, но драть три шкуры мы не будем!

– Хочешь сам отдать то, что у тебя хотят забрать?!

– Нет, хочу наладить торговый путь к Каме, часть которой булгарцы называют Чулман! – неожиданно преобразился ветлужский полусотник, плотоядно улыбнувшись в лицо угру. – А если конкретно, то для начала мне нужно выйти на родичей моих отяков, в давние времена ушедших с этих берегов на Вятку, прозываемую еще Нукрат-Су! И вы мне в этом поможете!

– И что я с этого буду иметь?

– Для начала монеты, Бикташ! Звонкие серебряные и даже золотые монеты! А не те жалкие крохи, которыми тебя пичкают булгарцы! Всю торговлю в этих местах мы будем до поры до времени вести через твой род, а дальше только от тебя зависит, как сильно ты сможешь подняться! И только твоими усилиями определится, растворятся ли окружающие тебя люди среди десятков окрестных племен или станут той силой, с которой все будут считаться!

Рыжий хвост вновь мелькнул перед взором сотника угров, но он уже хлебнул горького опыта в общении с этой вероломной частью тела, поэтому сразу же начал докапываться до истины:

– Ты даже на краю гибели пытаешься заработать себе на золотой гроб?

– Я хочу жить на надрыве и умереть так же! Чтобы под конец своей короткой либо длинной жизни не жалеть о том, чего я в ней пропустил! Мы даже на свои скрижали записали о том, что спокойная жизнь равнозначна смерти. Остановился – умер! Не развиваешься – тебя слопали соседи! А среди наших малолетних отроков, – палец ветлужца метнулся в сторону недорослей, стоявших за открытой в сени дверью, – мы ведем целенаправленный отбор тех, кто стремится к чему-то новому, кто хочет стать лучше или просто добиться справедливости! Мы не возвысим тех, кто хочет вкусить лишь сытой и безопасной жизни!

– Кха… – Бикташ покачал головой и поднял взгляд на своего собеседника. – Иногда я жалею, что мои прадеды не ушли в Паннонию[35], тогда моему роду не пришлось бы тихо угасать на задворках мира… У тебя достойные желания, ветлужец, таким я могу лишь воздать хвалу. Одно я не могу понять: почему не все относятся к тебе, как к зрелому мужу?

– Ты про затрещину? Как тебе сказать, Бикташ… – Полусотник с тоской посмотрел на лекаря и кивнул в его же сторону, до хруста стиснув кулаки перед собой. – Вот он говорит, что таким образом лечит во мне зверя. А я считаю, что просто радуюсь новой жизни, и кто-то получит в лоб за свое поведение!

Сотник с недоверием воспринял бы любое оправдание собеседника, однако недавнее поведение ветлужца полностью укладывалось в прозвучавшее объяснение. Тот все время лез на рожон, не обращая внимания на грозящую ему и его людям опасность. Казалось, что пьянящий запах крови, которая могла пролиться ручьем, окрашивая воды Ветлуги в багряный цвет, заранее сводит его с ума. Он словно жаждал упоения битвой, и Бикташ на мгновение задумался, какое сильное разочарование этот «человек» должен сейчас испытывать… А воин на пристани, кинувшийся безоружным на его людей, только подтверждал то, что в этих местах появилась новая сила, с которой придется считаться, какая бы она по численности ни была. По мере осознания этого факта сотник начал приподниматься над столом и, уже стоя, выпалил, не скрывая своего изумления:

– Так ты берсерк?!!

То, что угры не схлестнулись с этими ратниками на берегу, теперь может свидетельствовать лишь об его осторожности, а не трусости! Его люди позже оценят это! Такие воины не отступают и не ломаются, они просто не умеют это делать! В его роду еще сохранились предания об одержимых зверем чужеземцах с севера, в порыве ярости рубящих и своих и чужих! Берсерков было немного, но история сохранила именно их деяния, а не имена вождей, которые вели этих воинов вперед… Бикташ перевел дух, с уважением оглядел хозяев веси и осторожно продолжил, почти упав обратно на лавку:

– Я имел в виду не только упомянутое тобой. Еще во время нашего первого разговора я удивился, что ты по сию пору не занял место своего воеводы, так рассудительна была твоя речь! Однако теперь я понимаю причины… и восхищаюсь его бесстрашием! Несмотря на этот недуг, он все еще держит тебя рядом с собой… И я преклоняюсь перед мудростью вашего волхва, помогающего тебе и твоим людям держаться в узде!

С вызовом оглядев ошарашенные лица Юсуфа и черноризца, Бикташ перевел взгляд на странно вздрагивающего лекаря и закаменевшую фигуру местного полусотника, чью тайну он только что ненароком выудил на белый свет.

– Я принимаю твои условия! Ответь же, когда ты сможешь привезти товар в наши земли?

Глава 7

Прости мя, Господи

Дверь глухо стукнула о косяк, и в полутемное помещение дружинной избы ввалился полусотник, на ходу снимая доспехи и сбрасывая их на первую попавшуюся лавку.

– Слышь, Трофим! Все забываю спросить… Зачем мы вообще решили эту проволоку на продажу выставить, а?

Вдохнув аромат, тянущийся от стоящих на обеденном столе плошек с едой, Иван поперхнулся и невольно сглотнул слюну. Заданный вопрос был тут же забыт, и он шагнул в сторону полных съестного тарелок, однако его не слишком довольный возглас уже облетел полупустую дружинную избу и достиг ушей воеводы. Тот прекратил созерцать поднесенные к лучине берестяные листки и, не отрывая пальца от завихрений знаков и цифр, которые в принципе должны складываться в слоги и фразы, с укором уставился на своего подчиненного, посмевшего бесцеремонно прервать сей важный процесс. Взор Трофима не сулил ничего доброго и явно говорил, что полусотнику стоит отойти подальше от накрытого яствами стола, что тот с изрядным сожалением и сделал, убрав в последний момент протянутую туда руку.

– Ты меня не накормишь в моем собственном доме? Мне что, святым духом питаться?! – вылетел возмущенный возглас у обиженного таким поворотом дела Ивана. – Ну хотя бы огурец можно стащить?

– Рот не разевай, не для тебя сготовлено! Еще муха туда залетит… Хотя, с другой стороны, хоть перекусишь ею.

– Хм… А для кого такое счастье?

– Для людишек из малого совета, коих ты, кстати, и позвал вечерять.

– А я кто?!

– А ты мой голос на просторах воеводства, который иногда такое завернет, что отмываться всем миром приходится… В общем, в совет сей ты не входишь, а потому не лапай прежде времени, подожди остальных!.. Огурцов, кстати, не так уж и много осталось: в Переяславле семена купили лишь забавы ради, да еще в первую весну их почти все морозом побило…

– Да не убудет никому от одного соленого огурчика!

– Вот-вот, с солью у нас тоже пока не ахти, чтобы ее на всякую редкость, которая даже сытости не дает, переводить!

– Да ладно, нашел редкость! Тоже мне заморский овощ!

– А что, не заморский? Не из Царьграда ли нам его завезли?

– Э-э-э… – Иван не нашелся, что ответить, поскольку никогда не интересовался судьбой обычной в прошлой жизни закуски, и решил зайти с другого конца. – Да у меня во рту маковой росинки с утра не было, все по твоим делам бегаю… – Вновь увидев непреклонное выражение на лице собеседника, он решил кардинально сменить тему разговора и озвучил свои претензии до конца: – Так что насчет проволоки? Мы же зимой хотели пустить ее на кольчуги!

– Нет у нас мастеров, которые умеют такие доспехи ваять. – Трофим поправил светец, досадливо поморщился и разъяснил мотивы своего решения: – Да и ведали бы они, как такую работу выполнить, так все равно почти все в разъездах. Ты сам должен смекать, что Николай даже при наличии помощников будет ставить мастерские в окрестностях острогов целое лето.

– Так из неволи же привели почти полусотню человек!

– Их еще откормить надо было да выучить… А если учесть, что рукастых из них едва пара десятков наберется, то можно было понять настроение твоего дружка, когда он Фросе сказал, что до первого снега с ней не увидится. У той чуть ли не слезы на глазах появились от таких слов, она тогда еще на сносях была…

Иван вновь бросил взгляд на накрытый стол, отмечая его самые привлекательные уголки, которыми стоило заняться в первую очередь, однако решил все-таки не перебивать аппетит и дождаться званных им гостей.

– И куда ты эту проволоку деть хочешь, Трофим? Зачем забирал с торга?

– Зачем забирал? Это все из-за тебя и Антипа твоего… Что так удивленно смотришь? Это же ты ему своими домыслами голову забил! Он весь конец зимы в лесу провел, за соболиным гоном наблюдая, а по весне приволок несколько десятков детенышей, так что ему нужны клетки для их содержания! Прутья же должны быть железные, а то дерево подросшим соболятам на один укус…

– Зверушек в неволе решил разводить? – недоуменно вскинул брови Иван. – Кажется мне, что не выгорит у него такой пушной промысел.

– Про этакую добычу мягкой рухляди речи пока нет… Это же ты ему рассказал, что у латинян люди почти не моются, так?

– Да, так и есть. В отличие от прежних ромейцев Европа теперь смердит подобно дикому зверю, а дальше будет только хуже. И я говорю не о том, что нечистоты выливают прямо на улицы городов, а то и на головы прохожих – в конце концов, можно переселиться в деревню, где с этим легче. Я имею в виду именно тот факт, что люди не моются, и часть вины лежит, что самое интересное, на церкви. Как же, смыть святую воду, к которой прикоснулся при крещении! Да еще и бани все закрыли, придя к власти! А уж сколько дровишки стоят для простого люда, чтобы воду подогреть… Земли же все поделены, и почти каждый лес кому-нибудь да принадлежит!

– Как же они живут?

– Очень просто! Теперь у них считается, будто все болезни от чистоты, а один их король даже помер через эту веру, то ли от блох, то ли от гнойников на теле… А уж бабы! Бабы их вместо того, чтобы в баню сходить, всякой дрянью для отбития запаха прыскаются и носят с собой эти… блохоловки! Мажут какую-нибудь коробчонку изнутри медом, чтобы всякие мелкие твари с их тел в нее перебирались и прилипали, а потом с гордостью носят ее на себе. Кладбища насекомых, а не женщины! И учти, я тебе ничуть не приукрашиваю! Могу еще рассказать слухи, что волосы они осветляют собачьей мочой, а чесноком мажут волосы, чтобы не заводились вши.

– Хватит, пожалуй, и этого достаточно!.. Так вот, Антип говорит, что соболь легко приручается. Также люди болтают, что с человека эти самые мелкие твари сразу на него перескакивают, а уж на себе блох сия проныра мастер ловить!

– Подтвердить не могу, но очень похоже на правду!

– В любом случае, я не раз в Переяславле слышал, что у латинян бабы любят разных пушных зверьков с собой таскать. А народу у них прорва, так что всякую живность они у себя почти всю повывели. Леса еще есть, а вот зверья почти не осталось, разве что блохи, кха… Смекаешь, к чему речь веду?

– Еще бы, золотое дно он нашел, наверное, даже с добычей пушнины не сравнить!

– Это ты загнул… Но цену за ручного соболя дают, как за полный доспех!

– Ну, Антип, голова два уха, молодец! Если еще начнет самостоятельно разводить этих зверушек, отбирая из них самых ласковых и спокойных, то такой товар с руками отрывать будут… Он, кстати, сам это дело вести намерен или с общиной поделится?

– С общиной, без нас ему этот товар нужным людишкам не продать.

– Слушай, а соболя мы в округе не изведем, отнимая у него детенышей? И так это редкий зверь в наших лесах, он тайгу любит на Востоке!

– Если первый помет изъять, то соболиха сразу второй заводит.

– Угу, все равно жалко, красивый зверек! Может быть, ограничим его добычу, а? А то тоже останемся с блохами…

– На Руси не останемся!

– Ты уверен? Ах да… – усмехнулся Иван. – Если уничтожить всю живность в округе, то можно вновь куда-нибудь переселиться, так все обычно и делают! Что нам стоит начать все заново?

– Кха… – Воевода крякнул, прикинув, во что выльется переход на новое место, и пошел на уступки: – Добывать только для своих нужд? Ныне уже можно на такое пойти, тем более в этих местах зверь и не водился особо. Однако сразу запретить не обещаю, охотнички обидятся, а им даже мелкая монета в хозяйстве пока ой как нужна!

– Если объяснить придумку Антипа, а выгода будет в несколько раз больше, то и недовольных будет немного. У кого-то даже может получиться на шкурки зверьков выращивать. А проволоку для клеток можно им совсем по дешевке выделять… – обрадовался полусотник и спохватился, неожиданно вспомнив про того, кто был зачинателем непростого волочильного дела. – Кстати, как дела у Николая продвигаются?

– Пока тяжко! Мыслимое ли дело, за лето надо поставить три пилорамы, пять мастерских по обжигу плинфы да возвести пару домниц! И это только у черемисов! Я пока не касаюсь плотин и разных задумок в Вольном и у мерян. Наобещали с три короба, а исполнять приходится нашим мастеровым!

– Тю! А местные на что? – Иван развел руками, пытаясь таким жестом показать, что проблема не стоит выеденного яйца. – Договаривались же, что мы лишь следим за ходом работ, а наемная сила за ними!

– Можно подумать, что им есть дело до наших с кугузом договоренностей! – посетовал Трофим, исподлобья посмотрев на своего полусотника. – Это же не низовья, где у Лаймыра родич на родиче сидит и где только и ждут, когда мы начнем свои промыслы ставить. Рядом с острогами на каждый свой чих десяток доводов привести надо! Иной раз заходят наши вои в такую весь о десяти дворах и не знают, с чего начать! Кажется, что местным людишкам просто плевать на свою жизнь: живут, как им прадеды завещали, и не стремятся что-то изменить! Даже наши ножи и посуда из железа погоды не делают: начинают чуть шевелиться и тут же бросают это пагубное дело, как только мы уходим восвояси. А посещаем эти селения не мы, заметь, а их же соплеменники, которые им все толково объясняют.

– Вараш?

– Он самый. В итоге решили мы ставить большую часть мастерских рядом с острогами и в Вольном, благо разных речушек не счесть. А вот что делать с местными людишками…

– Да, тяжелая ситуация, – невесело подтвердил Иван выводы своего собеседника. – Люди спокойствия хотят, а мы воду мутим. От нашей утвари они не откажутся, но предпочтут за нее платить мягкой рухлядью, а не тем трудом, что нам требуется. Новое всегда пугает, а уж наши огнедышащие домны лесной народ точно примет за врата на тот свет.

– И что ты предлагаешь? Не торговать с ними вовсе?

– Ну почему же? Торговать можно, только вот нанимать надо молодых и наиболее ценные товары продавать им за трудодни. Отработал в мастерских определенное количество времени – изволь получить стальной нож или другой товар в лавке. А уж тем, кто знает наш язык или обучается в школе воинскому делу и грамоте, можно цену на железные изделия вдвое скостить, пусть наживаются! В таком деле выгода любой жизненный уклад порушит, только успевай поворачиваться… Кстати, местные детишки в школы при острогах с желанием идут?

– Куда там… – отмахнулся воевода. – Почти никто не хочет с нами дела иметь, да и школ как таковых еще нет – только-только обживаться начинают. А черемисских ребятишек с окрестностей острогов всего с десяток набралось, да и тех в Вольное отправили. Вот там Вараш организовал все как у нас. Даже трех ребятишек у Мстиши вырвал зубами, чтобы обучать своих недорослей нашему языку и грамоте, а уж воинское дело он в школе на пару с Гондыром ставит.

– Так почему бы не организовать все наши производства там?

– Почему-почему… Потому что кирпичную глину нашли прямо рядом со вторым острогом, а железная руда в большом количестве залегает выше по течению Ветлуги, всего-то в паре часов пути от него. Правда, на другой стороне реки, но зато сплавлять вниз удобно.

– Здорово, а что-нибудь около первого острога нашли? Вообще-то он выход Усты закрывает, и этого достаточно, но…

– Вокруг него много известковых… э-э-э… глин, особенно ниже по течению, прямо на ветлужском берегу. Называются они, если мне память не изменяет, мер… мер…

– Мергели? – радостно перебил собеседника Иван. – Будет все-таки у нас цемент?

– Они самые, но ты раньше времени не прыгай от счастья! Николай передавал, что добрый скрепляющий раствор из них не выйдет, поэтому нужно дальше искать. Зато в стороне от этого острога охотники нашли серые… э-э-э… тугоплавкие глины. – На последних словах Трофим споткнулся, но в итоге выговорил трудное для него выражение правильно. – Он в своем послании так и написал: радуюсь как ребенок! И не лень было буквицы выводить на бересте! Право слово, все мастеровые как не от мира сего…

– Ты и сам ныне такими фразами бросаешься, что впору анафеме предавать за бесовские знания…

– Одна беда, – невозмутимо продолжил воевода, не обращая внимания на дружескую подначку. – Место это очень далеко в глубь лесов, в нескольких днях пути на заход солнца – не находишься. Пишет он, что под самый конец дорога ведет мимо небольшого круглого озера, весьма глубокого, вот только его название у меня из головы вылетело…

– Хм… неужели Светлояр?

– Точно!

– Святое для нас место. Говорят, что когда-то стоял там сказочный град Китеж, который ушел под воду при приближении неприятеля. И люди якобы до сих пор под этим озером живут! – Иван улыбнулся в ответ на внимательный взгляд воеводы и всем своим видом показал, что и на этот раз не станет раскрывать тайну неожиданных познаний. – Если все так, то проблема доставки решится: рядом с ним протекает Люнда, и эту глину можно сплавлять прямиком в Болотное. Так что отпиши, чтобы кто-нибудь из острога спустился по нашей речке вплоть до Сосновки, чтобы путь разведать: русло по всей длине, скорее всего, надо будет основательно чистить. А то и навстречу им отправь ребят посмышленее, если народ уже с головой закопался в тех местах…

– Нет уж, сам этим займись! В конце концов, это ты у меня десницей служишь, а не я у тебя! – Трофим вновь повернулся к столу и стал всматриваться в нечеткие буквы берестяного послания. – А я буду баклуши бить и буквицы ваши разглядывать… Ох уж этот Свара! Еще один грамотей выискался!

– Что с ним не так?

– Все так. Детишек сторожит, чтобы они в очередной раз бучу не учинили, да одну диковинку с местными мастерами пробует.

– Что именно?

– Ну… баловство всякое.

– А точнее?

– А точнее ты сам ведаешь, сам же голову ему задурил.

– Камнемет строит?

– По-нашему по́рок[36]. Дело нехитрое, если все сладится, то возводить эти махины будем одну за другой. Меня больше радует, что если мы верхнюю отяцкую слободу к такому делу пристроим, то они будут получать полновесное серебро за свою работу… Глядишь, и перестанут жить наособицу.

– Хм… – Иван задумался, не обращая внимания на скептицизм воеводы. – А пристреливать эти по́роки Свара будет на речном фарватере… э-э-э… русле? Тогда имеет смысл построить там полноценную засеку, чтобы все суда проходили бы по тем местам, куда эти камнеметы нацелены.

– Этим он тоже собирается заниматься, однако такое пригодится лишь раз. Знающие люди высадятся заранее, порубят все по́роки, а потом беспрепятственно разберут всю твою засечную линию…

– Но время потеряют?

– Не так уж и много, а если придут зимой по льду, так и вовсе не заметят наших усилий! Так что я его заставил думу думать, как другие диковинки для обороны приспособить. Старых хитростей у него хватает – волчьи ямы, самострелы по тропам… Сие дело усугубляется тем, что надо каждому объяснить про то, что в некоторые места соваться не следует, иначе лишишься ноги или со стрелой в заднице домой вернешься. И это в лучшем случае!

– Угу, было бы забавно взглянуть, что он сумеет создать. Судя по всему, защитные укрепления осенью нам весьма пригодятся, раз Масгут обещал прийти с большой ратью.

– Может, не стоит нам бороться с булгарцами, Иван? В одном только Ошеле у них с тысячу ак-чирмышей наберется по первому свисту хозяина твоего Масгута. А эти ополченцы от нас почти не отличаются – во всех войнах и стычках участвуют!

– Сам придумал про количество?

– Не суть… Да ты мне зубы не заговаривай: давай еще раз переговорим с людьми наместника и заплатим, сколько они скажут!

– И оружие сложим? Ты видел, как Юсуф изменился в лице, когда нам предложили стать обычными крестьянами? Кара-чирмышами, верно? Наверняка подумал, что мы сразу же мечи из ножен потащим и Масгута покромсаем за такое оскорбление! Это дно, Трофим! Это такое болото, из которого не вылезти!

– Все еще можно изменить! Если мы против наместника не выступим и откупимся, то он, без всякого сомнения, пойдет на уступки и в конце концов оставит нас тут старой чадью.

– Дань собирать? И забыть про все наши устремления?! Ты уж мне поверь, что тогда никто из кожи лезть не будет, дабы обогатить чужого дядю! Не всякая птица в неволе поет! Про стекло, бумагу и оружие ты можешь забыть сразу же, даже если мы останемся! А я лично этого не сделаю: соберу свои немногочисленные манатки и уйду куда-нибудь подальше в тайгу, да еще и любого желающего с собой прихвачу. Здесь не коренная булгарская территория – никто нас ловить и выдавать наместнику головой не будет! Нет в этих лесах его людей! Пока! Пока ты не станешь тут его правой рукой!

– Если и стану, то ничего менять не буду! Жить будем, как жили, по-своему покону!

– Опять же до времени! Не успеешь оглянуться, как будешь величаться беком, а наших землепашцев считать за быдло. Иначе на твоем месте будет другой человек! Масгут же наверняка захочет поставить тут своих людей, которые будут отслеживать каждый твой шаг! Думаешь, почему он с нас начал, а не с тех же ветлужских черемисов?

– Ну?

– Во-первых, нас мало, а кусок ему обломится жирный! Если того же кугуза до белого каления довести, то он такую рать выставит, что Масгута наместник Балус удавит за понесенные потери, хотя и сломает в итоге черемисское воинство с помощью других провинций.

– Пусть так, но…

– А во-вторых, – не дал ему возразить Иван, – некоторые подвластные булгарцам племена сохраняют видимость независимости лишь потому, что у многих из их верхушки родословная идет от царя Гороха или с самого Потопа! С ними вынужденно считаются! А нас можно растоптать мимоходом, и никто никого даже словом не попрекнет! Так что не обольщайся на свой счет!

– А я и не…

– Поэтому я уйду! А кто со мной пойдет из твоих людей, догадываешься?

– Делить начал общину? – набычился воевода, вновь исподлобья взглянув на своего полусотника. – На твоих и моих?

– А ты не решай за них судьбу, тогда и останемся одним целым! Человек должен оставаться свободным, а это подразумевает возможность выбора! И этот выбор должен быть не между плохим или очень плохим хозяином! Он должен иметь право распоряжаться своим добром и жизнью!

– Он еще и обязан много чего!

– Но не жить под тем, кого на дух не переносит! Хочешь начать переговоры с булгарцами, так не обессудь, если народ от тебя начнет уходить! И не голым и босым, а со всем скарбом и нажитым добром! Иначе ты не будешь отличаться от тех же князей или беков, которые дерут три шкуры со своих подданных! Сам же требовал написать, что «в мирные дни властитель прикладывает усилия, дабы его народ прирастал в числе и благоденствии, лишь по разумению своему и советников ближних. Однако в трудностях великих и на переломах судьбы люди решают все сами, дабы не пенять потом ни на кого другого!»

– «Лишь по разумению своему!» Нет еще тех трудностей, и их еще можно предотвратить, а потому мне пока все и вершить!

– Вот уж воистину каждый видит в Правде, что хочет! Когда враг встанет у ворот, поздно будет суетиться! Ты сейчас людей спроси, а уж потом верши судьбами тех, кто с тобой согласится! Хотите – ложитесь под булгарцев всем миром, хотите – дерьмом мажьтесь, чтобы они от смрада вашего сбежали!

– Тогда собираем копу, – неожиданно успокоился воевода. – Но ты подчинишься ее решению! Пойми, от тебя зависят жизни многих людей! Если мы не пойдем под булгар, то кончится все плачевно!

– Вполне может быть… Однако если подчинимся, то, что бы с нами ни случилось, ничего исправить будет уже нельзя. Точка бифуркации[37], как говорит Вячеслав, будет пройдена…

– Чего?!

– Стоит один раз признать над собой хозяина, и потом никто с тобой считаться не будет.

Иван нехотя подошел к стене, где на неказистой деревянной вешалке сиротливо висел видавший виды вещмешок, и сдернул его на лавку. Неспешно развязав тесемки, он нарочито медленно достал оттуда высокий берестяной туесок, служащий для хранения карт и важных бумаг, и потянул наружу измятый белесый лист, исчерканный замысловатой вязью старославянских букв.

– А это тебе для размышления, Игнатьич. Посмотри, как под чужой рукой люди живут.

– Можно подумать, я не знаю…

– Мне, как новичку в ваших местах, тенденции заметнее… Куда все катится виднее, говорю! А ты вдобавок еще был десятником, а потом жил среди вольных людей. Короче… По пути к воронежцам я, как мы и договаривались с тобой, заскочил в Суздаль. В лавке запасы товара пополнил да побывал в гостях у Василия Григорьевича, дабы этого ушлого сотника еще больше к нашим делам привлечь…

– Не томи!

Иван улыбнулся нетерпению товарища и продолжил в том же тоне:

– Ушлый-то он ушлый, только вот застал я его в печали великой, да такой, что все слова благодарности за поблажки в торговле нашими товарами со скрипом из его уст выходили. Буквально перед моим приходом читал он письмецо своего тиуна[38] о том, как его людишки выполняли княжью повинность и почему вернулись не все. Почитал-почитал да в итоге все скомкал и бросил на пол!

– А ты подобрал…

– Не без этого, да и расспросил его по свежим следам. Как ты, вероятно, знаешь, немалую прибыль ростовский князь получает с того, что сплавляет вниз по Волге лес, да не простой, а…

– А заколдованный! Замучил уже своими присказками!

– А знаешь ли ты…

– Все мне ведомо! И то, что хорезмийскому шаху осадные башни и тараны нужны! И то, что для этого приходится лютой зимой идти в самый чащобный лес, чтобы рубить там столетние великаны и тащить их до таяния снегов к ближайшей воде, дабы во время весеннего половодья спускать этакую тяжесть на плотах вниз по течению… Даже знаю, в отличие от тебя, что булгарцы все это по дешевке скупают, поскольку резона им нет суздальских торгашей на полудень пускать. Так что князь Юрий с этого имеет не так уж и много, да и эту малость тратит на оружие из Хорезма, уж не знаю только, какими путями оно к нему идет!

– Вот именно, Трофим… Именно на оружии и строится пока любое сильное государство. Ключевое слово тут «пока», но не суть… На чем основана мощь Киева и Новгорода? На железных рудниках Теребовля, Перемышля, месторождениях Старой Руссы и… И все! По сути дела на остальной территории Руси нормального железа нет, из болотной руды что-то путное выковать ни у кого не получается.

– Мы же смогли!

– Только из-за того, что примеси научились выжигать… А домницы и конвертер до нас еще никто не строил!

– Нам это только на руку, – нехотя согласился с приведенными доводами воевода, однако тут же подпустил в разговор ложку дегтя: – Но добрые клинки мы по сию пору не рискуем ковать!

– По крайней мере, пока не получим выксунское железо. Однако ростовский князь обо всем этом не знает, пользуясь лишь невнятными слухами о том, как мы в домницах из дерьма конфетку лепим!

– И что?

– А то, что вместо заготовки дерева решил он в эту зиму попробовать добывать железную руду, благо болот хватает, а наше серебро глаз режет…

– Только руду?

– Наверняка попытки построить домницы тоже не за горами. Хорошо еще, что все так вышло, а не воевать нас Юрий собрался, за ним не заржавело бы… Кстати, присматривать за рудными копачами князь поставил монастырскую братию, поскольку места добычи частью на церковных землях оказались. За это он епископу долю малую обещал со всего железа, помимо обычной десятины со своих доходов…

– Погоди со своей братией… Зимой добывали?

– Ну да, как и мы, вырубали болотные рудные линзы кирками да лопатами. Вот только мы пользуемся передвижным срубом, дабы при оттепелях болотная жижа копачей не завалила, а они по первому времени не догадались. Да и инструмент у них был аховый, я уж не говорю о продолжительности рабочего дня и о том, что ни о какой бане для работников с промокшими ногами речи не было. А уж лечение для хворых…

– А что князю было делать, своих лекарей туда отправить? Других нет! Русская земля всегда становилась на ноги трудом тяжким! Как же без этого? Иногда и пожертвовать кем-то надо…

– Какие красивые слова… – мечтательно произнес Иван и неожиданно сорвался на крик, до белизны сжав кулаки: – Только не трудом, Трофим, не трудом она становилась на ноги! А костями работных людишек, кои без числа и счета ложились в эту землю!

– Мыслишь, князь с воями кровь не проливают, защищая свою отчину? – вновь набычился воевода.

– Свою отчину, Трофим, и свое добро! Ты это сам сказал! И о людях они вспоминают лишь тогда, когда тем нужно повинности исполнять или уроки на погост сносить.

– Пустое молвишь!

– Верно, специально перегибаю палку! И даже прекрасно понимаю, что без жертв и принуждения иногда и нам не обойтись, поскольку делаем те же самые вещи и находимся в тех же самых условиях! Но и ты пойми, что справедливость, о которой мы все так много и прекрасно говорим в последнее время, в конечном счете заключается лишь в нормальном отношении власти предержащей к своему народу! А если такого отношения нет или подданные чужого рода-племени, какими мы будем, например, для булгар, то… Короче, прочитай эту бумажку, а потом мы с тобой поговорим!

Трофим одарил собеседника настороженным, обжигающим взглядом, поднес переданный ему лист к лучине и начал шевелить губами, пытаясь разобрать неровные строки старой азбуки.

– Боярину Василию Григорьевичу от раба божьего Кузьмы… – негромко зашелестел голос воеводы. – В год… э-э-э… шесть тысяч шестьсот двадцать шестой от Сотворения мира… так. Хм… Вышло шесть десятков смердов… ага, шесть возов репы, да рыбы, да проса… Так, тут про обустройство, да как придавило одного работничка деревом, когда избу ставили… вот, начали копать. И что?

– Читай, читай, – невесело ухмыльнулся Иван, перехватив очередной недовольный взор Трофима. – Самое интересное начинается…

– Ага, прошел день, загрузили три воза да сладили новые лопаты и колья, понеже… Это что, Иван, у них ни ломов, ни заступов? Да и лопаты, судя по всему, обычные, деревянные…

– А я тебе что про инструменты говорил? Думаешь, почему ни один идиот, кроме нас, зимой руду не копает?! И самим кончать бы надо с этим гибельным делом, но без запасов к весне ничего бы у нас не сладилось с нашими планами.

– Н-да… Вот про оттепель пишет, стали воду вычерпывать из ямы…

– Это их уже совсем приперло! Обычно болото до конца не промерзает и под ногами хлюпает постоянно!

– А то не знаю… – Воевода нахмурился и начал уже более внятно озвучивать написанное.

«Оползень накрыл трех копачей из твоего ближнего сельца, и двое из них там и остались, лишь воткнули на этом месте крест, да монастырский чернец произнес заупокойную…»

«А еще через седмицу лихоманка унесла троих людишек: Прохора, что на выселках живет, да хромого Петра, да…»

«А еще сломал ногу Кузьма…»

«А трое угорело насмерть, потому что тот Кузьма напился пьяным и…»

«А Фому задрал медведь, а того Фому, что косой на один глаз, зарезали, а кто и за что, не ведаем…»

«А еще трое пытались сбежать от тяжких трудов. Никуда бы они от работных дел не делись, но по велению чернеца их побили батогами. Не вели более никого наказывать, потому как один из них преставился из-за побоев, а остальные от той же лихоманки…»

«А ближе к весне от тех же трудов потеряли еще пять душ, а опосля еще троих, а остальные испытывали сильный глад и лишения…»

«Засим княжье повеление справлено…»

– А это что, Иван? Начеркано что-то…

– А это тиун приписал «Прости мя, Господи», но потом все зачеркнул от греха подальше…

– Кхм…

– Вот именно.

Глава 8

Пока мы живы!

– А мне дашь глотнуть из твоей бутылки? А, Ексей? Только не прикидывайся, что плохо понимаешь! Насколько я знаю, ты в школе был десятником, так что волей-неволей должен был выучить нашу речь…

Осознав, кто его окликает, черемисский подросток, до этого о чем-то негромко переговаривающийся с соседом, слегка зарделся и неловко одернул заляпанную пятнами разводов рубаху. И лишь после этого под негромкие хохотки ветлужских пацанов вскочил и, коротко поклонившись в сторону полусотника, потянул спрятанную за спиной глиняную емкость. Неказистая фляга сразу же пошла по рукам, сопровождаемая демонстративными попытками юных воинов ее открыть и понюхать содержимое, которое и без того грязными потеками расползлось по поверхности сосуда.

Однако через некоторое время столь заинтересовавший полусотника предмет все-таки дошел до места назначения. Не торопясь, Иван потянул грубую деревянную пробку, не слишком плотно сидевшую в узком горлышке, и осторожно принюхался к прянувшему из бутыли подозрительному запаху. Удивленно вскинув брови, он тут же решительно отхлебнул резко пахнущую жидкость.

– Хм… Евсей! Ой, Ексей! Да это же брага! По крайней мере, что-то близкое к ней!

– Ну… – замялся тот и смутился окончательно. – Может, и так, название мне неведомо.

– Ничего не хочешь мне сказать по этому поводу? – недоуменно уточнил полусотник.

– А… да! Замыслили мы умыкнуть зелье колдовское прямо из подклети дружинной избы, – еще раз поклонился Ексей и махнул рукой в сторону посмеивающихся мальчишек. – Как иной раз ваши хлопцы на игрищах делают…

– Колдовское, говоришь?

– Наши старейшины с ног валились от него, после того как воевода обнес их братиной! Ух, ядреное! А говорят, что недужных оно, наоборот, с того света поднимает! Правда, его самого мы не нашли, но зато эту… бражку, из которой оно варится, все-таки умыкнули!

– И как же вы это умудрились сделать? – поперхнулся Иван, недоуменно оглядывая довольные лица собравшихся.

– Так лекарь через Микулку погнал нас в дом Любима за травами и кореньями разными! Он на выселках Алтыша лечил, а мы… Вот мы по пути и сподобились…

– Уж не пить ли вы это собирались?

– Не, лишь удаль свою тешили, а Микулка и вовсе собирался тем зельем ногу растирать!

– Ногу, говоришь… Что-то мне кажется, будто его потуги полечиться шиты белыми нитками! Ладно, устрою я этому умнику внеплановое купание, а то и обломаю пару розг об ягодицы при случае. Ты мне лучше вот что скажи… Смысл во всем этом какой? Раньше ребята хоть на команды делились и по пути друг другу противостояли. А вы чего этим добились?

– Дык… дозорному глаза отвели.

– Невелика победа! В веси в основном больные и убогие остались, да и те больше за тын таращились! Неужто вы свои старания прикладывали, чтобы до этой дряни добраться?

– Убогие? – обескураженно переспросил Ексей и тут же замотал головой, силясь ответить на второй вопрос. – Да нет, мы лишь языки ею смочили!

– Смочили? Для такой бурды это почти подвиг. А если бы еще и глотнули!..

Иван обвел взглядом лица мальчишек, пылающие вызовом или недоумением в зависимости от вовлеченности их обладателей в процесс добычи зелья, и задумался. По его понятиям все они были еще детьми, однако в этом времени на плечах многих из них уже держалось немалое домашнее хозяйство, а некоторые в скором будущем могли даже обзавестись семьями. Да и сам он чему их учит? Держать в руках оружие, которое предназначено для того, чтобы убивать других людей! Пусть врагов, но все-таки людей! И после этого он имеет какое-то право запрещать им «ковырять пальцем в носу»?

В этот раз для вечерних посиделок Иван выбрал довольно-таки большую поляну на берегу Люнды, где могли разместиться все четыре школьных десятка, пришедшие в Переяславку по зову воеводы. Собирал он ветлужских мальчишек и девчонок далеко не первый раз, и история такого времяпрепровождения тянулась еще с прошлого лета. Раз в неделю садились вокруг жаркого костра, заваривали травяной сбор и говорили обо всем на свете. Иногда травили байки, но в основном преобладающая мужская половина требовала с него рассказы о былых сражениях и древних героях. И приходилось соответствовать их ожиданиям.

Мешая правду и вымысел, Иван рассказывал о древних битвах и немногочисленных героях, оставшихся в его памяти, повествовал о храбрости защитников и дерзости тех, кто на них нападал. Морские походы викингов на захолустные города и провинции Европы сменялись поступью римских легионов и боевых слонов Карфагена. Несостоявшаяся еще битва при Фолкерке, где англичане впервые объединили лучников и тяжеловооруженных всадников, соседствовала с таким же несуществующим еще натиском монгольских орд, с помощью хитрости и свирепости покоряющих своих соседей и тут же бросающих их смертниками против новых противников.

Однако не доблесть воинов была путеводной нитью в его историях и даже не тактика и стратегия воюющих сторон. Иногда Иван путался в фактах и честно признавался, что не помнит точных имен и дат, иногда затруднялся или просто не хотел называть местоположения стран. Но одно всегда присутствовало в его рассказах: выводы о причинах и последствиях войны, размышления о тех, кто ее развязал, и тех, кто воспользовался итогами.

Причина войны, говорил он, чаще всего лежит на поверхности. Шайка грабителей нападает не только из-за того, чтобы поизмываться над своими жертвами и насладиться видом их крови. В первую очередь она желает захватить имущество побежденных. Карфаген и Рим враждовали отнюдь не из-за того, что их властители не нравились друг другу, и не оттого, что у какого-то полководца взыграла гордость. Просто две большие торговые империи не поделили подвластные территории, влияние, а в конечном счете людей и золото.

Войны идут за ресурсы, какими бы святыми целями те, кто их развязывает, ни прикрывались. И так будет всегда. Можно ли остаться в стороне от них? Вряд ли. Даже если ты будешь непорочен, словно Агнец Божий, все равно найдется волк, желающий распять тебя на кресте и позабавиться беззащитным видом. А уж жаждущих отобрать нажитое тобой добро всегда будет более чем достаточно… Можно ли избежать нападения этих зубастых тварей?

Можно, объяснял Иван. Для этого необходимо иметь сильную дружину. Однако любая долгая война требует не столько звонких монет, сколько вышеупомянутые ресурсы, за которые и идет драка. Сундук золота не поможет победить врага, если от его полчищ будет нечем защищаться… Или некому! Даже подкупить его не получится, потому что противнику будет проще прийти к тебе в дом и забрать не только сундук, но и все остальное! Так что речь идет не только о золоте, кирпиче или железе, но и о подготовленных воинах, мастеровитых ремесленниках, работящих земледельцах… просто людях, которым есть что защищать и которые будут это делать. Именно они самое главное богатство в любой стране, хотя зачастую правители этого не понимают. Они сами и их мысли, их устремления! За это в конечном счете идет война!

Кстати, именно поэтому и обучают вас, говорил Иван, и трудиться и воевать. Вам самим решать, будете ли вы держать в руках оружие, возьмете в них кузнечный молот или будете таскать смыку меж древесных корней, возделывая землю. Но в любом случае вам необходимо научиться уважать любой труд, будь он ратный или какой-либо иной. Уважать работящего соседа, чем бы он ни занимался! Тогда, держа в руках оружие, вы не будете надуваться спесью, завидев перед собой обычного пахаря с сохой. И не будете бездумно бросать в бой неподготовленных мужей, ссылаясь на то, что бабы детей еще нарожают. А будучи земледельцем или ремесленником, вы не будете экономить на воинах, потому что от этого будет зависеть ваша защита… Когда же придет сильный враг – встанете все вместе на защиту родного дома, а не сбежите в леса, оставив соседей на растерзание!

Да, иногда умнее отступить в какую-нибудь глушь и переждать там военные невзгоды. Не надо забывать, что войны зачастую задумываются правителями, а отдуваться приходится простому народу, которому они совершенно не нужны. Оборонять чуждое им люди не будут, в таком случае им легче покориться новому завоевателю, если тот, конечно, не ведет войну на полное уничтожение. По-разному бывает… Но в любом случае бросать соседа нельзя. Невзгоды приходят и уходят, а жить вам вместе. Кроме того, в конечном счете победит тот, кто лучше сохранит свои силы, а потом ими грамотно распорядится. Войны одним сражением не заканчиваются!

Во всех таких разговорах было важно то, что при всем своем авторитете среди ветлужцев Иван никогда не пытался говорить с ребятами с позиции старшего. Это было очень необычно для воспитанников школы. Что они видели до этого? Что взрослым мужам «невместно» сидеть за одним столом с такими малолетками, как они, что до поры до времени многим недорослям заказан путь в мужскую половину дома. Такое практиковалось в основном в отяцких семьях, но и в переяславских патриархат повсюду диктовал свои условия.

Было ли это плохо? Вряд ли, просто дань старым традициям родового строя…

Однако беседа на равных со зрелым воином со стороны была для подростков заказана по одной веской причине: это было просто невозможно! А уж задушевный разговор с человеком, к которому с пиететом относились все взрослые родичи, был для них поначалу шоком.

Однако к хорошему быстро привыкаешь, так что если на первых порах на редкие вечерние посиделки приходили одни переяславские мальчишки, то уже в начале весны с молчаливого согласия родителей туда стало подтягиваться молодое отяцкое поколение и даже некоторые девчата. Чучело Масленицы сожгли, катание с горок на ветлужский лед ушло в прошлое вместе с подтаявшим и превратившимся в густой кисель снегом, а до веснянок[39] было еще далеко. Молодежь же разлучаться не собиралась и всеми правдами и неправдами выкраивала время у домашних дел, чтобы собраться гурьбой у костра. Иногда в круг приходило до тридцати человек, но именно сегодня в первый раз на такое собрание попали черемисские ребята. Видимо, поэтому они решили расстараться и даже не побоялись выставить на всеобщее обозрение взятый «с боя» бражный напиток.

– Выходит, что вы без позволения старших залезли в подклеть, чтобы брагу нацедить? – Иван решил сместить акценты, найдя слабое звено в откровениях своего юного собеседника.

Порыв ветра, взметнувший вверх тонкие веточки берез, услышали все, поскольку на поляне после слов полусотника установилась неловкая звенящая тишина. Занятые лишь спорами да своей удалью, об этой стороне дела молодые авантюристы до сих пор как-то не задумывались. А если и задумывались, то старательно отгоняли мысли на эту тему в самые дальние уголки своего сознания.

Десятки молодых глаз, до этого неотрывно смотревшие на полусотника, сразу же нашли себе другое занятие и стали разглядывать не замечаемые ими до этого золотистые языки костра или кроны берез, сияющие в отблесках света сочной молодой листвой и остатками сережек. Иван никогда не использовал против мальчишек информацию, полученную во время таких посиделок, и они это знали, однако теперь… это был крупный «залет».

– За весь год я ни разу не слышал, чтобы в округе кто-то позарился на чужое добро… Мне что, начинать свои портянки под полати прятать?

– Сглупили мы, Иван Михалыч! Прости нас, неразумных! – нарушил тягостное ответное молчание Мстиша.

Тон его при этом вовсе не был заискивающим. Он как будто уже все решил для себя и теперь винился, поднявшись и склонив свою голову. Полусотник махнул рукой и усадил подростка обратно, вернув его к прерванному занятию: наконечник сломанного копья, по неосмотрительности оставленного булгарцами на прибрежном песке, никак не поддавался усилиям Мстиши. Наконец стружие отделилось, и глава ветлужских мальчишек с облегчением продолжил:

– Все вернем в целости и лекарю в ноги поклонимся, дабы тот за свое снадобье обиды на нас не держал. После того как намедни булгарцев прогнали, в нас словно черт вселился. Даже меж собой собачиться начали, а уж черемисы нам такого наговорили, что чуть опять не передрались! Так что не уследил я за ними!

– Перенервничали, значит, на пристани… Из-за чего хоть ругались?

– На Тимку многие ополчились, да так, что он до сих пор свою обиду тешит. Даже сюда не пришел!

– И в чем он провинился?

– Так сразу и не скажешь. По мне, даже в поломанных самострелах он не повинен, а то, что прыгать заставил как козлов… – Командир ветлужских мальчишек помедлил и перевел взгляд на Ексея. – Кольчуги им наши покоя не дают! Пусть сами об этом говорят, а то потом скажут, что я напраслину возводил!

– Давай, парень, говори обо всем невозбранно, – кивнул черемису Иван и пояснил: – Все, что на душе накопилось, и даже когда тебя не спрашивают. У нас тут полная свобода на посиделках, так что мне можно перечить и даже жаловаться на тяжкий школьный труд. Простодушие, как говорится, не порок…

Чернявый четырнадцатилетний мальчишка, вновь завладев вниманием взрослого воина, на этот раз начал свою речь еще более осторожно. С брагой он уже вляпался, и это могло привести к печальным последствиям, что бы там ни говорили переяславские и отяцкие пацаны. Да и за слова, что он вознамерился сейчас сказать в лицо одному из ближников ветлужского воеводы, вполне можно было схлопотать затрещину. И это в самом лучшем случае: стоило кому-нибудь из присутствующих пожаловаться его отцу на столь вольное поведение, порка розгами тоже не исключалась! Однако через некоторое время накопившиеся за два дня обиды все-таки вырвались наружу.

– До их кольчуг нам дела нет. Слухи разные ходят, как они им достались, однако раз эти доспехи им выдал воевода, то так тому и быть. А вот то, что они нас при этом считают ни на что не годными и выставляют перед другими этакими… Как это у вас… О! Скоморохами нас сей отрок показал перед булгарцами. Вот! – Ексей непроизвольно коснулся пальцами щеки и вспыхнул от нахлынувших воспоминаний. – Те нас на обрыв не только пощечинами или тычками в спину провожали! Нам смешки вслед летели! Мы не для того здесь воинскому делу обучаемся, чтобы такое терпеть! Могли бы и дома оную премудрость постигать! Пусть не так, как здесь, но могли!

– И как, по-твоему, поступить следовало? Только учти, что не одни лишь черемисские ребята такое терпели…

– Как? – недоуменно переспросил подросток и еще больше ощерился. – Сразу надо было самострелы к бою изготавливать, а не доводить дело до того, что многие их поломали, слетев с обрыва! Стрелять надо было по этим татям шатучим! Нечего им на этой земле делать! Спасу от них нет!

– Понятно, – кивнул в ответ Иван, не обращая внимания ни на тон Ексея, ни на злобные взгляды, которыми награждали черемисского подростка ветлужские мальчишки. – А подскажи мне, друг любезный, что сделали бы угры, если бы увидели, как ты у них на глазах накладываешь тетиву на самострел?

– Ничего! Мы бы щитами закрылись, что и сделали позже! – вновь с вызовом произнес тот и бросил настороженный взгляд на безмятежного Мстишу, меланхолично ковыряющего сломанным древком копья костер. – Надо было лишь команду вовремя отдать!

– И что, булгарцы на это смотрели бы сквозь пальцы?

– А что, смотрели же потом!

– Угу… – вновь кивнул полусотник. – И подошедшие со мной воины тут вовсе ни при чем, так? А давай спросим твоего командира, что он думает по этому поводу. Мстиша, что скажешь?

– А что тут говорить, Иван Михалыч… Постреляли бы нас, как птах бескрылых, а то и копьями закидали бы! Стояли же впритык к ним! Отойти – приказа не было от Дмитра, а защиту возводить и самострелы целить – никто живым не ушел бы… Не стали бы булгарцы ждать, когда мы тетивы взденем за щитами. В одиночку мы для них вроде мухи навозной были – проще прихлопнуть, нежели ждать, когда она на плошку с едой усядется…

– Да ты просто струсил! – сжимая кулаки, взвился Ексей и в считаные мгновения преодолел разделяющее его и Мстишу расстояние. Видя, что тот не обращает на него никакого внимания, он поддел носком поршня старую, поблекшую хвою и запустил ее в лицо своему противнику. – В круг! На ножах! Или на кулачках, если кишка тонка!

Древко копья в руках Мстиши описало полукруг, разбрызгивая во все стороны ярко-оранжевые искры, и с размаха подсекло Ексея под коленки. Завалившись на спину, тот попытался приподняться, но яркие угли на острие стружия, поднесенные вплотную к глазам, заставили его запрокинуть голову и распластаться на земле. Это его, однако, не успокоило, и через мгновение нога мальчишки уже начала сгибаться, чтобы выбить палку из рук Мстиши.

– Ша! Всем замереть! – на выдохе рявкнул Иван, останавливая его движение на корню. – Всем, я сказал!!! А теперь расселись по местам!

Последние слова были адресованы ветлужским подросткам, которые уже начали разбирать малочисленные черемисские цели, сгрудившиеся с дальней стороны костра. Нехотя драчуны стали успокаиваться и вновь опускаться на проложенные около огня березовые бревна, не сводя тем не менее глаз с потенциального противника. Видя, что Ексей не двигается, Мстиша тоже медленно отступил на свое место, по пути стряхивая с волос и рубахи прошлогодние иголки. Иван кивком головы одобрил его осторожность и повернулся к поверженному подростку, судорожно сжимающему пальцами клочки молодой травы, выдернутой с корнем из рыхлой лесной почвы.

– Не стоит тебе пока с Мстишей связываться. Отец его сызмальства учил, а он воин не из последних будет. Да и разрешение на круг Мстиша сам себе дать не может… Тем более на ножах! А теперь… Теперь рассказывай, отчего у тебя вырос такой зуб на булгарцев? Самого обидели или родичей твоих? Не просто же так ты на окружающих людей кидаешься, будто зверь лютый?

– Они кровью заплатят за свои злодеяния! Нельзя безнаказанно людей умыкать! Мой отец не посмотрит, что кугуз ветлужский ссориться с ними не хочет!.. – Ексей вскочил на ноги и сорвался на крик, перейдя на свой язык и совершенно не обращая внимания, что большинство из присутствующих его не понимают: – Тиде ынде тыглай шолыштмаш огыл, а кечывал кечын агымаш лиеш![40]

Ветлужские мальчишки уже не со злобой, а лишь с недоумением смотрели на бьющегося в истерике черемисского подростка, к которому со всех ног бросились друзья, пытаясь его оттащить подальше от полусотника. Ексей вырывался из их объятий, размахивал руками и пытался что-то доказать, но сила была не на его стороне.

Однако объяснить, о чем кричал их десятник по школе, черемисские пацаны не смогли. В основном из-за того, что многие из них не поняли начала его речи либо просто не успели уловить суть сказанного. И все-таки через несколько минут Ексей вновь стоял перед Иваном, относительно спокойный и сосредоточенный. В глазах его еще плескалось бешенство, однако речь казалась уже вполне связанной.

А поведал он о том самом умыкании девок, про которое Иван уже слышал в свое время от Кокши, который приходился Ексею старшим братом. Около трех лет назад довольно большая деревня недалеко от устья Ветлуги была разграблена невесть откуда пришедшими лихими людьми. Точнее, не сама деревня…

Почти все взрослое население в ней в этот момент отсутствовало, пытаясь возделать под пашню заливной луг, с некоторых пор переставший пугать жителей пятнами болотной жижи, разливающейся на нем до самой середины лета. Мужская половина корчевала кусты и чахлые деревья, заполонившие окраину пойменной луговины. Бабы покрепче впряглись в сохи, не допуская скотину ломать ноги на свежих болотных рытвинах. А остальные, включая подростков, либо правили обжами[41], либо расширяли сточную канаву в сторону небольшого ручейка, едва текущего по направлению к Ветлуге.

«Да… Все абсолютно так же, как и у других народов, живущих своим трудом на земле. – Иван покачал головой, продолжая внимательно слушать сбивчивый рассказ черемисского паренька. – Отличается лишь язык, вера, детали одежды, да и то в мелочах. Иной раз и не разберешь, что за люди трудятся на пашне. Да и сами они не всегда про себя все знают… Тот же Кокша рассказывал, что иногда торговая нужда заносила его в такие глухие селения на Ветлуге, где никто не мог до конца понять местных жителей. Вроде все как у черемисов: одежда, традиции, боги… А вот язык исковеркан так, что воспринимался с трудом. И только потом выяснялось, что в предках у них ходит то ли чудь, то ли пермь, каким-то неведомым образом перемешавшаяся с черемисским населением или ассимилированная им же… А парень ничего, надо им заняться. Пусть горячий без меры, но зато упертый, как многие из нас! Да черемисы почти все такие, уж больно смесь гремучая получилась, когда на финскую кровушку наложилась чья-то южная…»

– И нет бы само селение пограбили, где почти одни старики были! – продолжал между тем Ексей, слегка запинаясь от переполнявших его эмоций. – Так нет же! Не видно оно с реки! А тут мы все сами выставились! Привыкли, что у нас давно никто не разбойничает, потому что те же булгарцы на речных дорогах шалить никому не дают, вот и не скрывались от лихих людей. А те и рады стараться! И хотя мало их с лодьи на берег высыпало, да зато все оружные! Наши мужи похватали, конечно, топоры да вилы, но пара выстрелов с судна самых резвых из них сразу охолонила. Лишь немногие, кто лук при себе имел, сумели чуток пострелять по злодеям, да без успеха! А те прилюдно часть скотины, что мы сюда же вывели откормиться по сочной траве, заарканили да утащили к себе на лодью! Кони даже не стреножены были…

Иван участливо вздохнул, ясно представив перед своими глазами нарисованную пареньком картину, и стал слушать дальше.

– После этого и целиться перестали! Не дать бы им, лиходеям, так свободно нашим добром распоряжаться, да разве кто в сторону своей или соседской буренки стрелу направит? А многие из них в доспехах были, так что… И только потом мы обнаружили отсутствие девок, что на речку за водой пошли. Тайра, сестренка моя, тоже пропала. Погодки мы с ней были… – Мальчишка подавил в себе пытавшийся вырваться всхлип и через силу продолжил: – Лица у всех были чужие, не местные… Хоть и такие же чернявые, как мы, но глаза у многих слишком уж раскосые. Не одо… то есть не удмурты или сербийцы, точно! Скорее булгарцы, поскольку указания на их языке отдавались. Видимо, надоело им порядок на реке держать, мзду за это с нас собирая, решили татьбой заняться! Многие из мужей, кто торговлей себе прибыток наживает, об этом судачили. Говор они в точности не опознали, но все же… И угры эти почти так же нагло себя вели!

– Мало ли татей, говорящих на слышанном тобой языке, по реке шляется, – засомневался Иван. – Вряд ли булгарцы, собирающие дань с этих земель, таким промыслом занялись бы! А уж на угров ты и вовсе напраслину возводишь!

– Вот и кугуз ветлужский нам не поверил! Не может такого быть, говорил он нашим старейшинам! С булгарцами мы в мире, мол, живем, данью сей мир оплачивая! А они своих людей в кулаке держат! Наши посланники на такие речи даже пригрозили отложиться от его кугузства, но тот пообещал воев прислать на кормление, и они поутихли малость… Однако ратников тех мы по сию пору не дождались, да многие из наших и не настаивали, честно говоря. Ведь защитят те от новой напасти или нет, неизвестно, а пропитание на них тратить всяко придется!

«Вот почему кугуз разрешил переяславцам в низовьях осесть… – почти вслух пробурчал полусотник. – Бросовых земель не жалко, а привлечь потом чужеземных воинов к порубежной защите как два пальца кхм… показать. Надо лишь дать им время укорениться на земле, а потом вопрос можно и ребром поставить!.. Или стравить с кем-нибудь!»

– Потому и отдали нас старейшины в обучение, раз уж такая возможность нашему селению представилась! – вновь продолжил Ексей. – Чтобы воинским мастерством мы овладели, а заодно и на голодный год семьям что-нибудь накопили. Ведь вы серебром или железом платите, а за них почти всегда хлебушек купить можно, как бы голодно ни было! Конечно, если бы не заработок на промыслах болотных, то родители наши на это никогда не пошли бы. Рук в страду всегда не хватает! Что уж теперь они будут делать…

– Понятно… – прокашлялся Иван, начиная понимать, к чему могло привести решение воеводы отнять заработок у черемисских подростков. – Пусть не переживают твои родичи! Поговорю я с Трофимом Игнатьичем о том, чтобы вас заработанного не лишали. Он муж горячий, но отходчивый. Но смотрите, если опять драку чинить станете, то… – Неожиданно в голове полусотника словно что-то щелкнуло, и он недоуменно посмотрел на Ексея. – Это ведь три года назад случилось? Когда эти басурмане или как их там… когда они скотину арканами ловили? Да?

Получив от мальчишки подтверждение своих слов в виде частых кивков головой, он звонко ударил тыльной стороной ладони по другой руке и с досадой воскликнул:

– Как же все сходится! Вот незадача…

Иван на секунду запнулся и поднял взгляд, оценивая количество блестящих глаз, с восхищением и надеждой взирающих на него. Ему не хотелось впутывать ребятишек в эту историю, но, сказав «А», надо было говорить и следующую букву. Кроме того, не дети тут перед ним сидят… уже не дети. Чуть-чуть помявшись и уловив нетерпение со всех сторон, полусотник тяжело вздохнул и решился:

– Как раз три года назад булгарского наместника Балуса перевели в Казань… ну в Учель! А до этого он служил в Мардане, на границе с кипчаками! В той провинции народ издавна мешает свою кровь со степняками, вольно или невольно! А уж как они арканом владеют, не мне вам рассказывать, сами всю зиму с ясскими мальчишками провели!

– Так те вои, что напали на нас, могли быть людишками учельского наместника? И я был прав, что булгарцы тати? – бесцеремонно прервал полусотника Ексей, но, неожиданно смутившись от осознания этого нелицеприятного факта, поспешил слегка поправиться: – Можно ли, Иван Михалыч, мне об этом старейшинам рассказать?

– Не спеши! – крякнул Иван, который с самого начала был не рад тому, что вынес свои догадки на всеобщее рассмотрение детских десятков. – Доказательств у меня нет, а без видоков, уверенных в своей правоте, такими обвинениями прилюдно лучше не кидаться. Это мои умозрительные заключения… Я понятно изъясняюсь?

– А если до кугуза донести эти… злоключения? – растерянно добавил подросток, по привычке отбросивший в сторону незнакомые ему слова.

– Не сто́ит, он вполне мог понять, кто стоит за нападением на ваше село, – нехотя выдавил Иван, побоявшись, что Ексей без его объяснений может самостоятельно попытаться искать правду среди жителей пострадавшего черемисского селения. – Однако ссориться с новым наместником ему было явно не с руки, да и не вышло бы из этого ничего путного, так что он специально мог ограничиться лишь жалобами на сих лихих людишек. Мол, сами не поймали, как ни старались, но народ говорит, что шалят с вашей стороны! После этого Балус, если не совсем дурак, мог своих ратников придержать, а на грязные дела определить совсем других лиходеев, потому и… Что, Мстиша?

– Потому и полезли как грибы после дождя разные разбойные людишки окрест нас, – не выдержал тот, до этого без разрешения не вмешивающийся в рассуждения полусотника. – Муромские, новгородские! Так?

– Видимо, так. Может, и набег буртасов его рук дело… – махнул рукой Иван, уже не надеявшийся удержать ребят от определенных выводов, да и не желающий в принципе этого делать. – Ведь прежняя провинция Балуса была сильно богаче, чем нынешняя, а жить все еще хочется на широкую ногу… А с чего можно быстро получить серебро, как не с продажи молодых пленниц и грабежа проходящих мимо судов? Да и волнения на Оке и Волге посеять не мешает, чтобы русские князья и купцы там не слишком себя вольготно чувствовали! И государству на пользу, и в карман прибыток… Эх! Все выходит уж слишком просто! Раз – и решили головоломку, над которой думали целый год!

Полусотник прокашлялся и внимательно оглядел придвинувшихся к нему ближе ветлужских и черемисских ребятишек.

– Сами видите, я от вас даже своих размышлений не скрываю, хотя многие мужи могли бы мне за это попенять… Мол, свои домыслы продает молодому поколению за чистую монету! Возможно, они были бы не так уж и неправы, но!.. Я сам не до конца верю в то, что вам сейчас сказал, поэтому мне нужна ваша помощь! Любые сведения, которые могут пролить свет на это темное дело. Особенно это касается черемисских ребят! Слышишь, Ексей? Поспрашивайте своих родичей о любых, даже самых странных небылицах, гуляющих среди торгового люда, особенно исходящих от тех купцов, кто ходит вниз по Волге-матушке…

Выслушав нестройные возгласы согласия со всех сторон, Иван решил закрепить свой успех и окончательно превратить досужие рассуждения в некую тайну, хоть как-то скрепляющую вечно ссорящихся ребят.

– Мне и воеводе для принятия правильного решения нужна вся информация. Все слухи и домыслы, из которых можно вычленить зерно истины! Иначе любые претензии к булгарцам приведут лишь к тому, что они нас сотрут с лица земли либо превратят в бесправных рабов! Всех нас, находящихся здесь и сейчас. За ними стоят не сотни воинов, как у ветлужского кугуза, а многие тысячи!

– Иван Михалыч! – осторожно вклинился Мстиша. – Когда это жалобы на князей да на их наместников правде дорогу мостили?

– А это зависит от того, кому пожаловаться… Если Балус ныне не в почете, то и видимость закона можно соблюсти. Нам бы союзника среди булгарской знати приобрести… А еще нам нужна разведка в стане противника, иначе так и будем мыкаться в темноте, как слепые кутята!

– А ныне надо их уничтожать, пока они ходят малым числом! – вновь встрял Ексей. – Если бы Тимка не…

– Опять двадцать пять! Эх, Ексеюшка, неугомонная ты душа… Необязательно уничтожать противника, чтобы его победить! Иногда гораздо проще привлечь его на свою сторону или просто не затевать с ним раздор! А насчет Тимки… Я понимаю, что мне тебя за один раз не переубедить, но поверь, что он сделал все, о чем я его просил! А просил я лишь одно – сохранить вам жизни, не встревать в свару! И Тимка проделал это виртуозно, потянув время до того момента, как мы с воеводой смогли подвести к пристани все наши силы! Сам на досуге раскинь мозгами, мог бы ты такое сотворить за столь малый промежуток времени? Если уж кто и был виновен в том, что пришлые вои себе лишнего дозволили и все у нас пошло наперекосяк, так это мы с Трофимом Игнатьичем! Что-то недосмотрели или недодумали… Маловато у нас опыта для таких дел.

– Иван Михалыч, – вновь подал голос Мстиша, – поведай нам, чем дело с булгарцами может закончиться? Все-таки сил с ними справиться у нас нет… Нешто придется под их руку идти? И еще ребята изводятся – что с верхними поселениями будет? Не пограбят их ак-чирмыши в отместку?

– Лодку в верховья Ветлуги мы сразу послали, эстафета пойдет до самой реки Вол. Попрячутся все, и дозорным накажут следить еще зорче, хотя куда уж больше… Но мне кажется, что пока они мстить не будут: два наших судна их до самых острогов провожают, да там и подождут чуток. А возвращаться от кугуза… это же сколько времени надо потерять? Кто за них дань будет собирать? А вот осенью…

– Они, скорее всего, пойдут дальше, вверх по Ветлуге, а потом через Юг переправятся в Молому и на Вятку… – рискнул добавить Ексей, заметив, что полусотник о чем-то задумался. – Под юмским кугузом у меня дальние родичи ходят, так с них тоже булгарцы дань берут.

– И я так думаю. – Иван заинтересованно взглянул на подростка, до этого показывавшего лишь свой горячий нрав, и продолжил: – Они, конечно, могут и другими волоками на Вятку уйти, но этот путь самый накатанный. Да и трудновато им будет на лодьях с такой осадкой в иных, более мелких речушках развернуться. Однако мы в любом случае будем настороже…

– Иван Михалыч, так ляжем мы под булгарцев или нет? – еще раз напомнил Мстиша свой вопрос. – Слухи разные ходили днесь среди мужей наших…

– Под булгарцев? – Иван поморщился, пытаясь как-то уйти от ответа, но все-таки решил сказать правду: – И захотели бы многие, да теперь не у всех получится. По крайней мере, меня и всех воеводских людей они, скорее всего, под нож пустят или повяжут и отправят на полудень… с половцами воевать. А остальных либо разоружат и запишут в холопы, либо завербуют в местное ополчение, предварительно вдоволь поизмывавшись и ограбив. Моих угроз в свою сторону они не простят. А как поступить… Это копа будет решать, но в данном случае каждый волен уйти, дабы не подвергать свои семьи риску. С булгарцами мы не справимся… одной лишь голой силой!

– Да они про нас и думать без смешков не будут! – не смог остановиться Ексей, бередя свои печальные воспоминания.

– Согласен, вспоминать рядовые вои будут не лодьи с нашими бойцами, а именно то, как Тимка выставил вас скоморохами… Но это нам только на руку! Пусть измышляют про нас всякие нелепицы и насмехаются над нашей неуклюжестью! Тогда они не будут относиться к нам серьезно! А мы тем временем сумеем подготовиться к схватке с весьма сильным противником, пусть даже им будет сам булгарский наместник!

Подростки загомонили, наперебой предлагая нанести поражение врагу не до конца застиранными вонючими портками, а также сломанными самострелами, однако не очень радостная бравада была сразу прервана поднятой рукой полусотника.

– А вы… Прекратите на время распри между собой и обучайтесь всему, что вам дают ваши учителя! Наверняка враг придет на нашу землю, и никто в стороне не останется! Да мы и не будем отсиживаться тут! Будут походы, и я думаю, что самые умелые пойдут вместе с взрослыми мужами!

– Как Микулка ходил?

– Чувствую, наговорил вам с три короба мой сын названый… – усмехнулся Иван в ответ на прозвучавший от кого-то вопрос. – Он, конечно, отличился, но вы… Ладно, расскажу поподробнее, хотя далеко не все! Статус у вас будет повыше, чем у него, пойдете с оружием, как новики. Уже пора, как бы мне этого ни хотелось избежать.

– И эти с нами? – Мстиша кивнул на завороженно притихших черемисских ребят, внимательно слушающих перевод Ексея.

– А без них вы не справитесь! Мы им пеняем по поводу незнания нашей речи, а сами? Кто из вас, например, может на их языке хоть одну фразу сказать? То-то же… А идти вам придется в места, где их родичи живут, да и сами они не лыком шиты, те еще хлопцы! Раньше мне говорили, конечно, что черемисы среди всех окрестных племен особым норовом выделяются. Мол, есть в их крови весомая доля южных специй, но такого… Прямо жгучий кавказский характер, как поглядишь на Ексея! Так что берите их под ваше отеческое крыло! Будьте им и папой, и мамой, и старшим братом! Если надо, то отвешивайте им затрещины, а придется, так и титькой кормите… – Иван переждал едкие ухмылки ребят и повернулся в сторону черемисов: – А вы, хлопцы, будете ерепениться или все-таки хотите на свои кольчуги заработать?

– Ну ежели нас будут грудью прикармливать…

Начавшего говорить Ексея неожиданно прервал худощавый паренек, отодвинув того в сторону и встав прямо перед полусотником. Коротко поклонившись, черемис под смешки остальных ребят выставил за своей спиной кулак, заставляя замолчать слишком говорливого соплеменника, и начал с усилием подбирать фразы для своей незамысловатой речи. Затруднения он испытывал, однако не столько из-за плохого знания языка, сколько из-за невозможности подобрать нужные в данную минуту слова.

– Ялтаем меня люди зовут, госп…

– Зови Иваном Михалычем, как все. Не господин я тебе, да и не люблю я это слово.

– Так… Буесть Ексея не всем нам по нраву, но бегло общаться по-вашему может лишь он. Наши… хлопцы, они… мы обещаем, Иван Михалыч, что более ты о раздоре, исходящем от нас, не услышишь. И еще… Благодарствуем за то, что замолвишь перед воеводой слово доброе про нас и нашу работу…

– Добре, Алтай…

Иван по привычке исковеркал имя паренька на свой лад и стал задумчиво переваривать про себя его речь. Вроде бы, заявляя о прекращении разлада между разными группировками ребят, тот никаких условий не выставил, однако… Однако между его словами явно читалось, что если, мол, ты, господин полусотник, не приложишь свои усилия для того, чтобы вернуть нам тяжко заработанные денежки, то не обессудь… Уже не чужие ребята, но еще и не свои. А для общего сплочения нужно время, время и еще раз время! И кровь, пролитая в бою против общего врага, как бы цинично это ни звучало. Лишь бы противник попался по зубам, а еще лучше, если бы оным оказались обычные житейские трудности, а наиболее пострадавшими частями тела являлись ладони в кровавых мозолях. Вот только медлить с этим в нынешних условиях нельзя. Можно лишь попытаться оградить от чрезмерной опасности, взвалив основную тяжесть на себя и взрослых ратников.

– Добре, договорились! В свою очередь я могу пообещать, что любые ваши споры буду лично решать на таком вот собрании. А что касается тебя, Ексей… Мстиша и Тимка мне как сыновья, но не забывай, что с Кокшей мы кровные братья, а значит, и ты мне ближний родич, так что обиды свои не лелей, тебя окружают не чужие люди… Хорошо? Ну тогда все, теперь отпущу вас в поход со спокойным сердцем! Надеюсь, что послезавтра копа одобрит наши решения, так что готовьте выход через пару дней, времени в обрез!

Всеобщий вопль прорезал кроны деревьев и ушел в звездное небо, возвестив бескрайнему миру о чьей-то радости. Даже Ексей слегка оттаял и после несмелых кивков на слова полусотника начал сбивчиво переводить своим друзьям все, что касалось грядущего похода, отчего нестройная толпа черемисских ребят тоже стала напоминать бурлящий котел, распространяющий в разные стороны какое-то нездоровое веселье.

– Иван Михалыч, – смущенно встрепенулся Мстиша. – У меня настоящий выдержанный хмельной мед есть. Честно добытый… Уж если ты побрезгуешь, то, может быть, этим недорослям дать? Не заснут ведь они после всего, что случилось! А брагой травиться…

– Ох, дождетесь, ребятки, воевода вам всыплет, – шутливо возмутился Иван под затихающие взрывы радости и негромкие вздохи облегчения. Однако на этом он не остановился, и шевеление на лесной поляне начало затихать. – А теперь серьезно… Во-первых, насчет этого колдовского зелья, сиречь спирта, который наш лекарь гонит из этой бурды для своих лекарских целей. В больших дозах это яд, как и любой травяной отвар, а в малых… Никого этот напиток из могилы не поднимает, а служит лишь для дезинфекции… ну для того, чтобы тело внутри и снаружи от грязи и микробов очистить.

Полусотник наморщил лоб и начал усиленно вспоминать свои школьные уроки, выслушанные и сразу же забытые невесть сколько лет тому назад.

– Упоминали вам в школе про всякую мелкую живность, которую простым глазом и не разглядишь? Уже хорошо… У нас с вами вода чистая, в отличие от многих городков, в которых нечистоты валят прямо под окна, где они и тухнут. Потом вся эта гадость вымывается в реки, загрязняя по пути еще и питьевые источники. В больших городах воду иной раз невозможно даже глотнуть без того, чтобы животом не маяться. Вот и пьют там многие вино, чтобы спирт, в нем содержащийся, убивал эти микробы и давал спокойно жить, а не сидеть каждые пять минут под кустом!

Чье-то гоготанье вырвалось из ребячьих рядов, но было прервано хлесткой, весомой затрещиной и сердитыми взглядами окружающих.

– Так что не позволяйте, ребятки, дерьму вокруг вас разрастаться, и тогда ваши внуки тоже будут жить в добром здравии и пить чистую родниковую воду. Да и жить лучше компактно, небольшими поселениями, где все друг друга знают и за всякую дрянь под окнами могут накостылять по шее.

А теперь про мед… Это ваше дело, но мне кажется, что вполне можно без этого обойтись! Пробегитесь перед сном в полной выкладке, и всю бессонницу как рукой снимет! Или вы таким образом желаете встать вровень со взрослыми мужами? Они что, после избавления от любой опасности тоже пьют, по-вашему?

– А что?! – вразнобой послышались голоса со всех сторон. – Всяко быват! Вот и днесь отдохнут после трудов ратных… Ну после того, как окончательно проводят булгарцев…

– Хм… отдохнут! Все мои слова о вреде алкоголя, судя по всему, не задержались в ваших юных головушках! Тогда скажу по-другому… Лекарь ведь рассказывал вам про строение тела человеческого, дабы вы понимали, где жилы жизненные проходят?

– Весьма на пользу нам сие учение пошло, – отозвался Мстиша. – Теперь понятно, почему при том или ином ударе…

– Я не про это, – перебил его Иван и поднял руку, призывая окружающих ребят прислушаться. – Про рудные жилы слышали, где кровь течет? Про мозг в голове, которым человек думает?

– И про мозги, и про артерии с венами нам ведомо, – упрямо кивнул глава школьных подростков. – Даже про красные и белые кровяные шарики знаем, хоть и не понимаем в точности, что это. Не сомневайся, Иван Михайлович! Лекарь овцу разделывал и все части тела наглядно показывал, объясняя, где они у человека находятся. Да и мы не первый год на свете живем, нешто животину не потрошили!

– Не первый!.. – согласно ухмыльнулся полусотник и продолжил: – Вот про красные шарики я и хочу рассказать. Они переносят по всему телу кислород… ну часть воздуха, которым вы дышите. Когда же хмельное попадает в кровь, то эти шарики слипаются друг с другом и закупоривают мелкие вены, которые питают ваш мозг. Что с ним происходит от такой голодухи, как считаете?

– Умирает? – несмело предположил кто-то из подростков и тут же возразил сам себе: – Так ведь веселиться хочется!

– Погибает не весь мозг, всего лишь его малая часть, которой не хватает кислорода. Однако поскольку в голове сосредоточена вся наша суть, то даже такая небольшая смерть воспринимается нашим телом очень неодобрительно. Оно сразу же впрыскивает в кровь обезболивающие вещества. Происходит то же самое, что и в бою, когда воина ранят, а он продолжает сражаться и совершенно не обращает внимания на ушибы и порезы, потому что не чувствует боли! И только когда горячка схватки его отпускает, он воспринимает все свои увечья в полной мере!

– И похмелье по утрам…

– Это вопль вашего мозга о том, что ему вчера было больно! Употребляя хмельное, вы впускаете в себя врага! Каждая чаша крепкого меда или другой такой отравы откусывает у вас кусочек разума, ваши мысли, надежды и чаяния, а вы этого можете даже не заметить!

Оглядев примолкнувших мальчишек, полусотник покачал головой и продолжил:

– Конечно, один глоток вас не погубит, но вот привычка получать от него веселье может плохо кончиться. Самое малое, поглупеете и допустите нелепую ошибку в каком-нибудь важном сражении, а будучи ремесленником, плеснете раскаленный металл себе за шиворот. Короче, это ваше дело, будете ли вы свои мозги пропивать! Однако о своих людях воевода позаботился… Что, не слышали? Вы, как я погляжу, из-за разборок промеж себя совсем не в курсе последних вестей? – Завладев вниманием слушателей, Иван хмыкнул в усы и возвысил голос: – Ну так внемлите! Намедни Трофим Игнатьич ввел запрет для своего ближнего окружения на хмельное. С занесением на скрижали нашей Ветлужской Правды! Причин было много, но вчера Алтыш и вовсе отравился из-за своих попыток подсластить вино! Про это хоть знаете?.. Чуете, куда ветер дует и как мы с этим будем бороться? То-то же… Простых воев такой запрет пока не коснулся, однако любое злоупотребление этим делом на службе будет караться беспощадно. Даже намек на запашок после вчерашнего, я уж не говорю про попытки согреться на посту! Сами должны понимать, как к своим бойцам будут относиться постоянно трезвые командиры…

А если серьезно, то после сегодняшних козлиных боданий на берегу и булгарских угроз прийти за податями осенью… Не советую даже при себе держать! Иначе попадете в черные списки, и никакая доблесть вас из них не вычеркнет! Все понятно? Тогда продолжайте отдыхать, а я вас покину, чтобы как следует подумать над новыми известиями и искупаться… на пару с одним очень молодым человеком.

– Последний вопрос, Иван Михалыч…

– Слушаю тебя, Мстиша.

– Зачем мы булгарцам понадобились? Как я слышал, на дань они почему-то не согласились…

– Подумай сам. Начни с того, почему они пока не захватывают тех же черемисов, чтобы насадить свои порядки и веру? Потому что те будут сопротивляться? Так и мы будем… Только ли в нашей малочисленности дело? Есть же и другие мелкие племена, почему именно нам уделили внимание в первую очередь? Что им нужно в наших весях? Что у нас есть такое особенное?

– Железо?

– Это вряд ли, его и у них немало…

– Знания?

– Ближе к истине, хотя Булгария ныне одна из самых сведущих в этом деле стран.

– Знание как железо по-хитрому выплавлять?

– Еще горячее! Их очень заинтересовало, что за шишка выросла на пустом месте! Почему вдруг в их владениях появилась не зависящая от них сила, да еще за такое короткое время! Раздавить нас они всегда смогут, но им было бы куда привлекательнее взять нас со всеми потрохами, выведать все секреты и использовать нашу силу в своих целях! Им нужны мы сами!

– Выходит, в нас самих что-то есть? Какая-то крепкая сердцевина?

– Выходит, так. И я сам не могу понять, что это такое. Но точно знаю, что наша суть каким-то образом замешана на дружбе и любви нескольких человек.

– Тех, кто с тобой пришел?

– Нет, этого было бы слишком мало! Да и делиться на наших и ваших мы давно уже перестали, сам знаешь… Да что я тебе говорю! Будто ты не входишь в число этих людей! И не делай такое удивленное лицо, тебе это не идет… Могу сказать только одно: в скрепляющем нас растворе никогда не пахло деньгами. Они проходят через нас, но оседают совсем в других карманах. А ведь мы находимся у власти! Это выглядит очень странно, но тем не менее позволяет этой самой сердцевине все время расти… Обрастать другими людьми, которые видят, что мы стараемся не для себя! Те же, кому по сердцу звон монет, остаются на обочине и вовсе не стремятся к нам! И лучше бы так и было, иначе они своими мелочными торгашескими повадками такого у нас натворят…

– Все одно будут лезть, как на сладкое!

– Это точно, однако им по рукам дать нетрудно, проблема заключается в другом. В нас самих! При всей своей крепости наша сердцевина вещь очень хрупкая, и ее легко разбить! Завистью, жадностью, мелочностью, даже любовью… Да-да, любовью к себе, дорогому и неповторимому! Так что лишь от вас зависит – сколь долго она в нас продержится. Именно от вас, молодых, которые идут нам на смену. Потому что лишь вы сможете передать эту силу своим детям и внукам!

Одно лишь знаю… Пока она есть, взять нас с потрохами и использовать ее в своих целях попросту невозможно! Если уж я сам не могу подобрать слова, чтобы описать эту суть, то любой завоеватель или обычный купец, желающий на нас заработать, просто не поймет, с чем имеет дело! Ее можно только уничтожить! Вместе с нами! А мы будем этому сопротивляться… Пока мы живы!

Глава 9

Бабьи горести

– Шевели, шевели своими культяпками и посудой не мотай в разные стороны! Смотри, расплескаешь подсоленную воду!

Склонившись над грядкой, Агафья старательно разминала землю между пальцами, краем глаза приглядывая, чтобы заспанная Радка не уклонялась от порученной ей работы: вылавливания семян из плошки и меткого их метания в подготовленные лунки. Та и не думала отлынивать, однако насупленное молчание падчерицы вызывало раздражение и заставляло продолжать выстраданную бессонными ночами нотацию:

– И не пробуй даже руками в грязи ковыряться! Ну не поняла я тебя с этой плошкой, и что? Не в землю же такую воду выливать! Пальцы у тебя чистые, а соль у нас заканчивается… Ну что ты клюешь носом, словно квелая курица!

Радка дернула бровью, но не изменила выверенные, неторопливые движения. Агафья тяжело вздохнула и нерадостно покачала головой, задумываясь над странными вывертами судьбы, занесшей ее сюда, почти на край мира и столкнувшую с этой несносной особой в мужских портках и длинной рубахе почти до щиколоток.

Своих девок она уже вырастила и успешно выдала замуж, поэтому в настоящее время внучка кузнеца была у нее единственной отрадой. Если точнее, то на эту оторву, восседающую сейчас с неприступным видом на корточках прямо посреди огородной грядки, она возлагала вполне определенные надежды. Дочери остались далеко, на Переяславщине, так что в ближайшее время лишь Радка могла позаботиться о ней с должным вниманием: ведь в преклонные годы требуется не только кусок хлеба и глоток воды, но и небольшое участие, выражающееся хотя бы в неравнодушном выслушивании перечня бед и болячек. Однако та ее надежд пока не оправдывала.

Потеряв мужа после одного из половецких набегов, Агафья неожиданно пришла к мысли, что в ее сорок лет она хлебнула степных невзгод более чем достаточно, а сама еще полна сил и здоровья, чтобы хоронить себя заживо. А что другое ей оставалось в приграничной переяславской веси, где мужи в зрелом возрасте были наперечет? Лет через десять она и вовсе стала бы немощной, беззубой старухой, на которую никто и не взглянет, кроме заезжего половецкого удальца. Да и тот в ответ на просительный взгляд лишь отмахнется острой саблей от столь жалкой добычи. Жить приживалкой с дочерьми, выслушивая попреки чужого семейства за отправленный в рот лишний кусок?

Нет уж, решила она, будет еще на ее улице праздник! После чего порыдала в объятиях своих пристроенных детей и отправилась на чужбину, по пути лелея сладкие мысли, что уж там она найдет тихий угол и свою вторую половину, с которой спокойно доживет остаток жизни.

Мужиков на Ветлуге тоже на всех не хватало, однако статная и дородная Агафья все-таки преуспела и в скором времени уже на правах хозяйки распоряжалась в доме кузнеца, старательно воспитывая его взбалмошную внучку, пререкающуюся с ней по любому пустяку. Истины ради стоило признать, что сама она тоже в долгу не оставалась, все еще надеясь перевоспитать Радку по своему образу и подобию, поскольку природа требовала свое… Если точнее, Агафья находилась в таком возрасте, когда своих детей уже не завести, а любовь так и хочется кому-то отдать. Иногда очень настойчиво и вместе с суровым жизненным опытом, не замечая, что молодые в нем совсем не нуждаются, предпочитая постигать окружающий мир собственными синяками и шишками.

– Ну что молчишь, словно воды в рот набрала! – вновь не выдержала Агафья.

– Ты бы, тетка…

– Уж коли матушкой звать не хочешь, так хоть по имени-отчеству зови!

– Ты маму не трогай! А звать я тебя как прежде буду! – разозлилась Радка и ехидно добавила: – Могу бабкой, если на то твое желание есть! Все-таки Любим мне дедом приходится…

– Ну уж… нет!

Агафья даже поджала губы, скептически оценив свое положение среди баб веси после столь нелестного прозвища. Нет, зваться бабушкой для женщины очень почетно, однако с язвительного Радкиного язычка такое название сорвалось бы настолько обидно, что навечно перевело бы ее в категорию беспомощных старух, неспособных справиться со своими повзрослевшими чадами. А просить помощи Любима… как бы не получилось еще хуже.

– Я всю ночь с больным провела, – устало продолжила Радка, на время прекращая их бесконечную войну, – а ты!.. Было бы из-за чего огород городить!

– Так как же я без тебя! – запричитала Агафья, делая вид, что усиленно копается в грядке. – Вдруг не так что сделаю! Вот ты мне говорила, будто семена моркови в соленой воде надо замачивать и сажать особым образом… Я и старалась, тащила эту плошку! Вместе с водой твоей!!

– Не замачивать, а на всхожесть проверять! Когда их много! А с той жалкой горсткой, что ты достала, толку их испытывать?! И так знаем, что все они прошлого года и пойдут в рост, если не пустые изначально! Вымочи в обычной воде и знай себе сажай, пропалывай да все лето за плетнем следи, дабы скотина урожай не потравила!

– Не учи! Не первый год на земле! – обиделась на замечание Агафья, но тут же осторожно добавила: – Однако овощ новый… Может, назему добавим? Николай нашим мужам сказывал, что его с торфом надо мешать и…

– Какой новый? Морковь и морковь, только не белая, а красная и большая! А все такие корнеплоды навоз не любят!

– Про что ты, девонька?

– Про что, про что… Про морковь и свеклу! Их так дядя Слава называет.

– Цвеклу, говоришь… – Агафья хитро подобралась и наконец задала вопрос, ради которого она и вытащила Радку на маленький огород, разбитый почти за самой оградой веси: – Не пойму я, зачем она вашему лекарю понадобилась? Ботва и ботва, никакой пользы… Разве что в окрошку эти листья с черешками порезать либо знахарке на снадобья отнести! По-другому мы ее в дело и не пускали никогда!

– Так дело не в листьях, а в корнях! – снизошла до объяснения Радка, прекрасно понимая, что проявленное собеседницей недоумение лишь способ чего-нибудь выведать.

– Ну да, ну да… – задумалась Агафья, вспоминая образы небольших клубней, невесть как занесенных на огороды Переяславщины. – Отварить можно, да вкус какой-то горьковатый получается… Репа и та вкуснее.

– У нас была не свекла, а недоразумение! Так дядя Слава и сказал! То ли дикорастущая, то ли выродилась… Он зимой из Мурома привез целый мешок новой и даже семена на посадку! Говорил, что она там давно известна.

– И в чем отличие?

– Ну… она больше и краснее! Вкус другой! Нужно еще, конечно, поискать в других городах и весях, но пока и такая сойдет, теперь дело за селекцией.

– Опять новые словечки вставляешь!

– Помнишь, как наш лекарь с оратаями в прошлом году языками сцепился? Когда требовал, чтобы они дали ему право выкупать у них самые лучшие овощи и зерно? И как они сопротивлялись, не желая, чтобы кто-то копался в их закромах?

– Да они сами выстроились в очередь к нему после той цены, что он назначил первому из них! – отмахнулась Агафья. – Ты мне скажи, какой ему с этого прок?

– Дядя Слава будет выращивать на семена понравившиеся ему корнеплоды, а через несколько лет отбора раздаст их обратно. Ну… или продаст! Вот это и есть селекция!

– А бабы у колодца говорят, что он серебряную гривну посулил тому, у кого в конце года самая сладкая цвекла созреет. Теперь все как с цепи сорвались… Даже я сюда с луговины земли принесла, после того как семена достала! Только вот есть у меня соображение, что при такой цене он свои расходы и за сотню лет не оправдает. Не скажешь ли ты ему, девонька, что я могу его серебро гораздо выгоднее пристроить?

– У-у-у, как все запущено. – Радка подняла глаза к небу и неслышно пробормотала: – Эх, дед Любим, не было еще в нашем роду тех, кто золотого тельца во главу угла ставил…

Агафья, услышав ворчание «внучки», не выдержала и решила применить самые убойные, на ее взгляд, доводы:

– Посмотрю я, какой ты станешь бессребреницей, когда семью заведешь и на своем горбу ее потащишь! Кстати, не пора ли мне начать женихов тебе подыскивать?.. Что сразу притихла бессловесной овцой? Отвечать будешь? Ну?!

– Баранки гну… – еще более тихо возразила Радка и уже в полный голос добавила: – Знаешь, какой борщ дядя Слава сварганил в русской печке? Пальчики оближешь! А без свеклы это… Как пустая похлебка, вот!

– Вот оно что, – покачала головой Агафья, втихомолку радуясь хотя бы таким крохам информации. – Слыхала я об этом… А как варить, выспросишь? Если вновь купцы пожалуют, то любая лишняя куна помехой не будет! А если тебя через год-два замуж выдавать, то…

– Да хватит уже! – вспыхнула Радка, вскочив с земли и притопнув от злости ногой. – Наелась твоих угроз!.. А рецепты разных кушаний наши девки уже набирают для особой поварской книги! Там и про готовку будет писаться, и про лекарское дело.

– А для чего? Дабы сначала людишки вашу ядь попробовали, а после того, как животами маяться начнут, из той же писанины узнали, к кому идти лечиться? – наигранно всплеснула руками Агафья, однако спустя несколько секунд глубокой задумчивости вполне резонно добавила: – И много он на этом заработает?

– Ну ты и… Только об этом и думаешь! Много, но только не на этом! И не только он, а и все мы! Разве что ты ничего не поимеешь, раз из общины собралась выделяться! А твой постоялый двор, между прочим, вся весь помогала строить!

– Ох, девка, насмешила ты меня!.. – гулко засмеялась Агафья, придерживая руками сотрясающуюся грудь и совсем не удивляясь, что собеседница резко сменила тему разговора. В женском общении, как известно, властвует не логика, а непробиваемые аргументы эмоций, однако Радка в ее глазах еще пока не умела осознанно пользоваться этим грозным оружием, поэтому ее беззубые ответные нападки можно было принимать довольно снисходительно. – Мы же его с Любимом выкупим, так что люди внакладе не останутся! Сама посуди, зачем старосте всякой мелочью заниматься? Никаких глаз за всем уследить не хватит! Вот и воевода то же самое сказал… Да и не выйдем мы с Любимом по сути из общины: будем жить по тому же покону и платить за то, что работаем на ее земле. Разве что голоса у нас не будет, так у меня и не было его никогда, в отличие от разных Фросек, а к мнению твоего деда люди и так прислушиваются! Кузнец как-никак!

Агафья еще раз довольно улыбнулась и горделиво вздернула нос. Дела у них с Любимом шли на диво: после торга серебряные монетки в ее мошне лежали хоть и небольшим, но тугим и плотным комочком. Да и сам кузнец то и дело пополнял ее заначку, прилично зарабатывая в новых мастерских ветлужцев. А после того, как к нему намедни заявились представители верви во главе со старостой и предложили стать судьей…

Даже не так! Стать одним из главных судей, которые избираются на всю жизнь и которым сам Трофим Игнатьич не указ! А будут они разбирать распри между общинами или властями. Что копа? Она может рассудить лишь мелкие тяжбы среди общинников да наказать виновных в каком-нибудь злодеянии. А если дело коснется раздряги между родами или грызни сильных мира сего? Или уж вовсе не разрешимых вопросов – как жить дальше?

Да мужи только глотку сорвут, а решения не примут, даже если у них перед глазами будет весь свод законов! Уж в этом Агафья была уверена, как и в том, что после избрания Любима все должно наладиться. При этом она напрочь забывала, что раньше придерживалась совсем другого мнения.

Спорные вопросы в общине всегда решали старейшины, но теперь, после отяцких размолвок и укрепления ветлужской дружины, никто не мог поручиться, что слова умудренных стариков остальными мужами будут восприниматься всерьез. Да еще малолетки вроде Радки, начав приносить домой прибыток, научились огрызаться…

А поди попробуй, выпори их розгами! Возможно, наказание и пойдет на пользу, да и новая кожа на заднице сама собой нарастет, но кто во время ее заживления будет вместо них работать на болотных приисках? А бабы говорят, что кое-кто из несносных мальчишек даже дома стал носить боевой нож! С одной стороны, лестно, когда твой отпрыск становится похож на настоящего мужчину, с другой – как на такого повысить голос и отправить чистить хлев? Как отлупить веником за леность, а?

Такие доводы еще раз убеждали ее, что могущество копы всегда будет простираться лишь до определенного предела, до воеводских слов «будь по-моему»! Как, собственно, и было на Переяславщине, когда к ним в вервь заезжал какой-нибудь княжий человек и без всяких поводов вставал на кормление. Или взять тот случай, когда по велению Мономаха собирали со всей Переяславщины тягловую силу для восполнения падежа боевых коней. И вроде бы поход на половцев был вполне богоугодным делом, но как без скотины пахать и сеять?!

Так что хотя общинники и были вольными людьми, отягощенными на прежнем месте жительства лишь воинской повинностью, но пересилить некоторые излишние требования своих правителей они не могли. И дело было даже не в том, что мало кто из местных мог трактовать своды Русской Правды. Агафья не очень понимала, что вообще можно противопоставить одоспешенным воинам, взирающим на тебя исподлобья! Да хотя бы одному, если это сам воевода!

Недавно она как раз и высказала Любиму свою точку зрения на все их бессмысленные сходки, которые по сути ничего не решают. После таких доводов даже ему пришлось с ней согласиться, хотя вначале кузнец и пытался весьма вяло возражать. Мол, все теперь зависит от общего собрания, только вот на него созываются не все подряд, а лишь выборные от селений, потому что иначе при разрастании общины копа будет похожа на стихийный торг, где главенствуют самые крикливые. Зато голоса для такого выбора получают лишь те, у кого в семье не менее пяти детей или они получили звание мастера…

Насчет этих условий Агафья была прекрасно осведомлена и даже согласна с ними, особенно с учетом того, что солидный статус Любима приносил не только этот самый голос, но и весомую прибавку в мошну. Да и второе требование про детишек не вызывало у нее отторжения, тем более оно не было таким уж невыполнимым – после повсеместной установки русских печей в домах жителей общины и постоянного обхода малолеток лекарем младенцы не в пример лучше перенесли эту зиму. Даже народившиеся в последнее время крохи почти все выжили, так что пятеро отпрысков в семье вскоре редкостью уже не будет.

Однако Любим забывал об одном важном обстоятельстве: воины после трех лет службы получали право голоса в любом случае, а уж ратникам нынешней дружины по вполне понятным соображениям предоставили такую привилегию сразу. Это она и напомнила своему благоверному, весьма едко пройдясь по провалам в его памяти. Любим только крякнул на такие слова и вновь забормотал какую-то ерунду про глупую бабу и про то, что теперь выборные мастеровые, земледельцы и воины должны быть единодушны в своем мнении, иначе копа решения принять не может.

Как будто это не приведет к еще большей говорильне?! Кроме того, даже глупая баба способна понять, что голоса ратников всегда пересилят любые другие. Который день мужи друг другу волосья рвут, прикидывая, как уйти из-под удара булгарцев? И хотя решение по этому поводу якобы должно приниматься на копе, Агафья была уверена, что Трофим Игнатьич плюнет на мнение собрания и поступит по-своему.

Вот тут-то и поведал ей Любим, что малый совет при воеводе решил соблюсти какое-никакое равновесие и избрать троих человек от переяславских, отяцких и черемисских людей. В том случае, если люди на общем сходе не смогут договориться или их мнение не совпадет с чаяниями главы ветлужцев, эту троицу попросят рассудить сложившуюся ситуацию. В принципе от них потребуется немного: соблюсти справедливость и подтолкнуть людей к правильному решению, исходя лишь из своей мудрости, жизненного опыта и ветлужских законов. Но уж если они произнесут окончательное слово, то оно будет обязательным даже для воеводы. И никто по идее не должен на это ничего возразить: ведь выбирали судей сообща и именно для этого! Да и древние традиции по сути дела соблюдены: кто они, как не старейшины?

Буквально на днях переяславские мужи путем нехитрого голосования белыми и черными камешками выбрали таким судьей именно Любима. От отяков прошел Пычей, а представителем от черемисов стал Лаймыр. На самом деле деления по родам у ветлужцев не было, и старого кузнеца избрали от Переяславки, а бывшего отяцкого старосту от Сосновки, однако принадлежность их к разным племенам устраивала всех. Да и выбирали их общины самостоятельно, без какого-либо давления со стороны воеводы.

А вот кандидатура от черемисов была прямо предложена малым воеводским советом и вызвала у многих небольшую оторопь. Представители этого народа не только не состояли в ветлужских общинах, но и подчинялись напрямую кугузу. Однако воевода все-таки попросил застолбить место для черемисского представителя на будущее, пусть даже и без решающего голоса. Судьбы этого племени все больше и больше сплетались с жизнями ветлужцев, поэтому он и не хотел обделять его вниманием. Да и как можно было игнорировать народ, господствующий на Ветлуге?

И вот теперь Любим в одной связке с такими людьми… С того памятного разговора Агафья просто лопалась от гордости, стараясь лишний раз сходить на колодец и рассказать бабам, что ее муженек не лыком шит, да и ее саму не стоит списывать со счетов. Однако при всем при этом ее благодушное настроение портила одна небольшая проблема, которую самостоятельно она решить не могла, а попросить помощи, чтобы не быть осмеянной, было почти не у кого. Эта мысль-червоточина постоянно свербела и не давала покоя: как теперь нужно называть ее саму? Судейка или судьиха? Стоило только оплошать, и у колодезных подружек появится невиданная возможность наградить ее обидным прозвищем до конца жизни. По недолгом размышлении она и обратилась с этим вопросом к задумавшейся Радке. Однако той было пока не до этого.

– Да хоть африканским слоном! Есть такой зверь! Ты лучше мне другое скажи… Почему ты считаешь, что именно тебе постоялый двор достанется?

– А кому же еще? – тут же набросилась на нее Агафья, обидевшись на сравнение с каким-то неразумным созданием. – Не сможет никто из желающих дать больше, чем я. Тебе же самой за помощь в готовке около четверти гривны перепало! А меня еще Любим поддержит. Его воевода особо выделяет среди остальных кузнецов: он все-таки у самых истоков стоял, так что ему при дележе выручки особую долю положили! Кстати, этот двор и твое будущее! Вот только на уме у тебя все хихоньки да хахоньки! Ну какой прибыток от твоей школы? Шла бы ко мне в помощницы насовсем, тогда и сва…

– Какой прибыток?! – рассвирепела Радка, которой уже надоело выслушивать намеки про свое замужество. – Знания! Ты вот, к примеру, догадываешься, что из свеклы можно добывать сладкий сахар, а?

– Да я и медом обойдусь, – фыркнула ее собеседница. – Не слишком и хотелось. Да и знания твои… если все девки за ними ринутся, то кто рожать будет?!

– Будут!.. Дядя Слава всегда говорил, что знания девкам нужны в основном лекарские, чтобы они могли семьи и ратников обхаживать. Однако если кому без них невмоготу, то может и дальше учиться, были бы способности… – Радка немного подумала и уже неуверенно продолжила: – Хотя он еще дополняет, что когда-нибудь воевода примет такой закон, что бабу будут оценивать лишь по тому, сколько она детей выкормила да воспитала! А если она кормильцев в старости недосчитается из-за той же войны, то и приплачивать за потерянных будут!

– Скажи на милость, платить кому-то непонятно за что! С ума твой лекарь сходит, вот что я тебе скажу! Сколь родишь, столь тебе заботы в старости и окажут… – всплеснула руками Агафья, кидая жалостливый взгляд на малолетнюю собеседницу. Однако через несколько мгновений помрачнела и добавила: – Или не окажут…

– Кстати, ты знаешь, что тот сладкий сахар в Царьграде стоит… ну очень дорого?! – кинулась в наступление Радка, не обращая внимания на состояние Агафьи. – Серебром по своему весу! А то и золотом! И что через пару десятков… что довольно скоро община начнет торговать этим товаром! Вот тебе и знания!

– Ох же ты боже мой! – побледнела та и обратила свой пыл на новую тему: – Что ж ты раньше молчала?! Зачем же я с соседкой семенами поделилась? Может, сходить к ней да сказать, что самой не хватает?

– Лучше за тем, что высадишь, ухаживай как следует. Про гривну серебра тебе бабоньки наплели, но и гривна кун просто так на дороге не валяется! Ой как не валяется! – Радка неожиданно прищурилась и закусила губу, чтобы скрыть обуревавшие ее чувства. – Тем более постоялый двор тебе не светит, я доподлинно знаю…

– Что так? – Агафья подозрительно вгляделась в лицо собеседницы, но, не заметив никаких угрожающих ей признаков, расслабилась. – Брешешь без толку, как всегда… Лучше давай семена высаживай, неча языком молоть пустопорожнее!

– Да разве ты не знаешь? Судьи и их жены лишь на общество работать могут и все содержание от него должны получать. В точности так же, как и советники воеводы вместе с ним самим!

– Как же я дело свое брошу? – недоуменно воззрилась на Радку Агафья. – Я же на этот треклятый постоялый двор столько горбатилась… Я что, должна наработанное чужим людям отдать?

– А вот так! Или мужнина жена, или свое дело! А еще по веси молва идет, что по осени вся община подастся в леса, а селение сожгут! Вместе с твоим двором!

– Караул… – Голос Агафьи задрожал, и она стремительно ринулась мимо Радки, не забыв перед этим, однако, ткнуть ей грязным пальцем на семена и подготовленную грядку. – Караул! Грабят! Любим, слышишь ли?! Ох, грабят нас!

Пристань была заполнена под завязку. Новгородцы уходили домой. Скрип деревянных мостков и грохот бочек перемежался топотом босоногих грузчиков и руганью, которая сопровождает почти любую погрузку. Стихая время от времени, шум снова набирал свою мощь, как только отдавленные пальцы, свежие занозы или неловкость отдельных неуклюжих работников давали о себе знать особо витиеватыми выражениями.

Лишь в одном месте было достаточно свободно и тихо, однако именно его все обходили стороной. Да и немудрено – на крайних мостках тихонько переговаривались между собой воевода и хозяин новгородского ушкуя, птицы высокого полета. Кроме того, проход к ним был загорожен двумя добрыми молодцами, размеры плеч которых позволяли им сдерживать натиск многих недоброжелателей, если бы таковые нашлись.

– …Так что, Трофим Игнатьич, не передумаешь?

– Нет, Костянтин Дмитрич. Малый совет так решил, зачем мне поперек его идти?

– Не властен, значит…

– Властен, боярин, властен. Но нужды не вижу. Если продадим тебе секрет наших домниц, то не будет резона Великому Новгороду с нами торговать! Да и ты… Как бы не уплыла наша тайна в чужие руки.

– Так Завидка у вас остается. Неужто ты мог подумать, что я родного сына…

– Не о том речь ведешь, Костянтин Дмитрич. Отроку твоему мы вреда не причиним, как бы наши с тобой дела ни сложились. Но вот риск того, что твоих людишек или лично тебя принудят поделиться всем что знаете, слишком велик!

– Это да… – нехотя согласился новгородец. – В любом случае, благослови тебя Бог за помощь! За то, что купу[42] мою излишней резой не утяжелил и проволокой поделился. Не хватило бы у меня монет на все, не рассчитывал я тут расторговаться, хотя Захарий и поведал мне о вашем железе… Так что чувствую себя, словно в закупы продался!

– Не бери в голову, боярин! Слову твоему вера великая, да и нам выгоднее твой ушкуй до краев загрузить, чтобы ты не гонял его в свои края с малым прибытком. Кроме того, реза, мной выпрошенная, не такой уж и простой будет… Поди, рядом с Новгородом непросто будет землицу с доброй глиной найти да дело кирпичное наладить?

– Найду, не сомневайся! Ваяют мастера соборы каменные, значит, и плинфу им есть из чего делать!

– Вот в нее весь отмеренный нам доход по слову нашего мастера и вложишь. Сам рассудишь, где там твоя половина, а где наша…

– Как договаривались! От меня умелый работный люд, защита от притеснений всяческих, да и сами продажи тоже на моей шее, а от тебя лишь знания и начальные вложения, – повторил уже не раз обсужденное новгородец, но тут же бросил настороженный взгляд на двух мальчишек лет пятнадцати, скромно пристроившихся около ушкуя. – Но не молоды ли посланники ваши? Может, лучше умудренных годами мастеров отправить?

– Степенных нам не надо! Они пошевеливаются не торопясь, а у нас трубы горят и планов громадье! – Заметив озадаченное лицо собеседника, Трофим озабоченно крякнул и пояснил свою фразу: – Вот, нахватался от некоторых людишек словечек невнятных, теперь сами из меня лезут!.. Не печалься про мальцов, то разумные хлопцы, одних из самых способных подмастерьев Вышатка с Фомой отдали. А который за старшего – мертвого из могилы поднимет, а работать заставит… Вот только помощников им надо найти того же возраста.

– Другие под них и не пойдут!

Новгородский купец согласно кивнул и задумался. Его смущала не столько молодость ветлужских мастеров, сколько новое поле для их деятельности. Сам он не раз страдал, когда пытался начать новое дело, не выяснив всю его подноготную или не взяв на заметку всех, кто мог ему в этом помешать. Даже косвенная помеха могла быть причиной неудачи или краха всех усилий.

На этот раз вспомнился торговый поход на Варяжское море, о котором он вчера за фляжкой доброго меда совершенно не к месту поведал воеводе. Тогда ему поблазились цены на меха у саксов, и он решил попытать счастья, пройдя в их земли через бодричей. Кому он помешал, так и осталось невыясненным, но одну из его лодей с пушной рухлядью просто сожгли. Готландские купцы, остановившиеся неподалеку, списали это на столкновения между язычниками и христианами, якобы произошедшие неподалеку от крепости Любице, где они и ночевали. Мол, перепутали его с кем-то. Однако «шальные» зажигательные стрелы, прицельно упавшие на его караван, наводили совсем на другие мысли.

Больше он к ваграм, самому северо-западному племени, входящему в ободритский союз, не совался. Помимо воспоминаний о своих убытках, были и другие, более веские причины такого поведения. Постоянные столкновения бодричей с саксами отбивали всякое желание испытывать свою удачу в этих землях, поэтому не только он, но и многие новгородские купцы предпочитали ходить лишь в спокойный Готланд, где у них было выстроено солидное подворье и даже храм.

Ветлужский же воевода торговцем не был, поэтому о возможных опасностях совместного дела его стоило предупредить, иначе они могли нарваться на небольшие неприятности, которые испортили бы если не все, то многое. Новгородский купец для приличия помялся и решил поделиться своими сомнениями:

– Для моей мошны риска в этом деле почти нет. Лишь репутацию свою на кон поставлю, когда работнички станут эти самые печи класть, но и тут все от найденных мною людишек будет зависеть. Другое меня гнетет… Почему бы просто не продавать эту плинфу каменщикам, дабы и их в обиду не ввергать, как гончаров, у многих из которых мы кусок хлеба отнимем? Наши мастера до смуты падки… И еще я в толк не возьму, зачем вам такая головная боль за тридевять земель? Пока цену не ломите, возить к нам свои железные поделки гораздо выгоднее будет!

– Начну с последнего… С извозом посуды и прочей мелочовки ты и сам с Захарием справишься, а кирпич в такие дали не потащишь, его на месте лепить надо. Что касается каменщиков новгородских, то под кладку наших печей выделяй им товар невозбранно, однако по первому времени пусть мои хлопцы их проверяют и клеймо ветлужское ставят. А уж потом сам решишь, как дальше быть. Ты пойми, Костянтин Дмитрич, ныне нам не только монеты нужны, но и слава добрая. Серебро, сколь бы его ни было, хоть и понежит руки, но исчезнет из них быстрее, чем вода уйдет в сухой песок… А ветлужские печи люди добрым словом поминать будут! Сам же оценил, когда ночь выдалась промозглой! А уж зимой на саму печь залезешь старые косточки погреть… лепота!

– Так-то оно так, Трофим Игнатьич, однако…

– Эти людишки потом три раза подумают, прежде чем на новгородском вече против нас кричать! Ты уж поверь мне, боярин, что любое княжество сильно не только торговлей и своими промыслами, но и тем, что про него другие люди думают! Не веришь? Меня тоже долго убеждали, скажу тогда по-другому… Нам признание нужно! Поведай, кричали на торгу новгородцы из людишек Захария, что ветлужцы к себе поселенцев призывают?

– Было дело…

– А много ли народу на наши условия пошло?

– Вроде бы к Захарию Матвеичу несколько семей обращались, да в основном голь перекатная.

– Лишь бы работники были добрые да на руку честные… А купцов в поселенцы мы и не заказывали! Сами с усами! Да и негде мне своих воев закалять, кроме как в торговых походах, – сбился на пафос Трофим, но спохватился и продолжил: – Так вот, если пойдет про нас добрая слава, то вам никаких лодей не хватит под бегущий сюда народец! Когда Захарий, кстати, собирается меня навестить?

– Седмицы через три жди.

– Добре… – Неожиданно воевода отвлекся на раздавшийся поодаль гомон и повернулся к охранникам: – Что там у тебя, Свара? С Илюшей берег не поделили или дело ко мне у кого?

– Жинка Любима тебя домогается, Трофим Игнатьич. Я уж чуть было не исполнил свой давешний наказ, даже бочонок с медом у новгородцев хотел позаимствовать, но…

– Давай ее сюда, время есть!

Могучая охрана, загораживающая проход шагах в двадцати от беседующих, расступилась, и перед глазами воеводы предстала Агафья, зажимающая себе рот обеими руками. Пребывала она в оцепенении, хотя всего лишь пару минут назад пыталась прорваться через дюжего новгородца, сразу же получив от того прозвище самой вздорной и крикливой бабы на Ветлуге. И надо признать, что такое название она заслужила, поскольку производимый ею шум начал перекрывать гам, доносящийся с пристани. Но Агафью не смущала ни грозная стать противостоящего молодца, ни его угрозы заставить замолчать «бешеную кикимору». Даже обещание спихнуть ее в воду, данное под одобрительный шепот Свары, не оказало воздействия на зашедшуюся в гневе женщину.

В результате дюжий охранник не выдержал и смущенно оглянулся, призывая Свару в свидетели, что он старался решить дело миром. Чтобы не доводить дело до крайности, ветлужцу пришлось-таки подняться с мостков (где он расположился не столько охранять своего воеводу, сколько «устанавливать связи с пришлыми людишками») и указать Агафье на стоящую в стороне бочку с медом, покрытую из-за разошедшихся клепок многочисленными сладкими потеками.

Взбалмошная особа и ему попыталась ответить, но интуитивное чувство опасности все-таки напомнило ей об обещании ветлужца когда-нибудь утопить ее в этой емкости. Ровно через миг после этого она застыла соляным столбом, изо всех сил прикрывая себе рот руками, будто не доверяя ему одному держать язык за зубами. Неизвестно сколько бы она так простояла, но в этот момент воевода решил обратить на нее свое внимание. В итоге недоволен остался лишь Свара, которому застывшая статуя приносила чувство эстетического наслаждения.

– Что тебе, Агафья? С Любимом что?

Слова воеводы прорвали еле сдерживаемую плотину. Размазывая слезы по щекам, жена кузнеца поведала о своем горе, щедро перемежая вопли об уже почти сгоревшем постоялом дворе с криками об отнятом имуществе. Чтобы понять, о чем идет речь, Трофиму понадобилась целая минута, и лишь после этого он уловил знаки моргающего во все глаза Свары. Устало кивнув, воевода участливо пододвинул заплаканную особу ближе к главе воинской школы и проникновенно начал:

– Помогу я твоему горю, Агафьюшка. Любим… Его уже выбрали, и ничего с этим поделать нельзя, да и немолодой он уже, так?

– Так…

– А ты баба еще горячая, в теле. Может, тебе другую пару найти, а? Мы поможем! Тогда и вопрос с постоялым двором решится!

– Ну… – Агафья подбоченилась и недоуменно огляделась в поисках нового суженого, плотоядно облизнувшись аж на самого воеводу. – И кого же?

– Кого, Свара? Ах да… Тебе же Фаддей двор ставил?

– Так он старшина у плотников. Кто, если не он?

– Во! Старшина! Тоже не последний человек! И новый он же поставит, лучше прежнего! Пойдешь за него второй женой? При удаче и первой станешь, когда та его взашей погонит!

– Да ты что, воевода?! Да этот кобель мне спать по ночам не даст!

– А ты откуда об этом ведаешь? Ах, говорят, хм… Зато все другие проблемы решатся! Свара! А отведи-ка ты эту бабу к нему и проследи, чтобы тот озаботился по осени новым постоялым двором, а также…

Вырвавшись из цепкого захвата главы воинской школы, Агафья издала нечленораздельный вопль и шустро полезла вверх по склону, разбрасывая вокруг крики о помощи:

– Караул, грабят! Ох, да не грабят, а насилуют!!!

Обернувшись с вершины невысокого обрыва, она хотела погрозить вниз сжатым в порыве гнева кулаком, но серьезное лицо главы ветлужцев почему-то разубедило ее в том, что над ней неприкрыто издевались.

Чуть погодя после ее исчезновения на горизонте вслед ей все-таки полетели едкие смешки, раздавшиеся со стороны новгородцев и Свары, однако вскоре они затихли, разбившись о стену угрюмости, исходящую от неожиданно помрачневшего воеводы.

– Что ж ты, Трофим Игнатьич, сам не смеешься своей шутке? Или есть горькая доля правды в том, что она тут вещала?

– Именно так, Костянтин Дмитрич, – через силу усмехнулся тот. – И жечь будем, и волю своих же людей притеснять… ну тех, которые во власть идут. Поначалу я тоже смеялся, но она не первая, кто подходит с такими вопросами.

– Погоди, не понял… Выходит, что все преданные тебе люди должны всего имущества лишаться? – недоверчиво произнес новгородский купец. – И какая у них после этого в тебя вера будет?

– Кузнец не ко мне во власть идет, а в общину, но таки да. Однако не имущества его лишат, а торговлей и промыслами на себя запретят заниматься. Зато ради общества хоть кол на голове теши, коли прок от этого будет, да и оплатой не обделят.

– А твои людишки, стало быть…

– А вот моих еще сильнее притеснят: не только им, но и их детям жить лишь на довольствие от моих щедрот придется, хотя и немалое оно. Власть у них будет большая: могут даже от моего имени карать и миловать при необходимости. Правда, и отвечать за свои грехи будут гораздо страшнее, чем обычные мужи. Причем всем в обязанность вменяется об их неправедных поступках докладывать мне под страхом смерти. Так что согласившихся на это ближников пока могу лишь по пальцам одной руки пересчитать…

– То есть не на кормление будешь им отдавать уделы, как издавна повелось? Так кто же тогда в тех местах народец защитит от притеснений и рассудит их дрязги? Кто в своем уме станет о таких людишках заботиться, если никакого проку для мошны ему не будет? Как ты будешь подати собирать?

– Зато никто по углам эти уделы не растащит! Да и подати я не с сохи получаю, а в основном с мастерских новых и торговых дел! – Воевода крякнул и тяжело махнул рукой. – Точно говоришь, ломаем мы наши древние обычаи через колено и сами не знаем до конца, верно ли творим. А как по-другому? Мне даже себя ограничить пришлось, иначе лет через пять найдется какая-нибудь падкая до власти и богатства тварь и перебьет мою семью ради лакомого кусочка. Я ведь не Рюрикович или царь булгарский, на мое место любой взойти сможет. И дело даже не в родовитости или избранности, а в том, что ныне на защиту моей власти и семьи никто из соседских князей и бояр не встанет! Лишь друзья, коих я могу по пальцам пересчитать!

– А дружина?

– А что она? Пока тебе везет и можешь ее серебром осыпать, ты на коне! А если удача от тебя отвернется? А она отвернется когда-нибудь! У нас чуть ли не война с булгарцами на носу, а может, и ваши ушкуйники пожалуют! Даже если отобьемся, тут-то нас внутренние распри и накроют! А минуют нас первые бедствия и лишения, так придут вторые из-за того, что воеводство вырастет из-за пришлых людишек! Та же дружина пополнится новыми ратниками, и я для них уже не буду тем человеком, с которым они пережили трудные годы! Мне же семья моя дорога, вот и пытаюсь вертеться как уж на сковородке! Чтобы одновременно и в чести быть, и никто не желал на мое место зариться!

– Да… Без глубоких корней и сильного рода тяжко тебе придется.

– Всем ветлужцам тяжко придется по осени! И жечь свои дома, как я уже говорил, скорее всего, тоже будем! За сына своего не беспокойся, его вместе с молодняком постараемся подальше отправить, заодно и присмотрит за ними. Я, кстати, поэтому тебе мастеров из недорослей и выделил. Будут подальше от опасности и между делом опыта общения с Господином Великим Новгородом наберутся.

– Помочь чем-то могу?

– Разве что охотников найдешь булгарцев пощипать, их у вас всегда было в достатке. Однако сразу предупреждай, что ватага пойдет под меня, никаких вольностей я не допущу, хотя с добычей и не обижу. И предупреди меня, если кто-нибудь под шумок сам захочет нас на копье взять! Якун наверняка воду мутит, рассказывая о нашем богатстве…

– Догадываюсь я, кто за ним стоит, но пока не удостоверюсь – не скажу. Да и уверен буду, могу промолчать, связываться с такими себе дороже. Тем не менее смею тебя успокоить, что они еще не весь Новгород! Кроме того, Захарий многим польстившимся на слова Якуна в другое ухо вещает о сотне злющих воинов, свое добро стерегущих! Да и где оно, это богатство, в веси, что ли? Рассказал мне сын, как вы все серебро на зерно спускаете! Верно, оттого и не бедствуете совсем, однако, как я понял, концы с концами приходится с трудом сводить, так?

– Как тебе сказать… Перед тобой одна из наших лодей из похода вернулась. Как ты мыслишь, что ныне эти вои делают?

– После того как булгарцев прогнали? Верно, отдыхают от трудов праведных.

– Как бы не так! Кроме дозорных, почти все к земле припали! Хотя мы уже отсеялись благодаря разным придумкам мастеров наших!

– Добрый хозяин всегда себе дело найдет!..

– То-то и оно! Но каждый раз его оттуда с кровью приходится отрывать! Не хватает у нас людишек, чтобы пока одни землю обихаживают, другие ратились за плоды ее! В этом главная нищета наша! Ни на что не хватает сил и времени!

– Верю, как посмотрю на ваши землянки перекосившиеся… Не в обиду сказал!

– Торопились ставить, – смутился Трофим при упоминании неказистых изб, но почти сразу же ехидно ухмыльнулся: – Зато теперь жечь не жалко! Печи только заранее разобрать надо бы! И людей уговорить пойти на это.

– Не сам решать будешь?

– В этом есть и выгода. Пусть сами свою судьбу определяют, зато потом плакаться будет не на кого. Вот тебя с Юсуфом проводим и соберем всех.

– Стережешься?

– Будем судить да рядить, как с супротивником бороться. Так что лишних ушей нам не надобно, ты меня пойми…

– Не малое дитя! На каждый роток не накинешь платок, как бы я своих людишек ни строжил! Так что скоро покинем вас… О! И впрямь пора, уже кричат! Ну прощай… в конце лета жди от меня весточку! И это… Бог вам в помощь, Трофим!

– Бог нам всем в помощь, Костянтин!

– Э, Агафья! Чего пригорюнилась?

Иван окликнул жену Любима просто так, мимоходом, ничуть не желая встревать с ней в долгий разговор. Идет себе понурая баба и идет, глаза на мокром месте, что не окликнуть да не пошутить? Вдруг удастся настроение ей исправить? На самом деле трепать языком ему было некогда, едва успели с Юсуфом обсудить всю рутину торговых дел, а впереди еще был важный доверительный разговор, ради которого он и привлекал купца к ветлужским делам. Однако погода разгулялась, и они вышли на двор дружинной избы, где подсели за крытый навесом из дранки летний столик. И вот на тебе, зацепился языком за проходящую соседку… Хорошо, что на этот раз она без бадейки была!

За три минуты Агафья вывалила на него весь ворох своих проблем, озадачив и его, и булгарского купца. Юсуф половины не понял, но тоже сидел и поддакивал, хотя не будь рядом полусотника, давно бы послал бабу далеко и надолго. Присмотревшись к его озадаченному виду, Иван вздохнул и решил брать инициативу в свои руки. Иначе булгарец через некоторое время перестанет соображать совсем, а этого ему хотелось бы избежать.

– Не бывает судьих, и судеек тоже не бывает, поняла? Бывают индейки или индюшки, но их лучше подавать в запеченном виде, с клюквенной приправой… Поняла, на что намекаю?

– То в бочку меня, то в печку… – Голос у Агафьи задрожал, а на глаза вновь навернулись недавно высохшие слезы. – За что мне это?

– За то, что мужей отвлекаешь пустяшными своими делами! Иди к Любиму, нешто кому другому за вас выбор делать!

– У-у-у! – Жалобный вой у обиженной женщины получился очень тихий, как и последующие слова. – Помогите! Сначала ограбили, потом… а потом… У-у-у-убивают!

– Господи, женщина! И кто тебя довел до такого состояния, а? – Иван поднялся со своего места и, тяжело вздохнув, подошел к скорчившейся у плетня Агафье. – Ты мне веришь? Кивни головой… Ага! Все будет хорошо, я тебе обещаю! Ну?.. Все, иди домой!

– Точно? – Голос внезапно успокоившейся жены Любима показался Ивану неожиданно твердым и властным. – Точно обещаешь?

– Точно, точно… Ты только ножки не свешивай!

– Ась? Куда это?..

– Не куда, а когда! Когда мне на шею сядешь! Все! Домой! Вон Тимка идет, он тебя проводит…

Агафья неловко отмахнулась от предложения помощи, выпрямилась и нетвердым шагом удалилась вдоль по улице, суетливо наводя кончиком платка порядок на лице. Иван вытер выступивший на лбу пот и кивнул подошедшему подростку:

– Привет молодой гвардии Поветлужья!

– Здорово, дядя Вань!

– Гвардия, случаем, не знает, что с Агафьей происходит? Глубинные причины, так сказать…

– Ну… наверняка с Радкой поругалась! Они ж потом обе переживают и места себе не находят, а все равно цапаются и цапаются, зла на них не хватает!

– А я уж подумал, случилось что! Слушай, Тимыч, – переиначил имя мальчишки в отчество Иван. – Я намедни рассуждал про Вовкины эксперименты и… Ты вроде бы читал много, не завалялось ли у тебя сведений о соляных озерах на Волге? Помню, что они там, но вот где? Убей, не скажу!

– Так чего же не помнить? У нас географичка знаешь какая была? У-у-у! – Заметив напряжение в глазах полусотника, Тимка сразу же «раскололся»: – Эльтонское озеро и Баскунчак. Первое чуть выше Волгограда, но дальше в степи, а второе ниже по течению, зато до реки всего километров пятьдесят. И для добычи оно гораздо лучше: летом почти пересыхает, и соль там можно просто ломать, она чистая как лед! Спросил бы раньше, дядя Вань… Там такие запасы, что хватит до скончания веков! Во все мире таких нет!

– Да я просто не догадался! Кто же знал, что в школе ты был примерным учеником? – рухнул на скамейку Иван, чуть не задев булгарского купца, весьма подозрительно посматривающего в сторону отрока. – Юсуф, давай вернемся к нашим баранам и первому с тобой разговору… Где же все-таки ваши жители соль берут?

– Саксинские купцы привозят. Откуда твой малец знает про…

– Саксин это что?

– Торговый город в низовьях… – выдохнул Юсуф, явно на что-то решившись. – По-вашему – в низовьях Волги. Живут там в основном гузы, но много и моих соплеменников.

– А гузы?

– Гузы, или огузы, это те же туркмены, или турки по-нашему. Например, около Киева часть их осела под именем торков, – вмешался Тимка. – Дядя Слава уже все выяснил и нам в школе рассказал.

– Мальчишка знает больше тебя, – глубокомысленно заметил Юсуф, – хотя и перебивает старших. Откуда такие знания у недоросля?

– Такие учителя, – отмахнулся Иван, дав легкий подзатыльник провинившемуся подростку. – Но знает действительно больше, а значит, и пойдет дальше… если ума хватит. Ты вот что скажи, Юсуф, около этих озер должны быть кипчаки!

– Влияние их огромно даже в Саксине, не то что в степи. На Идели они берут мзду с каждого купеческого судна. Кстати, на одном из этих озер я даже бывал, там очень красиво!

– Там же соль, что в таких местах может расти? И какая может быть красота в пустынном месте?

Юсуф мечтательно закатил глаза и тихо заговорил:

– Там не только пустыня… Сказать тебе, какая в этих местах степь? Пряные смеси пахучих трав, из которых постоянно взлетают маленькие птички. Еле слышно прощебетав, они тут же падают камнем назад! А какое озеро? Огромное, розовое, искрящееся… А когда солнце только встает над степью, оно начинает переливаться всеми цветами радуги. Лучше всего наблюдать за этим с горы, она там одна и имеет очень крутой склон. Если встать на ее вершине и раскрыть руки навстречу полынному ветру, то можно почувствовать себя огромной птицей, парящей над бескрайней степью. Там даже кажется, что земля круглая…

– А она круглая. – Тимка не успел согласиться, как сразу же получил еще один шлепок по затылку от полусотника. – Ой!..

Купец очнулся, оценил горящие глаза собеседников и после ухмылки в их адрес перешел на более приземленный тон:

– Издавна там соль ломают, а часть даже на восход караванами из сотен верблюдов увозят.

– По Шелковому пути? – Иван заметил недоумение булгарца и махнул рукой, перескакивая на другую тему: – Нужно гораздо больше. Но дадут ли нам присосаться к этому источнику жизни?

– Вряд ли… Тебя с товаром даже через Булгар не пропустят, я уж не говорю о трудностях в землях, подчиняющихся законам Дешт-и-Кыпчак[43].

– Хм… люблю невыполнимые задачи. А если мы поставим проволоку в достаточном количестве? Разрешат нам пройти через вашу территорию? Помогут договориться с саксинцами взять столько соли, сколь увезем? Мы даже сами будем и ломать и поднимать к себе по Волге!

– Зачем просить саксинцев о том, чего они дать не могут? Степями вокруг озер владеют кипчаки, как ты сам заметил. Гузы лишь покупают у них товар, точнее, платят за проход по их землям. И тебе степняки не помешают взять соли столько, сколько тебе нужно, лишь бы заплатил хорошо. Но вот выбраться к себе домой… Ты что, хочешь нарушить всю торговлю таким ценным продуктом?

– Хм… об этом я и не подумал. – Полусотник даже прищелкнул пальцами от огорчения. – Могу лишь пообещать, что все пойдет только для внутреннего потребления.

– И как ты собираешься все это вывозить? На веслах?

– Живой силой на канатах вдоль берега. Бурлаками! Потом что-нибудь придумаем, но пока будем скупать у вас невольников, и они будут таскать соль к нам.

– Дядя Вань! – тут же возмутился Тимка, не вняв предыдущим подзатыльникам. – Мы что, будем использовать рабов?

– Нам никто не сможет помешать обращаться с ними как с людьми… Кстати, как ты думаешь, что будет, когда они приведут караваны с солью к нам, в Поветлужье?

– А… Тогда можно специально их там выкупать, чтобы возвращать обратно на родину!

– Как это ни прискорбно, но мы будем выкупать лишь тех мужей, кто будет готов переселиться именно сюда. Готовить им в пути тоже кто-то должен, как и услаждать охрану, так что и под хорошеньких невольниц легенду сочиним… – Иван повернулся к купцу и чуть повысил голос: – Только вот пока об этом никто не должен знать, хорошо? Для всех мы просто будем покупать себе рабочую силу, поскольку своей не хватает.

– Думаю, что о таких делах тебе надо говорить хотя бы с наместником Мардана, небезызвестным тебе Селимом Колыном, – неуверенно покачал головой Юсуф и добавил: – Одна угроза обрушить цену на соль… Без заложников вам на слово никто не поверит!

– Хотелось бы избежать… Кстати, я придумал, как решить одну из проблем, которая зовется монополией булгарских купцов на торговую деятельность! Я говорю о том факте, что торговать в вашем царстве чужаки за редким исключением не могут!

– Это почему? – возмутился Юсуф. – Что у вас, ульчийцев, что у арабов купеческие посады во многих наших крупных городках существуют! Иногда мы даже договариваемся с Русью о свободе торговли друг с другом, но тут речь об ином…

– Что нам возить соль через ваши земли невозможно, так? И поэтому договариваться с наместником будешь ты! Да и всю торговлю мы будет проводить, прикрываясь твоим именем, хотя влиятельные люди конечно же будут знать правду!

– Что?!

– Пусть Селим Колын тоже получает свою долю прибыли, тогда даже мои слова об исключительно внутреннем потреблении можно слегка забыть! Кроме того, у нас есть еще один источник соли, на который всегда можно сослаться при таких продажах…

– Даже так? – взметнулись брови у купца. – И где он?

– Вскоре узнаешь, не спеши. А ныне тебе не про это надо думать, а про сотни лодей соли, Юсуф! Которые ты будешь тягать вверх по течению! С низовьев Волги до нас! И мы за них заплатим! Металлом, тканью, стеклом, что уже пойдут вниз по реке! И все будет проходить через твои руки, а оговоренная часть даже оседать в твоих карманах!

– Карманах… я понял, о чем ты, – кивнул Юсуф, увидев, как собеседник показал ему разрез на портках. – Но это не решит проблему с половцами!

– Да, если они будут драть цены, то это может подорвать всю рентабельность предприятия, – вновь огорчился полусотник и на этот раз даже не стал пояснять смысл своей фразы. – Придется скупать местную знать на корню, пригрозив, что иначе булгарский наместник поможет нам разобраться с нею кардинально, все-таки речь идет о больших барышах…

– Я имею в виду даже не род кипчаков, кочующий в тех землях, а их соседей. Они обязательно будут грабить караваны, и с ними невозможно договориться!

– Почему?

– Стоит кому-нибудь узнать о стоимости замирения чужаков с одним степным родом, как остальные встанут в очередь, дабы и их коснулась эта благодать. – Предупреждая следующий вопрос, Юсуф тут же добавил: – Рядом с озером кочуют не только кипчаки, но и подчиненные им племена гузов, поэтому саксинцам с ними договориться легче.

– Да… Но все-таки что они будут грабить? Кому там нужна соль?

– Нужны люди, которых потом можно продать, их доспехи…

– Хм… Охрану пути от озера до Волги можно подобрать из тех же кипчаков!

– Предадут! Или ты разоришься на них, а потом они все-таки предадут!

– Не тех, поволжских, а других, кто кочует в донских степях! – согласился с доводами купца полусотник. – У нас есть что им предложить, и есть способ соблюсти наши договоренности. Точнее, мы всегда можем нанести ответный удар по их кочевьям в случае предательства. Попробуем договориться!

– А вот у меня может не получиться, – огорченно заметил булгарец. – Не каждого купца пустят к наместнику провинции.

– Мы, кажется, часть товара дали тебе в рассрочку? Пусть доход с него пойдет на взятки приближенным Селима. Вряд ли ты станешь обманывать нас в подсчете, если на кону такой куш! И проволоку мы тоже выделим, пусть и немного. С ней ты сможешь войти к наместнику Мардана без дрожи в коленках. Да еще пожалуешься, что местный правитель мешает нам поставлять ему такой ценный товар, пытаясь подвести нас под себя! – Полусотник на миг задумался и утвердительно кивнул. – Кстати, это может решить нашу основную проблему! Они же наверняка друг друга недолюбливают после того, как их поменяли местами. А Селим тот самый сильный союзник, которого мы давно ищем! Да и слышал я про него много хорошего…

– Мне кажется, что ты уже все решил за меня! – мрачно воззрился на него Юсуф. – Чем дальше, тем больше у меня подозрений, что общение с тобой закончится для меня плохо…

– И такое может быть! – грустно усмехнулся Иван. – Я сам порой не знаю, во что выльются для меня мои поступки. Но решать за тебя я ничего не буду, и не проси!

– А я просил?

– Вот и не проси! Можешь иметь с нами дело на старых условиях, а можешь и на новых! Мне без разницы по большому счету! Но какая бы у нас с тобой комбинация завернулась!.. – мечтательно протянул полусотник и задорно улыбнулся. – Как будто у нас папа из огузов, которые, как я понимаю, держат торговлю в дельте Волги… Это я Тимке намекаю про сына турецкоподданного! Был у нас с ним один общий знакомый по имени Остап. Как он интересно жил! Но закончил действительно плохо…

– Остановись, Иван! – вскинул руки Юсуф. – Иногда я вовсе не понимаю твои речи! В одном ты прав… решать мне.

– Тогда не тяни, у тебя есть пара часов до отплытия, – сразу же успокоился Иван и доверительно наклонился к купцу, перейдя на серьезный лад: – А пока у меня к тебе будет одна просьба. Возьми на свою лодью моего человека. Даже если ты не согласишься на предложение по поводу соли, я очень мечтаю, чтобы он попал хотя бы в Учель. Зовут его Кокшей, он из черемисов, так что бросаться в глаза своей внешностью не будет.

– Не доверяешь мне? Присутствие твоего человека ничем тебе не поможет! – фыркнул купец. – А если он даже что-то вызнает, то стоит мне случайно подтолкнуть его за борт, а тебе сказать, что он почему-то не выплыл…

– Доверяю, Юсуф, как и ты мне! Иначе бы я не разговаривал с тобой так откровенно, выкладывая перед тобой все свои тайны, а ты бы не делился планами на моего человека. Но! Во-первых, он очень хорошо плавает, даже в короткой кольчуге ты его не утопишь! А во-вторых, нам, конечно, не мешало бы выведать все твои хитрости в торговых делах, как и подробности ваших речных путей, но не это его главная задача. Мы хотим знать, кто стоит за нападениями на нашу весь и селения черемисов. Это почти невыполнимо, но иногда косвенные данные помогают решать и более сложные проблемы.

– Мне кажется, что у тебя в… – Юсуф замялся и замолчал.

– В заднице шило? А в голове тараканы? – рассмеялся Иван. – Это точно, и не только! Я просто очень тороплюсь жить. Вот провожу тебя и сразу же уплыву… на свадьбу! А потом еще куда-нибудь… А осенью даже Тимку с ребятами возьму с собой, пусть посмотрят на белый свет, а заодно поучат других, раз такие умные, как ты говоришь!

– Я согласен!

– Что?

– Я согласен на все. Любопытство меня гложет с малолетства, потому я и пошел в купцы. А соляное товарищество поможет мне понять вас лучше. Такое знание наверняка ощутимо скажется на той части прибыли, которая будет оседать в моей мошне!

– Я не сомневаюсь, Юсуф, я не сомневаюсь… Но сначала ты договорись с Селимом, а потом мы поговорим о тех процентах, которые ты хочешь складывать в эту твою мошну! Ну, что на этот раз непонятно?! Проценты? Как они могут быть непонятны, если будут звенеть в твоих карманах?!

Глава 10

А я улыбаюсь, живу и стараюсь…

Тихое шипение донеслось почти из-под самых ног, и тень с серо-черным зигзагом на спине попыталась юркнуть в высокую темно-зеленую траву, окаймляющую берег неширокой в этих местах Люнды. Описав полукруг, сулица блеснула на солнце начищенным наконечником и упала вслед, отделив голову небольшой гадюки от извивающегося туловища.

– Еще бы чуть-чуть, и в воду с обрыва сиганула, зараза такая! – Тимка вытер мгновенно потускневший металл о траву и вздохнул: – Девки потом опять орали бы…

– Они вроде бы уже накупались вволю, – удивился Ялтай, но потом ехидно добавил: – А и поорали бы! А лучше бы голышом из реки полезли мимо нас!

Русская речь черемисского паренька за минувший месяц выправилась, и он уже достаточно бегло разговаривал с переяславскими ребятами, почти не задумываясь над правильными словами и ударениями. Более того, поскольку Тимка для него в последнее время был основным собеседником, во фразах Ялтая проскакивали обороты, совсем не соответствующие языку выходцев с окраины Киевской Руси.

– А вот когда гадюка тяпнет тех, кто в воде работает, тогда и поймешь, почему медсестрички на крик изойдут! – ухмыльнулся Тимка, тут же пояснив свою мысль: – Это же им приходится ранки резать и кровь отсасывать…

– Ага! Того и гляди наглотаются яда и превратятся в таких же гадин подколодных!

– Хм… задатки уже есть! Нас взрослые мужи не слушают, а их боятся. Даже не шевелятся, когда те запрещают! Будто загипнотизированные сидят в лазарете.

– Завороженные?.. Так ты же знаешь, как девок называют за глаза? Вот людишки и опасаются лишний раз свою судьбу за хвост дергать!

Тимка согласно кивнул в ответ и, слегка улыбнувшись своим подспудным мыслям, язвительно прокомментировал слова приятеля:

– Вот что значит вовремя пущенный про них слушок! А вот себя упомянуть в нем мы забыли, поэтому мужики наше мнение и игнорируют!

– Из-за этого двое поныне в лазарете и валяются! Говорили же, что не надо двигаться после укуса, яд по крови быстрее разнесется! Так им и надо…

– Надо не надо… А кому после этого пришлось ворочать тяжелые бревна, а? Вот то-то и оно… Ладно, хорошо хоть, что взрослые мужи пострадали, а не отроки!

– Какая разница! – небрежно махнул рукой Ялтай. – Не столь ядовиты гадюки, как ты считаешь…

– Не скажи! Яд из организма сразу никуда не девается! У детей в будущем даже с почками или печенью может что-то случиться. Понимаешь, про что я?

– Угу, лекарки по вечерам надоели своими беседами хуже горькой редьки! И тут школу устроили! А еще хуже, что по такой жаре приходится ходить в сапогах или плотнее онучи наматывать.

– Да уж, что цвела черемуха, что не цвела, – согласился Тимка и попытался вытереть пот, густо выступивший на лице. Однако сырой от многочисленного употребления рукав не принес должного облегчения, и он ожесточенно закончил свою мысль, смачно сплюнув вязкую слюну на землю: – Все я понимаю! И то, что люди обычно выживают, а опухоль сходит через несколько дней, и то, что змеи мышей истребляют, а те переносят всяческую заразу… Все равно гадюки – твари поганые! Яда у каждой, конечно, не слишком много, однако и его хватает, чтобы испортить жизнь любому! И речку надо было Гадючкой назвать, а не Люндой! Здесь же целое змеиное логово!

Экспедиция, призванная подготовить почву для ухода из-под удара булгарцев, длилась уже месяц, причем основная ее тяжесть легла на подрастающих отроков, в количестве пятидесяти человек отправившихся вверх по Люнде. Ее костяк составили ребята, бывшие на Ветлуге во время столкновения с булгарцами, их лишь разбавили до требуемого количества мало-мальски пригодными для военного дела новичками, основательно перетасовав всех по десяткам.

Мстиша отсутствовал. Он вместе с другими лидерами школы принимал новых отроков, собранных Лаймыром с близлежащих территорий. Именно о них воевода договаривался с новыми родичами, и именно они должны были стать залогом новых отношений между окрестными племенами. Однако этих ребят надо было не просто приютить и заново научить всему, что знали прежние. Их нужно было построить, да так, чтобы больше конфликтов в школьной семье не было. Этим и занялся Мстислав вместе с парочкой своих десятников, получив для этого все необходимые полномочия. Присматривать же за Ексеем, Ялтаем и их буйной командой доверили Тимке, он же и возглавил всех недорослей, вышедших в поход.

С ними были и взрослые в лице Свары и с трудом подходящего под это определение Завидки. Однако присутствовали они не столько ради присмотра за подростками, сколько ради уточнения на месте схемы окрестностей, нарисованной охотниками, а также для подготовки предложений по их защите. После никуда не исчезнувших утренних занятий с отроками глава школы вместе с новгородцем уходили в леса, откуда возвращались лишь на закате. Сил у них оставалось только на то, чтобы повечерять и добраться до еловой постели, поэтому в дела ребят они почти не вмешивались.

К походу также примкнули пятеро крепких мужиков, занявшихся самой тяжелой работой по очистке речного русла, но те жили своей жизнью, даже ночуя где-то на отшибе. Кроме того, следом за передвигающимся вверх по течению Люнды лагерем шли плотники и каменщики, однако их было не видно и не слышно: работы по сооружению укромных убежищ в чаще леса и на островах посреди болот проходили с немалой долей основательности и даже секретности.

Казалось бы, чего проще для местных жителей, чем построить несколько полуземлянок, тем более что многие укромные места были разведаны охотниками достаточно давно? Однако население в Переяславке и Сосновке уже превысило тысячу человек, и, говоря казенным языком, малые формы уже не соответствовали общей массе трудящихся.

Конечно, из-за угрозы прихода булгарцев часть людей готовилась переехать в основанные прошлой осенью остроги, где спешно возводились дома; многие решили податься к отяцким родственникам, надеясь там отсидеться и сказать, что они к ветлужцам никакого отношения не имеют. Но что было делать с остальными? Куда перевозить продукты и скот? Где найти сухие помещения для зерна, которое собирались закупать осенью на случай будущего неурожая?

Кроме того, воевода заявил, что Люнду надо осваивать, ведь еще в прошлом году ветлужский кугуз недвусмысленно дал понять, что это единственная возможность для их расширения. Споров на копе это вызвало массу. Кто-то подозревал владыку черемисов в том, что он разрешил это неспроста, дабы потом сказать, что ничего такого не было, кто-то просто скрипел зубами, представляя брошенные дома и имущество…

Агафья даже не побоялась явиться на мужское собрание, чтобы сообщить, что она никуда не уйдет. Главы семейств сердито посмотрели на нее, на Любима, но вслух недовольства не выразили. Во-первых, перед их глазами стояла Ефросинья, возвышаясь над толпой почти на целую голову, а во-вторых, что было толку ругать бедовую бабу, которая собиралась в одиночку остаться в веси? Не может или не хочет ее муж приструнить, ну и пусть пропадает, дурища!

Сами же они решили все-таки переждать обещанный приход булгарцев где-нибудь подальше от этих мест, тем более что воевода и полусотник объявили во всеуслышание, что не смогут сдержать удар великого соседа, если останутся на месте. Труса никто не праздновал, но и крови вчерашние земледельцы и охотники не хотели. Постановили уйти в леса, а если булгарцы полезут вслед, то бить их уже там, благо опыт имелся, да и полусотник обучал всех именно таким действиям. Приняли решение и тут же пустились в путь, пользуясь передышкой между посевной и сенокосом.

Как обещал кугуз и предупреждали охотники, на всем протяжении Люнды, тянущейся вдоль Ветлуги почти до самого верхнего острога, население практически отсутствовало. По пути попались лишь три полупустые деревеньки с непонятными людьми, кое-как объясняющимися на черемисском языке. Ветлужцев приняли со смирением и даже обрадовались дорогим подаркам, врученным в счет будущего гостеприимства. По слухам, лишь гораздо выше по течению, где правый приток Ветлуги постепенно приближался к пойме Керженца, люди встречались чуть чаще, причем и черемисы и меряне, но в те края никто не собирался переселяться, слишком уж было далеко и хлопотно.

На середине пути сплошная чащоба закончилась, и стали попадаться поляны и низменные луга. И чем дальше, тем яснее проглядывалось раздолье для выпаса скота и новых пашен. Правда, еще долго вдоль правого берега Люнды тянулись сплошные болота, но с точки зрения удобства добычи железной руды это для ветлужцев было совсем неплохо. Кроме того, в округе было множество уникальных озер, кишащих рыбой, а пернатая дичь по их берегам, взмывая в воздух при приближении людей, своими крикливыми возгласами иногда заглушала даже громкий разговор. Однако все перечисленные плюсы в итоге разбавлялись достаточным количеством минусов.

Черемисские ребята говорили, что название реки происходит от слова «илемдэ», что в переводе означает «нежилая, безлюдная». Люнда в полной мере показала некоторые причины этого, начиная от многочисленных змей, встречающихся здесь на каждом шагу, и кончая общей неласковостью прилегающей к ней территории. В это лето, по крайней мере, все пришедшие сюда сполна почувствовали прелести, сопутствующие ее таинственному названию.

Июньское пекло на заросшей густым подлеском и кустарником речке было невыносимым. Но донимала не столько жара, сколько полчища кусающихся тварей, облепляющих людей с головы до ног. Полуденный кошмар с тучами атакующих слепней сменялся вечерним комариным звоном, накрывающим людей с речки и близлежащих болот. Даже дым от вечернего костра уже не отгонял мельтешащие над землей стаи кровососов, и утром все просыпались еще более опухшие, чем в предыдущие сутки, хотя это и казалось невозможным… И так изо дня в день в течение месяца, а ведь работу при этом никто не отменял.

Помимо охраны от случайных недобрых людей и столь же случайных диких зверей, которые пока не рвались подобраться ближе к столь шумной компании, у подростков была еще масса дел. Нужно было вычищать кустарник около реки, помогать взрослым с очисткой русла, а с помощью небольших мохнатых лошадок тянуть и тянуть против течения сложенные на лодках и плотах кирпич и доски.

С наступлением же сенокоса все малые поляны в округе поступили в распоряжение мальчишек, ведь приведенную сюда скотину зимой не оставишь без еды, а тащить в эти места еще и сено… Романтика поблекла, усталость начала расти как снежный ком. И хотя подростков в напутственном слове заранее предупреждали, чтобы они не ждали от похода ничего героического, казалось, еще чуть-чуть, и недовольство прольется наружу. Однако этого не происходило, никто не ворчал, не стонал, и этому была причина.

Всю тяжесть существования для мальчишек скрашивали девять угловатых отроковиц, вокруг которых наседкой вилась основательно подросшая за последнее время, но все еще нескладная Радка. Молодых учениц лекаря в веси было больше. Вячеслав почти всех девиц провел через спецкурс, посвященный основам гигиены и первой помощи, однако столько в походе не требовалось, да и не каждую в такие дебри были готовы отпустить родители. Было ясно, что летнее путешествие пройдет почти без присмотра взрослых, и на хрупкие девичьи плечи помимо лекарских дел, готовки, стирки и штопки порванных рубах и портов, обрушится еще и тяжесть мальчишеского внимания. Поэтому родительское благословение получили далеко не все, хотя девчушкам и обещали немного заплатить.

Однако в данном случае все опасения были напрасными. Это внимание оказалось не столь обременительным и вылилось в совместные вечера около костра и перезвон гитары, которую Тимка мучил, вспоминая уроки полусотника.

Ради справедливости надо признать, что результатом такого времяпрепровождения были осунувшиеся от долгих бдений лица, полноту которых следующим вечером восполняли лишь укусы комаров. И лекарские дела наутро, когда после утомительных посиделок кто-нибудь из мальчишек распарывал себе ногу или ронял на нее бревно.

Зато были веселые подначки над неудачливыми ухажерами, смех, слезы, драки! Точнее, забавные петушиные бои за право сесть ближе и показать себя во всей красе, что тут же пресекалось Тимкиными угрозами отправить обратно домой.

С такой нагрузкой молодые крепкие организмы справлялись, а за остальным внимательно следила Радка, которой, как бы это многим ни казалось странным, матери все-таки доверили своих дочерей того же возраста. Причинами этого, скорее всего, были детали осеннего похода, слухи о которых просочились в дома ветлужцев, а также ее предыдущие злоключения, превратившие скромную, угловатую девчушку в довольно уверенную в себе особу. По крайней мере, порядок среди сверстниц она наводила одним коротким движением руки и брала в нее хворостину только в самом крайнем случае.

Свои же сердечные дела Радка решала у всех на виду самым простым и бесхитростным способом. Когда Тимка заканчивал обходить дозоры и возвращался к сумеречным посиделкам у костра, она клала ему голову на плечо и замирала так на весь вечер. Все знали, что, куда бы тот ни сел, рядом ее место. И лишь когда последние лучи закатного солнца покидали этот мир и гроздья созвездий заполняли редкие клочки неба, проглядывающие из-за макушек высоких елей, она нехотя вставала и шла кормить ежей свеженадоенным козьим молоком.

Да-да, именно ежей, эти колючие зверьки были здесь так же нередки, как и змеи, и ребята вечерами постоянно их ловили, чтобы прикормить на ночь. Неизвестно какими те были охранниками, но взятые с собой собаки от ядовитых тварей не помогали вовсе, так что ночное сопение этих топтунов почему-то вселяло во многих уверенность, что ночевка обойдется без змей, пригревшихся под утро рядом с лежанками.

Тем временем костры сдвигали, на их место стелился лапник, и, кутаясь в овечьи безрукавки и полушубки, ребята укладывались спать, мгновенно проваливаясь в сон под крики ночных птиц и мерное журчание Люнды. Сил на шалости, полуночные рассказы и страшилки уже не оставалось, вставать приходилось с рассветом.

– Тимк, а Тимк… – вновь вернулся к прерванному разговору Ялтай. – А ты не передашь Кионе, чтобы она вечером… э-э-э… отошла со мной поговорить, а?

– Именно вечером, в темноту, когда есть вероятность усесться на камень, с которого еще не сползла какая-нибудь змеюка, да? А если уйти подальше, то можно поймать себе на шею рысь или напороться на волчье логово?

– Э…

– Сам записку пиши, раз мозги напрочь отказали.

– Так я ваши буквицы еле-еле корябаю…

– Вот и учись! А что вам днем мешает поговорить?

– Увидят! Ладно бы вашего, но она же отяцкого рода! Это у вас все просто, а меня родичи прибьют за это… Уж розги-то в любом случае светят!

– Все лишь от тебя зависит. Если люба она тебе, то не обращай внимания на такие препоны! Да и проще все теперь стало, как только воевода с родом Лаймыра породнился. Кроме того, розги в этом деле еще не самое страшное…

– А что тогда?

– Ты видел, за кем Ексей ухлестывает?

– Да, за Ульянкой…

– А чья она сестра?

– Какая разница? Ты же сам только что сказал, что не надо обращать внимания на препоны…

– Какая… – хмыкнул Тимка и выжидающе взглянул на лицо своего нового друга. – Как говорится, надо было чаще общаться! Имя Мстислав тебе ни о чем не говорит? Или Мстиша, если попроще?

Коротко хохотнув, Ялтай от избытка чувств несколько раз ударил наконечником сулицы по траве впереди себя.

– Мм… М-мстиша! И Ексей!! Ох…

Подхваченное узким длинным лезвием, извивающееся змеиное тельце взметнулось в воздух и стало падать на веселящегося подростка. От неожиданности тот наклонился и замер, ожидая неизбежного падения гадюки себе на спину. Тимка опомнился лишь в последний момент и резко провел своим коротким копьем над пригнувшимся Ялтаем. Однако древко пролетело чуть раньше, и ему пришлось ударить своего напарника ногой, отправляя его в полет с невысокого обрыва. Скользнув по руке черемисского паренька, гадюка упала на землю и была тут же рассечена Тимкой напополам, после чего он шагнул ближе к берегу, чтобы выудить виновника переполоха из воды.

– А-а-а!

Послышавшийся из-за спины крик, сопровождаемый мерзким хрустом ломающихся кустов, заставил его обернуться. Шагнув в сторону, Тимка закрутил сулицу вокруг пояса и помог ею разогнавшемуся в его направлении Ексею завершить свой маневр. То, что это произошло уже в воде, с фонтаном брызг и ругательствами Ялтая, на голову которого чуть не попал разогнавшийся соплеменник, дало всем несколько дополнительных секунд на обдумывание ситуации. Прохладная вода сделала свое дело, и на берег Ексей вылез уже присмиревшим. Виновато посмотрев на стоящих перед ним командиров и утирая ручейки, заливающие ему глаза, он лишь нехотя пробурчал:

– Я думал, вы деретесь…

– А пришел-то чего? – набросился на него столь же мокрый Ялтай. – Второго дозорного зачем одного оставил?

– А! Так из лесу наш вой вышел и потребовал кого-то постарше. Свары же и Юся как назло нет, опять шастают по окрестностям!

– Наш вой? – недоуменно переспросил Тимка. – Откуда? Из острога?

– Да не! Наш, черемисский!

– Фу-ты ну-ты!.. – только и смог поддержать товарища Ялтай, видя, как досада расползается на лице Тимки, исполняющего в этом походе роль командира над мальчишками. – Яснее не мог? И что значит вышел? Не вы его заметили?! Почему рожком или свистом знак не подал?

Не дослушав до конца препирательства, Тимка перешел на бег и через несколько минут достиг поляны, где была выставлена школьная стража. Сзади, шлепая мокрой обувкой, с шумом двигались его бывшие собеседники, по ходу дела переругиваясь на своем языке.

Представшая перед ними картина удручала. Помимо упомянутого воина рядом с растерянным дозорным расположились еще двое вымотавшихся до предела ратников и носилки, на которых лежал немолодой мастеровой, выделяющийся среди них странным покроем своей рубахи. Белесые повязки, наложенные прямо поверх его одежды, были испачканы красными пятнами проступившей крови. Узнавание пришло чуть позже.

– Папка!

Ялтай сглотнул тягучую слюну, чуть отвел ветку в сторону и осторожно переступил с ноги на ногу, стараясь не привлечь к себе внимания. Единственным его желанием сейчас было, чтобы все происходящее на поляне поскорее закончилось, так или иначе. Ему претило, когда одни черемисы стреляли в других, но выбирать было не из чего, первая кровь уже пролилась.

Началось все с того, что воины кугуза пришли на лесопилку, строящуюся на реке Вол, и забрали работавших там ветлужцев, чтобы увести их к себе в крепость. Что побудило соплеменников сделать это, Ялтай за короткое время разговора не понял, но уяснил, что клубок событий после этого стал на глазах обрастать новыми неприятными столкновениями.

Сначала за мастеровых вступились люди Вараша, не дав увести своих союзников слишком далеко и не пролив ни одной капли крови. Казалось бы, все еще могло закончиться мирно, но чуть погодя люди кугуза вновь нарушили шаткое равновесие, подойдя к верхнему острогу и попытавшись пленить там Тимкиного отца, вышедшего под охраной, чтобы навестить одну из многочисленных строек.

Во время этого нападения погиб десятник ветлужцев Терлей, прибывший в поселок по какому-то заданию воеводы. Как сказал Тимка, это был самый первый удмурт, поддержавший переяславцев, когда на них напали буртасы. Ценой своей гибели он позволил черемисам из Вольного отбить главу ветлужских мастеровых и спрятать его в лесу, но сам Тимкин отец был ранен стрелой в ногу, и теперь на хвосте у них висела погоня из двадцати с лишним человек, по этим временам достаточно внушительная сила.

И вот теперь его, Ялтая, поставили командовать тремя десятками подростков, которые должны были попытаться удержать взрослых воинов кугуза на месте, между тем как остальные мальчишки во главе с подошедшими черемисами и немногочисленными взрослыми работниками обходили погоню с левого фланга. Почему поставили его, а не Тимку? Тот стоял сейчас в центре поляны и пытался через Ексея договориться с противником. Точнее, пытался отвлечь его внимание от других ребят. И тех, кто залег сейчас на поляне, навострив свои самострелы, и тех, кто шел в обход через трескучие кусты и еловые заросли.

Ялтай коротко вздохнул и безмолвно выругался. Почему он? Почему именно он должен отдать приказ стрелять? Среди подошедших воинов вполне мог быть его дядька, ушедший к кугузу еще лет десять назад и дослужившийся, по слухам, до целого сотника. Мог он отказаться? Мог. Тимка приказал всем несогласным с его решением уходить без всяких последствий для них, все-таки многим пришлось бы сражаться с соплеменниками, а еще все они были столь молоды… Вот только остальным он велел готовиться к смерти.

Никто не попрекнул Тимку тем, что он защищает своего отца, каждый поступил бы точно так же. Кроме того, все почему-то верили, что он и за других встал бы столь же рьяно, отдавать своих соплеменников врагу у ветлужцев было как-то не принято.

Отступать им тоже было нельзя. Погоня, в которую наверняка были включены опытные следопыты, настигла бы всех и растерзала, несмотря на кажущееся численное преимущество воспитанников школы. Что могут противопоставить неопытные мальчишки в бою взрослым воинам? Как могут самострелы помочь ночью в глухом лесу, когда разъяренные ратники ворвутся в ряды школьников и начнут их резать как овец? Так что шанс у них был лишь здесь, на поляне. И Ялтай остался, как и все остальные мальчишки.

Теперь он наблюдал, как Тимка что-то втолковывает подошедшему ратнику про детский лагерь и про то, что, кроме них, тут никого нет. Вот только воин кугуза его не слушал, а недоуменно разглядывал на нем блестящую от солнца кольчугу и закинутую за спину гитару. Именно ее Тимка и взял с собой вместо боевого ножа или сулицы, объясняя всем, что оружие ему не поможет. Однако своим необычным видом он отвлек внимание только одного воина.

Чуть позади предводителя погони, слегка выдвинувшись из-за кустов, стояли два лучника. И они-то как раз, в отличие от своего командира, цепкими настороженными взглядами осматривали поляну и прилегающие заросли. Ялтаю даже показалось, что стрелки его заметили, но чуть погодя он понял, что солнце, бьющее им в лицо, просто заставляет их дольше вглядываться в каждую точку. Да и луки у них были… Нет, не обычные охотничьи, но по сравнению с составными луками, отбитыми ветлужцами у буртасов, это были никуда не годные поделки. Отец ему говорил, что понимающий человек отдал бы за каждый буртасский шедевр полный кольчатый доспех или даже пару боевых выученных коней.

Голоса на поляне зазвучали громче, и Ялтай всмотрелся пристальнее. Ексей, как и следовало ожидать, развернулся и нехотя отправился назад, подгоняемый требовательной командой Тимки, а сам предводитель мальчишеского похода скинул гитару себе на грудь и провел рукой по струнам…

«Все, сейчас начнет звенеть железными жилами на весь лес. По всем прикидкам, наши уже должны обойти их, и любой шум теперь только на пользу пойдет…»

Капли пота неожиданно покатились по лбу и вискам Ялтая, и он почувствовал, что не сможет отдать приказ стрелять, в каждом противнике он видел не врага, а своего дядьку, который нянчился с ним в детстве, водил его в ночное…

Луна убывает, такое бывает!..

Пронзительный Тимкин голос разнесся по поляне и холодным ветерком прошелся по паническим мыслям. Стараясь не привлечь внимания, Ялтай медленным движением отер пот с бровей и оглядел поляну: ему почудилось, что кое-где из высокой травы показались мальчишеские головы. Что это, любопытство или кого-то спугнула змея? Им же сказали, хоть в губы с гадюками целуйтесь, но не вздумайте подниматься, коли жизнь дорога! С другой стороны, стрелять из самострелов можно и лежа, но как из этого положения видеть противника?

Ялтаю показалось, что один из стоящих напротив воинов неожиданно напрягся и поднял лук с наложенной на него стрелой, но новые слова песни вновь разнеслись по лесной опушке и отвлекли излишне зоркого наблюдателя от подозрительного места.

Я иду стричься!

«Пошел волк за шерстью, да пришел стриженым. Так, кажется? Посмотрим… Сколько еще Тимка сможет продержаться?»

Когда Тимка первый раз пел эту песню неведомой Земфиры, то говорил, что переделал некоторые слова, иначе никто из слушателей не смог бы ничего понять. Однако смысл фраз ускользал от Ялтая и поныне, вот только сам ее ритм завораживал и заставлял тихонько подпевать или притоптывать ногой.

«Держись, друже, чем больше ты орешь и гремишь, тем незаметнее будут те, кто пробирается в обход!»

Черемис, стоящий напротив Тимки, удобнее взялся за топорище секиры, с которой наперевес вышел на лесную поляну, и шагнул вперед. Глаза его настороженно шарили по отдаленным кустам, он чуял подвох, но звучащий перед ним задорный голос не позволял ему сосредоточиться и уловить главное.

Неожиданно Ялтай понял, что песня звучит не столько для того, чтобы пошуметь и оглушить противника, который не улавливал ее смысл, но поневоле отвлекался на мелодию, сколько для окружающих мальчишек, вселяя в них веру в свои силы. А также для него самого, показывая, как можно смеяться в лицо врагу. И осознание этого привело к тому, что он успокоился, даже дыхание стало ровным, а самострел перестал скользить в потных ладонях. Вот только вышедшие из леса воины противником для него не были…

И я улыбаюсь! Живу и не старюсь!

Голос Тимки достиг своего пика, а он сам начал разворачиваться назад. То ли для того, чтобы отдать команду, то ли чтобы подать знак, Ялтай не понял. Однако противостоящий ему черемис резко сблизился и расчетливо ударил его по шлему обухом топора, явно желая не повредить кольчугу и не заляпать ее кровью. Тимка рухнул как подкошенный, а мысли Ялтая вместо того, чтобы суматошно взорваться в голове паническими воплями и волнами страха, приобрели неожиданную стройность и четкость.

Все, сделанное сейчас его другом, было направлено на то, чтобы подвести его самого и остальных черемисских мальчишек к тому, что перед ними враг. И заранее обреченная на провал попытка поговорить с участниками погони, и суматошное пение, призванное отвлечь их внимание. Вот только заплаченная за это цена… Да и противостоящие им воины вместо того, чтобы двинуться вперед, замерли и настороженно озирались по сторонам. И было их всего трое, в то время как остальные даже не показались из леса.

«Что же ты хотел, Тимка? Отдать приказ стрелять или просто попрощаться взглядом?.. Будь что будет, подожду, когда на поляне появится хотя бы десяток воинов, как и договаривались! Вот только если они захотят тебя добить…»

Ялтай не успел додумать, что он будет делать, как шагах в двадцати от него кусты раздвинулись и на поляну стремглав вылетела Радка. Разделявшее ее и упавшего Тимку пространство она преодолела за считаные мгновения, перед глазами мелькнула лишь длинная светло-серая рубаха и русая коса, бьющаяся у нее за спиной.

Стрелки противника на опушке напряглись, и Ялтай стал поднимать самострел, приготовившись выстрелить первым, если те хотя бы попытаются что-то сделать. Пространство перед собой он заранее расчистил, и болт должен был улететь вперед, не задев веток.

А потом время замедлилось, и все движения, казалось, стали длиться вечность. Вот Радка нагибается к Тимке и проводит рукой по его лицу, вот ее силуэт размывается и она ускользает от протянутой к ней руки воина, все так же не отходя от точки своего притяжения. Вот ратник, не в силах поймать девчонку, делает к ней шаг и начинает поднимать топор…

Не в силах выдержать того, что должно было последовать за этим, Ялтай резко отвернулся и натолкнулся на хладнокровный взгляд одного из десятников, Прошки, медленно кивающего головой в сторону поляны. Смотри, мол, тебя поставили командовать, а не ушами вертеть!

«А почему не тебя?! Ты ведь у нас в десятниках ходишь и тоже доспехами щеголяешь, как и Тимка!» – молча и зло ощерился Ялтай, но почти сразу же одернул себя и вновь перевел взгляд на Радку. Что толку вопрошать кого бы то ни было, если он и так знал ответ. Хотели черемисские мальчишки самостоятельности – вот и получили ее полной мерой! Только и ответственность пришла вместе с ней!

За считаные мгновения, потраченные Ялтаем на борьбу с самим собой, ситуация на поляне разительно изменилась. Ратник и не думал применять свое оружие против девчонки, он просто переложил секиру в другую руку, чтобы дотянуться до нее. Схватив беззащитную жертву за косу, он резко оторвал ее от поверженного им мальчишки и повернул лицом к веселящимся стрелкам, а сам…

Сам он разглядывал новую добычу, которая стояла между ним и замершими в засаде мальчишками. Сердце Ялтая судорожно дернулось, и комок подкатил к горлу. Во всей своей красе по поляне передвигалась Киона, несмелыми шажками отступая куда-то в сторону. Длинная темно-рыжая коса, которую она прижала к губам, отсвечивала в ярких лучах солнца золотом, и Ялтаю показалось, что взор вражеского ратника был прикован именно к этому блеску. Было понятно, что девчонки выбежали на поляну, совершенно не зная, что тут происходит, и попали, как говорится, как кур в ощип. Ялтай сглотнул и растерянно воззвал ко всем богам.

«Как же так?! Ведь всех девчонок услали с собаками в лес! Ну почему они вернулись?»

Еще когда они готовились к отпору, Тимкин отец всех убедил, что его рана на ноге обработана нормально и сестричек надо отправить как можно дальше от места возможной стычки. А чтобы они сильно не переживали, занять делом, выделив им собак и дав наказ найти Свару с Завидкой. В том, что необученные псы, прежде натасканные лишь на охрану поселения, смогут встать на след, уверенности ни у кого не было. Однако даже мальчишки понимали, что девчонкам лучше оказаться подальше отсюда, а посылать слабые создания в лесную чащу с дикими зверями вовсе без какой-либо защиты было бы перебором.

«Зачем же вы вернулись, Радка! Зачем?! Неужели там, где вы находились, было еще опаснее?»

Между тем еловые ветки на противоположной стороне поляны дрогнули, и на открытое пространство стали выходить ратники, желая своими глазами убедиться, что за добыча попалась их более удачливому товарищу. Двое из них сразу же отделились и направились туда же, откуда выбежали девушки. Предосторожность была совсем не лишней, все-таки основная цель их погони была не достигнута и вполне могла показать зубы, метнув стрелу себе за спину.

Вот только черемисы не догадывались, что таких стрелков может быть несколько десятков, и все они сейчас скрыты высокой травой и солнцем, слепящим яркими лучами глаза преследователей. И что самое главное, эти самые стрелки могли бить из травы, не поднимаясь в полный рост, и их самострелы легко пробивали легкие кожаные доспехи даже на разделяющем противников расстоянии.

Как бы то ни было, враг ошибся. Именно враг! С того самого момента, как Киона вышла на поляну, Ялтай видел перед собой противника, а не своих соплеменников. А те все так же продолжали двигаться по поляне, приминая перед собой высокую траву. Было заметно, что вышедшие им навстречу подростки показались воинам недостойными их внимания, кольчуга на одном из них – всего лишь блажью богатенького молодого ветлужца, а выбежавшие девчонки – удачным завершением похода. Ялтай с облегчением выдохнул.

«Все-таки про самострелы у нас вы до сих пор не знаете! Не захотел Масгут делиться с кугузом рассказом про то, как его воины уходили прочь из Переяславки под прицелом нашего оружия! А я все гадал, почему Тимка у Ексея только деревянный меч оставил за поясом, даже сулицу отняв! Он погоню заманить хотел, а не испугать…»

Между тем отведенные ему на принятие решения мгновения стремительно утекали, времени на раздумья не осталось. Ялтай поймал ритм звучавшей совсем недавно песни, коротко выдохнул и вновь поднял самострел к глазам, ища могучую фигуру черемиса, все еще удерживающего Радку за волосы. Мелькнувшую было мысль, что кто-то может попасть в девчонок, он отбросил как невозможную. Пока звучит мелодия в его голове, все будет хорошо.

«А я улыбаюсь, живу и стараюсь, и волосы целые-э-э-э…»

– Пли!

Глава 11

Проверка временем

Пучком травы Свара аккуратно обтер кровь с ножа и тяжело осел рядом с носилками, пристроившись на прогнившие остатки какого-то бревна.

– Всех добил, чертяка? – тут же последовал вопрос со стороны Николая, подавшегося навстречу усталому главе воинской школы.

– Не знал бы тебя сто лет, засветил бы промеж глаз за слова твои поганые. Нешто можно ратника, крест носящего, таким словом поминать?

– Так об кого нож измарал, воин?

– О тех, кто слово нарушил и тебя, убогого, со света хотел изжить.

– Ты что, серьезно?! – попытался вскочить с носилок Николай, утратив свою невозмутимость. – Пленных порешил?

– Хотел было, дабы не возиться с болезными, – невесело ухмыльнулся горячности своего собеседника глава воинской школы. – Да про тебя вспомнил…

– Нам с черемисами жить!

– И что? Они по любым законам виновны! А вот ты… Ты бы меня поедом ел всю дорогу до острога!

– А то! – успокоенно откинулся назад Николай, осознав, что собеседник над ним просто издевается. – Харчил бы по кусочкам за милую душу, дабы ты не нарушал и без того непростую политическую… э-э-э… сумятицу. Вот только сдается мне, что при других обстоятельствах ты бы и правда прирезал их всех.

– Истинно так, – согласился Свара и совершенно серьезно пояснил: – По заветам предков наших следовало прийти к ним в родные места и взять откупные кровью. А то и вырезать всех, начиная от тележной чеки.

– И это говорит воин Христа!

– Могу и снять на время Крест Животворящий ради столь праведного деяния.

– Так что случилось? – вопросительно поднял бровь Николай, искоса глядя на лезвие в руках Свары.

– Предложил всем полоненным сразу отправиться к праотцам либо…

– Ну? – нетерпеливо заполнил заминку в речи воина кузнец.

– Либо еще чуть-чуть изойти кровью и уматывать подобру-поздорову… А они нас за это в покое оставляют и более на нашем пути не попадаются.

– Вот уж не ожидал от тебя, особенно после того, как Терлей… – Вспомнив недавнюю потерю, Николай на секунду прервался и уточнил: – А сдержат ли они слово?

– Кто их знает… Пока держат, отошли и притихли, – нахмурился Свара. – Изничтожить их всех мы все равно не изничтожим, поскольку воинов у кугуза что снега зимой, а этим черемисам еще несколько раненых явно в обузу будут, не бросят они их тут. Так что даже если они что-нибудь надумают, у нас есть возможность оторваться, недоросли уже лагерь сворачивают.

– Навоевался, значит… И как хлопцы себя в бою показали? Не подвели своего учителя?

– Когда мы с Завидкой и девками подошли, я уж подумал, что эти желторотики всей толпой сбежали, оставив Тимку на съедение. Никого найти не мог! – Свара вытянул натруженные ноги и устало сплюнул в сторону. – А тут еще Радка к черемисам выскочила, будто не знала, где засада расположилась! Вот ведь бабы, учудят так учудят… а она ведь еще не самая глупая девка!

– Сердцу не прикажешь. Так как хлопцы?

– Как? Стреляли… С сорока шагов три залпа засадили, пока мы с Завидкой от тех, кто сблизиться хотел, отбивались! Только вот попадали все больше по воронам, так что на ужин жди жареную дичь, надо послать ребяток ощипать их трофеи…

– Не издевайся над мальцами, сам же и учил их!

– Стрелять из самострелов я их не учил, – резонно возразил глава воинской школы. – А до настоящего лука они еще только-только доросли!

– Все равно на их счету почти десяток воев кугуза!

– Ага, слегка поцарапанных… Из этого десятка только двое богу душу отдали… или кому там у них. И то по случайности! Стрелки, тудыть их коромыслом!

– Так тебя боялись задеть, Свара! Ты хоть и в броне по поляне зайцем скакал, но из самострела можно и ее пробить с такой дистанции! Она же у тебя по толщине не танковая!

– Не какая?

– Не суть! Вот если бы наши еще и с тыла вдарили…

– Помолчал бы лучше… – прервал препирательства школьный глава. – Успели дать залп и смыться – и то неплохо. Иначе двумя ранеными не обошлось бы.

– Как они? Выживут? А то мне отсюда не видно, а слухи постоянно разные приносят.

– Если раны не загноятся, то выживут милостью Божией…

– А Тимка как, еще бредит?

– Еще один такой удар, и одним юродивым у нас в веси станет больше!

– И не говори… Нам еще повезло, что лучников у черемисов почти не было, а тех, кто имелся, первыми выбили.

– А не должно их быть много, – презрительно мотнул головой Свара. – Это мы со степи пришли, и все наши охотники добычу в основном луком берут, а местные… Они все больше силки ставят да ямы на звериных тропах копают. Так им привычнее.

– А удмурты наши?

– Ну… У этих дичи в округе мало было, так что поневоле пришлось стрелы учиться метать. Да бог с ними, лучше расскажи, что у вас тут творится, а то придет беда, как говорит наш полусотник, а я уставший…

– Не мызгал бы такие хорошие слова попусту. Их надо говорить после ночной попойки, когда баба тебя будит чуть свет и пытается заставить что-то сделать! – Николай оглядел страдальческое лицо собеседника и поправился: – Шучу-шучу, слышал уже про ваши запреты… Ну слушай!

Речь главного мастерового ветлужцев была недолгой. Мальчишеский поход почти достиг той точки, где Люнда протекала рядом с озером Светлояр, соединяясь с ним небольшим ручейком. Место это находилось примерно в дневном переходе от ближнего острога на Ветлуге и было знакомо Николаю по прежней жизни. Именно с его подачи за озером нашли те самые залежи серых огнеупорных глин, ради которых ветлужцы и пробивались в эти места вдоль по Люнде. Собственно, глину можно было перевозить и до острога, сплавляя дальше по руслу Ветлуги, но воевода со товарищи решили как всегда перебдеть.

Например, в тот же Солигалич можно было быстрее попасть через черемисского кугуза, однако ветлужцы упорно стремились развить волок по речке Вол. И тут происходило то же самое. Пусть не очень удобный, но путь через Люнду фактически соединял их новые поселения, поскольку неширокая, но весьма длинная речушка текла почти параллельно главной водной артерии Поветлужья. По крайней мере, небольшие лодки с грузом по ней проходили вполне свободно. Как оказалось, альтернативную дорогу мальчишки мостили не зря.

Спустя несколько дней после того, как в гостях у кугуза побывал представитель учельского наместника вместе с уграми, черемисский князь занял Солигалич. Точнее, соляные источники на месте города, которого фактически еще и не было. Возвести успели лишь несколько изб для жилья и выпарки соли, да огородили их от дикого зверя. К счастью, еще в середине зимы на Кострому вместе с цренами, этакими большими сковородками для выпарки соли, отправился Петр, который и наблюдал вместе с несколькими ветлужцами за порядком на месторождении.

О напряженном противостоянии с булгарами ему сообщили вовремя, и он стал готовиться к самым неприятным последствиям. Так что, когда местные жители предупредили первого помощника воеводы о приближении большого воинского отряда кугуза, он не стал выяснять подробности, а сразу же поклонился в ноги черемисским работникам и отплыл на ушкуе, припрятанном там полусотником еще осенью. Само собой, судно было загружено солью под завязку, а црены утоплены в отдаленном ручье. Буквально четыре дня назад все костромские сидельцы с помощью мерян благополучно прошли волок и оказались на Ветлуге.

Но и тут уже было несладко. Люди кугуза успели отметиться и в этих местах, попытавшись захватить некоторых ветлужцев в плен. Для чего? Лакомой цели подобно Солигаличу с его солеварнями тут не имелось, но домницы и лесопилки в острогах их тоже привлекали, вот только уверенности в том, что сами справятся с этими мастерскими, у них не было.

Ветлужцев отбили, но люди черемисского князя не успокоились и сунулись одной лодьей в Вольное, однако там Вараш показал им от ворот поворот. Мол, свое слово князь нарушил, а мы с ветлужцами уж слишком много дел по этому его слову завели. Многие черемисские селения на угле и руде поднялись, а сами мы лодьи ставим и даже железо начали плавить. А уж рода с низовьев и вовсе с ветлужским воеводой породнились! Так что если всех нас лишить товаров из Переяславки… В общем, мы и раньше почти наособицу жили, а теперь и вовсе старейшины обиженных родов могут в доверии кугузу отказать.

И хотя было ясно, что войны между родичами никто не хочет, вои из крепости Юр не успокоились и назад не повернули, отправившись ниже по течению к одному из острогов ветлужцев. Там они вновь столкнулись с охранявшими Николая воинами Вараша, но на этот раз не отступили…

До сих пор было непонятно, как булгары вынудили черемисского князя пойти на обострение, но в Юр потихоньку стекались войска. Да и привозившие с верховьев Ветлуги руду черемисы больше не показывались. Всего, по словам Вараша, кугуз мог выставить до тысячи воинов, однако во время сенокоса вряд ли стоило ожидать больше двух-трех сотен, да и те наверняка будут ворчать на непонятные распоряжения. Все-таки владыка черемисов не обладал абсолютной властью, в отличие от русских князей, полностью распоряжавшихся судьбами людей в своих уделах. У тех была даже своя дружина в полной боевой готовности, пусть и не превышающая сотню-две воинов.

У кугуза же почти все войско было поместным и собиралось с бора по сосенке. Кроме того, старейшины любого рода могли и отказать ему в праве распоряжаться своими воинами. Аналогов поместных бояр, подчиняющихся напрямую ветлужскому князю, у черемисов практически не было, феодализм только начинал заявлять свои права на эти территории.

В любом случае у ветлужцев в этих землях было всего тридцать ратников, считая воинов Вараша, да еще примерно столько же могло дать немногочисленное и почти невооруженное ополчение. Помощи от Переяславки было ждать долго, а соседи… Меряне, через которых проходил волок, сразу заявили, что на конфликт с родственными племенами им идти не хочется, да и нет у них сил на это. А из местных черемисов можно было надеяться только на Вольное. Другие же поселения, несмотря на потерю выгоды в случае конфликта, не сказали бы и слова в их защиту.

Пока Николай предавался пересказу последних новостей о трудных окрестных буднях, вокруг них со Сварой собралась небольшая толпа из мальчишек с заплечными мешками за спиной. Еще не остывшие после боя и только-только собравшие на поле брани переломанные болты, они не перебивали мастера, но было заметно, что насущные, хотя и запоздалые сведения впитываются ими с неослабным вниманием. Последствия всех этих событий им как раз и пришлось пережить совсем недавно. Уловив нетерпение и новые вопросы на детских лицах, Николай скомкал свое повествование и обратился в первую очередь к черемисским ребятам:

– Ничего, хлопцы, прорвемся! Дайте срок, и с вашими братьями, коих булгарцы сбили с пути истинного, замиримся. До кугуза нам не дойти, но до крепостицы Юр в верховьях доберемся и спросим: с кем они будут, с ними или с нами! Сидит в этой твердыне Кий Меченый, коего сам кугуз направил сюда разор творить меж нашими родами, вот ему и зададим вопрос! Вас же самих никто не заставит кровь братскую проливать, но если гнев кугуза падет на вас, то знайте, что мы… кхм… в меру своих сил вас в обиду не дадим! А теперь…

– Кий? – удивленно переспросил Ялтай, выдвинувшись вперед из толпы подростков. – Кий Меченый?

– Да. Откуда знаешь?

– Дядька это мой, – обреченно произнес тот. – Он давно в верховья перебрался!

– Вот ведь! Кажется, что враг, а приглядишься… ближний родич человеку, который час назад спасал тебе жизнь. – Николай хмыкнул и заинтересованно подобрался. – И что он за человек?

– Ну… умный и добрый, – пожал плечами Ялтай. – Нам завсегда подарки привозил!

– Вменяемый хоть?.. Я имею в виду, договориться с ним можно?

– О чем?

– Это ты не в бровь, а в глаз! – смущенно покачал головой мастер, осознав, что задавал совсем не те вопросы. – О чем можно договариваться с человеком, выполняющим приказ… Нам хотя бы узнать, будет он нас под корень изводить или дождется, когда мы сами уйдем с острогов?

– А что, будем уходить? – недовольно вмешался кто-то из переяславцев.

– А вы как думаете? Это против пришлых бандитов мы мастаки, да когда втроем на одного, как сейчас! А вот когда хозяева этих мест явятся всем скопом, не выдюжим, поляжем все! Да и негоже нам в тылах смуту разводить, когда на носу приход булгарцев. Вараш свое слово сказал, но сила не за ним! Переяславку мы выкупили, отяков тоже будем защищать до последней капли крови, как бы пафосно это ни звучало, но здесь… Это, как бы сказать, аренда, и нам ее не продлили! Откупные за форс-мажорные обстоятельства мы, конечно, возьмем той же Люндой и Светлояром, тем более нам эта речка была обещана, но вот с острогов нам съехать, увы, придется… Да еще и за пролитую пусть и не по нашей вине кровь придется как-то расплачиваться! Собственно, и кугузу тоже.

– Я попробую помочь, хоть и не понимаю всего… – неуверенно откликнулся Ялтай. – То есть я могу поспрошать дядьку, что он собирается делать!

– Спасибо, хлопец, на добром слове, – удовлетворенно заметил Николай. – А то Вараш с его воями как-то не по-доброму расстался, даже не прояснив этот вопрос. Но раз пошла такая пьянка, то не устроить ли нам спектакль, тем более реквизит я уже принес?

– Я не уразумел…

– И не должен был, это присказка такая.

Ветлужский мастер наклонился с носилок и стал развязывать объемистый заплечный мешок, сброшенный кем-то около его ног. Выгрузив оттуда инструмент, он запустил в него руку и потянул на белый свет сгусток «живого серебра», переливающийся под солнечными лучами крупными блестящими чешуйками. Встряхнув и неловко расправив полноценный ламеллярный доспех, Николай довольно улыбнулся.

– Да чтоб тебя!.. – Удивлению подростков предела не было, однако Свара резко вмешался в трепетное созерцание явленного чуда, мрачно уставившись на кузнечных дел мастера и роняя тяжелые, наполненные какой-то горечью слова: – И откель такая гарная дощатая броня? Птичка в клювике принесла или сам сподобился?

– Скажешь тоже, сам… Знаешь, сколько человек на нее свой труд положили?

– И теперь нам точно не дадут покоя! – Свара сплюнул на землю и с гримасой отвернулся в сторону. – Коли внемлешь разумному слову, то засунь ее за гашник[44] и не показывай более никому!

– Туда не уберется! – ядовито ответил Николай и понуро замолчал, перекатывая желваками.

– А… – Ялтай не удержался и прервал наступившую паузу, жестом испросив разрешение вмешаться в разговор взрослых. – А почему не кольчужная, Николай Степанович?

– Почему? – Кузнец хмыкнул, но тут же исправился, заметив огоньки неподдельного интереса в глазах собеседника. – Да ты сам посуди… Видел, как тонкие полоски металла между чугунными вальцами для проволоки катаем, прежде чем на волочильный станок отдать? Сначала через прямоугольные ручьи, потом через овальные, круглые… А сколько трудов требуется, чтобы сделать очки в волочильных досках… ну дырки, проще говоря! А доски эти чугунные, кстати. Так что одна морока нам с этой проволокой!

– Так зачем же ее продавать, раз таким трудом достается?

– А сколько времени занимает плетение кольчуги, знаешь? Несколько месяцев, а то и год! Мы же здесь поставили молот и за неделю горячей штамповкой наклепали из листового железа чешуйки для целого десятка ламеллярных доспехов, да еще и дырки в них успели наделать для вязки на кожаную основу!

– Так просто?

– Скажешь тоже… Штампы только успевай менять! В них легированную сталь надо применять, а мы… Мы пока даже не знаем, чем легировать! Приходится варить привозное железо в горшках, надеясь, что попадется что-то стоящее! Ты сам можешь догадаться, что из нашей болотной руды в тигле может получиться, как бы все это потом ни закаливать и каким словом ни называть! Да и не штамп у нас пока, а так… фактически рубим полоски металла определенной формы!

– А доспех получается лучше кольчужного? – встрял кто-то из недорослей, пользуясь тем, что Ялтай на секунду задумался.

– Давай для начала скажем, что не хуже! Разве что гораздо тяжелее из-за нахлеста пластинок, но так и на кольчугу иной раз байдану надевают для большей защиты от сабельных ударов! А чешуя, кстати, даже игловидные наконечники отражает, которые через кольчатую броню с легкостью проникают! Пластинки-то из закаленной стали! И никто не мешает для большей гибкости на локтях и коленях кольчужную сетку применять, хотя из-за того, что чешуйки крепятся лишь с одной стороны, доспех и так не сковывает движения… Хотя и шуму издает изрядно! В любом случае получается дешево, надежно и сердито! Со временем будем даже зерцала на грудь делать, был бы металл хорош…

– А кузнецы с наших селений справятся? – донесся вопрос из-за мальчишеских спин, и по акценту Николай понял, что речь шла о черемисах с низовьев Ветлуги.

– Без листового железа и молота не смогут. Да и на кой ляд им это нужно? Чешуек на всех наделаем, а с вязкой доспеха даже бабы могут совладать, да и выходит у них все ловчее! У нас фактически получается конвейерное производство, каждый делает свою операцию! Может, помнит кто, как я об этом в школе рассказывал? – Получив со всех сторон невнятное мычание, Николай хмыкнул и не стал развивать скользкую для ребят тему. – Так что к осени всех обеспечим! А то стыд и срам, половина местных егерей ходят в лаптях и нашитых на одежду железках. Ха! Вообще-то обувка такой и останется, я не нанимался сапоги тачать!

– И нам броню? И черемисам с Вольного?

– О как! Сразу вам… Как уже сказал, железо не очень хорошее, болотное! Вы не сдюжите таскать даже в один слой, без нахлеста. Так что подрастите сперва, а там, глядишь, металл с Выксы подойдет, из него доспех легче будет. Пока же тех обеспечим, кто рубежи наши защищает. Думаете, почему Вараш с односельчанами против кугуза осмелел пойти? Мы это непробиваемое чудо сотворили на их глазах всего за две недели!

– Непробиваемое? – не думал успокаиваться тот же голос. – А если конного копьем снизу поддеть, под чешуйки?

– Нашел у кого спросить… Хотя для кавалерии можно ведь пластинки по-другому расположить. Но про это вы уж сами думайте, а у меня другие дела есть! Я вас только полуфабрикатами буду обеспечивать!

– Так зачем ты доспех сюда притащил? – Свара резко поднялся со своего места, пытаясь завершить нескончаемые вопросы, сыплющиеся на кузнеца со всех сторон. – Нам показать или…

Николай оглядел щуплые фигуры окруживших его мальчишек и с сомнением остановился на одной из них.

– Как я уже говорил, Свара, хотелось поставить спектакль с твоим участием, однако первый доспех получился небольшой, и теперь думаю, что у меня есть лучший вариант… Ялтай, сдюжишь ли хотя бы пару часов такую тяжесть на своих плечах таскать?

Когда семь огромных ветлужских лодей подошли к крепости, Кий содрогнулся. Он не ожидал увидеть столь весомую мощь этих людей, хотя про сами суда слышал не раз, да и дозорные предупредили об их приближении загодя. Однако о точной численности подступающей рати речь идти не могла, поскольку на большей части лодей воинов было просто не видно… Точнее, гребцы были укрыты под дощатыми палубами, которые одновременно служили помостом для облеченных в броню воинов, а те, в свою очередь, были дополнительно прикрыты бортами из тех же досок. Сами же эти речные сооружения со всех сторон ощетинились веслами, даже на носу и корме торчали весла-рули, что давало таким лодьям возможность, не поворачиваясь, идти как передним, так и задним ходом.

Крепость к обороне была готова. За широкими рвами и мощными земляными валами с высокой изгородью люди были в относительной безопасности. По крайней мере, захватить поселение явившимся войском было попросту немыслимо. Сколько воинов привели ветлужцы? Полторы, две сотни? Он собрал даже чуть больше и должен отбиться в любом случае, хотя его воинам и придется несладко. А если атаковать противника на воде? Нет… У него нет таких больших судов, да и невозможно нападать на этих монстров, закованных в деревянную броню, совсем недавно щедро пропитанную водой.

Неожиданно Кий поймал себя на том, что собирается защищаться, в то время как совсем недавно даже не задумывался о каких-либо трудностях с этими чужеземцами. Что же произошло? В какой момент он начал отступать перед ними в своих мыслях? Не тогда ли, когда староста нижнего поселения вместе с сыном заявили, что не позволят прогнать чужаков? Или еще раньше, когда в какой-то прибрежной деревушке молодой парень похвастался приличным ножом, взятым у ветлужцев за смешную цену? А может быть, уже здесь, в крепости, когда на его призыв откликнулось самое большее половина местных родов, а остальные заявили, что не желают ссориться с пришлыми людьми, поскольку те покупают у них уголь и руду?

До этого момента он всего лишь намеревался выполнить приказ, и ему было все равно, что стоит за словами кугуза. Однако оказавшись на месте и столкнувшись с неприятием своих действий, Кий поневоле стал размышлять, опасаясь удара в спину. И чем глубже он задумывался, тем больший раздрай наступал в его мыслях. Почему надо было сначала пускать ветлужцев в свои земли, а потом изгонять их? Что такое они сотворили, чтобы лишать выгодной торговли местное население, и каким боком тут стоят булгарцы?

Внезапно одна из ветлужских лодей махнула своими руками-веслами и двинулась к берегу, прямо под выстрелы выстроившихся на стене лучников. Хотят поговорить? Почему бы и нет, тем более что он тут почти единственный человек, который может это сделать. Выходец из низовьев Ветлуги, где говорить на языке русинов или тех же булгарцев было насущно необходимо для того, чтобы вести с ними торговлю. Кий подозревал, что и командовать окрестной ратью кугуз его назначил только по этой причине.

Он спустился со стены вниз, неопределенно мотнув головой в ответ на безмолвный вопрос одного из лучников, и проскользнул через калитку, предусмотрительно распахнутую стоящим около нее ратником. Не торопясь, сошел с холма и встал у его подножия, метрах в десяти от непрошеных гостей. Сзади неслышно пристроилась охрана, и только после этого он шагнул вперед, к урезу воды, где его уже ждали несколько человек в полных бронных доспехах, без щитов.

Нет, за свою жизнь он не боялся, поскольку его фигура не была сколько-нибудь весомой в наметившемся противостоянии. Но и подвергать себя опасности, отдаваясь головой этим хитрым чужакам, не собирался. К тому же полный залп со стены смел бы ветлужцев в воду, как только они попытались бы нанести ему вред. Несмотря на их доспехи, которые, кстати, в его воинстве можно было пересчитать по пальцам одной руки.

«А это что такое?»

Взгляд Кия зацепился за двух малолетних отроков, которых здесь не должно было быть при любом развитии событий. И чешую на одном из них… Выделка не очень, но все равно такую стрелами не пробьешь, разве что копьем с самой близи. Лицо паренька показалось знакомым, но ему пришлось повернуться в сторону воина, шагнувшего ему навстречу и, как ни странно, отвесившего вполне уважительный поклон.

Тон незнакомца тоже был приветлив, будто он не явился сюда на нескольких лодьях в полном вооружении. Однако тема, которую он затронул после обмена приветствиями, выбила Кия из колеи. Воин, назвавшийся Петром, советником воеводы, попросил его передать послание кугузу. Князю ветлужских черемисов было предложено подумать над тем, чтобы платить дань булгарцам не приглашением их на полюдье, а повозом, то есть самим доставлять ее в Учель и договориться о неизменности выплат на десятки лет вперед. А ветлужцы, мол, даже готовы помочь как с выплатой, так и с перевозкой, лишь бы ноги людей наместника здесь не было бы во веки веков. Еще со стороны Петра было высказано пожелание припрятать в зиму съестные припасы подальше, иначе может так выйти, что оголодавшие булгарские воины отберут их силой.

Было ясно, что ветлужцев обуяла излишняя гордыня и они готовы встать против Великого Булгара, но дело было даже не в этом. Что толку обсуждать ак-чирмышей Учеле, когда здесь и сейчас этим воинам противодействует он сам, а на кону стоят их собственные жизни? Кий уже начал сомневаться в умственных способностях пришедших к нему людей, как вдруг посланник ветлужского воеводы прервал свои речи и указал на того самого паренька, лицо которого вызвало у него какие-то неясные предчувствия. Дальнейшее для черемисского военачальника проходило под налетом легкой дымки вполне понятного изумления.

Ветлужцы неспешно отступили к судну, слегка косясь на ощетинившиеся оружием стены, а их недоросль отстегнул шлем и шагнул вперед. Руки сами раскрылись для объятий.

«Племяш…»

– Я понял, как ты попал к ветлужцам, но вот зачем они привезли тебя сюда?

Дальнейший разговор с племянником проходил уже в крепости. Нежданные гости обещали подождать, пока Ялтай наговорится с родичем или не сообщит, что остается здесь. Теперь Кий нервно мерил шагами тесную горницу, которую ему выделили на территории детинца после его приезда, и пытался анализировать поведение чужеземцев. Мысли вновь теснились в его голове, и он сам удивлялся своему желанию разобраться в ситуации. С одной стороны, он был должен без экивоков выполнить наказ кугуза, с другой – не потерять своих воинов, за это тоже по головке не погладят.

«Так что с ветлужцами? Хотели, чтобы малец превознес их мощь, предварительно затуманив ему голову? Но тот рассказывает удивительные вещи именно про их слабость».

– Сколь, ты вещаешь, воев на их странных лодьях?

– От силы четыре десятка человек. – Ялтай мысленно вскинул пальцы рук, пытаясь сопоставить изученный счет ветлужцев с привычным способом исчисления. – И это учитывая, что середь них дюжина черемисов из близлежащего поселения. Остальные либо такие же недоросли, как я, либо поселенцы из острогов, коих оторвали от земли и посадили на весла, дабы просто доплыть сюда.

– Даже так… И зачем это им? – Кий стал рассеянно проговаривать свои мысли вслух, не столько стремясь узнать что-то полезное у племяша, сколько пытаясь навести в них порядок. – Нет! Я понимаю, для чего это было сделано, но почему взяли с собой тебя? Не для того же, чтобы ты рассказал мне правду? Или хотят загнать меня в ловушку, показывая свое бессилие?

– Вряд ли, дядька. Я довольно много про них ведаю! Воинских хитростей у них навалом, как и у всякого, но в глаза они лжу творить не будут. Не те люди. Раз сказали, что будут соблюдать все договоренности, пока ты вновь не поступишь бесчестно, то так и сделают…

– А что им еще остается? Не лезть же на рожон![45] – хмыкнул Кий и уточнил: – То есть мы придем к ним в остроги, а они нас примут с распростертыми объятиями? Так, что ли? После того что мои вои попытались сделать?

– А они не успели сотворить уж вовсе не поправимое, – с вызовом произнес Ялтай, не уточняя, что он сам приложил к этому руку. Кто знает, как поступит в этом случае дядька? – Кровь пролилась с обеих сторон, но ветлужцы готовы обо всем забыть. А еще они говорили, что ты имеешь право привести своих воинов в оба острога, поставленных на нашей земле…

– Даже так? Блюдут свои обещания, хотя кугуз… Ладно, тебе об этом знать вовсе не надобно!

– А еще они надеются, что ты защитишь эти поселения от булгарцев, когда те явятся сюда!

– С какой стати?! – опешил Кий.

– Они говорят, что все мастерские принадлежат в равных долях ветлужцам и черемисам. Точнее, тем общинам, что там работать будут. А уж что со своих людишек кугуз возьмет, для них дело десятое…

Кий еще раз пробежался по комнате и остановился около блеклого солнечного зайчика, падающего на пол из небольшого волокового окошка под крышей, затянутого бычьим пузырем. Задумчиво повозив по подсвеченному земляному полу носком сапога, он отстраненно заметил:

– Добротно сказано, однако верится во все это с трудом… А отчего тогда поселение на реке Вол отказало мне в гостеприимстве? Их рук дело?

– Про это точно не знаю, но ветлужцы за сие место держатся. У них там в школе несколько воев, да еще мастеровые в посаде…

– Что за школа? – навострил уши Кий.

– Воинская! Там много таких же, как я, недорослей обучается, даже меряне есть.

– И если я силой туда войду?..

– …то ветлужцы вступятся, чего бы это им ни стоило, – согласно кивнул Ялтай. – Собственно, про это они и просили передать. Из острогов они готовы уйти, если ты будешь настаивать, однако воинскую школу и приютившее ее селение не покинут. Мол, их там приняли как своих, и это уже не дело ветлужского князя. Согнать же черемисский род с земли кугуз не властен.

– Еще бы, старейшины втопчут его в пыль и отрешат от власти за пару дней!

– А еще ветлужцы намекнули, что кугуз им Люнду обещал… Знаешь, какая она длинная, дядька!

– Пустого места не жалко, да и говорил он об этом. Когда им придет подмога?

– По разговорам, через три-четыре дня. Но они передали, что по твоему требованию уйдут из острогов даже в этом случае. Не будут тягаться силами!

– Не сдюжат!

– Не хотят крови! У меня появился друг среди них, отец у него один из лучших ветлужских мастеровых, и именно на него напали твои вои. Мы с ним о многом болтали в последний месяц… Так вот, они нас считают своими братьями. И нас и отяков!

– ?!

– Именно так! И сражаться с нами будут, только если ты вновь нападешь на них!

– А еще они захватывают наши земли!

– По договоренности с кугузом. И ветлужцы готовы уйти! – терпеливо повторил Ялтай. – И работаем мы у них тоже по его слову. И нам за это платят! Месяц назад недорослям выдали по гривне кун менее чем за полгода работы. Тяжкий труд, весной иногда проваливаешься по пояс в холодную болотную жижу, да и зимой, в морозы, постоянная слякоть, но отец не зарабатывает это и за год!

– Мне кажется, что они вас просто покупают… – поморщился Кий и подозрительно взглянул на племянника. – Откуда, кстати, у тебя сей доспех?

– Дали поносить, чтобы ты оценил, что вскоре будет у их воев. А еще они передали, что в следующем году твои ратники смогут приобрести его по дешевке, если ты, конечно, не наделаешь глупостей. – Ялтай перевел дух под гнетущей тяжестью надетого им железа и с усилием поерзал на лавке. – У них, кстати, многие носят короткие кольчужные доспехи. Кольчужные! А не то, что вздевают твои люди…

– Слышал, но им просто повезло… – недовольно поморщился Кий, явно согласный с прозвучавшим определением. – Повезло, что перед этим буртасы разграбили караван из Хорезма, когда тот вез эти кольчуги в Булгар. А еще ветлужцам улыбнулась удача, что сами разбойнички были не столько воинами, сколько обычными грабителями, которых, однако, направлял кто-то очень неглупый…

– Они все гадают, кто на них наслал такую напасть…

– Кто знает? Я лишь по-родственному пересказал тебе, что кугузу недавно поведал посланник наместника Мартюбы. Кстати, откуда у них чешуя возьмется? Новгородцы?

– Сами будут делать!

– Ох, болтаешь попусту, племяш!

– Клянусь всеми богами! Я сам работал на добыче руды и видел многое из мною сказанного! У них есть мастера, и они постоянно готовят новых, в школе. Если бы я захотел, то тоже мог бы выучиться!

– Они что, не скрывают секреты, как все остальные? Не блюдут семейные или родовые тайны?

– Зато что ни день, то новые выдумки! Когда мы уходили, они стекло готовились варить, а начинали пару месяцев назад с цветных бусинок! И моются они уже не щелоком, а жидким мылом, своим! Помнишь, ты из Булгара привозил? У ветлужцев любой может творить, если имеет такое желание! Я слышал, что они на новые мастерские и придумки спускают до половины своей прибыли!

– Что, я тоже могу заставить варить стекло своих людишек, если буду сытно их кормить и заставлять делиться меж собой секретами мастерства? – скептически хмыкнул Кий. – Или есть еще что-то, мне неведомое?

– Азы они преподают всем, даже нас успели немного научить своему письму и счету, – неуверенно пожал плечами Ялтай. – И лишь потом отбирают среди школьников тех, кто хочет что-то выдумывать. Без желания творить не будешь… Двоим из моего десятка, кстати, тоже предложили учиться на подмастерьев. Без всякой оплаты!

– Тогда подскажи, племяш… – Кий заинтересованно поглядел на Ялтая и начал уже осознанно размышлять вслух: – Может, стоит дождаться конца учебы этих двоих и переманить их к себе? Будут такие же успехи показывать?

– Чему их научат, то тебе и отдадут, не больше. Мне дружок рассказывал, что часть знаний ветлужцы принесли с собой из дальних краев, но, чтобы дальше их развивать, нужен талант и умение. Хорошо, если один из… – Ялтай попытался перевести название тысячи на свой язык, но в итоге махнул рукой, – из многих сотен таким даром обладает! А их школы предназначены именно для такого отбора! Так что без этого никак!

– А есть ли резон прогнать ветлужцев и прибрать в свои руки домницы и лесопилки в их острогах? Без пыли и шума, раз уж нас без боя туда допустят… Кугуз и не велел к ним в низовья спускаться, просил лишь здесь порядок навести!

– А смысл? Они без ветлужцев работать не будут. Сам подумай, к кому ты пойдешь, когда у тебя пилы обломятся или кирпич выкрошится? Не всякий переманенный подмастерье поймет, что с этим делать, а домницы они то и дело перебирают! Лучше попроси у кугуза землицы, раз ты в почете у него, да поговори с ветлужцами, чтобы они тебе там мастерские поставили… Все что надо сделают, да и людишек твоих выучат, лишь бы ты прибылью делился. В низовьях, кстати, так и собираются поступать!

– Есть уже землица, ее я вместе с насельниками[46] безвестными получил. Малая деревенька, но все равно прибыток.

– Холопы? – задумался Ялтай. – Тогда не светит тебе ничего, дядька. Не будут ветлужцы с такими людьми дело иметь. Говорят, что работают плохо и вообще…

– Не знаю, как и назвать их. Мор у них по лошадкам прошелся, а землицу поднимать как-то надо было, вот и подались они к кугузу за помощью, поскольку соседи в том же положении были. Тот же недолго думая мне вручил этих бедовых, лишь бы я их от голода спас и скотиной оделил. Как теперь назвать их, раз они мне до конца жизни обязаны?

– У ветлужцев с этим строго. В долг дать можешь, но без резы… И холопить не моги!

– Это кто без выгоды давать будет? – недоверчиво ухмыльнулся Кий. – Да и как с ними прикажешь поступать, если не отдадут?

– Помощь у них выделяет воеводский наместник или община, а отдавать обратно…

– К примеру, человек сам по себе живет и долг свой просто проел?

– Ну… на это у них мировые судьи есть и копа, а им завещано решать все по совести и разорять должника запрещено. Мол, в крайнем случае трудом бери, но неволить не моги!

– Так и мне те людишки работой своей обязаны! Какая разница? Не пойму я что-то…

– Так то тебе обязаны! А ты можешь им за кормежку насчитывать, хотя они свое же есть будут! И так их труд оплачивать, что они еще в большую кабалу попадут! Судья же назначает справедливую цену либо дает работу от общества, на выбор! А не по нраву это должнику, то он имеет право выносить свои доводы на копу в ближайшем к нему селении! Как и тот, кто дает в долг!

– Да откуда тебе все это ведомо? И каков тебе прок в сборе разных слухов и нелепиц?

– То не слухи! – обидчиво заметил Ялтай. – Об этом у ветлужцев только и говорили последний месяц!

– А им самим больше делать нечего, как досужие сплетни обсасывать! Как воевода ветлужский решит, так и будет…

– Как бы не так! Они сами решали, как им жить далее! Даже у подпоясанных недорослей мнение спрашивали!

– Кхм… Ладно, пусть живет эта вольница поконом, что изо дня в день меняется, он нам не писан! – сморщился Кий и добавил: – Лучше скажи, стоит ли серебром или наветом хитрым заманивать к себе крепких мастеров ветлужских? Ты вроде бы подобрался к сыну одного из них?

– Не подобрался, а подружился!.. И это пустое, дядька! За него они глотку перегрызут, а похищение ты не сможешь вечно держать в секрете. На выплавке железа несколько десятков человек обычно свой горб ломят, кто-нибудь да сболтнет лишнее…

– Выходит, ветлужцев надо подминать под себя полностью? – едва слышно пробормотал Кий, не заботясь о том, услышит ли это малолетний родич.

– Думаешь, они не будут биться за свое добро вовсе, раз без крови отдали солеварни? Или не твоих воев мы… – Ялтай споткнулся и не рискнул произнести свою мысль так, как ему сначала показалось правильным. – Не они ли их побили около острога? А ветлужцы ведь даже ак-чирмышей не боятся!

– Да не собираюсь я больше лезть в это разворошенное осиное гнездо! – не заметил оговорки Кий, уязвленный словами племянника. – И так за побитых воев старейшины всю плешь проели, хотя перед этим сами же требовали мастерские в оплату своих ратников. Пусть булгарцы разбираются с твоими благодетелями, а мне лишь надо понять, что они из себя представляют…

– А знаешь, дядька, что еще они передавали, смеясь? Я хотел это скрыть, дабы никого не обидеть, но…

– Смеясь? А ну-ка, пересказывай все дословно!

– Пупок, говорят, у вашего кугуза не развяжется? А еще не думает ли он, что булгарцы позволят ему хозяйничать в захваченных у них мастерских, в то время как сами ветлужцы все поровну делили между вами?

– Вот почему они с булгарцев разговор начали, – задумчиво произнес Кий. – Как же я не сообразил сразу… Что толку им биться с нами за соляные варницы, если про них уже прознали булгарцы.

– А зачем биться-то?..

– Похоже, видят они дальше всех нас! – не стал сдерживаться перед родичем черемисский сотник, вываливая на него все что наболело и не обращая внимания на встречные вопросы. – По крайней мере, пытаются просчитывать на ход вперед! Пока я думал про то, как бы с ними справиться, они мне уже рассказали, что со всеми нами будет и кто сюда хозяином придет. И что после их разгрома нас ждут только новые распри! Силу свою показали, но тут же рассказали про все свои уязвимые места, будто они нам остались верными союзниками…

– А так и есть!

– …Доложили, что воев у них в окрестностях нет, а самое их слабое место находится у нас под боком, в этом самом взбунтовавшемся селении. И если у меня рука на этих изгоев поднимется, то они вступятся и скажут, что местных детишек защищали… в этой самой вашей школе! А потом в меня любая черемисская баба плюнет и будет по-своему права! Так?!

– Э…

– В итоге, конечно, все вернется на круги своя, но кому это будет выгодно? Вот именно, булгарскому наместнику! С другой стороны, если ветлужцы как-то переживут эту зиму, то вскоре все рода в округе откажут нам в помощи, когда кугуз надумает прогнать этих чужеземцев еще дальше! Если надумает… – поправился Кий и озадаченно покачал головой. – Получается, их присутствие тут ведет лишь к выгоде для расположенных рядом поселений! Ветлужцы еще раз объяснили на пальцах, что они для нас являются союзником, ниспосланным самими богами! А после этого открыли нам спину, дабы повернуться лицом к своему врагу: вот он я, бей сзади, если рука поднимется!

– И ударишь?

– А вот это решать не мне!

– Они не считают Булгар врагом…

– Что?! А кем же? Всего лишь достойным противником?

– Не знаю, дядька, – растерянно произнес Ялтай. – Но ветлужцы не хотят войны ни с кем из нас, поэтому я и вызвался поговорить с тобой об их судьбе! Сами же они велели мне говорить одну лишь правду, ничего не скрывая.

– И эта правда достигает своей цели гораздо быстрее, чем горы обещаний и частокол лжи. Раньше надо было думать, пускать их сюда или не пускать! А теперь придется выбирать между ними и булгарцами… И вполне может быть, что этот список пополнят еще суздальцы с новгородцами, после чего здесь разгорится уже нешуточная свара, и мы потеряем все из того, что надеялись приобрести с разгромом ветлужцев! – Кий грустно улыбнулся, подошел к племяннику и взъерошил ему на голове слипшиеся от пота волосы. – И куда бедным вытламаре[47] податься?

– Всем, кроме ветлужцев, от нас нужно лишь одно! Дань! – запальчиво вскрикнул Ялтай. – А эти нас обучают и считают равными себе!

– Это только пока они слабы… Слабый наврет с три короба, чтобы ему поверили.

– Но прирастать силой они могут лишь за наш счет! А нас больше, и в конце концов мы их поглотим! Они станут нами! Ведь так, дядька?

– Мысль у тебя здравая, подминать под себя их надо. Однако как бы они нас в этом не опередили, с такими-то замашками! Тогда может статься, что один черемис встанет на другого и прольется кровь родичей! Не впервой, конечно, но не хотелось бы…

– И что ты мне предлагаешь делать? – Ялтай поднял глаза на своего родича и твердо произнес: – Я ведь уже связал свою судьбу с ними… И от этого не отступлюсь!

– Вот даже как… Ну что же, это твой выбор, – нахмурился Кий. – А насчет совета, что тебе делать… Для начала не верить безоглядно всему, что они говорят! Смотреть, слушать, пытаться понять. Если что, весточку подать…

– Доглядчиком ставишь?

– Цыть, отрок! Ты мне не седьмая вода на киселе, чтобы такое удумать! – нарочито рассердился на племяша дядька, отвешивая ему легкую затрещину. – Ты мне ближняя кровь, и слова твои, вовремя сказанные, тебя самого и дружков твоих ненаглядных от неминуемой опасности могут уберечь! Ишь выдумал… Не пригляд творить, а родичей да полезных людишек спасать призываю! Каюсь, на мастеровых у меня отдельная задумка есть, для того и разложил тебе все мои сомнения по полочкам! Но выбор за тобой и только за тобой!

– Прости, дядька, дурость взыграла! А ты сам?..

Неоконченная фраза была произнесена таким тоном, что подразумевала собой безмолвный вопрос: что будут делать оба, если им доведется столкнуться на поле брани. На несколько мгновений в комнате установилась тишина, и лишь через некоторое время Кий начал говорить. Однако прямого ответа Ялтай так и не услышал.

– А что я? Буду выполнять приказы… – Черемис внимательно оглядел своего племянника с ног до головы и с какой-то грустью вздохнул: – Кажется мне, что возмужал ты за последний год, и речи откровенные с тобой можно держать. Так?

– Рот на замке буду держать, дядька!

– Так вот… Семья наша не родовита, а без этого никому из нас выше головы не прыгнуть! Стать воеводой в этой крепости, к примеру, это все, чего я могу достигнуть в своей жизни!

– Так это же… о-го-го! Куда уж более? Ты и подарки присылаешь такие, что все нам вокруг завидуют!

– Ну да, вот только траты у воина другие, и мошна моя дно показывает чаще, чем ты думаешь. Но дело даже не в ней, а в моем положении! Чтобы не потерять то, что уже есть, мне приходится цепляться за каждую предоставленную возможность зубами! И тебе придется не слаще! Пусть ныне ты на другой стороне, но, по мне, это и к лучшему… Лучше для нашего рода! О нем ты должен думать в первую очередь.

– Ты хочешь сказать…

– Я. Не хочу. Сказать. Ни-че-го! – раздельно, по слогам произнес Кий. – Но в моих силах влиять на события тут, не нарушая данного мною слова! С твоей помощью я быстрее пойму, насколько крепка у ветлужцев правда, выдержит ли она проверку временем и… И не развяжется ли пупок у них самих!

Глава 12

Княжеское благоволение

Ефрем, епископ Суздальский, был не в духе. Он не очень любил, когда в его дела вмешивались, причем таким бесцеремонным образом. Кому, скажите, понравится, когда церковные споры решаются не главой епархии, а светским лицом, пусть даже князем и сыном самого Мономаха? Однако и отказать Юрию Владимировичу в таком пустяке, как рукоположение ветлужского мирянина в пресвитеры, он не мог.

Точнее, самому факту появления христианской общины на Ветлуге Ефрем был рад, и весьма. Более того, будучи сам из пострижеников Киевского Печерского монастыря, он с удивлением и радостью узнал в этом мирянине человека, проходившего там послушание. Да и сам Радимир, как звали бывшего послушника, признал архиерея и с искренним воодушевлением предался воспоминаниям о молодых годах, вместе с ним перечисляя знакомых иноков и благочестивые поступки игуменов обители. Увлекшись делами минувших дней, Ефрем даже запамятовал спросить, что заставило претендента на церковный сан прервать свое служение на монастырском дворе и окунуться в мирскую жизнь.

Однако буквально пару часов назад его посетил тысяцкий князя Георгий Симонович и попытался узнать, можно ли упомянутое ранее рукоположение провести в самые короткие сроки? После чего стал настойчиво склонять архиерея сделать это, и было понятно, что его устами говорит сам Юрий Владимирович.

К бесцеремонности молодого сына Мономаха Ефрем привык, да и делал тот для церковных дел немало. Поэтому факт, что до него довели желание Рюриковича через третьих, пусть и очень могущественных лиц, его не смутил, князь редко утруждал себя личными посещениями интересных ему особ. Не давало покоя другое. Стоя перед княжескими палатами, он искренне возмущался попранием церковных традиций, выразившимся в том, что на возведение этого мирянина в чин пресвитера ему дали ни много ни мало пять дней.

«С тысяцким, сыном варяга, все понятно, но князь! Как он может не понимать, что ветлужец по церковным канонам не может миновать сан диакона! А семнадцатое правило Двукратного Собора гласит, что рукоположение на каждую степень по нужде должно совершаться лишь через семь дней. И хотя оно касается условий замещения епископских кафедр, неужели можно представить, что возведение в низшие чины может происходить за меньшее время? То есть две седмицы на все про все еще куда ни шло, но пять дней…»

Ветлужцы приехали только вчера утром и сразу же стали дергать за ниточки, чтобы добиться приема у всех властительных особ княжества. Им повезло, в последние месяцы Юрий с приближенными и дворней почти все время находился в Суздале, а уж архиерей здесь обосновался достаточно давно и надолго.

Ефрем не стал выдерживать паузу и принял двоих из них безотлагательно, он прекрасно знал, что тысяцкий проявлял к этим людям завидную заинтересованность. А раз такой интерес возник у Георгия Симоновича, то и князь должен был проявить к ним толику внимания, поскольку всегда прислушивался к своему воспитателю и советнику, приставленному к нему еще отцом. Однако Юрию было невместно сразу же зазывать к себе столь безродных гостей, поэтому вчера ближника ветлужского воеводы принял лишь тысяцкий, знавший его по прошлому визиту.

Чем уж у них закончился разговор, Ефрем вызнать не смог, но, судя по утреннему посещению Георгия Симоновича, он не только сам приветил этого воя, но и договорился о его встрече с князем. И немудрено. Что бы там ни наплел тысяцкому его посетитель, ветлужцы и так своими делами привлекали к себе весьма нешуточное внимание. Открыв весной свою лавку в суздальском посаде, они неожиданно снизили цены на свои изделия чуть ли не на треть, и теперь не только богатый купец или боярин, но и зажиточный ремесленник мог позволить себе роскошь приобрести железный котел или сковородку. По слухам, эти изделия почти не ржавели, стоило лишь смазать их маслом да хорошенько прокалить в печи.

Ефрем как-то раз не выдержал и лично навестил торговые ряды, уделив особое внимание ветлужцам. Помимо посуды и скобяных изделий, в их лавке он с удивлением заметил сукно и стопу ровных обрезных досок под навесом, однако его прельстили вовсе не товары, а сами продавцы. Как только те поняли, что к ним пожаловал архиерей, к нему тут подбежал староста их поселения, невесть как оказавшийся тут по делам, и попросил благословения. Остальные подойти не решились, но их глубокие поклоны и выглядывающие из-под нательных рубах крестики привели его в умиление. Не каждый местный смерд выказывал ему такое почтение. Более того, он был уверен, что кое-кто из суздальцев даже сплевывал, завидев его подрясник среди торговых рядов. Язычники, что с них возьмешь! Как были, так и остались, хотя многие и крестились по той или иной причине.

А вот ветлужцы его порадовали, хотя он и слышал, что многие из них еще не вошли в лоно христианской церкви. Правда, Ефрема смущали неясные слухи, ходящие среди прихожан его епархии. Мол, слишком много свободы дает ветлужский воевода своим людишкам, да еще сманивает к себе мастеровых и привечает сбежавших смердов. Он даже поинтересовался у тысяцкого, так ли это. Тот задумался, но все-таки отрицательно качнул головой: нет, мол, об этих наветах знаю, но княжеству ущерба не было, за холопов платилось звонкой монетой. А что касается излишней свободы и желания некоторых людишек переселиться в Поветлужье, так и это не особая проблема. И наш князь привечает переселение с южных земель и Новгородчины, так же дает вольности и первые годы не обкладывает землепашцев и мастеровых поборами. Кроме того, ветлужцам не вечно ходить вольными. Придет, мол, и их черед…

Епископ удовлетворился ответом. Однако будоражащие общество слухи о землях, где царят старые законы и торжествует справедливость, где тебя никогда не продадут за долги заезжему купцу, а община не только отвечает головой за преступления, совершенные на ее землях, но и помогает тебе в трудную минуту, еще не раз заставляли его ворочаться по ночам на мягкой постели или подскакивать от неожиданности в удобном кресле.

Коротко вздохнув, Ефрем приказал себе успокоиться и сурово воззрился на служку князя, мгновенно потупившегося под его взором. Глянул на всякий случай, чтобы тот знал свое место и понимал, как глубоко виноват в том, что епископу предстоит сейчас париться на жесткой лавке в ожидании князя. На самом деле никакой провинностью тут и не пахло. Просто отчего-то взыграло ретивое в молодой душе Юрия, и он вместе со своим тысяцким побежал на двор смотреть, что такое привезли ему на показ ветлужские гости, а сам через служку послал зов божьему человеку. Тот же и так собирался к нему с визитом, поэтому пришел почти сразу.

Еще раз вздохнув, Ефрем поправил на себе сбившийся черный подрясник и вышел на резное крыльцо княжьего двора, подставляя лицо лучам жаркого летнего солнца и обдумывая сложившуюся ситуацию.

На самом деле все было неплохо, и он это понимал. Даже в отношении посвящения ветлужцев не было ничего такого, что могло вызвать какие-нибудь нарекания от митрополита. Многие священнослужители на Руси избирались приходской общиной, а потом представлялись архиерею для испытания и посвящения.

Испытание Радимир прошел с честью, наизусть цитируя Евангелие и Псалтирь, да так, что Ефрем даже каверзные вопросы постеснялся ему задавать. Однако без этого было нельзя, и пришлось отыграться на его спутнике, освобожденном из полона чернеце Григории, который претендовал на первую степень священства, сан диакона. Тот тоже показал многие знания, однако на более сложных вопросах споткнулся и отвечал довольно неуверенно, а в конце и вовсе замолчал, сокрушенно пожав плечами. Были ли у Иисуса сестры? В чем Иона обвинял Бога? Каким двум совершенно противоположным вещам удивился в разное время Иисус?

«Вере и неверию! – подвел он тогда черту испытанию и удовлетворенно кивнул смиренно принявшему его ответ взволнованному чернецу. – Вера у вас есть, а знания приложатся… Идите с миром, готовьтесь к посвящению».

Все-таки донести слово Божье до черемисских язычников было более насущной необходимостью, чем различные религиозные диспуты. А уж то, что небольшая община собиралась возводить церковь, и вовсе было немыслимым деянием для тех диких мест. Что уж говорить по поводу Ветлуги, когда он сам постарался перевести епархию в Суздаль, несмотря на то что в свое время его тезка, епископ Переяславский Ефрем, позже ставший митрополитом Киевским, всеми силами покровительствовал именно столице княжества. Видимо, не терпелось ему привести в лоно православной церкви воинствующих ростовских бояр, только на словах туда вошедших. Может быть, он даже замыслил положить жизнь на алтарь избавления Ростова от языческого невежества, как сделал это полвека назад епископ Леонтий.

Сам архиерей был не таков и считал, что лучше кропотливо и настойчиво добиваться своей цели, чем вспыхнуть и ярко сгореть в борьбе с пережитками прошлого. Тем не менее свои мысли он старательно скрывал, поскольку не рассчитывал на всеобщее одобрение.

Однако князь Юрий неожиданно поддержал епископа в переезде, да и сам все дальше и дальше отходил от непокорной столицы с чрезмерно гордыми боярами и шумным языческим вечем, проводя все больше времени в благолепном Суздале. Тут, в относительной тишине и покое никто не мешал ни тому ни другому разрабатывать планы по усмирению непокорного города. И, как теперь подозревал Ефрем, ветлужцы ему в этом могли немного помочь.

Когда он взял из рук Радимира сероватый лист бумаги и вчитался в ровные строчки, то первым его ощущением было удивление. Как можно было написать так ровно и четко?

«Отче наш, иже еси на небесех! Да святится имя Твое, да приидет Царствие Твое, да будет воля Твоя, яко на небеси и на земли. Хлеб наш насущный даждь нам днесь; и остави нам долги наша, якоже и мы оставляем должником нашим; и не введи нас во искушение, но избави нас от лукаваго».

Однако сразу же после прочтения первых строчек Ефрем возмутился, текст был написан безграмотно, хотя и мог свободно читаться! Почему «Отче наш», а не «Отьчє нашь»? Да и все остальное… И начертание неуставное, бесовщина какая-то! И только тут Радимир объяснил, что представляет собой этот листок, а также попросил благословения на печатание богословских книг.

Оказывается, молитва на бумаге была напечатана, а не написана от руки. И таких листов ветлужские мастера могли сотворить хоть сотню за час! Сам оттиск, состоящий из множества свинцовых буковок, набирался долго, однако потом он смазывался чернилами и опускался на бумагу. Раз – и страница готова! Не нужна была скрупулезная работа чернецов, каждый из которых долгими месяцами переписывал всего лишь одну книгу. Не нужно было изводить дорогостоящие свечи. Раз! И все!

А уж за неправильную грамматику Радимир повинился. Мол, знание книгопечатания принесли им русские люди, долгое время жившие в чужих землях. Вот и азбука у них изменилась, используют теперь они на десять буквиц меньше, отбросив все греческое да добавив малость своего. Еще они используют прописное и заглавное начертание, а также знаки препинания и пропуски между словами, которые называют пробелами.

Так что пусть архиерей не обессудит, что первый блин вышел комом. Можно отлить правильные буквицы с уставной формой: это трудно, но возможно. Да и без благословения архиерея он, мол, не мог на это решиться. А еще если епископ не одобрит этой затеи, то все уже напечатанные листки будут уничтожены, хотя творить такое с молитвой, которую Иисус дал своим ученикам… по меньшей мере кощунство, даже если она написана на чуть другом языке.

Ефрема посетило странное ощущение. Все звуки читались, и текст выглядел гораздо лучше, однако нарушение всех канонов написания должно было вызвать такую бурю негодования среди православного мира, что он недолго сможет продержаться на своем посту после благословения этой ереси. Однако если ветлужцы смогут напечатать короткие тексты, используя нормальный язык, пусть даже с пробелами и знаками препинания, чтобы было удобнее читать, то… То он сможет распространять молитвы среди грамотной паствы! Пусть это лишь немногочисленные прихожане, но зато они смогут обучать своих детей и домашних! А ростовские бояре и купцы уже не смогут мычать и сетовать, что не в силах все запомнить. Берешь листок и твердишь дома наизусть!

– Отче! – Взбежав по ступеням крыльца, князь приложился к руке архиерея и тут же покровительственным взмахом пригласил его вновь зайти в свои хоромы. – Пойдем, послушаешь нашу беседу! Будешь представлять себе, отчего мы так торопимся!

После первого возгласа, раздавшегося совсем рядом, Ефрем слегка вздрогнул. Он слишком глубоко погрузился в свои мысли и не заметил, как Юрий со своими спутниками подошел к терему.

Высокого роста, с хищным длинным носом, унаследованным от матери-половчанки, князь своими чертами и манерой поведения все время давил на окружающих. Даже склонность к полноте, еще не проявившаяся полной мерой в его двадцать с небольшим лет, не влияла на впечатление, которое он производил на собеседника. Впечатление не воина, но жесткого и хитрого правителя, вобравшего от предков коварство степи и холодную расчетливость Царьграда. Не смущаясь, что за ним наблюдает сам епископ, Юрий плотоядно оглядел округлый зад попавшейся ему на глаза дворовой девки, тут же забившейся куда-то в угол, и шагнул в покрытые резьбой двери, нимало не сомневаясь, что все последуют за ним.

И последовали, успевая лишь подойти к епископу за благословением. Впереди шел кряжистый, словно старый разлапистый дуб, тысяцкий Георгий Симонович, с немалой натугой выдавивший из себя скупые слова. С ним Ефрем уже виделся, поэтому ответный жест вышел таким же неласковым. А вот после него на крыльцо взошел высокий, жилистый чужеземец с короткой, чуть тронутой сединой шевелюрой. Этот тоже был из воинского сословия, на что указывали пустые ножны, болтающиеся на поясе. В остальном же он почти ничем не выделялся, разве что одежда необычного покроя говорила о его чужеземном происхождении.

«Тот самый странник из дальних краев, о котором вещал Радимир? Тогда правильно, что меч отобрали… Невелика птица, дабы с князем оружным быть, урона чести такому не будет. Жалко, что воеводы ветлужского нет, тот еще батюшке нашего князя служил, перед сыном его вел бы себя соответствующе…»

Острый, оценивающий взгляд чужеземца, в котором совершенно не было почтения, пронзил Ефрема насквозь. Епископ ответил на него с вызовом и только тут заметил веревочку нательного крестика, выглядывающую из-за ворота льняной рубахи.

«Не язычник… Но не латинянин ли?»

– Благослови, отче, на добрые дела!

Ефрем перевел взгляд в спину уходящему тысяцкому, словно ища у него поддержки, однако воин без колебания склонил голову и подставил сложенные лодочкой руки. В принципе раскол церкви до Руси толком и не добрался, в Киеве имелись латинские монастыри, а многие князья даже взывали к папе римскому, не говоря уже о его миссионерах на своей земле. Однако настороженность все больше и больше овладевала умами священнослужителей, многие из которых были греками, и даже к благословению они стали подходить с опаской.

Кому понравится, когда всех, кто отрицает учение о первенстве римского папы и непогрешимости его суждений в вопросах веры и нравственности, предают анафеме? И тем не менее раз этот человек попросил благословения, то видит в нем своего духовного пастыря, а значит…

Ефрем вздохнул, осенил воина крестным знамением и, постепенно успокаиваясь, вложил в лодочку руку для поцелуя.

– Божие благословение на тебя, верши свои богоугодные дела.

Однако когда тот поднял голову, то в упор на архиерея вновь глянули оценивающие насмешливые глаза. На этот раз Ефрема передернуло.

«Хоть и православный, но непочтителен этот чужеземец, ох непочтителен…»

Воин, однако, старательно посторонился, пропуская епископа вперед, и не спеша закрыл за всеми двери, отсекая полумрак терема от испепеляющей летней жары и вездесущих слепней, жалящих разгоряченное тело не хуже исчадий ада.

«…Да и с головой не совсем дружен, – подвел итог такому его поведению Ефрем, проходя мимо столпившихся в сенях воинов. – Это Юрию здесь позволено все, хоть на голове стой по молодости лет. А ветлужец в зрелых летах, да не в своих покоях: должен был чинно пройти в светелку княжескую, а не вести себя подобно мелкому служке, прикрывая двери! Нет в нем степенности и боярского достоинства! А гонора… гонора, по ощущениям, выше крыши!»

Однако чужеземный воин князю был нужен, и Ефрем это почувствовал с самого начала. Сын Мономаха не блистал множеством достоинств, но уж чего у него было не отнять, так это умения подбирать себе людей и заставлять их делать то, что он хочет. Лестью и лаской или угрозами и шантажом, но он добивался своего уже в юности, когда на его подбородке еще даже не проклюнулась жесткая щетина. А уж ныне…

В просторной светелке, куда князь обычно водил посетителей для разговоров с глазу на глаз, Ефрем пристроился чуть в стороне, опустившись на край широкой лавки. Поодаль стояло удобное мягкое кресло, но он выбрал именно жесткую скамейку, поскольку с нее мог все и разглядеть и расслышать. Мягкий свет, падающий из больших, слегка мутноватых цветных витражей у него за спиной, освещал место действия, позволяя прекрасно видеть жесты и мимику собеседников, скрывая его самого от любопытных взоров. В красном углу на небольшом возвышении стояло кресло, где удобно устроился князь, тысяцкий встал рядом с ним почти под иконами, а ветлужцу указали место в середине комнаты.

Как только все расположились на своих местах, речь сразу же зашла о проволоке, которую чужеземец привез в дар Юрию и которую они выходили оценить на княжий двор. Ветлужец не возражал поставлять ее в Суздаль ежегодно и продавать сравнительно дешево. Точнее, цена выходила на четверть меньше того, что просили на торгу суздальские кузнецы, которые не слишком баловали князя ни количеством товара, ни его качеством. Юрию осталось всего ничего: объявить, сколько ему требуется, и в тот же миг скорчить унылую физиономию, наблюдая, как ветлужец начнет оправдываться, что не сможет столько поставить. Скорее всего, после этого цена упадет еще больше и станет не сильно дороже обычных железных укладов, над которыми еще надо попотеть, чтобы в итоге получить хоть какие-нибудь заготовки для кольчужных дел мастеров.

Ефрем чувствовал, что княжеский напор побеждает, а предварительное согласие на возведение в сан мирян расценивается чужеземцем как задаток хороших отношений со стороны Суздаля, хотя все было в точности наоборот. Это княжество сейчас протягивало свою руку к Ветлуге, где вскоре могло бы взять за горло не только местного воеводу, но и многочисленное языческое население.

Конечно, это произойдет не сразу, а постепенно, но произойдет. Ныне ветлужцы наотрез отказываются от чужого священника, но чуть позже они привыкнут к главенству Суздальской епархии, и ему не составит труда поставить туда своего человека. После этого влияние князя неминуемо распространится на эти земли, а там глядишь, и церковная десятина ощутимо прибавит в весе. Железо же… оно было лишь поводом для того, чтобы больнее пнуть этого гордеца, возомнившего, что он может говорить и торговаться с князем напрямую.

– Так что, готов ты поставить мне через год волоченой проволоки на сотню коротких кольчуг за оговоренную цену? – покровительственно проговорил Юрий, обменявшись насмешливым взглядом со своим тысяцким. Мол, что взять с этого лапотника? – Осилит ли такое твой воевода? Что скажешь, Иоанн сын Михайлов?

– На сотню? А не много ли будет, княже? – ожидаемо ответил ветлужец, но тут же вскинулся и выставил ладони вперед. – Нет, с таким количеством никаких проблем не будет. Сотня доспехов потянет на тонну-полторы железа… по-вашему, это меньше сотни пудов. Если возьмемся всем миром, то за пару месяцев будет тебе желаемое, а за год и пять сотен сделаем. Вот только что ты с этим будешь делать?

– Пять сотен? – как-то отстраненно переспросил князь и резко добавил: – Тебе-то какое дело, что я творить буду?!

– Сам посуди, княже… Где ты возьмешь пять сотен кольчужных дел мастеров, чтобы за год переработать нашу проволоку в нужные тебе доспехи? Даже сотню, если таких людишек у тебя в княжестве десяток-другой наберется, и все?

– Язык попридержи, ветлужец! – выступил вперед тысяцкий, почти заслоняя собой князя. – Тебе велено ответ держать, а не спрос иметь!

– Как скажешь, Георгий Симонович. Сделаем, только вот с оплатой как быть?

– Ты что, княжескому слову не веришь?!

По мановению пальцев Юрия тысяцкий отошел в сторону, и князь снова взял нить разговора в свои руки, с некоторым недоверием разглядывая стоящего перед ним полусотника.

– Говори, что имеешь сказать! Что по оплате тебя волнует? Рассчитаемся зимой, как оброк со всех уделов свезут и твой товар мастера в деле попробуют.

– Княже… На кольчугу одного железа тратится почти на гривну кун, уж больно много в отходы при волочении уходит. Это только железа, а сама проволока по цене выходит почти на две гривны, хотя мы с тобой и сговаривались чуть дешевле.

– Ударили же по рукам!

– Говорили мы, княже, лишь об одной кольчуге. Убыток с одного мотка проволоки я сумею снести, но с пяти сотен… такая уступка нас разорит! И все же я на нее готов пойти, если сумею взять хлебушек чуть дешевле прошлогодней цены, а отдать за него разным товаром. Как, княже, отдашь рожь по шесть кун за коробь? Ты же подати все равно в основном зерном собираешь?

– Кто же знает, какая цена будет! Да и при чем тут я? Иди на торг и скупай!

– Брать мы хотим много, около полутора или двух тысяч кадей. На торгу столько может и не быть, а обходить каждого…

– Иди к купцам, они знают, сколько и у кого взять! – появились сердитые нотки в княжеском голосе. – От меня чего хочешь?

– Нет у нас столько монет, княже, чтобы за все зерно ими отдать. Сам знаешь, что серебро ныне, кроме Новгорода, днем с огнем не сыщешь, а облезлой белкой[48] не всякий купец возьмет. Кроме того, если все наши силы уйдут на проволоку, дабы было чем зимой твоим мастерам заняться, то других товаров у нас будет немного, и соответственно даже этих шкурок накопится совсем мало. Хлеб же надо брать сразу, ранней осенью, иначе можем остаться ни с чем… Вот разве что купцам за зерно проволокой отдать, если ты пообещаешь им выкупить ее!

– Ладно, Иоанн… – скрипнул зубами Юрий, почувствовав, что в мягкости ветлужца он обманулся. – Будет тебе зерно! Если урожай вызреет добрый, то цену скину на куну от той, что на торгу установится. Остатки же мягкой рухлядью отдашь!

– Опять же не хватит, княже, пушным зверем мы не богаты, места не те. Можем дать по приемлемой цене топоры, гвозди и железные лопаты. А на плуги цену и вовсе вполовину уроним! Слышал ли про них?

– Если дешево отдашь, то твое железо в хозяйстве лишним не будет, хоть и не должен я такими безделицами заниматься… – Князь скривил губы и вопросительно поглядел на своего тысяцкого, однако получил от него лишь недоуменное пожатие плечами. – Тем не менее о благе подданных я заботиться должен, потому секиры могу и взять, особенно если они будут не слишком тяжелы и для ратных дел годны.

– Можем и боевые топоры, княже. Заранее поговорим с твоими ратниками, что им более по нраву. А на плуги согласен ли?

– И на что мне такой приварок, даже если ты цены на них уронишь? Смерды пусть о том заботятся!

– Ведомо ли тебе, княже, что земли твои вдоль Нерли и Колокши могут давать больше зерна, если их не сохой обрабатывать, а железным плугом, который чем-то на косулю[49] смахивает?

– Ты про мое Ополье? И так эта землица всех в округе кормит. Куда уж больше?

Поймав подозрительный взгляд князя, ветлужский полусотник зашел с другой стороны:

– Отец Ефрем не даст соврать, что в села, принадлежащие Дмитриевскому монастырю, мы ранней весной передали несколько плугов. Как, отче, всходы там поживают, не просветишь ли нас?

– Не… Кхе! – Мысли архиерея еще крутились вокруг расширения Суздальской епархии, поэтому неожиданный вопрос выбил его из колеи, да так, что его голос просел от волнения. Однако, прокашлявшись, он степенно поправился: – Не знаю, чужеземец, на каких условиях ты свои диковинки раздал и как заставил наших оратаев их пользовать, но монастырские чернецы на те поля нахвалиться не могут. И сеять, по их словам, легче было, и сорной травы стало меньше… А уж всходы, слава Господу нашему, на удивление! Будто на свежем огнище взошли!

– Заставлять пахарей никто не заставлял, но пообещать посуду… был грех! Благослови, отче, применять сей плуг на этих землях…

– Ты, Ивашка, что надумал?! – Резкий удар князя по подлокотнику кресла прервал общение между чужеземцем и духовным лицом. – В моей вотчине как у себя дома распоряжаешься?! Собираешься оделять моих смердов товарами, дабы их в закупы брать?!

– Гюрьги! – Шипящий шепот тысяцкого в наступившей тишине разнесся по всей светелке. – Не за этим мы тут!

– Прости, княже, не гневайся! Дозволь слово в свою защиту молвить? – Стоящий перед Юрием ветлужец тут же покорно склонил голову и, получив в ответ недовольный кивок, продолжил: – О своей и твоей мошне пекусь. Плуг сей применять можно лишь там, где плодородная землица лежит толстым слоем, то есть у тебя на полях, княже. А у нас в лесу его использовать – лишь почву портить, поэтому и отдали мы несколько штук монастырским пахарям без всякой платы. Если по нраву им придется, то по всему Ополью слухи пойдут, и продажи наши вверх полезут. А тебе, княже, двойной прибыток. Житница твоя еще более пополнится хлебушком, а мы заплатим торговой пошлины сверх обычного! Еще мы хотим к плугу этому колеса приделать и второй лемех поставить. Тогда можно будет регулировать глубину вспашки, да и самого пахаря на этот плуг посадить. Сиди себе и вокруг поплевывай…

– Полоумный ты, Ивашка, как есть полоумный! – рассмеялся князь, вызвав улыбки облегчения у всех вокруг себя. – У моих оратаев иной раз лишь пара лошадок на все село, кто-то соху на себе таскает, а ты хочешь лишней тяжестью животину измучить! Волов у нас нет, поскольку не прокормить их тут, а конь такое не потянет!

– Об этом и речь, княже! – Покорный взгляд ветлужского полусотника вновь приобрел остроту, а голос – неожиданную твердость. – По паре лошадок в плуг будет в самый раз, мы проверяли, а их самих мы можем пригнать из половецких степей…

– Я и сам могу! – вновь рассердился Юрий. – На что мой оратай твоих лошадок купит?!

– Хлебом будет отдавать, каждый год понемногу… Не родится у нас в лесах рожь в достатке, не обессудь, Юрий Владимирович. Вот и крутимся как белка в колесе, чтобы пропитание себе на стороне найти. Иначе нам там никак не продержаться! И вся надежда на тебя! Вот только дорогие плуги твои пахари не купят, а на дешевые хоть и будут десяток лет зариться, но все равно побоятся отступить от того, как им отцы и деды пахать завещали. А вот если ты часть оплаты за рожь плугами возьмешь, да потом их своим холопам раздашь с наказом только ими землицу поднимать, то в следующем году все затраты тебе сторицей вернутся и твою житницу пополнят. А вслед за твоими смердами и другие за ум возьмутся, так что еще через год оброк с боярских уделов тоже увеличится.

– Куплю да раздам? Ты за кого меня принимаешь? – Князь не торопясь поднялся с высокого кресла и с ухмылкой обошел ветлужца по кругу, обращаясь к своему тысяцкому: – Ты посмотри на него, Георгий! Это же купчишка плутоватый, а не воин! Не только с моих пахарей резу хочет брать, но и меня, Рюриковича, желает обмануть! А если я тебе и твоему воеводе и вовсе запрещу в моих землях появляться?!

– Резы с твоих людишек не возьмем, Юрий Владимирович, – стоически ответил ветлужец, не обращая внимания на княжеские угрозы. – Как оценим на торгу, сколько надо ржи за лошадку отдать, так и будем забирать понемногу, по десятой части от ее стоимости в год. Нам главное, чтобы хлебушек в нашу сторону шел, пусть и малым ручейком, но постоянным.

– А то ты свою выгоду не поимеешь с лошадок? – Князь вновь уселся на свое место и с усмешкой уставился на собеседника.

– Поимею, княже, но и риск велик их из половецких степей гнать! – Ветлужец немного помолчал и закончил свои уговоры, больше намекая на князя, чем на себя: – В любом случае, если не потратиться, никакого прибытка не будет. Что с нищего смерда взять? А если его лошадкой и плугом оделить, то через некоторое время он не только податей больше принесет, но и еще что-нибудь из железа купит. А уж ежели отец Ефрем благословит наши труды и возвестит о том среди своей паствы, а Господь смилостивится и одарит такой же доброй погодой, как ныне, то уже в следующем году сторицей все вернется. И тебе, княже, и нам.

– А если не вернется и я в убытках окажусь? – Ехидство ушло из голоса князя, но сомнение еще сквозило в его голосе. – Да и не всякий половецкий конь наши морозы переживет! Будешь ли с моего смерда дальше хлебушек взыскивать?

– Если недоволен будешь, то заново говорить с тобой будем, княже, а плуги либо обратно выкупим за ту же цену, либо проволокой тебе убыток возместим! Да и насчет лошадей не сомневайся, приведем тех, что надо, уже имеем опыт. А уж если случится несчастье с конем, то долг вполовину урежем. Только дозволь нам самим с твоими смердами ряд заключать…

– Гюрьги…

– Нет, – тут же отозвался князь, воспринявший намек своего тысяцкого с легким недовольством. – По всему этому либо с тиуном огнищным[50], либо с самим Георгием Симоновичем будешь рядиться!

– Правильно говоришь, княже! – смиренно согласился ветлужец. – Только пусть о мелочах другие толкуют, не хватит у меня разумения все объяснить. Ведь не в одних плугах хитрость заключается, а еще в том, что нужно сеять после ржи или пшеницы да какому полю сколько роздыха дать. Так что староста наш к ним заглянет через пару седмиц, а может, даже и воеводская жена подойдет, если после болезни уже оправилась и кормилицу для своих детишек нашла. Как раз в эти дни лодья с новым товаром должна готовиться, а ей уже скучно без дела…

– Баба?! – возмутился тысяцкий. – Глупая баба со мной толковать будет?!

– Счету и грамоте она разумеет, а в остальном… Это ж вроде как хозяйство: конь сюда, горшок туда. Но если тебе, Георгий Симонович, зазорно будет с ней общаться, то смело к тиуну отправляй, там ей самое место… Тем более о проволоке и шеломах из цельного куска железа ни она, ни староста все равно сказать ничего не смогут! Разве что покажут да цену обозначат!

– Кхе… У тебя, полусотник, спросишь одно слово, а в ответ сотня как горох вылетает! – вновь взял разговор в свои руки Юрий. – Что за шеломы и чем они лучше тех, что мои мастера куют?

– Ничем не лучше, разве что чуть крепче и дешевле твоих, поскольку делаем из одного куска металла, почти как посуду. Железо там, конечно, другое, а так… дурное дело нехитрое! Так что и их можем тебе поставить вместе с топорами. Это не кольчуги вязать, где опыт и сноровка нужны!

– Поэтому вызнавал о моих кольчужных дел мастерах?

– У нас та же беда, княже, что и у тебя. Не хватает тех, кто с железом умеет работать, вот и пришлось выведывать, кто да на что способен. Однако без твоего позволения сманивать к себе никого не будем. Вот если бы ты сам дал нам такого мастера или двух, да разрешил у тебя по весям сирот да лишние рты в больших семьях забирать в обучение, то через пару лет мы бы тебе уже готовые кольчуги поставляли.

– Добрый мастер под пыткой свои секреты не откроет! Да и растеряю я всех таких людишек, если принуждать их буду! Это не холопы, а вольные люди!

– Оставь уговоры на нас, княже. У нас есть такие тайны, на которые они польстятся.

– Вот как… – задумался Юрий. – Тогда вернешь мне половину набранных подмастерьев! И обучишь их всему, что твои знают!

Было заметно, что ветлужцу слова князя пришлись не по душе, и поэтому он на несколько мгновений замешкался с ответом:

– Юрий Владимирович, знания передавать мы можем даже в Суздале, у тебя под присмотром. Откроем школу, будем всех желающих обучать разным премудростям… Только зачем мы будем тебе нужны, если все, что знаем, твоим людишкам расскажем?

– А у тебя есть возможность выбирать, полусотник?

– Разве нет?

– Хм… – Князь обменялся с тысяцким долгим, напряженным взглядом и неожиданно криво ухмыльнулся: – А вот подвешу тебя на дыбе, и ты прямо тут мне выложишь все, что ведаешь. Я ведь могу… Прокопий!

Двери тут же распахнулись, и друг за другом в комнату шагнули три стражника, держащие руки на оголовьях мечей. Замерев около входа, они вопросительно поглядели на князя, который продолжал сидеть в кресле, внимательно разглядывая ветлужца. Установившуюся тишину позволил себе нарушить только тысяцкий, недовольно покачавший головой, но все же сместившийся за спину невозмутимому полусотнику, после чего в его ладонь из рукава хлестко упала тяжелая гирька.

– Не будешь ты этого делать, княже, – недоверчиво покачал головой ветлужский полусотник.

– Это еще почему? Подвесим тебя над огнем, и через мгновение ты будешь петь передо мною соловьем…

– Не только петь буду, княже, но и кричать дурным голосом, а также обещать тебе златые горы. Вот только никаких тайн о железе я не знаю, а ты… ты всех нас потеряешь!

– В пыточную его!

Самый высокий из охранников тут же подскочил к чужаку со спины, обхватил его за шею и чуть-чуть наклонил на себя, чтобы у ветлужца не было опоры для удара локтем назад.

– Дозволь самому пойти! Убери своих церберов…

– Попробуй сам это сделать, вой!

Ефрем заметил, как на лице ветлужского полусотника мелькнула улыбка, и после этого события в горнице замелькали с быстротой тележного колеса, запущенного с обрыва. Он едва успел отодвинуть свой посох в сторону, чтобы воины ненароком его не задели, а уж на то, чтобы воззвать к князю и не творить насилие в присутствии архиерея, у него просто не хватило времени.

Как только последние слова были произнесены, второй княжеский ратник шагнул к полусотнику и пробил ему в солнечное сплетение, надеясь ошеломить чужака и после этого без помех вытащить его из светелки. Однако ветлужца на месте не оказалось. Сильно оттолкнувшись от пола, он еще больше навалился спиной на удерживающего его охранника и тут же заплел своей стопой его опорную ногу. Спустя мгновение ветлужец уже всей массой упал на потерявшего равновесие воина, после чего вбил ему в бок локоть и вскочил навстречу оставшимся ратникам. Один из них, пытавшийся его перед этим ударить, сунулся вперед, но пропустил пинок подъемом стопы по сгибу колена и, замерев на мгновение от боли, рухнул от прямого удара в голову.

– Теперь я, ветлужец! – Приглашающий жест последовал от сверкающего щербатой ухмылкой десятника Прокопия, все это время стоявшего в стороне. – Помнишь меня?

– А то! – улыбнулся в ответ полусотник, но внезапно скользнул назад и ударом ноги по голове отправил в беспамятство первого поверженного им воина, уже начинающего приподниматься с пола. – Еще как помню! Это же ты подпирал прошлогоднюю драчливую калитку… Как она, все еще обижает людишек или перешла дорогу кому-нибудь более злопамятному, чем я?

Прокопий сблизился, держа кулаки около лица, и неожиданно ударил понизу ногой, метя окованным носком сапога чуть ниже колена ветлужца. Навстречу ему метнулась стопа полусотника, подставляя толстую подошву под крепкое железо, но суздальца это не смутило, и он резким движением послал кулак в челюсть противника.

Дальнейшее Ефрем не уловил. Он заметил только, что чужеземец поднырнул под руку Прокопия и каким-то хитрым захватом приподнял его вверх и бросил на пол. Прежде чем упасть лицом на выскобленные доски, воин в воздухе перевернулся, а ветлужец успел ему вывернуть руку. В результате подняться суздалец уже не смог, вскрикивая от боли после всех своих попыток вырваться.

– Может, хватит, княже? – Разгоряченный полусотник бросил косой взгляд за спину и пояснил свои слова: – Я долго сдерживаться не смогу, калечить их начну, да и тысяцкому твоему гирька уже руки жжет… Хочешь убить, так сделай милость, отпусти во двор! Пусть твои дружинники там меня стрелами нашпигуют, а то и меч в руки дадут, если развлечься есть желание! Хоть на свежем воздухе умру, а не в пыточном подвале!

– Ладно, успокойся, Иоанн, отпусти моего воя! Пошутковали, и будя! В следующий раз не будешь измываться надо мной своими просьбами! – недовольно клацнул зубами ростовский князь и тяжело вздохнул. – Проиграл я спор своему сотнику, побил ты самых задиристых петухов из моей молодшей дружины. Говорил он мне, что не взять тебя голыми руками, так и оказалось… Прокопий, зови Василия! Бегом! Остальным – вон, и обид за спиной не таить!

Повелительный голос князя тут же вымел из светлицы побитых воев (хотя одного из них и пришлось уводить под руки), а Ефрем на этот грозный окрик даже дернулся, чтобы привстать. Однако осознав, что разговор продолжается, а на него в здравом уме никто так кричать не будет, поерзал на лавке, пытаясь сделать вид, что устраивается удобнее, а мордобой в его присутствии обычное дело.

«Мальчишка! Даром что в зрелую пору входит, а все тешится, будто не князь, а отрок в младшей дружине… Вон какие взгляды ветлужец по сторонам кидает! И тысяцкий не спасет, если этот зверь бросится на нас!»

Спустя несколько минут застучали каблуки по лестнице, и в горницу с поклоном вошел княжеский сотник. Оглядев собравшихся, он встретился взглядом с ветлужцем и чуть заметно пожал плечами, будто муху согнал. Мол, он тут ни при чем, что бы перед этим ни случилось.

– Вот, люби и жалуй, Иоанн, твоего старого знакомца. – Князь в очередной раз обменялся взглядами с тысяцким и добавил: – Жалую я Василия Григорьевича, которого ты с осени знаешь, слободской грамоткой на ваше село, а вам даю свое покровительство во всех начинаниях, ремесленных и торговых.

– Прости, княже… – Ветлужский полусотник отер вспотевшее лицо и не стал скрывать своего возмущения: – У меня уже мозги вскипели от твоих затей! Что за грамотка такая и с какой стати мы должны под тебя идти?!

– Не кипятись, Иоанн! Радоваться должен! Не холоплю вас и не лишаю воли. А сия бумага дает боярину или дружиннику моему право основать село и быть неподсудным никому, кроме меня! А еще позволяет владетелю такой грамотки беспошлинно торговать во всем уделе моем и всю дань со слободы, мне предназначенную, забирать себе! Не просто так сие дается, а для важных дел, кои решить предстоит! Но о самой грамотке и о наших делах вам надобно помалкивать, дабы никто не узнал о том!

– Хочешь подгрести под себя наше воеводство? И не просто так, а втихомолку?

– Ха, воеводство!.. – Князь скривился, но потом продолжил самым благодушным тоном: – Не ерепенься, тебя и бывшего десятника отца моего я не обделю!

– Уже обделил, княже! Почему не на нашего воеводу грамотку выписал, уж если решил нас под свою руку подвести? Он честно твоему отцу служил!

– Веры вам великой еще нет! Годик под сотником побудете, а потом поставлю вас боярами ближними и одарю землицей со смердами по вашему выбору. Хотите, по реке Костроме, куда вскоре дотянутся мои владения, а хотите в землях суздальских. Там и дела, с железом связанные, продолжить разрешу, и пошлины торговые на пять лет отменю! А не будет такого желания, так каждый из вас сотню в поход водить будет, а то и поболее, если призвание есть. Уразумел?!

– Забираешь все, а потом кидаешь кость?

– С большим куском мяса, полусотник! А без этого не может быть у вас со мной никаких дел! Будете противиться, так пришлю не Василия с его сотней, а всю тысячу и сожгу вашу весь дотла!

– Угу, в очередь становись, княже…

– Ты что себе позволяешь, смерд! – тут же выступил вперед тысяцкий, закипая гневом. – Дыба все-таки тебя прельщает?!

– Что ты, Георгий Симонович, – скривился ветлужец и простодушно пожал плечами. – Просто с первым морозом гостей ждем. От Балуса, наместника булгарского. Сотни три, а может, и все пять. Тоже хотят нас в подчинении иметь. Сунулись к нам недавно, но кишка оказалась в этот раз тонка. Постояли-постояли супротив рати нашей да и ушли несолоно хлебавши… Однако предупредили сразу о том, чтобы осенью мы их сызнова в гости ждали. Земельку нашу, мол, к рукам будут прибирать, а нас самих в кара-чирмыши записывать.

– Верно говоришь? – вцепился в подлокотники кресла Юрий. – Не брешешь? Удавлю, если так!

– Куда уж вернее, княже… Сам с ними говорил и все себе на ус мотал.

– Поторопились, Гюрьги! – мрачно заметил тысяцкий и тяжело уселся на лавку рядом с архиереем. – Или опоздали…

– Отчего же? – внезапно повеселел полусотник. – Все к месту. И беспошлинная торговля, и сотня Василия Григорьевича. С ней мы и отбиться можем, лишь бы стяг твой над ратью не поднимали!

– Все, нишкни, Иоанн, – растопырил ладонь тысяцкий. – Говорил же тебе князь, что о грамотке пока помалкивать надобно! Стяг никто и не думал поднимать, а то не только из Учеля гости пожалуют, но и из самого Булгара! В таком случае не будет у нас времени, дабы закрепиться у вас и окрепнуть. Думать надобно!

– А что тут думать? Земля наша лежит точно посередине между Учелем и Суздалем. Не удержать ее вам ни сейчас, ни позже, даже если крепость там построите!

– Мы не удержим, а ты удержишь?! – зло ощерился Юрий.

– Нас в расчет никто не принимает, княже, слишком мы ничтожны. Год продержались и еще больше продержимся, даже если булгарцы наведаются к нам осенью! Ты же всегда можешь явиться туда с ратью и выгнать их взашей! И они это понимают, поэтому рисковать напрасно не будут! Дай нам своих людей! Наверняка наместник узнает об этом и ограничится лишь грабежом и разорением, а навечно вставать на землях ветлужских не будет. Это мы переживем!

– Другое у меня на уме по поводу вашего воеводства!

– Опереться на нас при походе на Булгар желаешь?

– Гюрьги!

Возгласы последовали один за другим и слились почти воедино, а разгоряченные собеседники с ожесточением уставились друг на друга. Ефрему неожиданно захотелось оказаться отсюда подальше, хотя он и понимал, что ему нельзя пропустить ни слова из этого непростого разговора. Слухи про то, что Юрий обещал отомстить булгарам за смерть своего тестя, ходили уже давно. Речь шла о походе в самое сердце могущественного соседа, а Поветлужье было той самой промежуточной точкой, на которую князь мог бы опереться в случае каких-то непредвиденных событий. Судя по разговору, это понимала вся троица, но правда была и в том, что взятое на время Юрий уже не захочет отдать никогда.

– Княже, отдай сотню Василия Григорьевича под наши знамена! Пусть с семьями осядут, тогда ко времени похода мы тебе надежным оплотом станем, а после этого нас труднее будет с той земли прогнать!

– Нет! Загубишь силу ратную, а ее у меня не так уж и много, чтобы ею разбрасываться!

– Тогда разреши набрать в твоих землях желающих наших незваных гостей пощипать. Молодые да рьяные, желающие сложить свою буйную головушку, всегда найдутся!

Юрий вновь поднялся с кресла и прошелся вдоль комнаты, едва сдерживая нетерпение.

– Гюрьги, – подал голос тысяцкий, тоже поднявшийся вместе с князем. – Теперь нельзя нам на Ветлугу и носа казать, иначе и впрямь Булгар туда курсыбаевцев пошлет! А для острастки наместника можно отдать ветлужцам переяславских ратников, что у нас осели, да некоторых задорных гридней с младшей дружины или тех же самых вотчинных людишек Василия. Полусотню, не более! Все не так заметно будет. Помогут выстоять, а нет, то к нам остатки приведут. Да и под присмотром ветлужцы пока побудут, чтобы излишне не шалили. А грамотку… порви ее! Василий Григорьевич на нас не обидится, нешто ему такой чирей на заднице нужен? Так, Василий? Вот, а эти… купчишки и без бумаги обойдутся! Им и того нашего благоволения, что уже есть, хватит за глаза. Пусть побегают вольными до поры до времени!

– Тоже верно! – улыбнулся на последние слова ветлужец. – Только, княже, купцам без торговых дел никак не выжить, да и без хлебушка нам в ветлужских лесах не перезимовать! Как, подсылать мне человека к твоему тиуну насчет ржи или нет? Заключать ли с ним ряд об оделении смердов твоих лошадками и плугами?

Выйдя на крыльцо терема, Иван огляделся по сторонам. Не дожидаясь, пока вслед за ним выйдет кто-то из охраны, чтобы сопроводить его с княжьего двора, и не обнаружив вокруг глазеющих на него зевак, он повернулся к резным дверям и с размаху послал вперед кулак правой руки, ударив по ее локтевому сгибу левой ладонью. Полусотник предпочитал именно так выражать свои эмоции, а не вытягивать пальчик, показывая свою мужскую несостоятельность.

Разговор был тяжелый, но не он его сейчас беспокоил, с самого утра мысли были забиты совершенно другим. В конце концов, есть сведущие в торговле люди, и они решат все те недомолвки, которые остались у него с владетелем Ростова и Суздаля, тем более староста приплыл в город вместе с ним, и во время пути они досконально разобрали весь перечень вопросов, подлежащих обсуждению с князем. Сейчас же Иван очень торопился…

На подходе к Клязьме его лодья встретилась с гонцом от эрзян. Овтай бил челом и винился перед ним за то, что не уберег свою сестру и его невесту. Нет, она не слегла от лихоманки, и ее не задрал дикий зверь в таежных муромских лесах, куда она частенько сбегала от своего брата. Ее банально похитили, и виноват в этом был сам Иван. Точнее, все те изменения, которые он привнес в этот тихий захолустный край, неожиданно вскипевший разнообразными слухами о найденном железе.

Глава 13

Девичья доля

Сумела, матушка, ты меня взрастить, ох…

Да не сумела замуж выдати…

Отдала за нелюбимого, ой…

Совсем старого, да нелюбимого…

Молодой женский голос тоскливо перебирал слова старой песни, склоняя их каждый раз на свой лад. В такт мелодии серая в яблоках кобылица мотала головой и прядала ушами, пытаясь избавиться то ли от надоедливых насекомых, то ли от заунывного завывания наездницы. Наконец терпение лошади иссякло, и она попыталась повернуть морду, чтобы цапнуть свою хозяйку за коленку.

– Куда, Стрекоза?!

Рывок уздечки заставил кобылу всхрапнуть и отвернуть голову. На какие-то иные действия Важена не решилась: подпруга была ослаблена и любые резкие движения наезднице были противопоказаны. Упасть головой вниз и пересчитать ею узловатые корни деревьев на узкой лесной дорожке совсем не хотелось. Даже поддать каблуками в бока она не могла – мешала веревка, связывающая ее ноги под животом у лошади.

Прошло почти две седмицы, как Важену начали водить звериными тропками по глухим эрзянским лесам. Она уже не пыталась сопротивляться, да и что можно было сделать против матерых воинов, часть из которых были украшены не только шрамами, но и первой сединой. Собственно, никакой злости к ним она не испытывала. Вели они себя по отношению к ней довольно почтительно, явно учитывая, чьей она была сестрой, а отреагировали недоброжелательно лишь раз, когда она робко попыталась всполошить криками лесную чащу. Тогда ей сразу засунули кляп в рот и связали руки за спиной на все время непродолжительной истерики.

Раздражало в этих людях другое. Именно покрытые серебром виски некоторых из них напоминали ей о немолодом суженом и той печальной участи, что Важене приготовил брат, толкая замуж за человека почти вдвое старше ее. Правда, сама она уже не считалась девицей на выданье, особенно после того, как разменяла третий десяток лет, проводя все свое свободное время на охоте и не обращая внимания на сватавшихся за нее парней. За глаза ее давно называли перестарком, а несвойственные слабому полу лесные увлечения постоянно подвергались порицанию и даже высмеиванию.

Однако даже при этом разница с женихом в двадцать лет, хотя и не была чем-то из ряда вон выходящим для окружающих, для нее самой была ужасающей! Да и претензии насчет охоты… Чем ей было заниматься, если сердцу никто не мил, а у соседских девчонок появились новые занятия?

Если точнее, подруги детства уже давно вышли замуж и спрятали свои косы под бабьи головные уборы, разукрашенные красными нитками, бусами и монетами. Да что там говорить, многие уже и рожали не по разу, так что ей оставалось верховодить лишь среди мелюзги, только год или два назад уронившей первую кровь. Оно, конечно, приятно, когда при первой встрече тебе заглядывают в рот, но очень скоро многие такие малолетки начинают ехидно улыбаться в глаза, подзуживаемые своими мамашами.

Так что в итоге она бросила девичьи посиделки и стала все больше времени проводить в лесу, прихватив свой неизменный охотничий лук. Одну ее брат на растерзание диким зверям не отпускал, поэтому обычно она шаталась по лесным дебрям в сопровождении какого-нибудь воина или «очень дальнего родича», которых ей подсовывали с завидной настойчивостью и периодичностью.

В душе Важена подсмеивалась над столь нелепыми попытками выдать ее замуж, хотя виду не показывала, чтобы брат не рассердился и не решил девичью судьбу без учета ее мнения. Однако и идти навстречу постоянно мелькающим около нее женихам она не хотела, даже понимая, что когда-нибудь терпение Овтая иссякнет и он положит конец женским капризам.

Собственно, так и случилось. Осенью он объявил, что собирается породниться с чужеземцами с Ветлуги и Важене, скорее всего, придется уехать в дальние края. Скандал был немалый, но что может женщина сделать против полчищ заботливых родичей? Ей все-таки пришлось признать, что в старых девах оставаться негоже, да и ради усиления рода кем-то надо было пожертвовать. Внешне она смирилась и даже стала изучать язык русинов тоскливыми зимними вечерами, но сердце… Оно зашлось в такой неизбывной тоске, что это заметили даже бывшие подружки, решившие устроить ей проводы после возвращения в летние дома, в вербный праздник.

В теплое время болота и густые леса делали окрестные земли непроходимыми для вражеских отрядов. Однако зимой по скованным льдом речушкам неприятельская конница легко достигала сел и городищ, поэтому с первыми морозами все население переходило в зимники и лесные тверди, а после весенней оттепели возвращалось обратно.

В этом году тепло пришло рано. Как только солнце стало пригревать верхушки деревьев, а птичий щебет заполнил небольшие лесные поляны, напоминая о скором приближении весны, по просевшим лесным дорожкам люди потянулись к своим летним жилищам, надеясь успеть подготовиться к тому моменту, когда обнажившаяся земля будет готова принять в себя новые семена. Лед на речушках постепенно подтаивал и уже просвечивал на ярком солнечном свете бурунами ожившей воды, а деревья стали набухать хрупкими почками, готовыми в скором времени прорваться наружу свежей молодой листвой. Однако первым успел все-таки ледоход, возвестивший о себе грохотом с большой реки, которую муромцы называли Оцой или Окой, исковеркав ее исконное название Йоки.

Спустя седмицу зацвела верба, и настал праздник в честь Варма авы – богини весеннего ветра. Подружки шли по улице впереди остальных девчат и пели:

Вставай-ка, невестушка, вставай-ка!

Широкие ворота отворяй-ка!

Девиц-молодиц впускай-ка!

Ты не бойся, невестушка,

Вербой мы тебя похлещем,

Для хорошего урожая,

Для доброго здоровья.

Взмахнув множеством косичек, которые заплетались всем невестам, и послушав перезвон серебряных монет и украшений, вплетенных в спускающиеся шерстяные нити, Важена улыбнулась и вышла на порог своего дома, встречая вытянувшуюся по дороге процессию.

Вышла и охнула, увидев около ворот своего брата вместе с сухощавым высоким чужеземцем, рассматривающим все происходящее с пристальным вниманием. Улыбка медленно сошла с ее лица, поскольку она сразу же догадалась, кто перед ней стоит. Не глядя на своего старого жениха и не слушая оклики брата, который остался ей за родителей и которому она обязана была беспрекословно подчиняться, Важена прошествовала мимо и не возвращалась до самых сумерек, когда гости уже покинули селение. Брат с ней после этого не разговаривал, а наутро она поняла, что и работников дома поубавилось, остались лишь старики, которым было некуда податься. Мол, как ты с нами, так и мы с тобой.

Пришлось взвалить на себя ярмо домашнего хозяйства, после чего время до лета пролетело незаметно. Готовка, уборка просторного дома и забота о скотине отняли у нее свободу и наполнили день обыденной рутиной, которая каждый вечер валила ее с ног. Ветлужец должен был приехать сразу после Тун-донь илыпямо, праздника проводов весны, когда наряжали лентами березку и несли ее впереди всеобщей процессии, надев на верхушку большой венок из цветов.

Важена в этот день все-таки решилась в последний раз порадоваться своей девичьей воле и окунулась в суматоху ряженых, в пляски и песни чуть охмелевших от пива девок и всеобщее хлестание друг друга пучками зелени. Голова у нее пошла кругом, и очнулась она лишь у речушки, куда разгоряченная молодежь пришла бросать венки и купаться, наслаждаясь целебной силой воды.

Вот только обливаться и кричать «пошли нам ребенка» вместе с молоденькими девчушками ей почему-то не захотелось, поэтому хохочущая компания осталась развлекаться, а Важена отошла на опушку леса и присела на поваленное дерево. Единственное, что она помнила дальше, так это то, что ей зажали рот, а потом спасительное беспамятство избавило ее от первых ужасов похищения.

В сознание она пришла не скоро. А когда очнулась, то сразу же увидела перед собой ветлужского мастерового, с которым постоянно общался ее брат. Звали его Емельян, и он был вторым похищенным среди суматохи празднества, вот только лицо его было разукрашено багровыми подтеками, а чуть позже выяснилось, что и ходит парень еле-еле, сильно подволакивая правую ногу. Из разговоров похитителей выяснилось, что свою хромоту он получил, когда те накинулись на его охранника, а сам Емеля выхватил топор и попытался отбиться от нападавших. Однако разве один или даже двое могут справиться с пятью вооруженными до зубов воинами?

Тем не менее эта его неудачная попытка отбиться привела к тому, что первые дни ветлужца тащили на закорках, что существенно снизило скорость передвижения отряда, и так с трудом пробирающегося звериными тропами через густые заросли таежного леса. В итоге они пару раз чуть не столкнулись с погоней, рыскавшей по всей округе, и почти на пять дней залегли в каком-то болоте, не высовывая оттуда носа.

Все это время Важена не могла определиться, радоваться ей своему похищению или нет. С одной стороны, это удар по ее роду, по ее семье, а с другой… С другой стороны, похитители были ей гораздо ближе, чем те же ветлужцы. По крайней мере, они разговаривали на том же языке и проявляли завидное уважение к ее статусу, хотя и принадлежали к чужому роду.

Чуть позже, когда отряд вышел, судя по облегчению на лицах воинов, на безопасную территорию, и появилась утоптанная тропинка в две пяди шириной, ей даже выделили лошадку, изъятую в каком-то глухом лесном селении, и с этого момента она могла не утруждать свои ноги хождением по еловым шишкам. Ратники уже не понижали голос при разговоре, а ей разрешили мурлыкать что-то себе под нос, не заботясь о том, что мотив нехитрой песенки может достичь чужих ушей.

Отдала за нелюбимого, ой…

Совсем старого да нелюбимого…

Негромкое покашливание заставило Важену обернуться и встретиться взглядом с ветлужцем, которого обычно держали поодаль от нее. Лицо мастерового, помеченное не только пожелтевшими пятнами синяков, но и свежими фиолетовыми украшениями, выражало какое-то напряжение. Девушке на миг показалось, что он сейчас бросится на охранника, который шел за ним следом и постоянно подталкивал в спину.

«Неужели сломался и решил разом покончить со своей несчастливой долей? А что? Это меня вернут брату за какие-нибудь уступки с его стороны или просто выдадут насильно замуж и поселят где-нибудь в окрестностях Эрзямаса[51], подальше от рода. Что так за нелюбимого, что этак… А вот ветлужца вряд ли ждет долгая и счастливая жизнь. Выпытают все секреты да и прирежут под каким-нибудь кустом. Из-за него эрзяне ополчаться друг на друга не будут…»

Чужеземцу доставалось сильно. Как поняла девушка, мастерового похитителям необходимо было привести к цели их путешествия живым, но никто не просил доставить его невредимым, поэтому любое неповиновение с его стороны каралось довольно жестоко. Так, чтобы болью он насладился в полной мере, но при этом мог ковылять на своих двоих. Важена, конечно, его жалела, но как-то вскользь, поверхностно, не произнося ни слова утешения и не пытаясь ничем помочь, словно заранее смирившись с тем, что этого человека ничего путного впереди не ждет.

Вот и теперь она сразу же отвернулась от него, не смея подавать ветлужцу надежду. Однако тот, судя по всему, в этом и не нуждался.

– Важена! – Шелестящий шепот сбоку от ее лошади резко прервал все мысли девушки. Чужеземец что-то сунул ей в руку и продолжил, выбирая самые простые слова: – Передай. Это. Мужу. Я нашел этот камень утром в распадке[52]. На стоянке. Помнишь где?

Что-что, а такие простые слова на чужом языке девушка способна была понять, ее неприятно поразило другое: этот мастеровой считал, что у нее есть муж! Взрыв возмущения обрушился бы на зарвавшегося наглеца, но идущий сзади воин уже съездил ветлужцу кулаком в ухо, возвращая его на место, и подошел к ней.

– Что тебе сказал этот смерд? – Эрзянин немного помедлил и процедил, не дождавшись от нее ответа: – Я с тобой разговариваю, женщина из рода Медведя, или нет?

– Это не твое дело! – вырвалось у Важены яростное восклицание. – И я не отвечаю татям и разбойникам!

Она почувствовала, что еще мгновение – и сорвется, но вместо того, чтобы затоптать в себе это гибельное желание, дала волю эмоциям. Дернув повод, Важена стала разворачивать Стрекозу поперек тропинки и одновременно излагать все, что она думает по поводу своего подневольного положения:

– Была бы моя воля, я тебе и этих слов не сказала бы, хотя уже две седмицы рта не раскрываю…

Она не успела договорить, как что-то мелькнуло у нее за спиной, и вместо эрзянского воина перед ней оказался клубок переплетенных тел, ощетинившийся громким ревом и скрежетом железа. Растерянно глянув вдоль тропинки, Важена заметила, что ее похитителей как единого целого больше не существует. Вместо неторопливо идущих ратников на узкой лесной прогалине перед ней предстали многочисленные очаги яростной свалки, наполненные криками ожесточенно сопротивляющихся людей.

На каждого из эрзян напало несколько человек, но еще до этого с высоты трех-четырех метров на некоторых из них обрушились сети, не позволив воинам достать оружие. На глазах у Важены один из надзирающих над ней ратников чудом вырвался из такой западни, но с одной стороны на него сразу упала веревочная петля, туго притянувшая руки к телу, а со второй мелькнула дубина, обрушившаяся на шишак его шлема, после чего он упал под ноги напавших.

Очнувшись от изумления, Важена дернула повод и, повернув лошадь в прежнем направлении, неловко поддала ее каблуками. Коротко всхрапнув, Стрекоза оттолкнула всей массой своего тела ветлужского мастерового, попытавшегося схватить ее за поводья, и ринулась вперед, подгоняемая ударами по крупу. Перед завалом из человеческих тел, копошившихся на ее пути, Важена в последний раз ударила ее ладонью и нагнулась, тщетно пытаясь схватиться за гриву своей спасительницы.

Не дотянулась она совсем немного, однако даже крепкая хватка в этот момент ей не помогла бы. Вместо того чтобы перепрыгнуть препятствие, кобыла встала как вкопанная, седло под Важеной скользнуло вперед и вбок, а она сама полетела по инерции, вытянув руки перед собой.

Последнее, что она запомнила перед очередным спасительным беспамятством, был треск веревки, стягивающей ей ноги, светлое пятно тропинки, усыпанной серой прошлогодней хвоей, и жесткий куст бузины, невесть как выросший посреди лесной чащи.

Еще не открыв глаза, Важена почувствовала, что наступило лето. На эрзянские земли оно пришло уже давно, но вот ощутила его прелесть она только сейчас, уткнувшись щекой в мягкую еловую подстилку, щекочущую ей кожу мелкими уколами. Прелый хвойный запах причудливо смешивался с солнечным утром и легким ветерком, шуршащим сквозняком по траве и слегка холодящим затекшее лицо.

Ресницы сами собой дрогнули, и звуки леса засияли красками. Дробный перестук дятла, наполняющий все тело радостью и предчувствием чего-то светлого, пробежал по верхушкам деревьев и унесся в синеву неба, чуть прикрытую зелеными ветками. Будто и не было рутины домашних дел перед ненавистной свадьбой и тревоги последних дней, проведенных в скитаниях по самым глухим лесным угодьям. Портило благостную картину какое-то слегка приглушенное бормотание, но и оно почти заглушалось шелестом березовой листвы, скрипом стволов могучих еловых великанов и звонким птичьим посвистом, доносящимся из близлежащих кустов.

Важена чуть пошевелилась, и тягучая боль наполнила ее затылок, заставив зажмуриться и вспомнить про неудачное падение с лошади. Пошарив вокруг рукой и обнаружив под собой толстый овчинный полушубок, убежавший лишь из-под ее головы, она замерла и попыталась открыть один глаз. Один, поскольку щекой по-прежнему прижималась к опавшим хвойным иголкам, а двигаться, чтобы опять испытать неприятные ощущения, ей больше не хотелось.

Шагах в десяти от нее паслась стреноженная Стрекоза. Ее негодная «спасительница» сосредоточенно объедала губами листья какого-то кустарника и кивала головой в такт немногочисленной мошкаре, норовящей облепить ее морду. Чуть дальше виднелся круп еще одного коня, а приглушенные голоса за редкими кустами убедили Важену, что одну посреди леса ее не оставили. Судя по тому, что руки были не связаны, а пленный мастеровой хватал кобылу за поводья, окружающие люди были не разбойники, вот только чутье подсказывало ей, что ободряющих слов от них она не дождется. Точнее, сама не будет их слушать. Судя по всему, это были не родичи, это были ветлужцы…

Ветер дунул ей в лицо и принес с собой дым тлеющего костра, перемешанный с тонким ароматом слегка подгорелых трав и жареного мяса. Расширившиеся ноздри уловили запах редкого для этих мест кишнеца[53], из-за чего ее рот сразу же наполнился обильной, но почему-то вязкой слюной. Чего-чего, а огонь ее похитители до последнего дня не разводили, поэтому приходилось питаться черствыми лепешками и ломтями пресноватой вяленой говядины, приготовленной без каких-либо привычных для нее специй.

Подавив желание подняться и потребовать свою долю, Важена осторожно повернула голову, не позволяя новому приступу боли омрачить ее радостное утро, и прислушалась к монотонному бормотанию, доносящемуся со стороны костра. Там, сидя на поваленном стволе березы, разговаривали двое мужей, прерывая свою беседу лишь на то, чтобы смачно откусить жирный кусок мяса или аппетитно облизать с пальцев капающий сок. Желудок Важены дал о себе знать голодными трелями, и она невольно притихла, опасаясь, что ее заметят. Однако ни Емельян, который сидел к ней вполоборота, ни воин, сидевший спиной, ее даже не услышали, поскольку по горло были заняты обсуждением какой-то животрепещущей темы.

– …много камней я не набрал, но вот эти… Я часть Важене сунул, они у нее в руке так и остались…

– …надеешься, получится что-то путное?

– …Николай говорил, что именно такой… Мела полно, мергель, доломит есть…

Ветер неожиданно стих, и разговор зазвучал более отчетливо, хотя Важена и не понимала всех слов.

– Что я могу тебе сказать, Емеля… – печально хмыкнул воин. – Можно, конечно, поискать, но скорее всего нас мгновенно схватят за грудки и призовут к ответу!

– А если явиться пред очи местного князька и все ему обсказать? Так, мол, и так… Ты же сам толковал, что прямые пути обычно самые правильные!

– Говорил, но после всего, что произошло… Инязор преступил черту и должен за это ответить! Да и что мы будем просить, если зайдем к нему в гости?

– …понятно! Вот только не знаю, чем отдариваться придется! Уж если он твою невесту умыкнул из-за зависти лютой к найденному железу, то можно себе представить, что он за цемент попросит!

Важена вздрогнула, неожиданно поняв, кто сидит около костра. Жених. Ее постылый жених!

Ветлужский полусотник, он же Иван Михайлов сын и суженый Важены, смачно вгрызся в кусок мяса и ответил чуть позже, после того как все прожевал и вытер свои руки о растущую рядом траву.

– Нет здесь хорошего сырья, доподлинно знаю! Слышал я про белый цемент около Арзамаса, из местного доломита он получается даже более крепкий, но… О, вспомнил, как его еще называют! Магнезиальный! Проблема в том, что его затворяют не водой, а раствором какой-то жутко полезной соли. Только не спрашивай какой, не помню…

– А…

– И Николай не знает.

– И что, совсем никак?

– Как услышишь, что какие-то соляные источники суставы лечат, можешь попробовать их в деле. Такой цемент, говорят, даже пользу здоровью приносит, действует на человека подобно морской воде…

– А где?..

– Вроде бы в Поволжье есть, но лежат эти источники, скорее всего, на такой глубине, что никогда мы до них не доберемся. А если когда-нибудь и сможем, то везти этот раствор сюда слишком накладно, не говоря уже о том, что булгары и половцы нас в свою вотчину не пустят…

– И что делать?

– Надо юго-восточнее идти, именно там все сырье для обычного цемента находится… Те самые мергели, с которыми ты и Николай уже дело имели. Понятно, кстати, излагаю про стороны света?

– Да, меж полуднем и стороной, где солнце всходит. А далеко ли идти?

– Точно не скажу, но, наверное, полтора таких же перехода, как вы от Выксунки прошагали, а то и меньше.

– Далече, по таким чащобам и болотам не находишься! Но вот ежели по реке…

– А есть река?

– Как не быть! – В голосе Емели послышалось неприкрытое удивление. – Сура с притоками!

– Точно! Какой же я остолоп! Ведь южнее тех мест твои родные края начинаются…

– Начинаются, да не сразу. Сперва мокшу надо пройти, а потом еще и сувар миновать.

– А это…

– Да те же сербийцы, хоть так их называй, хоть по-другому! Они и в среднем течении Суры на одном из берегов хозяйничают! В устье-то черемисы и эрзя, а тут – они…

– Чуваши, значит. Думаю, что с ними о проходе по реке мы договоримся, если булгары палки в колеса совать не будут… Все-таки народ мирный! – В ответ на последние слова полусотник выслушал ехидное хмыканье собеседника и уже не столь уверенно продолжил: – А вот мокшанам нужна морковка увесистее, основные залежи, скорее всего, должны быть на их землях!

– В любом случае все лежит прямо у нас под носом! Сура же впадает в Волгу почти напротив Ветлуги, два-три дня от силы, и мы на месте!

– Да… Это радует. – И Иван надолго замолчал.

Спустя несколько напряженных минут, в течение которых Важена неслышно подползала ближе, разговор продолжился, а голоса зазвучали более внятно.

– Все не верю, что ты смог нас с девчонкой перехватить, Иван! И как сподобился? Пусть грамотку о нас Овтай сразу отписал, но…

– Через пару дней после случившегося мы на гонца наткнулись! Он только что копытами не бил, зовя нас на Выксунку! Но у меня еще в Суздале дела были, да и до Овтая вверх по течению выгребать и выгребать… Так что решили мы дойти лишь до Мурома, а там поклониться в ноги родичам Мокши. Вдруг они согласятся пропустить нас вверх по Тёше, на которой Арзамас стоит…

– Эрзямас.

– Мне по-своему привычнее. В общем, в долгу мы у них неоплатном, хотя сам Мокша говорит, что родичи возьмут железом и не подавятся! – Было слышно, что ветлужец ухмыльнулся, после чего продолжил более серьезным тоном: – Достойные люди попались, бедой нашей прониклись и помогли чем могли… Точнее, не столько нам, сколько роду Овтая, который у них по соседству. Выбрали, как говорится, свою сторону в намечающейся эрзянской сваре…

– Скорее свою выгоду, – скептически заметил Емеля.

– Главное, что помогли, а не стали торговаться, во сколько это нам встанет! – резонно ответил Иван. – Правда, сделали все тайно, лишь старейшины знают о нашем ночном проходе да пара человек из воинской братии. Даже дозорным пришлось глаза отводить, поскольку никто не был уверен, что они не состоят на довольствии у инязора.

– Зачем тогда об этом мне говоришь? – тревожно произнес ветлужский мастеровой. – Не ровен час, поймают меня да на дыбу вздернут. Мыслишь, сдюжу?

– Тебе еще долго здесь прохлаждаться, должен понимать, на кого можешь опереться. А то, что узнать могут про наш союз, так без риска никак. Род Мокши и так живет тут словно между молотом и наковальней…

– Между Муромом и Эрзямасом?

– Слишком близко от того и от другого!.. И князь муромский им покоя не дает, и инязор тоже в тягость!

– Поэтому и уцепились за третью сторону, которая вряд ли сможет их под себя подгрести!

– Все так, даже объединившись, мы с Овтаем против князя эрзян или Ярослава Святославича не потянем. Без маленького чуда тут не обойтись, нужно импровизировать…

Вновь наступило молчание, наполненное хрустом пережевываемых хрящей, и лишь спустя некоторое время Емельян отвлек полусотника от столь содержательного занятия:

– Так что дальше было?

– Дальше? Чуть не доходя постов русов…

– Каких русов? Верно, ты имеешь в виду воинов великого эрзянского князя?

– Не такого уж и великого, – пожал плечами Иван. – Каждый род, по сути, независим и признает его власть лишь тогда, когда какой-нибудь Рюрикович сует свое рыло в местный калашный ряд.

– Но почему ты называешь их русами? – уточнил Емельян.

– С одной стороны, они такие же эрзяне… Как говорится, что об стол, что по столу! – неторопливо пояснил Иван. – Однако, по слухам, именно сюда многие из русов откочевали после их разгрома, так что кровь изрядно намешана. – Полусотник вновь хмыкнул и добавил, смеясь: – Забавно, если окажется, что инязор куда более русский князь, чем все Рюриковичи, вместе взятые!

– Никаких русов в Эрзямасе нет!

– А я слышал, – начал настаивать ветлужский полусотник, – что…

– На средней Суре они, – категорично отверг его домыслы Емельян и разъяснил: – Как раз где-то меж эрзян, сербийцев и мокши затесались.

– Ты про них не упоминал.

– А ты и не просил! До них, я мыслю, чуть дальше будет… Однако на реке они крепко сидят!

– И что они там делают?

– Откуда я знаю? Издревле там русь живет, – пожал плечами мастеровой. – Степь многих из себя выталкивает… И поныне на всех землях к восходу отсюда попадаются люди, чьи пращуры встречали булгар и сувар как законные хозяева этих мест. Или ты думаешь, что раньше тут было чистое поле? Приглядись, возможно, встретишь тех, чей язык схож с твоим, пусть и забывают они ныне родную речь.

– Хм… вообще-то я слышал, что какого-то предка нынешнего булгарского хана называли царем славян, – озадаченно крутанул головой Иван. – Получается, что за долгие годы эти забытые всеми племена растворились среди пришедших на Волгу народов… Почему же те, что на Суре, сохранились? Или они не славяне?

– Кто их разберет, словене они или кривичи какие, – вновь выразил свое недоумение Емельян. – Киев тоже ныне Русью зовут, хотя они были полянами и остались ими же! А то, что местное племя до сей поры своей волей живет и никто его под корень не свел… Так они на самом отшибе пристроились, да над собой воев поставили, что из степей к ним пришли и русью зовутся! Что с такими отношения портить, если дань платят исправно, пусть не серебром, а службой воинской? Тем более они ныне своими в этих местах считаются, с эрзей и мокшей не ругаются, а роднятся… Выжили как-то! – Ветлужский мастеровой чуть смущенно прокашлялся и повинился: – Я ведь, Иван, по-эрзянски чуть-чуть понимать стал за последнее время, хоть виду и не показывал. Удобно слушать, о чем у тебя за спиной толкуют, когда ты урок назначаешь или распекаешь за что… Разглядел ли ты русов среди тех, кто пленил меня и невесту твою? Так вот, пока меня с твоей девкой по лесу тащили, краем уха слышал я, что у инязора в дружине много их, даже от муромского князя они помогали в свое время отбиваться!

– Получается, что отчасти я прав, только эта русь не растворилась среди эрзян, а чуть в стороне живет… Ладно, придется с ней дело иметь, если захотим искать мергели цементные! Кха… – Жених Важены неожиданно закашлялся и сиплым голосом закончил: – Обрадовал ты меня в очередной раз…

– Угу. Но куда деваться, раз затеяли каменные дома и крепости на Ветлуге строить… Можно, конечно, не усердствовать и известковым раствором все крепить, как ныне и присно все творят, но тогда и урок пусть воевода другой ставит! Мне сказали искать, я и ищу! – Размашистым жестом Емеля подвел итог обсуждения и устало отвалился от импровизированного стола на траве. – Ох, добрый кабанчик попался!.. Так что далее с нашим спасением было?

– Что было… Довел нас доверенный человек до места, сходил с нами в разведку, показал, где тропы тайные проложены. В общем, повезло нам, как всегда!

– Повезло? – недоверчиво переспросил Емеля. – Если бы ты сломя голову помчался на Выксунку, как тебе Овтай и отписал, то вряд ли смог бы догнать татей, Иван! А ты не побоялся ради невесты сунуться на земли инязора, просчитав, кто ее умыкнул, а потом поставил засаду чуть ли не на торной дороге! Успешную засаду! То не везение, а умудренность воина, поэтому за тобой и идут!

– Положим, совсем не на торной дороге – нет тут таких, да и не кончено еще ничего, пока мы отсель не выберемся. Кроме того, ты ошибаешься, что именно ради этой девчонки я сюда голову сунул…

Важена приподняла голову от земли и затаила дыхание. Речь шла о ней, и, судя по тону, жених тоже не испытывал к ее персоне пламенной страсти. Если это так, то она может вызвать его на искренний разговор и даже заставить отказаться от себя.

– Не ради же меня ты пошел на столь опасное дело? – несказанно удивился Емеля.

– Ну точно не ради ее красивых глаз или стройных ножек…

Искоса бросив взгляд на мужские порты, которые она была вынуждена надеть по велению своих похитителей, Важена чуть-чуть зарделась. Что ни говорите, любой женщине приятно, когда положительно оценивают ее прелести, что бы она при этом ни говорила.

– На самом деле оба вы для меня важны одинаково, – печально вздохнул Иван. – Ты здесь мастерские поднимаешь, кроме тебя, некому, а она… Она служит залогом наших с Овтаем отношений, я бы сам к такой мегере и на выстрел не подошел бы!

Шумно выдохнув, Важена сама не заметила, как оказалась на ногах. Ветлужец еще пожалеет, что так о ней отозвался, что бы там ни значило слово «мегера»! Громкое хеканье Емели должно было предупредить ее женишка, что она на подходе, но, насколько она заметила, суженый даже не пошевелился…

Подхватив по пути сучковатую хворостину, приготовленную для костра, она приблизилась к Ивану со спины и размашистым ударом обрушила ее на его голову. Ветка оказалась трухлявой и сломалась, не выдержав соприкосновения с деревянной головой этого неотесанного чурбана, однако Важена была удовлетворена. Она даже закрыла глаза, представляя, что он сейчас встанет, развернется и хлестким ударом отправит ее в очередное беспамятство, и ей не придется видеть его ярость.

За то, что она сотворила в этот момент, расплата должна была наступить неминуемо, воин такое не может простить, ибо иначе будет подвергаться насмешкам со стороны своих соратников всю оставшуюся жизнь. Какой он после этого вождь? Так что на этот шаг она пошла сознательно. Лучше уж быстрый конец от руки ненавистного жениха, чем ужас бесконечного с ним существования.

Тем не менее шло время, а развязка не наступала. Важена отсчитала десять ударов своего бешено колотящегося сердца, потом еще десять, еще… Не выдержав напряжения и вязкой тишины, пологом накрывшей поляну, она приоткрыла веки и замерла. Иван стоял вполоборота и протягивал ей нож рукоятью вперед. Одновременно его взгляд скользил по ее лицу, дотошно разглядывая мельчайшие детали. Ей неожиданно показалось, что в сером омуте его глаз мелькнуло какое-то сожаление, но оно сразу скрылось за холодной улыбкой.

– Режь меня, если не мил, девочка. Мести не будет, Емельян видоком пойдет. Что стоишь столбом? Ну… деревом безмозглым! Не хочешь за меня замуж?

Фразы на языке русинов давались Важене с трудом, но она была уверена, что правильно их составляет, уж слишком хороший учитель у нее был. А вот ее жених говорил как-то неправильно. Она списала это на то, что он ветлужец и речь его в любом случае должна была отличаться от произношения тех же муромцев, однако в ней было еще что-то неуловимое. Те же постоянные присказки или иносказания, смысл которых она частенько не ощущала, но которые (и это она поняла только что) заставляли ее вслушиваться в то, что говорит этот чужеземец. Незнакомые слова и замысловатые рассуждения наделяли его образ ореолом какой-то таинственности, которую не терпелось разгадать. Тем не менее последний вопрос был ясен до невозможности, и на него требовалось ответить со всей определенностью.

– Не желаю! – вырвалось у нее.

– Насильно не потащу, даже не надейся!

– Я… надеюсь?! – Недоумение накрыло Важену с головой. Мало того что ветлужец ее не ударил и продолжил разговор как ни в чем не бывало, он еще словно бы издевался над ее потаенными мыслями и страхами.

– Игра слов, извини… – Иван ненадолго задумался и сморщился, отчего небольшой шрам над его бровью чуть побелел и стал более заметен. – Тогда режь, другого пути у тебя нет! Если вернешься домой, то родичи тебя заставят выйти за меня, а я отказываться не буду, слово дал. Хотя…

– Хотя? – Надежда вновь заставила сильно биться ее сердце.

– Могу отвезти тебя к инязору, у него спрячешься. Почти в неволе томиться будешь, но все же… Так как, с ним будешь кашу варить или со мной мучиться?

– Я подумаю! – фыркнула Важена, стараясь не глядеть в глаза своему жениху. – Ни того ни другого мне не надобно! Может, и нож выберу…

– Ну смотри, если надумаешь ему на шею повеситься, то милости про… то есть скатертью дорога! – хмыкнул Иван и добавил: – Воинов его мы взяли бескровно, размолвок на эту тему пока не запланировано, так что решай, пока мы не очень далеко от Арзамаса! Дам провожатого, даже несколько из твоих не столь давних знакомых…

– А… ты? – Она резонно подумала, что такой поступок ветлужца не вызовет у ее брата понимания, да и вновь общаться со своими похитителями ей совсем не хотелось.

– Я отвечу перед Овтаем! Не зверь же он, чтобы свою сестру за такое чудовище, как я, выдавать!

– Почему за чудовище? – Важена пристально вгляделась в черты Ивана, и у нее мелькнула мысль, что отвратным его не назовешь. Не красавец, конечно, но черты мужественные и даже в чем-то приятные. Тем не менее она тут же поправилась: – За очень старое чудовище!

Однако что-то мелькнуло в ее глазах, потому что несостоявшийся жених загадочно улыбнулся и согласился:

– Никак не привыкну к своему возрасту! Замечаю только, что молодых красивых девушек все больше и больше… Ну все, собирайся! Мы тут штаны просиживаем лишь из-за того, что ты в беспамятстве вяленой куклой валялась! Вот только если надумаешь покинуть меня, то оденься соответствующе, негоже такой чумазой представать перед великим князем эрзян!

– Во что?! – уперла руки в боки Важена, демонстрируя свои затрапезные портки, мужскую рубаху и всем видом выражая нарастающее возмущение.

– Подвенечным платьем, извини, не обзавелся, но вот муромская рубаха, что в подарок тебе вез… Вы же исконной муроме родичи?

Совершенно неожиданно для Важены перед ней предстало расшитое красными узорами платье, чей подол был покрыт шумящими привесками, доходящими до середины голени. Отдельно к длинной рубахе шел кожаный пояс, затейливо украшенный колокольчиками и серебряными гусиными лапками, отпугивающими, по слухам, злых духов.

Не осознавая, что она делает, Важена шагнула вперед и… В последний момент она пересилила себя и с кажущимся безразличием сбросила подарок на руку, пренебрежительно бросив в сторону ветлужца:

– Нет уже былой муромы, остались лишь жалкие крохи после трапезы князей русских… И надеюсь, принятый мною подарок не заставит тебя вообразить, что у меня появилось желание с тобой породниться!

Высоко подняв голову, Важена степенно отвернулась и проследовала за близстоящие деревья, волоча подол платья по невысокой, слегка пыльной траве. Вот только она понимала, что пылающие щеки и горящие огнем кончики ушей выдают с головой ее желание примерить обновку.

Глава 14

Суженый-ряженый

– Так, последний стежок… Эгра, промой тут все настоем и повязку наложи! – Иван сорвал со рта тряпицу и неохотно оторвался от массивного стола, накрытого куском серого полотна с вышитыми по его краям красными восьмиугольными звездами. Бросив рассеянный взгляд на узоры, заляпанные ржавыми потеками свернувшейся крови, он протянул руку и жестом позвал находящуюся в оцепенении невесту за собой. – Все, подруга, твоя работа закончена, пойдем принимать заслуженные почести…

Полусотник неторопливо отошел в сторону и встал посередине большого двора, заполненного по периметру вооруженными воинами. Около распахнутых настежь ворот сгрудились эрзяне, около терема и его пристроек стояли ветлужцы. Важена неожиданно обогнала своего «суженого», отбросила промокший от пота комок белесой холстины и шагнула вплотную к нему, вставая чуть впереди. Девушка почти загородила полусотника от эрзянских стрел, следящих за каждым его шагом.

– Ну что, чужеземец, поговорим? – донесся насмешливый голос русобородого, широкоскулого воина, все это время стоявшего у ворот в окружении нескольких телохранителей со щитами. – Или баба вместо тебя?

В ответ на эти слова Иван осторожно отодвинул Важену и сделал несколько шагов вперед, вздевая правую руку. Невооруженный, босой, в одних холщовых портках, мятой рубахе с маленькими пуговичками и нелепом платке, завязанном узлом на затылке, он казался бы на фоне окружающих воинов смешным, однако по его жесту на противоположной стороне усадьбы дрогнули щиты и между ними высунулись жала толстых болтов, намекая, что разговор будет серьезным. Не настолько серьезным, быть может, как бы ему хотелось, все-таки число ветлужцев было весьма незначительным, однако взять их сплоченные ряды с наскока… такое не удалось бы сейчас и целой сотне!

– Отчего не поговорить, инязор, для этого и шел к тебе!

Важена устало вздохнула, равнодушно скользнув взглядом по ощетинившимся рядам ратников, и неторопливо двинулась к завалинке, пристроившейся почти рядом с тем местом, где встретились воинствующие собеседники. По здравом размышлении, кроме конюха и дворни, там никто никогда не сидел, и жесткие сучковатые слеги чистыми быть не могли, однако грязь на расписном муромском платье в этот момент волновала ее меньше всего. Важене хотелось рухнуть на любую горизонтальную поверхность и забыться долгим, продолжительным сном после нескольких дней мучений, устроенных ей женихом.

«Моим женихом», – поправила она себя в последнее мгновение перед тем, как голова опустилась на помост, сколоченный из тонких березовых жердин.

За некоторое время до описываемых событий

Вопросы звучали недолго, и ответов на них не последовало. Лениво прошедшись вдоль пленных, полусотник вздохнул и подвел итоги.

– Не знаю, что вам предложить, вои, чтобы разговорить… Серебро? Так вы скалитесь мне в лицо на любые посулы, даже когда я вам жизнь обещаю! Позвать ко мне на службу? Так мы все понимаем, что, переметнувшись раз, переметнешься и другой… – Иван подождал, когда Важена закончит свой сбивчивый перевод, и продолжил: – Осталось устроить вам полевой допрос со всеми вытекающими. На муравейник, например, голой задницей посадить или привязать к дереву и бурдюк с водой над головой повесить. Пусть капает всю ночь! Это долго, но зато потом сами попросите прирезать вас…

– Сладка суть у словес твоих, паче чаяния ждем мы забвения посмертного! – наконец раскрыл рот один из воев инязора, с отчаянной ухмылкой посмотрев куда-то под ноги полусотника. Речь его изобиловала незнакомыми оборотами, но в целом была похожа на язык русинов, и смысл не ускользал. – Однако столь многозвучны уста твои, что кажется, будто заболтать до смерти нас желаешь и лишить испытаний обещанных!

Все пленники стояли сейчас перед Иваном на коленях, но именно этот, являющийся их предводителем, с самого начала почти не опускал взгляда и цепкими глазами хищника сопровождал каждое движение ветлужца. Да и не будь вызова, горящего в его в глазах, он все равно выделялся бы среди остальных. Взъерошенный темный чуб на бритой голове говорил не только о знатности, но и о том, что за ним стоят поколения потомственных воев.

– Хватит красоваться перед девкой, пресеки клинком честным наши никчемные жизни!

Воин неожиданно ощерился и харкнул в лицо склонившегося над ним Ивана. Ратник не девка, от которой можно снести многое. После такого унизительного оскорбления расплата должна была наступить неминуемо, и Важена даже слегка подалась назад, ожидая, что меч или топор немедля выпустит внутренности этого смельчака на белый свет, однако полусотник в очередной раз поступил не так, как она предполагала. Он просто стер рукавом слюну с лица и задумался. Задумалась и Важена.

За все время, проведенное ею в неволе, этот воин ни словом, ни жестом ее не оскорбил. Более того, на пару с расторопным молодым ратником именно он ломал ей из лапника постель и всегда делился чистой водой из глиняной баклажки, хотя вполне мог бы приказать делать это другим эрзянам, никогда ему не перечившим. Что же с ним случилось сейчас, зачем он тешит свой гонор и пытается разозлить ветлужцев? Хочет быстрой смерти? Важена непроизвольно поискала глазами его напарника и с удивлением увидела те же черты лица и гриву волос схожего цвета. Родич? А она, бестолковая, даже не замечала этого раньше…

Поймав взгляд Ивана, Важена незаметным кивком указала ему на заинтересовавшего ее молодого воина. Тот чуть прикрыл глаза в знак того, что понял, но продолжил свою речь как ни в чем не бывало:

– Складно речи свои ведешь, рус… Ты ведь рус, так? Говор твоего племени весьма похож на речь мою, хотя… Звать-то тебя как?

– Звать меня Веремудом, и аз есмь рус! Однако не твое дело, на каком языке вещали мои предки…

– Кто они?

– Достойные вои, ветлужец! Но вопию к тебе – не поминай их имя всуе!

– Хм… хорошо, пока не буду, хотя для меня это как раз самое интересное! Но если ты хочешь легкой смерти, то помоги мне. Расскажи, что заставляет людей твоего племени служить инязору!

– Хитрыми речами выпытать тайны его желаешь?

– Мне не нужно знать, кто вас послал и для чего, Веремуд! И так все яснее ясного. Терзать тебя вопросами, где мне найти инязора? Да он сам ко мне прибежит, когда нужда настанет! Сказать-то ты скажешь, если я хорошенько попрошу, да только…

– А ты попробуй! – презрительно сплюнул воин.

– Ну раз сам предложил… Развяжите его!

Пока стоящие рядом ветлужцы распутывали веревки, Иван достал из лежащей рядом котомки сверток и извлек из него короткую иголку с деревянным наперстком. Ухватив руса за запястье, он неожиданно для Важены прижал его пальцы к земле и тут же с силой вогнал ему под один из ногтей железное острие. Иголка вошла на четверть своей длины, но и этого хватило, чтобы Веремуд охнул и попытался выдернуть руку.

Однако даже этот инстинктивный рывок был обречен на неудачу: один из подручных ветлужского полусотника уперся Веремуду коленом в спину, захватив шею в надежный захват, второй без всяких усилий придержал его локти. Сам же Иван еще раз поднес наперсток к ушку иголки и в очередной раз надавил…

– Дальше продолжать, русич? – Ветлужец вгляделся в расширившиеся глаза Веремуда и ослабил свою хватку. – Сначала вгоню тебе острое железо под каждый ноготь, а потом… Потом я перейду к твоему сыну! Это ведь сын, так? И должен тебя предупредить, что он так легко не отделается!

Воин инязора побелел и попытался что-то сказать своему мучителю, но язык его не слушался, и всем присутствующим осталось лишь наблюдать, как из прокушенной им губы потекла струйка крови, пачкая длинный отвислый ус. Важена содрогнулась и попыталась отвернуться, однако в этот самый момент Веремуд нашел в себе силы ответить, и она нехотя перевела свой взор обратно. Ратник заслуживал того, чтобы его выслушали.

– Надеюсь, что возгоржусь я сыном моим, как и он мною… – Крепко сжав зубы, воин выставил вперед поврежденную руку.

Важене показалось, что в его взгляде мелькнуло сожаление, но отнесла это на счет того, что Веремуд волнуется за своего родича. Сама она в этот миг словно заиндевела от страха, еле улавливая нарастающий ком событий…

Нет, она не боялась вида крови. Освежевать тушу поверженного животного для нее было обыденностью, лечить воинов и видеть их страдания от полученных ран – пусть не столь частой, но повседневностью. Однако вот так причинять боль, пусть даже по необходимости… мышцы ее не слушались, лишь сердце поневоле трепетало от сострадания.

– Ты передо мной чист! – Неожиданно для Важены полусотник ухватил кончик иголки какими-то щипцами и с силой потянул назад. – Храбрость достойна уважения! В конце концов, вы лишь исполняли приказ, а тот, кто его отдал, известен и никуда не денется. Как только мы закончим свои дела, я вас всех освобожу.

– Что?..

– Я и без того догадываюсь, где лежбище вашего инязора, так что вы мне в этом не сильные помощники. Зато теперь я знаю, какие у него вои и как далеко они могут за него пойти! Это говорит в его пользу, хотя может быть и совпадением: ведь опустился же он до столь постыдного деяния, как похищение молодой девы! А вы согласились на это и не разорвали роту!..

Веремуд попытался что-то возразить, но Иван не дал ему сказать ни слова. Кивнув на остальных эрзян, большая часть которых недоуменно взирала на разгорающуюся перепалку на чуждом им языке, он ожесточенно произнес:

– Ладно эти! Им деваться некуда, раз приказал великий князь. Но вы же русы!.. Рюриковичи хоть и дерутся ныне меж собой, но целую державу подняли! А ваши рода притаились на задворках и занимаются черт знает чем… Пусть так, не каждому великое деяние по силам, но вы даже честь свою потеряли! Обычные наемники, варяги, хранящие верность, лишь пока им платят! Куна твоему племени цена, раз его вои согласились на такое! Еще немного времени пройдет, и для вашего рода все вообще закончится! – Не дожидаясь ответной речи, Иван обернулся и заливисто свистнул: – Пельга, Эгра, поднимайте людей, выступаем!

Важена заметила, как Веремуд вздрогнул и с недоумением воззрился на ее жениха. И было от чего. Простить человека, его оскорбившего, и тут же морочить ему голову свершениями русских князей и родовой гордостью…

Поведение Ивана не укладывалось ни в какие рамки даже для нее, хотя она в свое время и наслушалась множество историй, касающихся странных ветлужцев. Неудивительно, что и вопросов у нее было немало, хотя Важена и решила отложить их все на более поздний срок…

Наивная! Ком загадок со временем только увеличился, а сил на то, чтобы спросить и осмыслить, оставалось все меньше и меньше. А она еще фыркнула, когда ее женишок осведомился, нужна ли ей помощь в предстоящем походе! Догони, мол, сначала!

Следующая неделя запомнилась ей бесконечной ходьбой и метанием по лесным дебрям. Иногда Важене казалось, что ветлужцы специально описывают в чащобе петли, идя точно вслед за солнцем.

Чуть только начинал брезжить свет за плотным пологом зеленых великанов, закрывавших своими руками небо, она уже бежала по тропинке в сторону восхода или продиралась туда же через заросли векового леса. Прозрачный воздух уносил сонную вялость, одеревеневшие за ночь мышцы вновь наливались силой, а неяркие краски, разгорающиеся впереди, радостно ласкали очи. Однако ближе к полудню усталость нарастала, и она, ожидая привала и короткого отдыха, с надеждой возносила молитвы Чипазу, богу солнца, свет которого вновь бил ей прямо в глаза, вышибая невольные слезы. Казалось бы, вечером солнечные лучи должны были светить в спины, но, когда ночные тени опускались на землю, путники вновь смотрели в лицо последним красноватым отблескам, слегка пробивавшимся через кроны густых елей.

Складывалось впечатление, что полусотник мечтал побывать во всех мелких селениях, так или иначе входящих в полуночные владения инязора. Обычно он выбирал деревушки о двух-трех домах, не более, посылая на разговор с местными жителями кого-то из своих приближенных. Иногда переводить доводилось ей, иногда этим занимался какой-то седобородый эрзянин, служивший ветлужцам проводником и сопровождающий их почти от самого устья Тёши.

Чужеземцы щедро расплачивались за припасы и расспрашивали о дорогах к лесным твердыням, во множестве разбросанным по местным лесам. Вот только приближаться к ним они и не думали, сразу же сворачивая в другую сторону. Через некоторое время им стали попадаться лишь пустые дома, а в один из дней сбежали трое пленных эрзян, нырнув в какой-то глубокий овраг и умудрившись не переломать там себе ноги. Полусотник на это только усмехнулся, пробормотал что-то вроде «ну наконец-то…», а потом задал другое направление и погнал их всех совсем без роздыха, словно стремясь наверстать упущенное за эти дни.

Ночи были короткие, отдохнуть не получалось, поэтому к концу недели Важена повесила язык на плечо и однажды утром взмолилась о короткой остановке. Иван согласился, но вместо того, чтобы ее приободрить, закинул веревку с каким-то крюком на ветку дерева и настойчиво попросил ее подняться несколько раз наверх до самого конца. Мол, в скором времени это пригодится. Чем все закончилось? Она залезла, несмотря на удивление окружающих, вот только потом показала ему ободранную в кровь руку и наотрез отказалась повторять этот подвиг. «Суженый-ряженый» потрясенно кивнул, но привал на этом и закончился.

Почему ряженый? А как по-другому? Во время этой остановки каждый ветлужец без исключения вырядился в какие-то лохмотья и стал похож на ворсу, лешего по-русински. Даже на нее напялили этот наряд, цепляющийся за каждую веточку в лесной чащобе. Хорошо хоть передвигаться стали медленно, чуть ли не ползком, а в конечном счете забились в какие-то кусты, где она и растворилась в коротком тревожном сне.

Вот только выспаться ей не дали. Очнулась она от тихого сдавленного стона рядом с собой и столь же приглушенного разговора. Развязанный сын Веремуда, от которого разило болью и страданием, прижимал руки к животу, а его отец вместе с Иваном пытался выяснить, что с ним происходит. Сон слетел с нее в мгновение ока, и она осторожно прислушалась, стараясь не вмешиваться в происходящее.

Жених опять ее поразил. Другой на его месте прирезал бы пленного, чтобы тот не докучал ему стонами, а этот… он был какой-то неправильный. Важена поймала себя на мысли, что загадочный ветлужец уже не вызывает у нее омерзения, а облако загадочности, витающее вокруг него, привлекает ее с неослабевающей силой.

– Около пупка болит? – Полусотник медленно надавил молодому русу на живот и резко отпустил. – А где отдается? Справа внизу? Давно? С середины ночи? Раньше тоже болело, но не так сильно? А теперь невмоготу? Да… плохо дело.

– Что, ветлужец? – В утреннем сумраке было заметно, что лицо Веремуда исказилось мукой.

Вместо ответа Иван задрал на себе лешачью накидку и рубаху, показав шрам внизу живота.

– Что?! Не тяни! – сдавленно произнес рус.

– У меня так же было. Резать надо. Если до полудня аппендикс не удалить, то, скорее всего, не жилец он.

– А ты? Ты сможешь? Все что угодно…

Веревки за спиной Веремуда напряглись, и казалось, сейчас лопнут. Готовый принять муки вместе с сыном сразу же после того, как их пленили, он не мог перенести страдания своего взрослого чада, когда обещанная свобода была так близка.

– Все что угодно? – Ветлужец на миг замолчал и брезгливо поморщился. – Только не говори, что предашь ради сына. Он, наверное, того стоит, но не порти мне о себе впечатления… Так вот, сам я никогда больных не резал, но зато видел, как такую операцию делал лекарь в полевых условиях. Гарантировать тебе, что сын выживет, не могу – разрез может загноиться, и все будет напрасно. Однако обещаю сделать все, что в моих силах… после того как возьмем летнее подворье инязора. Слово дашь, что не сбежишь, как соратники твои?

– Даю за обоих… – чуть запнувшись, произнес Веремуд, бросив взгляд на страдающего отпрыска. – Мы в твоей власти!

– Тогда не будем медлить! Думаю, что управимся со всем быстро, князь эрзянский в этой усадьбе своих не самых любимых жен держит с малыми детками, потому охраны всего человек пять или чуть больше.

– На младенцах решил отыграться за порушенное самолюбие?! – не выдержала Важена, зашипев змеей на своего «суженого». – Да я…

– Пальцем не трону! – парировал Иван, старательно принижая звук. – Ни их самих, ни баб его… Но без этого инязор нас стрелами нашпигует, даже не опускаясь до разговора. Принудить его можно лишь силой, а ее… – полусотник бросил короткий взгляд на Веремуда, – ее у нас ныне нет. А без такой беседы он вскоре явится разорять твой род, девочка, и кровь польется рекой!

– Не надо было тебе к нам являться! – вспыхнула Важена. – Тогда бы и свары меж эрзянскими родами не было, и воев своих опять же поберег бы!

– Слишком уж цель передо мной непростая стоит, – мотнул головой Иван. – Даже если моих ближайших друзей погубят, я все равно буду к ней идти, невзирая ни на что!

– Все ваши цели мне известны! Нахапать смердов да баб погрудастее! – подняла голос Важена и с издевкой добавила: – Да ты не любил никого, ветлужец, иначе не говорил бы так! Что за цель такая, что своих друзей и родичей на нее можно променять?

– А ты? Откуда сама про столь сильные чувства ведаешь? – заставил он ее вспыхнуть алым цветом. – Или любила кого пуще жизни? Так что же не убежала за ним, когда весть о замужестве ненавистном до тебя дошла? А цель… – Неожиданно для Важены в голосе Ивана прорезалось негодование, и он взволнованно продолжил: – Ныне на всей Руси два или три миллиона людишек обитает, ну… тысяч тысячей! Не понимаешь? Скажем так, раз в десять больше, чем всей мордвы, вместе взятой! Еще мери, черемисов, удмуртов и вятичей около трети от этого, да булгар, сувар и буртасов половина от того числа. Всего около пяти этих непонятных тебе миллионов!.. Так вот, ведомо мне, что с восхода может прийти такая беда, что от всех перечисленных мною народов останутся рожки да ножки! Может, я и преувеличиваю, но из пяти останется лишь три, а некоторые не самые маленькие племена просто исчезнут с лица земли…

– Да уж всех степняков кияне с булгарами прошлым летом так побили, что…

– Они возродятся, не переживай, и кровушки еще попьют! Только вот враг придет такой, что даже от полчищ поганых половцев не останется никого! Одни жалкие ошметки, да и те впадут в зависимость и лишатся общего имени! Даже Хорезм должен пасть, а арабы получить удар, от которого никогда не оправятся, настолько противник будет силен! И лишь мы можем что-то исправить, потому что остальные погрязли в усобицах и мелких сварах!

– Да про вас, ничтожных, и не знает никто!

– Пока не знает! Но мы тяжким трудом вытягиваем себя из этой безвестности! Труд этот оплачивается с лихвой, поэтому богатство наше прирастает весьма быстро! И мы не тратим его на разные излишества, не складываем в кубышку, а вновь пускаем в оборот! Куем железо, делаем оружие и продаем его всем соседям, чтобы им было чем защищаться! И когда враг придет…

– Да они будут не защищаться, а лишь ратиться меж собой, соседи ваши! Да и вас стороной не обойдут, куш-то какой!

– И это горькая правда, девонька, – горестно вздохнул Иван, сбавив свой пыл. – Но именно она заставляет меня сейчас находиться тут и искать, как все можно исправить! Как сделать так, чтобы наши с тобой дети и внуки… пусть только твои, не сердись, остались бы живы! Иначе сидел бы я сиднем на печи и бока пролеживал! На мой век мира должно хватить!

Пытаясь осознать, что сказал ей собеседник, Важена ненадолго задумалась, но почти сразу вновь открыла рот, поскольку на языке вертелись десятки возражений на все его слова. Однако ее порыв был безжалостно прерван жарким шепотом:

– Все, закончили споры! Мы тут со своими криками, как глухари на току, еще чуть, и нас только заткнувший уши не услышит! Да и не время ныне такие вопросы обсуждать!

По знаку полусотника рядом с ним бесшумно поднялись и исчезли в темноте две прежде не замеченные ею тени с мотками тонких конопляных веревок в руках, сам же он похлопал Веремуда по плечу и нырнул в противоположную сторону, в предрассветную мглу, заботливо прикрытую могучими еловыми лапами. Важена пересилила черную усталость, накопившуюся в теле и, не задумываясь о последствиях, сорвалась с места. Что бы там ни происходило, она должна была об этом знать, жаркое желание выведать тайны ветлужца разгоралось все больше.

Усадьба, больше похожая на маленькую крепость, расположилась на высоком холме, меж двух больших оврагов, чавкающих на дне мокрой жижей. По крайней мере, нога Важены тут же провалилась через тонкий слой травы, и дальше она шагала уже осторожно, пытаясь не потревожить окрестную тишину шлепками болотной грязи. Наконец склон был преодолен, и из сумрака медленно показалось темное пятно изгороди высотой в два ее роста. Толстые дубовые бревна частокола были наверху заострены и как обычно почти по всей длине обложены глиной.

Такую твердыню, по ее разумению, взять было невозможно, однако когда Важена вслед за мелькающими впереди тенями подбежала к усадьбе, калитка уже была распахнута. В ее черный зев проскальзывали ветлужцы, в неровных отсветах горевшего где-то на подворье факела напоминая лесных чудищ, напавших на людское поселение. Вот только на этот раз под их лохматыми нарядами звенело железо, и Важена была уверена, что это те самые заветные кольчуги, о которых трепетно говорил ее брат. Недаром же обе лошади были навьючены мешками так, что спотыкались на неровных лесных тропинках.

С ходу проскочив полутемный двор, она вслед за размытой фигурой ее жениха взбежала на крыльцо терема и бросилась в сени, где уже слышались крики и какой-то приглушенный шум. Однако глаза не успели еще охватить всей картины происходящего, как чьи-то грубые руки бросили ее на дощатый пол, а над головой у нее что-то треснуло и осыпалось обломками на спину.

– Лежи, дура!

Гулко щелкнул самострел, и стена перед взором Важены расцвела опереньем, зажатым точно меж бревен. Через приоткрытую дверь рядом с местом выстрела донесся вскрик, и туда сразу же метнулась лохматая тень, глухим ударом возвестив об окончании всякого сопротивления.

– Чисто! Вяжу последнего!

Над головой у нее звякнуло железо, и сердитый голос Ивана неразборчиво пробормотал что-то ругательное, присовокупив краткую нотацию:

– …щас сыму портки и всыплю горячих!

– А оставить меня наедине с развязанным русом было лучше?! – тут же выкрикнула она в нависшее над ней лицо жениха. – Кончил бы он притворяться и умчал меня за тридевять земель, пока ты тут баб под себя гребешь!

Несмотря на придуманные оправдания, Важена уже приготовилась выслушать о себе много неприятных вещей, однако раздавшийся следом детский плач и женские вскрики явно подвигли полусотника отступить от задуманного.

– Баб гребу, говоришь? А тебе завидно? Или ревность запоздалая проснулась? – заставил он ее в очередной раз зардеться. – Ладно, раз уж ты так за меня держишься и у тебя есть силы… Снимай балахон, яви миру женское обличье и иди баб успокаивать! Скажешь, что никого не тронем, если будут сидеть тихо, как мыши. И про себя поведай! Кто такая, да что с тобой инязор хотел сотворить. Не пожалеют тебя, так хоть вести по всему краю разнесут, а особо рьяные, может быть, глаза ему расцарапают… И ратника с собой возьми, а то, не ровен час, с ножом кто-нибудь бросится!

Для Важены, и так уже через пелену усталости воспринимающей мир вокруг себя рваными клочками, дальнейшее слилось в сплошной незапоминающийся частокол событий. Ежедневный утренний быт местных домохозяек никуда не делся, дети хотели есть, а вымотавшимся ветлужским воинам требовался не только отдых, но и горячая пища, так что ей приходилось добиваться всего желаемого криком, а передвигаться по усадьбе исключительно бегом. Пожалуй, в ее памяти этим утром отложились лишь короткие женские истерики и жалобный писк прислуги, забившейся по углам. Успокой одного, принеси воды для другого, пообещай что-то третьему… Под конец, выйдя во двор, она уже еле передвигала ноги, и лишь мелькнувшая там картинка вернула ее ненадолго к жизни.

Солнце уже взошло и окрасило верхушки деревьев ярким дневным светом. В углу, закрытом постройками от ветра, устанавливали стол, застилая его чистыми скатертями. Светло-серое полотно, обшитое яркими красными узорами, резко выделялось на зеленой густой траве, ковром устилающей двор, и было сейчас совершенно неуместно.

«Пировать собрались? Не рановато ли праздновать решили?!»

Будто в насмешку над ее мыслями из-за угла донеслось довольное фырканье, и оттуда показалась полуобнаженная фигура полусотника. Тот вытирал голову каким-то расшитым рушником и что-то втолковывал идущему за ним собеседнику:

– …даже не приближайтесь туда! Чихнете, пыль поднимете, и все! Грязь попадет в рану, и она загноится! Для того я водой и ополаскивался! Кстати, кипятком полотно обдали?.. Что? Нет, в светелках ваших темно, как в заднице у носорога… – Иван заметил стоящую столбом Важену и тут же нашел ей дело: – Иди тоже вымойся и переоденься в чистое муромское платье, будешь мне пот смахивать со лба, другим это как бы невместно… Ну и что, что мятое?! Быстро! Эрга, спирт готовь и походную аптечку! Будешь учиться, как людей резать… Уже умеешь? А так, чтобы они остались после этого живы?

Стоящий рядом с ним Веремуд ничуть не обращал внимания на разгоряченного ветлужца, безучастно теребя серебряную серьгу в ухе. Веревок на воине уже не было, да он и не оглядывался по сторонам, словно бы смирившись с тем, что не властен над своей и сыновней жизнью.

«А я бы на его месте не согласилась родича резать! Лишь боги могут распоряжаться, жить человеку на белом свете или уйти на вечный покой…»

Полусотник цыкнул на нее, и Важена стремглав сорвалась с места, чтобы выполнить данное ей поручение. Лишь после того, как какая-то дворовая девка основательно натерла ее мочалкой и окатила из бадейки, она позволила себе вернуться назад, натянув платье прямо на мокрое тело.

Подойдя к столу, Важена увидела на нем распростертое тело молодого руса. Одежды на нем не было совсем, но все ниже пояса было стыдливо прикрыто исходящей паром тряпицей. Веки ратника были сомкнуты, однако он все еще стонал и слегка мотал головой, будто находился в пьяном угаре.

Выдержав взыскательный осмотр со стороны Ивана и его новые придирки, заключающиеся в том, что ей нельзя подходить к столу простоволосой, Важена чуть не заплакала, и лишь присутствие большого количества свидетелей удержало ее от этого. В конце концов, она не замужняя женщина, чтобы полностью убирать волосы под панго![54] Однако косички все же свернула к уху и туго замотала всю голову каким-то куском материи, надеясь рассчитаться позже за все.

Любой мужчина сполна платит за женские слезы, но не всегда подозревает, что первопричиной его утрат являются именно эти соленые капли! Однако даже уверенность в том, что ветлужец получит свое, и нарастающая злость не помогли ей полностью собраться с силами. Мытарства продолжились, и временами она еле сдерживалась, чтобы не бросить тряпку на землю и не уйти прочь.

После того как живот руса промыли какой-то резко пахнущей жидкостью, ей оставалось лишь следить, чтобы пот со лба Ивана не капал на рану, да потихоньку отгонять редких комаров, еще не ушедших на дневной покой и наивно пытающихся покуситься на беззащитную добычу, так аппетитно сияющую живым теплом. Вот только взгляд ее постоянно падал на узкий нож, рассекающий плоть человека, а уж когда Иван стал копаться в его кишках, поставив какие-то железки по краям раны… После этого ей оставалось лишь сдерживать рвотные позывы и не отрывать взгляд от капелек пота на лице «лекаря».

– Иван, всадники! – прервал тишину во дворе кто-то из ветлужцев. – Похоже, инязор с оставшейся в Эрзямасе сотней! Добежал-таки до него кто-то из отпущенной дворни!

– Ворота открыть, бойцы по местам, действуем как договаривались… – Голос Ивана был приглушен повязкой, зачем-то надетой им и всеми находящимися около стола на лицо. – Веремуд, теперь, как понимаешь, твой черед! Хоть на колени падай, хоть как лебези перед князем, но чтобы ни одной пылинки тут не поднялось!.. Эгра, вот тут ниткой перевязывай! Вроде оно…

Важена прервалась и посмотрела вниз: часть кишок, перетянутая настоящей шелковой ниткой, была щелчком перерезана ножницами необычной формы и сброшена под стол неопрятной склизкой горкой. Комок подкатил к горлу, и ей вновь пришлось сосредоточиться на своем задании, только вот лоб на этот раз пришлось вытирать себе.

Занявшись этим важным делом, она не сразу заметила, как в ворота подозрительно медленно стали заходить эрзянские вои, немедленно закрываясь щитами от атак вероятного противника. Растекаясь по дворовой территории, они занимали позиции напротив ветлужцев и выстраивались неровными рядами, стараясь зацепиться за каждый клочок усадьбы.

– Пот убери!

Только возглас и отвлек ее от этого неожиданно завораживающего зрелища. Выполнив требуемое, Важена пообещала себе больше не отвлекаться. Ей нужно лишь хорошо выполнять свою работу, и тогда ничего не произойдет. Вот, даже вид штопаемых внутренностей не вызывает у нее в этот миг никаких эмоций. Какие, к лешему, эмоции, если сзади стоят и целятся в тебя из луков!

– Вот! Последний стежок!..

«Все! Неужели все закончилось?! Ну… куда ты меня зовешь, что тебе еще надо?! Э! А вы-то что на меня уставились? Стрелять вздумали? Ну попробуйте!..»

Тихие голоса доносились до Важены словно сквозь толщу воды, ей казалось, что она спит и видит сон.

– Лепо, что по-нашему ты разумеешь…

– Это она?.. Сомлела?

– Любопытство сгубило кошку… Да и я постарался, иначе пришлось бы оттаскивать ее от тебя!

– ?..

– То ли на шею повесилась бы, то ли в глаза вцепилась! Что лучше, пока не пойму!

– Куда моих дел?!

– Все в целости, даже охрану почти не помяли. Уж не обессудь, как ты со мной, так и…

– Выпускай!

– Вначале слово!..

– Выпускай! Нас втрое больше!.. Кровавой юшкой будешь на дыбе харкать!

– Опять угрозы дыбой. Что, фантазия плохая?.. У тебя всего лишь три кольчуги на все твое воинство, как я погляжу, да пять неказистых луков. А у меня все одоспешены, и у половины такие самострелы, которым твои щиты, что веники березовые! Да и родичи твои…

– Говори.

– Отстань от Овтая!

– Не суйтесь на наши земли, и тогда никто вас не тронет! Овтай глупец!

– Мы никого ни к чему силой не принуждали. И воев наших на его землях почти нет!

– Нет, так будут!

– Не зарекусь! Но пока его никто не трогает, даже не помыслим об этом! На другие дела людей не хватает!

– По иному покону живете! Другим богам поклоняетесь! Христу распятому!

– Заметь, разным богам! И последователей Христа как бы не меньшая часть! Никто никого ни к чему не принуждает и не будет, смею надеяться, пока я жив! Так что отступись! И прилюдно об этом скажи!

– Хрр…

– И про то своей дружине поведай, что нас отпускаешь с миром!

– Вот об этом и речи нет! От Овтая отступлюсь, так и быть, но тебе за то, что влез в чужой дом, ничего обещать не буду!

– Хм… А если я откупные дам? Точнее, предложу тебе взаимовыгодную сделку? Такую, чтобы вся твоя зависть ко мне и Овтаю исчезла?

– …

– Самый край своих владений на полудне не уступишь ли нам для торговых дел?

– Что?!

– Впятеро больше податей будем давать против насельников местных.

– Нет!

– Вдесятеро!

– Я землей предков не торгую!

– Она твоей останется, нам лишь кусок нужен под торговые и ремесленные слободы… поприщ так десять на десять. С выходом к Суре!

– Нет!

– И две тысячи серебряных гривен в течение десяти лет равными долями!

– Вот как… И там железо?

– Нет, но не хуже…

– Забудь!

– Ладно, настаивать не буду, но если все-таки надумаешь, то выкупное серебро более не предложу, условия будут хуже, чем у рода Медведя!

– Да ты!..

– Сразу говорю, что обратимся к мокше или русам местным. Место мы еще не выбрали, а они наверняка от серебра не откажутся!

– Грр… Я не решаю такие вопросы!

– Тогда поговори со старейшинами, иначе останетесь ни с чем, а винить, кроме себя, будет некого!

– Сей миг я тебя отпущу, но смотри, потом буду рвать зубами!

– Ты не спускаешь обиды… Это хорошо! Плохо, что ты позволяешь себе то, что не позволяешь другим! Зачем мою невесту тронул? Не по Правде выходит!

– Я не живу по вашей Правде!

– А это к ней и не относится! Всякий человек должен поступать с другими так же, как хочет, чтобы они поступали с ним! А уж как ты это назовешь…

– Некоторые слишком сильны, чтобы блюсти твой глупый покон!

– Или слишком переоценивают себя!

– У тебя время до полудня! Если до этого момента мои родичи…

– Я их выпущу к этому времени, но только при условии, что услышу твое слово об Овтае и моих воях! Иначе… смерти мы не боимся, но и весь твой род кровью умоется!

– …

– Эгра! Затворите ворота – и на стены! Родичей инязора на всякий случай приготовьтесь выводить во двор, но пока не выпускать! Веремуд!

– За спиной твоей… Слышал всю беседу вашу, кхе…

– Тогда ты слышал и мое предложение инязору! Оно может быть направлено и твоему роду! Что скажешь?

– Мой сын спасен?

– Я сделал все, что мог, но я не лекарь, а мы слишком далеко от Ветлуги! Там я нашел бы более искусного… Теперь надейся лишь на чудо и сыновние силы!

– Сил ему не занимать… Благодарствую за ответ честный!

– И?

– Они зайдут сюда через подземный ход, ударят вам в спину, а следом пойдут на приступ! Выпустишь ты его родичей или нет! В каждом детинце…

– Я знаю. Точнее, слышал о таких вещах в ваших твердынях, поэтому первым делом мы нашли вход в него и взяли под охрану!

– Как искал, не спрашиваю, сам на себе испытал…

– Ответь все же на мой вопрос…

– Сперва ты… Отчего явился пред очи инязора, вместо того чтобы отомстить ему? Не посмел бы он напасть на Медвежий род…

– Кто знает, я хотел быть уверен в этом! Иногда люди совершают дурные поступки не оттого, что злы, а потому, что искренне заблуждаются или их вынуждают к этому. Не берусь судить, в чем причина его озлобления, но я дал ему возможность поправить то, что он натворил. Шаг к примирению он так и не сделал, но своего я добился…

– Да, слово про Овтая дорогого стоит, но он все равно попытается подмять его под себя.

– Пусть попробует! В любом случае он уже побежден…

– Даже при наличии в двунадесять[55] раз больше воев ты с ним не справишься, разве что ощиплешь слегка!

– Если приведу кованую рать, то род моей невесты защитить сумею, так или иначе. Однако мне не нужна ни смерть инязора, ни кровь эрзян! А уж если князь падет сейчас, то может последовать как гражданская смута, так и очередное нападение со стороны Мурома… Речь о другом: он мог бы изменить жизнь своих людей к лучшему, но не сделал этого, поэтому стал слабее.

– Но так ли велика выгода, как ты вещал инязору? Две тысячи серебром великое богатство, но в первое лето получишь лишь две сотни, а землю уже отдашь! Спрашиваю не ради любопытства, а…

– Сам посуди, не всякое русское княжество собирает за год дани в две или три тысячи полновесных серебряных гривен. А тут сразу десятую часть! И не за саму землю, а лишь за право на ней находиться и работать! Однако дело даже не в этом… Если бы инязор не брал звонкую монету, а вошел в долю трудом и землей, то получил бы не только растущую год от года выгоду, но и большее влияние на окрестные земли!

– ?..

– Ну сам посуди… Есть у тебя вещь, которая нужна всем и которой ни у кого больше нет! Князья да беки по соседству трижды подумают, прежде чем с тобой ссориться, а поместные бояре даже искоса не смотрят на сторону. Иноземные купцы тебе в ноги кланяются да попутный товар привозят для продажи, отчего он у тебя дешевле становится, а мытные пошлины растут. Свои торговцы делают то же самое, но еще и слухи несут из чужих земель, кто и чем живет. Местный люд богатеет на заработках, оттого твоя казна пополняется, а вои облачаются в добрые доспехи…

– Красно расписал, да только вместо всего этого придет рать чужая, и останешься ты гол как сокол!

– И такое может быть, но если ничего не делать, то точно съедят! И даже без соли! Не раньше, так позже, как только ты немного ослабнешь или просто не окрепнешь. Так что эрзянский князюшка в своей глупости и неприятии чужеземцев потерял возможность стать если не вровень с окрестными русскими владениями, то чуть ближе к ним! Стать новым Муромом, Суздалем!

– Инязор не князь, всего лишь вождь, великий хозяин по-вашему…

– Хрен редьки не слаще! А мы бы принесли не только богатство, но и знание, как ковать железо, добывать… Постой! То есть вы не его подданные? И он всего лишь первый среди равных?

– Его выбирали, коли ты об этом, но его сына уже вряд ли будут…

– Грр… Вот теперь мне понятно, что делать!

– Я отведу тебя к моему роду!

– К старейшинам?

– Мы потомственные вои, и нами правят не дряхлые старцы…

– Не суть! Я благодарю уже только за это! Как только ты все сделаешь, я освобожу тебя от данного слова, и тогда уж благодарность моя будет не только устная… Раньше отпустить не могу, извини!

– Я не обещал, что мои соплеменники пойдут тебе навстречу! Они лишь выслушают твои речи.

– Что я еще должен знать? Может быть, чересчур воинственные соседи или твой род умеет лишь воевать, но не работать руками… Что мне предлагать твоим вождям и чего опасаться?

– Предлагай серебро, женщин, невольников, не ошибешься. А опасаться надо тех соседей, которые, по твоим словам, трижды думают, прежде чем тебя сожрать! Анбала Хисама, наместника Сувара[56], что пребывает ныне в своих владениях по ту сторону Идели. Он сын самого Селима Колына!

– Того самого, что хана Айюбая в ловушку заманил и кто над Марданом ныне стоит?

– Того. Буртасы всегда сами кричали себе правителя, но Колына, к всеобщему удивлению, пока терпят. Достойный муж, не чета… кха… его сыну, который все время проводит со своей свитой в утехах. Однако не стоит свысока поглядывать на молодого наместника, когда соберешься творить что-то у него под носом! Он слишком подвержен безудержным желаниям своих казанчиев[57], поелику и опасен весьма. А Сувар рядом, лишь несколько селений мокши отделяет его от нас!

– Стоит с Анбалом встречаться, как мыслишь?

– Ты можешь расположить его к себе?

– У меня есть что предложить его отцу и, думаю, найдется чем порадовать его самого… Ну что, прорываемся прямо сейчас?

– Мой сын?..

– Ему нужен покой, если растрясем по дороге, то он точно умрет! Договорись об уходе с местной дворней, а платой поставь наших лошадей, все равно забрать их с собой не получится. Вот только если инязор узнает, что ты ушел с нами…

– Не бери в голову, Иван. Не посмеет он болезного воя за деяния его отца наказывать…

– А тебя за твой уход со службы? Ведь найдутся видоки, донесут, что добром со мной ушел…

– Обо мне не печалься, все равно другого выхода нет… А ты мыслишь, что за девку твою инязору ответ держать? Да он брату ее скажет, что знать не знал, ведать не ведал…

– Даже так?

– А кто жалует неудачливых?

– Сразу о том оговорено было?

– Хм… не без того. А также было сказано, что на воях, со мной ходивших, и родне моей не отыграется, если бесчестье на себя возьму и удалюсь из этих мест навсегда. Иначе, мол, головой выдаст или казнит прилюдно.

– Тогда зачем же ты так стремился к смерти, когда попал в плен? Ушел бы подальше, и все…

– Лучше она, чем долгая жизнь в нищете!

– И некому помочь?

– Многие дружат, лишь опуская свою руку в твое блюдо, а при любых невзгодах помогают врагам сбить тебя с ног!

– Ясно… Как говорится в одной умной книге, «ни богатства, ни бедности, Господи, не дай мне. Если буду богат – возгоржусь, если же буду беден – задумаю воровство и разбой…»

– Что собираешься делать?

– Если инязор еще не перекрыл подземный ход, то прямо сейчас уходим через него, а если перекрыл… В любом случае у него слишком мало людей, чтобы запереть нас тут!

– Сдюжишь ли? Погоня будет наступать на пятки, а сам он уже в этот миг собирает всех своих воев с близлежащих поселений!

– Надеюсь, что большая часть дружины отослана к приграничным крепостицам! Зря я, что ли, все последние дни окрестности баламутил?

– Выступаем?

– Выступаем!

Глава 15

Иванова полусотня

Паутина, казалось, была везде. Она свисала с черных мокрых бревен, наполовину заросших белесой мохнатой плесенью, летала в воздухе невесомыми хлопьями, только что сорванными с места прошедшими людьми, лезла в лицо. Иван тихонько ругнулся, отер рукой губы и сплюнул.

«Не так я представлял себе подземные ходы предков, ой не так…

С другой стороны, это не крепость, а всего лишь небольшая усадьба, которая не представляет собой никакой стратегической ценности. Кто в нынешнее время будет закладывать под ней сотни метров ходов кирпичами для поддержки свода? Максимум – сбить вдоль оврага бревенчатый сруб да присыпать его землей.

А вот в эрзянских твердынях дело должно быть поставлено более серьезно! Тем более совсем рядом разместились неплохие учителя, съевшие собаку в строительстве крепостей на Дону. Даже если это не так и догадки насчет русов всего лишь плод нашей больной фантазии, то подземелья мордвы от этого никуда не денутся!»

Иван рассуждал если не со знанием дела, то с немалой степенью информированности. Корни его предков по матери терялись где-то в эрзянских лесах, лишь немного восточнее этих мест. Точное расположение было ему известно – село Вельдеманово около Перевоза, где он провел не одно лето, пребывая в совсем юном дошкольном возрасте. Вот только в детской памяти не отложилось ни одного зримого ориентира, по которому можно было найти ту деревню, ведущую свою историю из глубокой древности. Знал только, что где-то километрах в десяти от нее протекает Пьяна, правый приток Суры, и все. Однако речка имела настолько извилистый путь, что сейчас он даже не понимал, с какого ее конца искать место, где босоногим мальчишкой пас коров и объедался земляникой на косогоре. Тем не менее, копаясь в своей родословной, уходящей корнями именно сюда, Иван почерпнул для себя много интересного.

Во-первых, именно из этого села, из смешанной марийско-русской семьи вышел патриарх Никон. Тот самый, что стал инициатором реформ, положивших начало расколу Русской православной церкви. Совершенно неоднозначная личность, нередко распускающая руки против своих же соратников и ставившая букву богослужения превыше всего, несмотря на то что сам Константинопольский патриарх в своем письме указывал ему, что обряд является несущественной частью религии, могущей иметь и имеющей разные формы.

Собственно, важен был не этот факт. Единственное упоминание об истории села указывало на то, что в этих якобы исконно эрзянских местах в конце шестнадцатого века мирно уживались между собой мордва, марийцы и русские. С первыми вроде бы было все понятно – они издавна являлись хозяевами этих мест. Со вторыми тоже, поселения горных черемисов в двенадцатом столетии были разбросаны и по правому берегу Волги, и в устье Суры, так что некоторые из них вполне могли сюда добраться. А вот русские…

В Вельдеманово, насколько Иван помнил, никто себя мордвой не считал, хотя в нынешнем 1118 году от Рождества Христова это были ее территории. Данный факт мог быть объяснен разными объективными причинами, в том числе обрусением населения к двадцатому веку. Однако свидетельство о семье Никона было донесено до нас столь же известным, как и он сам, протопопом Аввакумом. Тем, кто сначала был его приятелем, а потом и самым ярым противником. Тем, кто родился буквально рядом с ним, в соседнем селе Григорово и должен был знать всю его подноготную. Это было то время, когда границы между народностями еще не были размыты долгим совместным проживанием, так что упоминание, что русские в селе жили еще тогда, Ивану запомнилось.

То есть они были либо переселенцами с коренной Руси, приведенными боярами Ивана Грозного на свои новые вотчины после присоединения края к Московскому государству, либо еще более ранними насельниками, сохранившими свою веру и идентичность среди языческой мордвы. В свете последних событий последний факт вполне мог иметь место.

Как припоминал Вячеслав, во время Золотой Орды владения Нижегородского княжества спускались по правому берегу Волги вплоть до самой Суры, забегая вверх по ее течению до самой середины. Но вот на поддержку какого населения могли опираться здесь русские князья, расширяя ареал своего влияния? На вроде бы живущую здесь мордву? И воинственные эрзяне так просто отдали свои коренные земли, не приняв помощь Булгарии, всегда готовой вмешаться в драку с западным соседом?

Так, может быть, идея фикс ветлужского лекаря все-таки имела право на существование? И Русь Пургасова, упоминаемая в древних летописях и считавшаяся Рюриковичами чуждой, была в этих землях анклавом славян или же родственного им народа, который признавал эрзянского князя лишь в качестве своего сюзерена? А после ее разгрома русские князья просто захватили принадлежащие ей территории?

Кто знает, может быть, некоторые русы после развала их державы под ударами угров дошли до этих мест, закрепились среди близкого им населения (жили же они со славянами и прежде), а потом сумели отстоять от булгар небольшую территорию, удачно расположенную вдали от торных путей? Называлась же Пургасова Русь Русью? И тем более становится понятно, почему мордва, потерпев вместе с ней поражение, не стала упираться до последнего и проливать свою кровь за тех, кто не состоял в слишком близком родстве.

Натяжка? Вполне возможно. От села до чуть более южных мест, где якобы расположен сейчас ареал обитания русов, все-таки далековато, однако впереди еще было монгольское нашествие, которое сдвинуло народы с обжитых мест на север, в глухолесье.

Конечно, наиболее критично настроенные оппоненты и вовсе скажут, что слово «русь» происходит от слова грести или что-нибудь подобное. В любом случае доказать ту или иную версию на сто процентов в будущем будет практически невозможно. Поди разберись в мешанине сарматских и протославянских черепков на пепелищах, оставшихся после орд восточных завоевателей… Тем не менее Иван зарубку в памяти сделал, обещая себе разобраться с этим странным фактом.

Второй его познавательной находкой было то, что эрзяне, оказывается, издавна строили под своими твердями подземные ходы, доходящие иногда до нескольких сотен метров. В доломитовых недрах близлежащих земель всегда существовали пустоты – карстовые провалы, дно которых точили текущие там ручьи. Неудивительно, что на основе таких нерукотворных сооружений эрзяне стали закладывать тайные проходы и убежища под многими своими крепостями.

Насколько Иван помнил, даже под Саровом – городом, который во времена его молодости назывался Арзамасом-16 и ассоциировался лишь с атомной бомбой, существовали довольно известные монастырские пещеры. Были ли они первоначально отрыты мордвой или их единственными рукотворными создателями стали пришедшие позже монахи, ему было неизвестно. Однако Саров располагался совсем рядом, и Ивану казалось очевидным, что и в этих местах ему стоило бы приложить усилия для поиска чего-то подобного.

Так что, когда его вои взяли усадьбу эрзянского князя, он первым делом спустился в подпол, вырытый в покосившемся амбаре, и стал методично двигать кадушки с квашеной капустой. Поводом для поисков в этом месте послужил тот факт, что глиняная сараюшка была расположена около той части изгороди, что выходила на один из оврагов, поросших густым смешанным лесом, да и стояла она на самых задворках, прикрытая теремом от любопытных глаз. И догадка Веремуда о том, что Ивану пришлось расспрашивать охрану усадьбы со всем «усердием», не имела под собой никакого основания. Основной причиной находки была всего лишь его занудливость и подгнившие бревна, обнажившие скрытые деревянные петли в самом углу погреба.

Удар ногой, и из черного лаза в лицо полусотнику пахнуло застоялым воздухом и слабым запахом гнили. Об остальном ему доложил уже Пельга, разведавший путь до конца и уверяющий, что им никто не пользовался много лет: скорее всего, воины, охранявшие гарем инязора, не знали о существовании подземного хода и именно поэтому не подновляли его. Возможно, лишь сам глава эрзян и несколько его приближенных владели этой тайной, но теперь она стала известна и ветлужцам.

Потушив факел в сырой земле, перемешанной с остатками подгнившей древесины, Иван чуть помедлил, позволяя глазам привыкнуть к мерцающему в отдалении дневному свету, и двинулся дальше, стараясь не касаться головой нависшего над ним свода. Через десять то ли шагов, то ли ползков он уже протискивался в узкую щель, выходящую наружу, и мечтал только об одном – отряхнуться и сбить с одежды паутину и запутавшихся в ней уховерток, расплодившихся в подземном мире без всякой меры. Однако жизнь в очередной раз преподнесла сюрприз: Пельга, стоящий на страже около выхода, резким взмахом заставил его рухнуть обратно на землю.

«Внимание, опасность»!

«Твою же через коромысло… Не вышло!»

А через мгновение Иван уже бросился назад, на уровне инстинктов вспомнив о том, что может сотворить сопровождающая его спутница, увидев облепивших ее мерзких насекомых. Зажав рот вылезающей следом Важене, он потащил ее из лаза, прижимая сопротивляющееся тело к себе. Ладонь непроизвольно легла на девичью грудь, и эрзянка тут же затрепыхалась, пытаясь вырваться из объятий.

«Тихо, милая, тихо! Ту руку я уже убрал, а вторую не отпущу! Придется тебе помолчать, родная…»

Удостоверившись, что Важена затихла, хотя ее гневное учащенное дыхание скорее свидетельствовало о том, что буря придет чуть позже, Иван повернул свою суженую к себе и тихонько постучал пальцем по губам. И только увидев ответный кивок и неожиданно поразившись, что изумление может придать девичьему лицу еще большее очарование, с сожалением отпустил ее и нырнул головой под молодую елку, пристраиваясь рядом с Пельгой.

Подземный ход, по которому они прошли, выводил на небольшую площадку на склоне глубокого оврага, заботливо прикрытую лиственной и хвойной порослью. Расстилающаяся под ногами чащоба после плавного спуска вновь начинала подниматься по косогору, полностью закрывая горизонт. Лишь на самом дне этой балки зеленело вытянутое пятно луговой травы, расходящееся в стороны камышом и густыми кустами, заполнившими все сухие клочки почвы вокруг наполовину высохшей болотины. Видимо, текущий по лощине ручей разливался в этом месте слишком широко и отвоевал у глухого леса целую поляну.

Заметив изучающий взгляд полусотника, Пельга тут же прильнул к его уху и скороговоркой зашептал, указывая на свой мокрый балахон:

– По пояс трясина будет, не иначе как омут раньше был… Конных с десяток, шагах в трехстах. – Заслышав цоканье какой-то птицы, десятник провел ребром ладони по горлу и перешел на язык жестов: «Зажмем к воде и посечем стрелами!»

Заслышав шорох за своей спиной, Иван обернулся и проводил взглядом отползающих от прохода Веремуда и вездесущего Эгру, скалящегося во все свои тридцать два зуба. Десятник уходил из усадьбы последним, и его задачей было либо обрушить свод где-нибудь посередине, либо чем-нибудь его заткнуть. Судя по довольной физиономии удмурта, профессионально исчерканной асимметричными мазками сажи, задачу он выполнил. Удостоверившись, что он еще и воспринял знак опасности, Иван поманил Важену, стараясь держать «подопечную» как можно поближе к себе, и вновь вернул свое внимание к Пельге.

– А отработать как в прошлый раз? Без крови?

«Опасно! – не стал переходить на обычную речь тот. – Шум поднимут!»

В том, что большая часть мордвы станет в итоге на сторону ветлужцев, Иван почему-то не сомневался. Пусть не сразу, а лет так через надцать, но это произойдет, так к чему плодить кровников?

Конечно, в этом вопросе он немного горячился, раз и навсегда записав эрзян и мокшу в союзники. Окружающий мир довольно быстро доказывал совершенно очевидные факты: если всем «приятелям» безоговорочно доверять свою спину, то когда-нибудь найдется тот, кто всадит в нее нож. Однако и резать без всякой нужды своих вероятных предков по материнской линии в его планы не входило.

– И все-таки работаем по мягкому варианту, командуй!

Пельга согласно кивнул и скатился вниз по склону, стараясь не задеть своим лохматым одеянием ломкий, сухой валежник. За ним тут же нырнул Эгра, и вскоре оба десятника исчезли в густом подлеске чуть в стороне от места действия, намереваясь обойти раскинувшуюся под ними болотную топь по дуге. Через минуту в дальних кустах мелькнул чей-то балахон, и наконец в овраге установилась тишина, прерываемая лишь шелестом листьев, озабоченно переговаривающихся между собой под легкими порывами летающего по верхушкам деревьев ветра.

Иван отодвинулся от края площадки, подмигнул вжавшейся в мох Важене и махнул рукой Веремуду, призывая их устраиваться удобнее и не опасаться каких-либо неожиданностей. Сам подземный ход был протяженностью всего лишь метров семьдесят, но вышли ветлужцы за усадьбу так, что оставили ее заслоном между собой и воинами инязора. Кроме того, чтобы скрытно к ним подойти, требовалось сделать петлю в добрый километр, пробираясь по местам, более-менее свободным от бурелома. Этим беглецы и воспользовались, выслав своих разведчиков почти к стенам покинутой усадьбы и отслеживая любое передвижение противника практически в реальном времени, тогда как тот даже не почесался, чтобы выставить хотя бы дозорных по периметру захваченной крепостицы.

Конечно, отсутствие ветлужцев на стенах должно скоро насторожить воинов инязора, но те и сами пока были не заинтересованы в шуме вокруг летнего княжеского подворья. По крайней мере, именно так рассуждал сейчас Иван, пытаясь анализировать дальнейшие действия эрзян. Вот через час-другой, когда по всем прикидкам пятая колонна должна пройти подземным ходом и оказаться внутри периметра изгороди, после чего будет готова открыть ворота… Тогда они могут и поближе подъехать, дабы посрамить защитников бранным словом или пригласить их железом погреметь в чистом поле! А уж если внутри завяжется добрая драка, то до нее и бежать будет недалеко!

«Но к этому времени ишак уже должен научиться говорить или сдохнуть! Точнее, наша засада обязана завершиться так или иначе, после чего к попавшим в нее воинам может прийти подмога. Ведь удары по железу, когда таковые последуют, вполне могут донестись из глубокого оврага до потенциального противника, и тогда он ломанется… А куда?

Да куда угодно! Но вот сам инязор первым делом усадьбу навестит, чтобы прояснить судьбу запертого на засов гарема, поэтому у нас будет минут пять – десять, чтобы оторваться от хвоста, который неминуемо за нами увяжется. Другое дело, что среди преследователей в первую очередь окажутся следопыты или наиболее горячие головы, поэтому их можно дождаться и надавать по сусалам, после чего стремглав бежать, чтобы не задавили массой. В общем, что в лоб, что по лбу, а все равно нам путь на юга… Разве что с погоней на хвосте будем передвигаться быстрее!

Стыдно, скажете, бежать от противника? Говорили тут некоторые такое вначале! Даже добавляли, что надо встречать врага грудью и биться глаза в глаза! Иное, мол, для доблестных мужей просто срамота. Ну да это все от первой пролитой крови и богатой добычи шло. Тот же Тимофей моим остолопам только пальцем у виска покрутил, да мне пришлось лекцию прочитать. Мол, стыдно, когда у твоих соседей дети голодают, а ты жрешь в два пуза, или когда ради какого-то гонора или ложного чувства достоинства тебе в эту самую грудь кусок острого железа засадят, а у тебя дома жена третьего донашивает!

Убедил, теперь ни один не пикнет, даже если до Антарктиды драпать придется! А по поводу стыда и детишек даже в Правду что-то записали, хоть я так до сих пор и не удосужился прочитать, что именно. Так что осталось их теперь уговорить, чтобы не только ради добычи головой рисковали, а и ради этого… общего эфемерного счастья! Защитить ближнего и дальнего, обидеть плохого и совсем отмороженного, подчиниться человеку, чей род с незапамятных времен враждует с твоим, перевести старушку через дорогу…

Ну, положим, на последнее и я способен, разве что дорог днем с огнем не отыскать, а вот все остальное… Иногда хочется послать всех подальше, да зажить где-нибудь в глуши, да не с такой оторвой, как Важена, а с нормальной, спокойной бабой. Вот только что-то не дает мне этого сделать… Послезнание гложет?

Неужели из-за этой свербящей боли мне каждый раз придется разводить демагогию про то, что придет кто-то ужасный и всех тут покромсает? Неужели и так не видно, что с этим миром надо что-то делать уже сейчас! Ха! А кому должно быть видно? Лишь нам, убогим, да и мы не знаем, что с этим делать!

Масштабный эксперимент по насаждению всеобщего равенства и братства закончился в моем времени лишь утратой остатков духовности и поголовной коррупцией, оказавшейся единственной смазкой насквозь проржавевшей системы! Как выспренно говорит Слава, коренные нации, тащившие всю страну на своем горбу, надорвались и перестали плодиться, полностью лишившись своей пассионарности. Им осталось лишь вымирать и понемногу уступать свое влияние народам Кавказа и Средней Азии.

И такой период, кстати, скоро наступит и здесь! Придут монголы и вырежут если не половину населения, то такую ее часть, что выжившие смогут лишь тихо угасать на некогда оживленных просторах! Правда, на этот раз страна все-таки возродится, пусть и немного в стороне, так что…

Что «так что», что «правда»?! Одной этой угрозы достаточно, чтобы шевелить ластами уже сейчас! Достаточно, но почему тогда этим не занимаются те, кому положено?! Те, кто уничтожает друг друга в усобицах?! Боеготовность поддерживать, конечно, надо, но не за счет же собственного народа! Да и делать это необходимо постоянно, а не когда жареный петух в задницу клюнет!

Почему каждый раз приходится проливать потоки крови, чтобы исправить ошибки тех, кто стоит у власти, кто вечно жирует за наш счет, а потом призывает не щадить свои жизни, дабы отстоять их положение и богатство?! Одни не успели проиграть японцам, как тут же ввергли народ в мировую войну, следом другие неожиданно впали в маразм и стали надеяться, что фашисты собирают свои силы у наших границ только для того, чтобы дезинформировать англичан…

Да, ошибки случаются у всех, в любом противостоянии кто-то проигрывает, а кто-то получает лавры победителя. Но если ты прокололся, то уйди и дай другим исправить ситуацию! Кстати, так и работает эта самая демократия… Но почему при нашем ее варианте получается, что если человек пролез на самый верх, то обычно это самая последняя гнида, которая к тому же довольно слабо соображает? Нет, у нее хватает ума, чтобы говорить умные слова и класть «излишки» народных денег себе или своим друзьям в карман, но вот сделать что-то существенное…

С другой стороны, что таким типам еще остается, если большая часть населения, ругая их за глаза, втайне мечтает стать такими же! Вот это, кстати, и называется настоящим вырождением, а не то, что бабы рожать меньше стали! Наверное, демократия для нашего общества это болезнь смертельная, и после нее долго не живут…

Может, и правда самый лучший способ управления – это допустить к власти сильнейшего и позволить его династии управлять нами во веки веков? Однако со временем в любой семье может появиться совершенно недалекий потомок и привести страну к такому… Гражданской войны в моем времени хватило, чтобы больше не возвращаться к этому вопросу!

А держать кучу претендентов на престол и выбирать из них наиболее достойного… Извольте глянуть на Рюриковичей, которые меж собой постоянно собачатся и вскоре раздерут Русь на мелкие клочки! Да и кто выбирать будет достойного, скажите? Уж не народ ли общим голосованием?

Ага, уже проходили! Если на уровне деревни или небольшого поселка люди о чем-то иногда могут договориться (обычно им просто делить нечего), то на уровне города или страны вступают в дело такие силы, что про честный выбор можно успешно забыть!

Тогда диктатор? Хоть Наполеон, хоть Сталин, хоть с идеей, хоть без… Сильная рука, безопасная жизнь, хм… для основной массы населения на непродолжительное время. Сплошные ведь проколы! Да, Иосиф Виссарионович поднял страну с колен, сделал ее великой державой, но уничтожил при этом миллионы людей, как своими действиями, так и своими ошибками! Победил в тяжелейшей войне, да! Другой, может, и не смог бы… Но этот другой, возможно, соизволил бы подготовиться к этой самой войне!

Ах, крестьянская страна, говорите! Другие и не сумели бы за столь короткий срок поднять ее после революции и последовавшей затем Гражданской войны! Так зачем они ее устраивали, эту революцию, закончившуюся бойней?! Грхх…

С другой стороны, что еще людям оставалось делать, если у них голодали дети, а кто-то прожигал жизнь, тратя деньги на шлюх и шампанское? Даже в войну, в то время как большинство сидело в окопах! Ненасытная человеческая природа, мать ее…

Кстати, не сломалась ли наша страна именно из-за того, что потеряла стольких людей в двух мировых войнах? Самых бесстрашных, самых мужественных. И немцы не утратили ли себя тогда же? Жили-то они в конце двадцатого века сыто, но вот все остальное…

А Наполеон? Сколько французов мужского пола осталось после него в разоренной войнами стране? Нужны ли такие гении народам? Что приносит в итоге диктатура?!

Смерть! Смерть нациям! А нужно всего лишь обновлять кровь, точнее, время от времени менять зарастающую жирком элиту, не давать ей почивать на лаврах! Воспитывай ее не воспитывай, а человеку свойственно грести под себя и меняться в худшую сторону!

И что остается? Да ничего! Не рассматривать же родоплеменной строй как альтернативу! Получается, что выбирать нам не из чего? Или не в этом суть? Не столь важно, какой строй, но необходима не только первоначальная огранка управляющих нами личностей, то бишь воспитание, но и инструменты для воздействия на них в течение всей их жизни? Причем параллельно с государственными способами призыва к совести, ибо те не всегда действуют, если зараза пробралась наверх, и полагаться лишь на них одних… чревато! И естественно, такая структура не должна быть зависимой от власти, иначе ее подомнут со всеми вытекающими. То есть она не должна иметь материальные интересы, иначе ее тут же возьмут за жабры!

Что у нас есть на сегодняшний день? Церковь? Для того чтобы влиять на паству, она пойдет на любые договоренности с правящим классом, да и хозяйство у нее о-го-го… Партия?! Мысль занятная, но ее стоит облечь в другие одежды. Например, в орден? Типа союза вольных каменщиков? Твою дивизию… Еще масонов нам не хватало! Никаких хотя бы наполовину тайных обществ! От слухов вокруг них больше вреда, чем приносимой ими самими пользы! А уж когда они вырождаются…

Вся структура должна быть на виду! Никого у власти, и тем паче никакой власти у них самих! С другой стороны, какие-то привилегии должны быть, иначе дальнейшее перевоспитание элиты превратится в банальный отстрел…

Во! Можно дать таким людям право наносить легкие телесные повреждения воеводским наместникам по наущению общины или даже собственному почину! Без всякого наказания за свои грехи! Чтобы те не могли ни виры взять, ни в поруб посадить, а уж охрану или собак натравить… Боже упаси, под страхом смертной казни! Только сам отмахивайся, да и за это погрозить пальчиком можно! А лучше розгами по голой заднице! А то помнут, зажравшиеся, какого-нибудь престарелого работника меча, молота или орала и скажут, что сам напросился. А ты не тронь народных любимцев!

А если серьезно, то эти геройствующие элементы должны чем-то напоминать клетки иммунной системы, защищающей организм от инородных тел. И действовать им нужно только в чрезвычайных ситуациях, когда любая из властей по какой-то причине перестает работать. При большой ране… э-э-э… массовом бунте они, конечно, не помогут, но в остальных случаях…

То есть наши гвардейцы просто живут или продолжают геройствовать, а когда чаша народного гнева грозит переполниться, смело берут вожжи в руки и начинают раздавать ими удары направо и налево!

Тогда, во-первых, в это сообщество нужно набрать людей, скажем так… немного отмороженных, не боящихся никого и ничего! Иначе никто из них не вступит в склоку с наместником, опасаясь получить нож под ребра в каком-нибудь темном переулке.

А во-вторых, они должны быть неподсудны и независимы даже от общества! То есть никто им не может указывать, что делать и чем заниматься. Да и данные им привилегии должны быть всего лишь правом, а не какой-то там повинностью! Как говорится, подойти, дать в морду обязанностью быть не может, иначе никакого удовольствия не получишь! А с такой возможностью уважение от населения будет оч-ч-чень нешуточное…

Приходят к тебе в дом, кланяются низко… Так, мол, и так, Иван Михайлович, не можешь ли общество потешить и беду от всех отвести? А то ведь пустим красного петуха, если эта гнида не уймется! А так, может, и воевода на мордобитие высокого должностного лица внимание обратит, и сам он присмиреет.

В-третьих, хм… самым важным является то, что это должны быть проверенные люди из разных слоев общества, спаянные лишь одной целью. Хм… И как все эти условия выполнить? Тем более получается у меня что-то типа опричнины, но только на общественных началах.

Ладно, об этом потом. Что у нас вообще в мире творится с подобными закрытыми сообществами? На ум приходит лишь «Ивановское сто» – новгородская торговая сотня, сплотившаяся вокруг храма Иоанна Предтечи. Никаких обязательств, кроме церковного вклада, но говорят о них с придыханием. И не только из-за денег, но и в силу того, что те сообща могут решить вопросы, неподвластные даже князю! Кроме того, какие бы монстры в нее ни входили, явную сволочь они к себе не допустят. А если, дай бог, вскроются нечистоплотные делишки некоторых из них, наследивших в наших краях, то сами же во главе с церковниками изгонят оступившихся прочь. Божьи слуги торговлю людьми все-таки не жалуют!

Вот только вступительным взносом в нашу Золотую сотню должно быть не серебро, а великие свершения на благо Поветлужья. В будущем за это будут вешать на грудь ни к чему не обязывающие власть ордена и медальки, а ныне причисляют к лику святых, грхх… то есть к лику бояр, и награждают землями и деревеньками с холопами.

Нам не нужно ни то ни другое! На особо отличившихся вместе с денежным поощрением налагают дополнительные обязанности… прошу прощения, права, а также выводят их из властных структур, если они там присутствуют. Не хочешь? Тогда геройствуй безвозмездно, для того и поставлен!

Зато они становятся неподсудными местной власти, только воевода или его совет могут и должны разбирать каждое превышение полномочий! Пусть все это и выглядит аналогом дворянства, но в здравом уме никто из желающих пожить за чужой счет не захочет таких привилегий. Так что передача оного права по наследству нам не грозит.

Или грозит что-то другое? Например, использование сотни в качестве почетной ссылки для высоких чинов, более не нужных государю? Выделил денежное вспоможение, гарантировал, что никто не тронет, и дал пинка под зад! Как быстро идея пойдет коту под хвост, пояснять нужно?

Тогда рекомендацию в… хм… партию должны выдавать не сами члены этой гвардии и даже не воевода или его наместник, а собрание любой общины, то бишь копы. И совершить столь великодушное деяние она может, скажем так, раз в десять или двадцать лет… Да и ограничить надо количество столь славных героев, тогда это чудо не должно разрастись до слоновьих размеров, как коммунисты при советской власти! Один на тысячу, и все! Да здравствует опричнина!

Вот только с ребятами из полусотни надо все-таки посоветоваться, и срочно, иначе потом кто-нибудь высмеет мое прожектерство и будет прав: постулаты чужого мира в этом могут не работать!

…! Вот! Ну что ты меня за бока щиплешь, радость моя Важена! Думаешь, я проспал все на свете?! Что, слишком глубокомысленное лицо было?»

Волчий вой ударил неожиданно. Сначала донеслось протяжное завывание матерого зверя, на низких тонах выкатившееся навстречу появившимся эрзянским всадникам. Шедший первым конь в яблоках вздрогнул, шагнул в сторону, но был остановлен железными удилами, разрывающими в кровь губы. Однако даже боевая выучка не спасла конское самообладание, когда справа от цепочки верховых за кустами зашлась в переливах волчиха и сорвались в перебрех переярки, годовалые молодые волки, не удержавшие высокие ноты.

Серый в яблоках встал на дыбы и засучил ногами по воздуху, а остальные лошади шарахнулись влево, раздвигая камыши в сторону. Однако большинство из них сразу же стали валиться в бочаг, прикрытый сверху ряской и клочковатой травой. Там, в попытках выбраться на неожиданно крутой берег они бесплодно молотили ногами по воде, еще глубже увязая в трясине под тоскливые звуки волчьего пения.

Всадники помочь своим четвероногим собратьям уже не могли. После слитного залпа из самострелов большинство воинов пали наземь и пребывали в беспамятстве либо просто катались по тропинке в попытке спастись из-под ударов копыт прянувших в сторону коней. Тупые болты, выпущенные в упор, не пробивали кожаные доспехи, однако их удар был страшен, вышибая из седел даже самых крепких. На троих оставшихся верхом обрушились веревочные петли, сдергивая их вниз, на землю. Два аркана сбили в воздухе друг друга, и тогда на единственного оставшегося всадника обрушился второй залп, с лихвой компенсируя предыдущие промахи.

Ветлужцы уже не скрывались: петли бросали прицельно, выбежав из-за кустов, прикрытые напарниками со щитами и короткими копьями. Когда кто-то из эрзян пытался подняться, его тут же прижимали сулицами к земле и сноровисто вязали, не обращая внимания ни на крики боли подопечных, ни на бьющихся рядом лошадей.

– Коней успокаивай!

Громкий крик Эгры, схватившего поводья серого в яблоках, словно бы подвел итог короткого боя, но обычно молчаливый десятник и не думал останавливаться, пытаясь снять всеобщее напряжение, не успевшее уйти за время стычки. Завидев, как кто-то потянулся к морде одного из четвероногих, он в сердцах разразился целой речью:

– Только не лезьте перстами своими, куда не нать! Если откусят, то пришью к тому месту, где они лишь подтирать вам задницу смогут! Я ж ныне этот… медик!

Все свободные от рукопашной вои бросились к измученным животным, помогая им выбраться из жидкого месива. Не слыша больше волчьего голоса, лошади успокаивались и даже принимали помощь людей, позволяя им выводить себя на открытое место. Лишь одну из них, сломавшую ногу, сквозь слезы прирезали, избавляя от мучений.

Однако конь рядом с Эгрой имел о происходящем свое мнение. Прижав хвост, он напряженно дернул головой, задирая ее вверх, и угрожающе всхрапнул, раздувая ноздри в сторону десятника. Человек шагнул назад, пытаясь успокоить взбудораженное четвероногое, однако оно и не думало его бояться. Двинувшись боком по узкой тропинке, конь неожиданно нанес удар копытом назад, глухим ударом по железу возвестив окружающих о попадании в цель.

– Ах волчья сыть, рыбья кровь, травяной мешок! Боевой, мать его!.. Стоять!

Одним махом взвившись в седло, Эгра рванул поводья и пришпорил строптивое животное, уводя его вдоль оврага. Конь, к всеобщему удивлению, на этот раз повел себя смирно, но удар его копыта уже вызвал цепную реакцию, приведшую к непредсказуемым последствиям. Двое ветлужцев, удерживающие хозяина серого в яблоках, повалились от такой оплеухи навзничь, и эрзянин, будто ждавший этого исхода, вскочил на ноги, прижимая руку к ребрам и судорожно оглядываясь по сторонам.

Однако он не делал попытки сбежать, понимая, что взметнувшиеся на него самострелы, часть из которых были заряжены боевыми болтами, и направленные почти вплотную сулицы настигнут его гораздо быстрее, чем он скроется за такими манящими и близкими деревьями. Странные одеяния ветлужцев, похожих более на леших, чем на добрых воев, его ничуть не смущали. Воин, сам выглядящий как поднявшийся на задние лапы медведь, явно искал кого-то глазами, но не находил и поэтому стал что-то кричать, размазывая юшку по всклоченной бороде.

– Ну-ка, переведи. – Иван повернулся к Важене и наткнулся на неприязненный взгляд, желающий прожечь его суть до самого донышка. Сверху им было видно все, поэтому он не сомневался, что невеста уловила большинство деталей произошедшего, а вот ее реакция… – Гкхм… Так что орет этот добрый молодец?

– Тебя на бой зовет! А ты отсиживаешься в кустах с красными девками и… – Важена кинула взгляд на руса и едко добавила: – И с новыми дружками!

– О как! Веремуд, раз уж тебя в ближние дружки записали, то пойдем, будешь пересказывать мне речи незнаемые…

Оставив невесту переживать, что ее не взяли в самую гущу событий, Иван стал медленно спускаться со склона, перешагивая торчащие отовсюду ветки. Ему осталось только качать головой на ходу, удивляясь принципиальности будущей жены.

«Такая пошлет… пошлет не только на бой, а куда подальше и не задумается ни на минуту. Ну да ладно, зато выяснили, что отношение местных к своим предводителям еще пока правильное: если ты не в гуще сечи, то уже недостоин. Конечно, все это не совсем верно, но зато резко снижает притягательность власти для бездельников и трусов… Ладно, три минуты на все!»

Перепрыгнув болотце в узком месте, но все равно увязнув по щиколотку в расползшейся под его весом траве, он не спеша направился к эрзянину, мимоходом ткнув стоящего в стороне Пельгу в плечо.

– Раненых вроде нет?

– Разве мордве ребра болтами поломали да потоптали их же… – Пельга не выдержал и чуть ухмыльнулся, – копытами и ногами.

– Добре! Как только инязор стронется с места или обнаружит, что нас в усадьбе нет, разведку назад!

Когда Иван поравнялся с хозяином серого в яблоках, тот уже был спокоен, и даже борода была слегка приглажена. Лишь движения пальцев, словно бы перебирающих рукоять отсутствующего у него ножа, выдавали его волнение. Чего-чего, а обезоруживать противника, мгновенно избавляя его от колюще-режущих предметов, полусотник своих воев заставлял в первую очередь.

– Его зовут Маркуж, сей достойный муж тотчас готов позвенеть с тобой клинками, – с ходу стал переводить речь эрзянина Веремуд и добавил уже от себя: – Знатности его я послух и мыслю, что тебе во благо было бы склониться к его малой просьбице…

– Какой? Дать ему себя зарезать?

– Дать ему принять смерть с оружием в руках, раз уж такова его последняя воля! – заскрипел зубами рус. – Не желает он закончить свою жизнь, словно овца бессловесная!

– Э-э-э… А что, по-твоему, я с ними всеми собираюсь сделать?

– Не взять тебе с них выкуп! Сам ведаешь, что с такой обузой не уйти тебе от инязора, а потому не оставишь ты этих воев за своей спиной живыми! Дай ему хоть топорик малый, хоть ножик с ладонь! Иначе сам потом не дождешься милости Господа нашего…

– Чьей милости? – Иван чуть не проглотил свой язык. – Уж не крещен ли ты? И вы, русы, все такие?

– Лишь мои предки таинство крещения изведали, но зато это было в те времена, егда кияне еще в дикости пребывали!

– Да, чудны дела твои, Господи… – замотал головой Иван, стараясь переварить ошеломившие его новости и одновременно отщелкивая в голове стремительно убегающие от него секунды. Показав в сторону своих воев два выставленных пальца, он продолжил: – И ты, во Христе находясь, фактически склоняешь меня к убийству?!

– Я первым делом рус и лишь затем христианин! Дай ему смерть легкую, вольную! – Судя по тону Веремуда, он ничуть не сомневался, что требует милости, однако ее, по его мнению, обязан был дать каждый честный воин своему противнику. – Сей муж вполне знатен, дабы быть тебе ровней или даже снизойти до твоего рода…

– Нет уж, рус! Я чту его и твои… хм… желания, но судьба распорядилась так, что он шел нас убивать в спину! Да и оружие свое он потерял, даже не обнажив его! – поднял левую бровь Иван, наслаждаясь небольшой заминкой руса при переводе, и тут же вставил новую каверзу: – Кстати, после твоих слов он сразу же начнет плеваться, как ты в свое время, или мужественно примет свою участь?

– Э-э-э… Он говорит, что ты трус, и питает надежду в твоей скорой гибели, хотя сам уже готов к смерти…

– Передай ему, Веремуд, что такие слова мне по сердцу, – хладнокровно кивнул Иван, словно бы и не замечая рывка, который совершил к нему эрзянин.

Тот в порыве гнева почти прорвался к нему через выставленные сулицы, отводя их в сторону руками и не замечая набухшие кровью порезы на своей груди. Лишь чья-то сабля, упертая острием клинка точно ему под подбородок, остановила столь стремительное продвижение.

– А еще передай, – продолжил Иван, – что невместно правой руке ветлужского воеводы убивать своих будущих соратников, а потому…

– Вряд ли он встанет под твои знамена!

– А ты спроси!

– Он скорее поднимется по Великому дереву на небо и попросит Ковпаза, бога луны, отдать тебе ночной глаз во владение! – скривился Веремуд, переводя запальчивые слова эрзянина.

– Ха… А этот ваш Ковпаз имеет мандат на управление ночным глазом, а? Не понимаешь? Луна светит всем, а потому всем и принадлежит, так что пусть не разбрасывается пустыми обещаниями! – Иван кивнул стоящему позади эрзянина Пельге, и на темечко Маркужа опустился обух топора, заботливо завернутый в несколько слоев тряпиц. Рухнувшего эрзянина сразу же перевернули на живот и связали руки за спиной. – О! Как тут и был всю жизнь… В общем, отпускаю я их всех, Веремуд, нешто мне чья-то кровь нужна! Вот только исподнего лишу…

– Раньше они по велению князя тебя искали бы, а теперь сами носом землю рыть будут!.. – оторопело произнес Веремуд, разглядывая, как с остальных пленников снимают одежду и режут ее на узкие полосы. – Что за срам ты над ними чинишь?.. Пошто последние портки с воев снимаешь? Да после этого они у тебя живого кишки выпустят и на раскаленное железо намотают!

– Ну что вы все постоянно мне твердите: вместно, невместно, отсиживался в кустах, смерть от меча! – стал закипать Иван, выставляя на всеобщее обозрение единственный палец, тем самым давая понять, что время истекает. – Какое право вы на это имеете?!

Он порылся у себя в кармане, достал мякиш размокшего кислого хлеба и протянул его гнедой кобыле, уже добрую минуту тыкающейся ему в бок. Та аккуратно его забрала, смешно перекатив губами по протянутой ладони, и довольно фыркнула.

– Вот видишь, даже животина испытывает благодарность, если к ней по-доброму. А от ваших слов одной погибелью разит, даже если вы одну лишь заботу от нас, ветлужцев, видели! Позволил десятнику взять на себя инициативу? Отсиживался! Иди кровь пусти кому-нибудь! А этого и вовсе зарежь! Оставил в живых людей? Они тебя найдут и кишки выпустят!

– Так ты их осрамил пред всем честным миром!

– Как будто они перед этим хотели меня в сахарные уста расцеловать! Скажи еще, что про кражу моей невесты они не знали!

– Может, и ходил слух по десятникам…

– Теперь по бабам эрзянским ходит, это куда надежнее!

– Да и ведали бы, все равно невместно так с воями!

– А вместно так со мной поступать или родом Овтая?! Да я имею право со всех вас самой высшей мерой спросить!

– Так и спросил бы! Я тебе про что вещал все это время?..

– Чужую жизнь легко забрать, – невесело ухмыльнулся Иван, – хотя иная, конечно, особой ценности не представляет: мало ли людей, которые просто еду в навоз перерабатывают. А вот подарить ее заново… Переведи тем, кто при памяти, Веремуд, наказ мой: пусть живут так, чтобы перед богами было не стыдно и перед людьми не зазорно! И про краденную у меня невесту поведай! А портки… что они, в мыльне друг друга голыми не видели? Зато без одежды точно за нами в чащобу не полезут и жизнь свою сохранят!

– Все переведу, но не трожь хотя бы Маркужа! Христом прошу!

Иван взвился в седло, похлопал кобылу по шее и вновь усмехнулся, оглядывая упертого руса.

– Так и быть, оставим мы штаны на этом медведе, лишь бы ты, Веремуд, понял как можно скорее, что добро не остается безнаказанным!.. Все, время! Пельга, отзывай разведку! Сулицы и взятое с бою на лошадей, невесту мою туда же, а потом… ходу, ходу, ходу!

Глава 16

Хотя бы кто-нибудь!

Чернота тяжелого беззвездного неба мягко отпустила свои плотно сцепленные ладони, и в хрупкий мирок под ними пробился робкий, едва заметный свет, окрашивая горизонт на востоке в причудливые серые тона. Чуть слышный плач соловья, уже редко слышимого в это время года, пронесся над неглубокой лощиной и затих где-то в кустах, замерших в раннем сумраке грязными пятнами разводов.

– Светает.

Слева от полусотника раздался надсадный кашель, и приподнявшаяся над землей темная фигура смачно сплюнула в сторону.

– Не спишь?

– Нет. Поверишь ли, как попал в эти места, стал высыпаться, и легкость в теле просто необыкновенная. Весь год чувствую себя так, словно горы свернуть готов. Даже сегодня, а ведь мы вчера слегка переусердствовали, допоздна сидели…

– Бог тебе силы придает, дабы ты замыслы его воплотил в поступках своих и…

– Дела ему до нас нет, богу нашему. Просто кислорода в достатке, и углекислого газа в воздухе почти нет. Народ топливо жжет лишь для себя, вот и лепота вокруг.

– Сам понимаешь, про что вещаешь?

– Ага.

Веремуд поскреб грудь, разгребая усеявший ее жесткий волос, и задумчиво протянул:

– А еще кто-нибудь твои речи разумеет?

– Иногда.

– Тогда вставай, вскоре небо дождем разродится, пора всех уводить отсель…

– Уже.

Жилистая фигура ветлужца приподнялась над землей и сладко потянулась. Через несколько мгновений он уже висел на могучей березовой ветке и поднимал свое тело вверх, каждый раз скрипя тонкими пленками бересты, скользящими под его руками.

После этого полусотник обычно скакал и прыгал, словно в него вселялся черт и заставлял под незримую дуду исполнять свои бесовские пляски. По-крайней мере, так это и выглядело, хотя сам ветлужец называл сие действо растяжкой.

– Будет ерничать! – разозлился Веремуд и вновь сплюнул в кусты. – Отпустил бы ты меня, что ли! Впустую время потратим! Не захотел Прастен с тобой дело иметь, не захотят и другие!

Насколько он помнил, Иван свои попрыгушки проделывал каждое утро, да и его подельники, не занятые в дозорах, исполняли что-то похожее. В другое время Веремуд, конечно, сделал бы вид, что ничего не замечает, или поднял бы полусотника на смех, но сейчас подобные выверты вызывали у него легкое раздражение…

«Эти разудалые вои отказали в помощи тем, к кому они шли все эти долгие дни и ночи! На что они теперь надеются? Что их серебро затмит всем глаза?»

За его спиной что-то зашелестело, и к тлеющему костру выскочил Пельга, усталый, с головы до ног в паутине. Ветлужский десятник будто и не ложился спать после ночных посиделок, а бродил на ощупь по темному лесу, собирая на себя белесые хлопья с запутавшимися в них сосновыми иголками.

– Все, как мы и думали, Иван. Курныж едва уговорил их брать лиходеев живыми, зато оговоренную помощь они выделили беспрекословно.

– Когда?

– Сей же миг!

– Тогда я хватаю фляги с медовухой, и мы с тобой якобы идем опохмеляться, а Эгра…

– О чем вещаешь, вой? – взволновался Веремуд, ища на невозмутимом лице полусотника признаки скрытого умысла. – Кого тут брать, кроме родичей моих?

Тугая веревочная петля захлестнула ему горло и сдавила так, что попытка вздохнуть привела лишь к помутнению рассудка. Жесткая ладонь закрыла рот и потянула назад. Попытки ударить локтем или ногой канули в пустоту, но чуть ослабили хватку накинутого ошейника…

«Жизни лишить надумали, иуды, а ведь это я их вывел из-под удара эрзянского князя!»

В последнем усилии Веремуд схватился пальцами за веревку, нещадно раздирая себе ногтями кожу, и попытался выгадать еще один глоток сладкого воздуха. Пока сознание не померкло, он успел хрипло выдохнуть его остатки:

– …не остается…

– …безнаказанным! – мрачно закончил за него полусотник. – Но надеюсь, ты поймешь когда-нибудь, что добро все равно надо творить, что бы за этим ни последовало.

За несколько дней до описываемых событий

От погони инязора ветлужцы оторвались с кажущейся легкостью. Поскольку лошадей на всех не хватало, то они просто навьючили их поклажей, а сами бежали рядом, не снимая коротких кольчуг. Верхом была только девчонка, а через некоторое время и сам Веремуд. Как ни прискорбно ему было признать, но заданную чужеземными воинами скорость передвижения его стареющий организм выдержать не смог. К середине второго дня погони он полностью выдохся, перед глазами поплыли круги, и в конце концов им был указан не тот поворот.

Полусотник только крякнул, когда вместо широкого холма еле заметная травянистая стежка вывела их в болото, осуждающе покачал головой и скомандовал поворачивать назад. Продираться через сплошной лес с лошадьми не было никакой возможности, четвероногих и так приходилось оберегать от торчащих по краям тропинок острых сучьев и поваленных, покрытых зеленым мхом подгнивших стволов. Не дай бог, оступится на таком, захромает, и тогда придется оставлять животину на потеху диким зверям. Или даже потребуется прирезать, если нога окажется сломана, ведь кость у лошадей при переломе просто расщепляется на множество длинных осколков и срастить их практически невозможно.

А сделать то или другое… Что это означало для рода Веремуда или эрзян, мог сказать тот факт, что коня частенько хоронили, как человека, устраивая ему отдельную могилу.

А он завел всех в тупик! Что люди? Люди выберутся, а вот кони…

Крюк на болото свел их отрыв на нет, хотя они все еще опережали погоню. Отрядив двоих лучников навстречу преследователям, ветлужский полусотник задержался на злополучном повороте, вместе со своим десятником старательно изучая там почву. Точнее, Иван несколько раз пробежался по слежавшейся хвойной подстилке, покрытой клочьями редкой травы, в то время как его соратник внимательно следил, где тот ставит ногу. После короткой задержки они натаскали хвороста и аккуратно разложили его по краю тропинки, сузив ее до невозможности.

В ответ на безмолвный вопрос, застывший в глазах руса, ветлужец только подкинул на ладони железный штырь, ощетинившийся в разные стороны такими же заостренными собратьями.

– Что за рогулька железная? – все-таки решил уточнить Веремуд. – Вроде малого частика[58] против конных али пеших?

– Угу, по-нашему «чеснок». Жалко, что мало взяли. Сейчас высадим его и оставим тут прорастать, дабы погоня не такая резвая была и постоянно себе под ноги глядела…

Однако закончить «огородные работы» ветлужцы не успели, меж лесных деревьев замелькали силуэты головного дозора преследователей. Вскоре на открытое пространство выскочили двое охотников и Маркуж, донельзя разъяренный. Не глядя по сторонам, оттолкнув своих соратников, он с ревом ринулся вперед по тропинке, занося над головой топор.

Кровь застучала в висках руса, и он инстинктивно потянулся к пустому поясу. Ругнувшись, Веремуд сплюнул, выпрямился и устало шагнул за спины своих спутников, почти уткнувшись в круп стоящей там лошади – ему осталось лишь следить за развивающимися событиями и переживать, что опасения полусотника насчет добрых дел начинают сбываться.

Следопыты, почти разлетевшись по кустам от толчков их провожатого, попятились, однако ветлужские лучники, незаметные в своих лохматых одеяниях среди ярких пятен солнечного леса, уже выпустили стрелы в их сторону. Сам Веремуд, чего греха таить, даже зная, где примерно они находятся, увидел лишь итог их работы. Эрзянские охотники упали ничком – один корчился с тростниковой стрелой в голени, второй пытался уползти в кусты, держась за задницу.

«В мякоть, – криво усмехнулся рус. – С этакой жалостью они голов лишатся. Стоит только чуть помедлить, и эрзяне навалятся кучей…»

Наверное, полусотник и сам понимал, что время истекает и на раздавшиеся крики вскоре сбежится вся мордовская рать. Однако сейчас он стоял посередине тропы, расставив в стороны руки, будто встречал дорогого гостя и ему не терпелось сжать его покрепче в своих объятиях. Да, собственно, ему и не оставалось ничего другого – развернуться на узкой тропе было практически невозможно. А уходить в кусты, так Маркуж пошлет вслед весомый гостинец, и такой подарочек явно будет напоминать грозную боевую секиру. Кроме того, Пельга все еще заравнивал следы на повороте, ничуть не обращая внимания на раздающиеся крики и то, что все его действия могли быть замечены подраненными следопытами. С другой стороны, до расспросов ли будет всадникам или пешцам, если они начнут рьяно преследовать убегающего врага?

Между тем эрзянин рывком преодолел разделяющее их расстояние и… дрогнул, столкнувшись взглядом с ветлужцем. Нет, он все-таки попытался обрушить тяжелую секиру ему на голову, да и разбег замедлил лишь на крохотное мгновение, но короткой заминкой полусотник воспользоваться успел. Веремуд заметил, как Иван изменил свою стойку, и если до этого момента он предполагал, что тот бросится Маркужу под ноги, то теперь был уверен, что ветлужец нанесет ему встречный удар.

Так и случилось. Резко прыгнув с места, полусотник поймал эрзянина на замахе и ударил его ногой в нижнюю часть живота. Однако напор разогнавшегося воина был так силен, что, согнувшись от удара в три погибели, эрзянин не отлетел назад, а завалился в сторону и упал лицом в сухостой, наваленный под елками. Самого ветлужца слегка повело, и он тоже не удержал равновесие, опрокинувшись на бок. Хрипя, Маркуж попытался вскочить, одновременно протягивая свою могучую руку за выпавшим из нее топором, однако его настигла боль от удара, и он завалился прямо под ноги Веремуда.

Хрясь! Кулак руса опустился на темечко эрзянина, и тот уже окончательно рухнул навзничь.

– Кхм… прощения прошу!

Веремуд и сам не понял, почему вмешался в драку двоих противников, однако не ударить раскрывшегося перед ним Маркужа просто не мог. Время стремительно утекало из их пальцев, как вода, да и чувство вины за этого медведя и неправильный поворот давало о себе знать. Он подхватил отлетевшую секиру и поторопил медленно поднимающегося на ноги полусотника:

– Не разнеживайся, Иоанн, уходить надобно!

Со стороны эрзян вновь защелкали тетивы, раздалось конское ржание, и ветлужцу пришлось погасить улыбку, которой он с земли искренне оделял своего спутника.

– Пельга, заканчивай! Не будут они тут с лупой ползать! – бросил в сердцах Иван своему соратнику и повернулся к Веремуду: – Уйдем… шагов на пятьдесят, нужно живцами побыть!

Они все-таки успели исчезнуть, ускользнув из-под самого носа нагоняющих их воев. И даже зачем-то увезли с собой Маркужа, перекинув его через седло выделенного для изнемогшего руса коня. Из-за этого Веремуду пришлось бежать, придерживая эрзянина от падения, и он не мог отвлекаться на события, однако, обернувшись в последний момент, все-таки успел увидеть, как на «засеянном» повороте рухнули одна за другой две лошади, перегородив тропу. Время от времени за его спиной щелкала тетива, но никаких криков, знаменующих попадания, он не услышал, да и слова одного из лучников о нехватке тупых беличьих стрел расставили все по своим местам.

Ушли удачно, никого не потеряв. Только второй стрелец на последней версте стал отставать, усеивая тропу каплями крови, и его пришлось взгромоздить на коня вместе с Маркужем. Однако на ближайшей проплешине в тени сумрачного леса их уже ждали лошади, и отряд они все догоняли верхами.

Настигли ушедших дальше воев быстро. Веремуд не успел запаленными губами прошептать «Отче наш», как уже показались щиты ветлужцев, перегородившие поляну перед очередной развилкой. Только там он отдышался и дрожащей рукой указал дальнейший путь, не ведущий, как он надеялся, в очередную трясину.

И хвала Господу, не подвел! Два раза перед ними вставали поднятые каким-то неведомым путем заслоны, и ему пришлось сворачивать на полудень, постепенно выводя отряд на старую Хорысданскую дорогу. Спустя день он додумался, что туда, по здравом размышлении, надо было идти сразу, а дальше уже прорываться заросшими тропами на восход солнца. Однако, поделившись сокровенными мыслями с полусотником, он получил не одобрение, а лишь град вопросов.

Почему заросшими и как давно это произошло? С кем торгует Булгар и зачем он забрался так далеко на запад?

Пришлось объяснять для бестолковых.

Начал Веремуд с того, что только в этом году булгарские купцы вновь смогли двинуть торговые караваны в Башту, прозываемый Киевом, и Дима-Тархан, он же Тмутаракань. Раньше Айюбай, союзник киевских князей, завладев степями Идели и Шира[59], полностью остановил торговлю Булгарии на полуденном и закатном направлении.

У полусотника возникли новые вопросы, и пришлось говорить более пространно, мешая обычные наименования с теми, что использовал ветлужец.

В первую очередь он поведал о том, что в прошлом году саксинская орда Айюбая была разгромлена, а сам он убит (пусть земля ему будет пухом, желательно жестким и колючим). Следом и Мономах прижал своих недругов – кипчаков по правую руку великого Шира, согнав большую часть устрашенных им племен южнее, к Сурожскому морю и в Грузию. Там их с радостью принял царь Давид, сразу бросив бороться против огузов, поэтому в верховьях Дона стало спокойнее. Что за огузы? Сельджукиды, ныне сидят в грузинском стольном городе, но Давид их теснит, теснит…

Почему он называет Айюбая союзником Киева?

Потому что тот ходил в походы вместе с Рюриковичами… Основные силы хана кочевали между Волгой и Доном и потому для князей Башту опасности не представляли, те даже роднились с ним.

Видя все еще недоуменное лицо полусотника, Веремуд не выдержал.

Не бери, мол, в голову, ветлужец, это не наши с тобой заботы! Не так много времени прошло с тех пор, как Булгар брал Муром, полуночные владения Руси на Мосхе[60] и Белоозере, разорял окрестности Суздаля, а семь лет тому назад уже новгородцы посещали Учель, оставляя свои тела на покатых склонах его крепости. Две огромные державы не могут жить мирно, и орды половцев лишь орудия в их руках, как бы сами по себе не были многочисленны и опасны.

В любом случае дорога освободилась, хотя на ней, как и на других торговых путях, все еще пошаливают, что уж тут скрывать. Дикие половцы и кисанцы, что зовутся по-вашему рязанцами, тоже есть хотят. Нет, сам кисанский бек в этом не отмечен. Как говорится, видит око, да зуб неймет, однако при этом не мешает своим подданным на ней развлекаться.

Почему бек? Можешь князем называть… Ну и что, что Рюрикович? Будто князя Башту не зовут эмиром, то есть великим беком? Слишком многое переплелось меж Булгарией и Русью, дабы это имело значение…

Что могут сделать кисанскому князю булгарцы? Да ничего… Разве что возьмут его город приступом, как не раз уже делали, да сместят его на другого, того же рода, но более покладистого! Это вас на окраинах никто не трогает, никому вы не нужны, а здесь жизнь кипит, все меняется… Ну не здесь конкретно, а чуть в стороне от этих земель!

Было бы здорово, если бы две державы объединились и дали отпор всем своим врагам? Старики говорят, что раньше так и было, но теперь их, кроме торговых трактов, ничего более не связывает…

Куда ведет Хорысданский путь? Э-э-э… смеешься? В Хорысдан, то есть, по-вашему, в Путивль, откуда разветвляется на Киев и Сурож. Ближайший постоялый двор? Борын, или иначе Яучы. Где? В верховьях Борын-Инеш, что вы именуете Воронеж-рекой. Липецк? Нет, не слышал…

Откуда я все это ведаю? Так половину своей жизни провел, охраняя в этих местах торговые караваны! Разве что во время бесчинств хана Айюбая пришлось к инязору податься. Где еще был? Кхе…

Веремуд задумался. Жизнь его текла по сию пору просто и… почти бессмысленно. Из нажитого за эти долгие годы в копилку ему шел лишь сын, рожденный от безвременно усопшей полонянки из земли вятичей, да небольшая деревенька с дюжиной смердов и кучей их сопливых детишек.

Родившись младшим в семье, сам он получил от отца лишь острый прямой меч, коня и доброе напутствие в дорогу. Вдоволь поскитавшись по свету с ватагой таких же молодых сорвиголов, Веремуд вернулся на родину и осел на небольшом клочке земли, выкупленном у старшего брата, Прастена. Тот и сам в богатеях не числился, но родная кровь и верный меч рядом помехой ему не был, пусть особо теплых отношений у них и не сложилось. Через два-три года братья уже могли выставить десяток-другой оружных воев для того, чтобы наняться в охрану какого-нибудь купца или продать свои клинки одному из булгарских наместников.

Однако все их походы были скорее данью привычке, чем насущной потребностью. Окрестные земли родили хорошо, полоски чернозема начинались чуть ближе к полуночи и тянулись, постепенно расширяясь, в полуденные степи. Так что на пропитание хватало, а свою дань эрзянский князь брал лишь воинской повинностью, поскольку на что-то другое вольная братия, расположившаяся близ Суры, и не согласилась бы. Однако даже этой малости инязору хватало, чтобы постепенно примучивать окрестные ватажки и подводить их под свою руку.

Кстати, булгарцы называли часть местных жителей мухшанцами и считали потомками угров, иногда смешивая с ними в одну кучу другие племена, живущие в верховьях Суры и в Придонье. Доля правды в этом была, но только доля. По крайней мере, подневольные людишки Веремуда и Прастена, предков которых их род привел с собой из Приднепровья и которые разговаривали на языке русинов, могли вполне сносно общаться с местными насельниками. А уж для общения с дальними соседями всем им приходилось использовать речь эрзи и мокши, хотя смердов это, конечно, касалось в последнюю очередь.

Вообще, вся их территория представляла собой забытый богами клочок суши, поделенный между собой «собачьими» стаями. Русы главенствовали среди их вожаков, но и только. Были тут и садумцы, приплывшие из северных морей, и галиджийцы из Новгорода, невесть как занесенные в эти края жаждой наживы и приключений. Про черемисов, чьи поселения располагались чуть ниже по Суре, и соседскую мордву и говорить не стоило – были во множестве. Все они называли себя боярами, или биями, только вот, по сути, были предводителями обычной вооруженной вольницы, не признававшими никаких законов, кроме силы.

И жили так же. Ссорились, дрались между собой кровавым боем за любую насмешку или просто кривую ухмылку, однако обычно вставали стеной, если речь заходила о внешней угрозе. Понимали, что пустить сюда кого-то могущественного означало потерять все. Разве что эрзянский князь имел на них хоть какое-то влияние, но и оно скорее выражалось лишь в той доле добычи, которой он их оделял после военных стычек с Рюриковичами или их половецкими союзниками. Смердов эти драки не касались, разве что время от времени они меняли своих хозяев, так что в окрестных землях царили мир и спокойствие.

Но ничто хорошее не вечно, пришел черед испытаний для многих, в том числе и для братьев. Полтора десятка лет тому назад их земли, как и многие другие, подверглись нашествию акрид[61]. В том же году воцарилась засуха, а спустя два лета она повторилась. И все бы, быть может, обошлось, но во владения русов пришел мор, и Веремуд потерял почти половину своих смердов.

Выходом из положения могла быть попытка заработать на купцах и восстановить недостаток людей, но проходившая рядом торговая дорога, связывающая Булгар и Киев, оказалась перерезана ордами кипчаков. Купить же на булгарском рынке невольников было просто не на что, тощая мошна к этому времени показала дно как у него, так и у брата. Немного поразмыслив, Прастен с малой дружиной подался в наемники к соседям, в Сувар, а Веремуд с сыном решил попытать счастья среди эрзян, заодно отбыв там свою повинность.

И вот теперь он тут, с ветлужцами, на лесной тропе. Никому особо не нужный на родине, быть может, уже преследуемый эрзянским князем за свои проступки, которые он совершал на его же службе по его же наущению. И куда ему податься, если злые наветы все равно его когда-нибудь настигнут, оборвав такую пустую и никчемную жизнь?

Лес постепенно стал светлее. Березовые рощи все еще перемежались елкой, но постепенно, шаг за шагом, хвойные наряды менялись на лиственные уборы. Густая непролазная чащоба уже нередко разбавлялась крохотными кусками заросших полей, а небольшие поселения в два-три двора уступали место более крупным, обнесенным уже не шаткой изгородью от дикого зверя, а тыном в полтора-два человеческих роста. Даже тропинки стали шире и утоптаннее, а попытки ветлужцев избежать встречи с местным населением – все более частыми и неудачными.

Однако скорость передвижения не изменилась, и ветлужцы все так же бежали, иногда придерживаясь стремян рысящих рядом коней. Двух захромавших лошадей прирезали на мясо, еще на одну пришлось взгромоздить связанного и мрачного Маркужа, отказавшегося идти на своих двоих, однако попытка Веремуда спешиться и передвигаться вместе с остальными привела лишь к пространному замечанию полусотника:

– Если что, тебя первого стрелой ссадят, девчонку не тронут. Как станешь на ежика похож, так и нам сигнал, что проморгали противника…

Вот и пойми после этого, шутит он или нет. Ни сам полусотник, ни его десятники ничем не выделялись из общей массы ветлужских воев, кое-кто из ратников щеголял и более богатой одежкой, так что в этих словах была доля правды. Если начнут лиходеи крепких воев выбивать, то именно Веремуд, грозно восседающий на коне, должен попасть под первый удар. Пришлось смириться и вновь отвечать на вопросы любопытного ветлужца, бежавшего рядом.

– Поведай, рус, когда твои родичи крещение приняли?

– В Новом Риме предки торговали, там и окрестились более двух с половиною веков назад.

– В самом Царьграде жили?

– Нет, в Корсуни род мой в те времена обитал.

– А крестились зачем?

– Единоверцам легче с ромеями дело иметь. Евангелие и Псалтырь по сию пору в семье хранятся, словенским языком писанные.

– Э-э-э… Чертами и резами? – недоуменно произнес полусотник. – Письменности нашей вроде еще не было тогда. Ни глаголицы, святым Кириллом придуманной, ни кириллицы, его учениками созданной… Хотя я, может, и путаю что-то!

– Сам ты… чертами и резами писанный! – обиженно заметил Веремуд, пришпоривая коня и заставляя Ивана бежать быстрее. – Ромейскими буквицами они начертаны, но обычным языком, а как иначе!

– Греческими? Ну да, с кем поведешься… И все остальные русы тоже веры христианской?

– С чего бы? Лишь семья моя сей благодатью отмечена.

– А остальная русь в ваших краях кому поклоняется?

– Всякому разному. Или ты мыслишь, род наш чистоту крови сохранил? Один с ватажкой прибьется, другой, а зовемся все равно так же, потому что русы и воинская доблесть меж собой неразделимы.

– Хм… И мы зовемся ветлужцами, а на самом деле и черемисы, и отяки, и русины.

– Вот-вот, только нам обычно усмирять сброд вокруг себя приходится, а твои тебе в рот смотрят, хоть и мягок ты в словесах своих! Голос не повышал, да ни один из них после захвата усадьбы под подол к девкам не полез и в сундуках шарить не стал. Где нашел таких смиренных?

– Везде достойных отыскать можно.

– А если бы поперек твоего повеления кто поступил, что делал бы? Резал за непослушание?

– Не знаю, но такой человек больше у меня не служил бы и дальше простого воя у воеводы не прыгнул. И они об этом знают! И дело тут даже не в том, что я ценю холодную голову на плечах, особенно в разгар боя и после…

– Имеешь в виду, чтобы разум воин не терял?

– Да. Причина в том, что я ко всем людям отношусь одинаково с уважением…

– И к половцам тем же?

– Хм… нет. Одинаково, пока человек или племя не доказали мне обратное! И то стараюсь выбирать зерна из плевел. Так что если мой воин отнесется к девке как к вещи…

– И что? Это ж баба! Она и создана, дабы мужа ублажать! А уж служка какая-нибудь…

– Нет для меня ни смердов, ни рабов, ни низшего сословия, ни высшего. На этом и другие ветлужцы стоят. И пока моя… хм… полусотня меня уважает, пар свой они на рубке дров спускать будут!

– Сурово ты с ними…

– По Правде Ветлужской! В ней говорится, что звание воинское, как и чин боярский, по наследству не передается, каждый его заслужить может лишь с самых низов. И почести к нему, и богатство, если получится… Однако спрос строгий! С другой стороны, рисковать их головами в чужих распрях тоже никому не позволено! Потом за это можно своей лишиться на воеводском совете! Вот, к примеру, если я захочу просто так пограбить половецкий стан, то, даже если никого не потеряю, более мне дружину в поле не водить…

– Ты погоди со своей дружиной, ты мне про наследуемое ответь, – хмыкнул Веремуд. – Неужто у вас сын боярина бояричем величаться не будет?

– Угу. Даже перед законом нашим боярин сей будет отвечать так же, как и любой другой ветлужец. Да и стоит ему один раз опозориться – начинай опять с самого начала, а то и вовсе запретят служить!

– А какой позор с бабами потешиться? Ладно бы ваши были!

– А вот в этом и заключается суть! Относись к другим так же, как… Да ты слышал наш разговор с инязором! Что повторяться!

– И что, все следуют покону такому?

– Нет, – засмеялся на ходу Иван, однако смех этот прозвучал совсем неестественно и был скорее похож на вымученный кашель изрядно простудившегося человека. – Но, надеюсь, будут когда-нибудь. Может быть… Хотя бы кто-нибудь!

Глава 17

Глухой угол

Солнце пекло немилосердно.

Конец долгого дня выдался тягостным, люди устали, и даже досужие разговоры на время прекратились. Весь переход после короткого дневного отдыха прошел в молчании и сопровождался лишь тяжелым дыханием бегущих людей и топотом лошадей.

Веремуд потряс баклажку с остатками воды и огляделся по сторонам, словно пытаясь по волшебству найти источник живительной влаги. Однако ни ручейка, ни родника поблизости не наблюдалось, и он скупыми глотками утолил жажду, бросив пустой сосуд в седельные сумки и с надеждой окинув взором спускающийся в лощину дозор.

Простые холщовые рубахи ветлужцев, грязные от пыли и разводов пота, перемежались с короткими кольчугами тех из них, кто, как понимал Веремуд, бежал сзади и спереди колонны в охранении. Именно одоспешенные вои в случае опасности должны были принять первый удар. Однако тащить на себе почти пуд доспехов и оружия в таком темпе было тяжело, поэтому при коротких остановках ратники постоянно сменялись. Насколько Веремуд понял, железными рубахами была обеспечена вся рать, и одно это заставляло его глядеть на ветлужцев с нескрываемым изумлением. Эти неполных три десятка воев в открытом бою вполне могли вырезать войско вдвое больше себя, а уж на равных потягаться с целой сотней неодоспешенных ратников.

Даже девицу они облачили в слегка великоватую ей кольчужку. А также водрузили на голову шлем, из-под которого забавным снопом выбивались ее многочисленные косички. Поскольку она была верхом, доспех не был такой уж для нее неодолимой тяготой, хотя иногда и заставлял ежиться от непривычной ноши на плечах. А как только Веремуд объявил, что они пересекают земли мокши, Важена и вовсе повеселела, и ее стройную фигуру можно было заметить в любом конце быстро передвигающегося отряда.

То она сцеплялась с ветлужским мастеровым, споря о лежащей впереди провинции Мардан, родине буртасов, то оттачивала свой змеиный язычок на ком-нибудь из воев, заставляя того рассказывать о своем житье-бытье на Ветлуге. Лишь к полусотнику она почему-то не приближалась, краснея при виде его, да и руса обходила стороной, помня, что он является причиной ее злоключений.

Задумавшись, Веремуд не заметил, как мерный цокот лошадей был прерван неожиданной остановкой. От головы колонны к ним шустро продвигался ратник, вернувшийся из дальнего дозора. Достигнув полусотника и слегка прищурившись на лучи закатного солнца, светившего ему прямо в глаза, он перевел дух и начал пересказывать последние новости:

– Иван, в четверти часа ходьбы отсюда колея наезженная пролегает. Судя по всему, ответвление от тракта в Путивль.

– ?..

– На такой же… э-э-э… дистанции от перекрестка конный отряд, сабель в сорок, одвуконь, с полным обозом.

– Направление?

– Нас еще не миновали, идут с запада, из последних сил, без дальней разведки и почти без головного дозора. Люди потрепаны, есть раненые, но возы не бросают и тащат их чуть ли не на себе.

– Из степи возвращаются… Кто?

– Не распознали. Но во главе сей рати вой такоже… – дозорный равнодушно кивнул на Веремуда, – с чубом!

– Вот как… – удивленно покрутил головой полусотник и зычно скомандовал: – Вздевай брони! Веремуд, со мной! Пельга, сгружай амуницию и веди пятерых конных за нами на подстраховку!

– Резону нет! Помочь не поможем, а людей потеряем всех. Подожди, когда весь отряд подтянется, если уж тебе так невтерпеж…

– Научил тебя на свою голову, Брут! – хмыкнул ветлужский предводитель, признавая свою неправоту, и нехотя добавил: – Но чуйка подсказывает, что встречать их надо как можно раньше, хотя бы на перекрестке, а то попутают нас с кем-нибудь… Так, мне коня! Догоняйте!

Короткая скачка по все расширяющейся тропе вынесла их на небольшую поляну, на краю которой застыли черными руинами обгорелые бревна какого-то сооружения. Веремуд успел уловить, как полусотник обменялся знаками с высунувшимся из-за развалин дозорным, и досадливо поморщился, стараясь не смотреть по сторонам.

Он не раз уже замечал, что если остается с Иваном наедине, то за ним всегда наблюдает хотя бы одна пара глаз, внимательно отслеживая все его движения. Наверняка и сейчас, выставив одного из дозорных почти на всеобщее обозрение, ветлужцы должны были поставить второго куда-нибудь за спину. Учитывая, что обычно в охранение отправлялось около четверти воев, а половина из них находилась в хвосте отряда, впереди должно быть не менее трех человек. Один из них вернулся конным, второй сидит за сгоревшим постоялым двором, а третий… Должен же кто-то следить за дорогой на восходе солнца? Или нет?

Веремуд тяжело вздохнул, соскочил с коня и нехотя пристроился рядом с полусотником. Чрезмерная подозрительность ветлужцев выматывала ему душу. Не то чтобы он желал сбежать или чем-нибудь навредить, но выкинуть что-нибудь вздорное и посмотреть, как этот третий отреагирует, ему очень хотелось. Однако понимал, что портить отношения с этими воями себе дороже – и доверие можно потерять, и жизнь.

Гнедой скакун выметнулся из-за поворота и остановился, взрывая копытами мягкую от нападавших в этом месте хвойных иголок землю. Миг, и всадник вновь рванул поводья, отправляя усталого коня в обратную сторону. С усилием взяв в намет, тот разметал хлопья пены по сухой траве и исчез за ближайшими деревьями.

– Ну вот и гости пожаловали! – печально подвел итоги полусотник, прячась за крупом коня. – Как бы стрелами сразу не угостили от щедрот своих. Прикройся, что ли!

«Это ты здесь гость… – ухмыльнулся про себя Веремуд, узнав умчавшегося воина. – А пришли свои. Пусть не хозяева, но и не чужие этой дороге люди».

Брат выехал первым. Видимо, мельком заглянувший на поляну отрок узнал его в лицо. Вот только безусый молодец не разглядел пустые ножны, поэтому Прастен остановился, его взгляд сразу посуровел и приобрел подозрительную остроту, заставившую выехавший следом десяток безмолвно окружить своего предводителя. Провинившийся отрок, пришпориваемый проступком, подъехал ближе и уставился на обезоруженного руса.

– Опасности нет, пусть подъезжает ближе… – Веремуд незаметно загнул палец на руке, демонстрируя, что свободен в своих поступках.

Прастен соскочил с коня незамедлительно, лишь махнул рукой вперед по дороге, отправив троих воев разведывать окрестности. Подойдя ближе, он молча сграбастал Веремуда в объятия и, отойдя на шаг, выжидательно посмотрел на стоящего перед ним незнакомца.

– Прастен, то правая рука ветлужского воеводы, объявившегося прошлым годом у черемисов. Иоанном звать. Он же на железе сидит вместе с теми эрзянами, что на Выксунке земли держат, верно, ты слышал уже про это. – Веремуд перевел дух, выложив брату почти всю суть разом, и перешел к самому трудному: – Я сам у него в полоняниках, но лишь до той поры, как приведу его на наши земли и сведу с боярами. – Заметив недовольство в глазах брата, Веремуд поспешил заметить: – Я словом своим связан, да и виной… О том чуть позже, не гневайся понапрасну. Воинов у него чуть поменьше, чем у тебя, но в обиду его не дадут.

– И передай своим людям, – перехватил инициативу ветлужский полусотник, – чтобы не бряцали оружием, если заметят что-то подозрительное. Вокруг лишь мои ратники, и более никого на десять верст нет.

Прастен задумчиво кивнул одному из своих воев, который внимательно прислушивался к разговору чуть поодаль, и вновь повернулся к собеседнику:

– Разрешишь с братом наедине слово молвить?

– Конечно, и пусть расскажет тебе, куда и зачем мы путь держим. Все попроще будет объясняться потом.

Рус дернул щекой, но ничего не ответил, лишь потянул Веремуда в сторону, где долго вслушивался в горячий шепот брата. Так же молча он вернулся и словно ни в чем не бывало продолжил беседу с незнакомцем:

– И кто же ты будешь, мил-человек?

– Калика перехожий, – поддержал предложенный тон полусотник. – Только вместо посещения святых мест хожу по земле русской да потчую местный люд богатствами, в ней зарытыми. Кому-то железо предлагаю, другим иное, не менее ценное… Есть время нас выслушать?

Перехватив нетерпеливый кивок Веремуда, Прастен отбросил в сторону словесную шелуху ветлужца, не став к ней придираться, и нехотя согласился:

– Выслушаю, хотя и недосуг мне.

– Что так?

– По следам нашим рать идет немалая, едва оторвались.

– Кто именно?

– Степняки за разоренные станы свои отомстить хотят. Не боишься с ними столкнуться, лясы со мною точа?

– Тебе их вежи зачем понадобились?

Прастен скрипнул зубами, недовольный настырными вопросами чужеземца, но все же выдавил из себя ответ, искоса поглядывая на брата:

– Выдумали, злодеи, селиться около торной дороги, чтобы потом ее терзать своими набегами!

– Кипчаки? – недоуменно переспросил Веремуд. – Что они забыли в этих лесах?

– Не совсем в лесах, но за границу половецкого поля они заступили… – поморщился Прастен. – Да и не приказывал мне никто их об этом спрашивать. Знай гони ворога в спину да бери добро, им нажитое, вот и весь сказ. Вот если бы Анбал Хисам или его отец поручили мне степнякам колыбельную спеть…

– А что, – вмешался полусотник, – с наместниками Сувара и Мардана ты лично беседу имел?

– С дуба рухнул, ветлужец? – не слишком почтительно отреагировал Прастен. – Кто меня до них допустит?

– Хм… со мной это может и выгореть.

– С тобой, – жестко прервал его Веремуд, – мы оба лишимся своих чубов!

– Тебе, судя по всему, – не замедлил усмехнуться Иван, – терять уже нечего! Потерявши голову, по волосам не плачут! А вот братцу твоему, прежде чем принимать решение, нужно меня выслушать!

– Выслушаю, выслушаю, чуть погодя… – Прастен оглянулся на своих воинов и зычно скомандовал: – Становимся на ночлег! Возы в круг! Чужеземцев в лагерь пускать лишь по моему приказу!

– Что так неласково? – вновь усмехнулся ветлужец. – Вдруг да пригодимся чем-нибудь?

– Разве что отбиться от неприятеля, если нужда настанет, – криво улыбнулся Прастен, решивший сразу расставить все по своим местам. – Может, тогда и речи твои слаще меда покажутся…

– Исключено. Я никогда не позволю своим воинам встревать в чужие распри!

– Даже за долю в добыче?

– Это меньше всего прельщает. Жизнью своих воинов я имею право рискнуть только в самых крайних случаях, и звон монет в этот перечень не входит. Вот если ты в ответ поможешь мне укротить эрзянского князя, который за нами следом идет…

– Среди эрзян ныне неспокойно, инязор поссорился с дальними родами, что с ветлужцами дело имеют, – пояснил брату, удивленному таким поворотом дела, Веремуд. – Мыслю, что через год-другой власть в наших краях может и перемениться…

– До той поры это ничего не меняет! – отрезал Прастен, скривившись на подобное предложение.

– Меняет! Говорил уже, что мне более под крылом инязора делать нечего! Либо придется на чужбину подаваться, либо…

– После языкам волю дадим… – отмахнулся старший брат, не желающий обсуждать при чужеземце дела рода.

– Кстати, сколько воинов за вами по пятам идет? – решил сменить тему разговора ветлужец. – Под какими стягами?

– Под полторы сотни, а то и более! – равнодушно бросил Прастен. – А стяги… Видел я один, полотно небесного цвета и на нем какая-то двуглавая птица.

– Хм… что-то знакомое, – не сумел скрыть удивление полусотник. – Это где такие водятся? Около Яучы, что мы Липецком называем?

– Если по-вашему, то на Воронеж-реке и чуть ниже ее устья, на Дону. Мы почти до самых белых гор ходили, ворогов на пути сжигая…

– На пути этих мы точно становиться не будем, – неожиданно блеснули глаза у полусотника, – потому озвучу наше предложение сразу… Как насчет воза серебра за земли около Суры?

– Да ты кто такой?.. – Вновь получив подтверждающий кивок от брата, Прастен замолчал и внимательно вгляделся в чужеземца.

– Насчет воза я, конечно, погорячился, но вес четырех твоих воинов в доспехах сдюжим. Не за один год, но сдюжим.

– Хм… Разберемся, но не в эту ночь! Люди и кони заморены…

– Разрешишь ли тогда сопровождать твою рать, пока не созреешь беседу со мной вести?

– Пусть так!

– Ну тогда под этот разговор я, пожалуй, вскрою свои неприкосновенные запасы: мед хмельной эрзянский и даже спирт… хм… неразбавленный, русский. Хоть и запретил мне воевода это дело, но тут такой случай… Попотчую! От души!

Через несколько дней

Хмурое утро накрыло поляну полностью. Туман окутал разрыв в лесном уделе столь плотным пологом, что за него с трудом проникали звуки и образы внешнего мира. Казалось, воздух можно резать по кусочкам и использовать каждый как пример покоя, отрешенности и сырости. Влага пропитала все складки одежды, выпала на железе росой и даже завладела кострищем, покрыв мокрой пленкой разбросанные в стороны угли.

Лишь конское ржание и силуэты лошадей время от времени разрывали эту непроницаемую пелену, принося с собой шелест редких дождевых капель из глубины леса и легкий запах дыма, в котором едва угадывался аромат пригорелого кислого хлеба. Однако все звуки и запахи бесследно исчезали, едва достигали погасшего костра, вокруг которого расположилась горстка людей. Казалось, именно из этого места расходились незримые круги, накладывающие узы безмолвия на все, к чему они притрагивались.

Пятеро человек сидели, устроившись на толстых поваленных деревьях, исходящих запахом старости и тления. Еще трое лежали связанными, уткнувшись лицами в кусты полыни, чуть скрашивающей ароматом своей горечи чувства пленников. Все упреки ими были уже произнесены, все слова о предательстве выкрикнуты, и лишь бьющиеся в силках их разума мысли раз за разом пытались превратить сомкнутые уста в ощеренные злобой рты. Однако пока они молчали.

Самым странным было то, что среди сидящих находились две девушки и ребенок. Возможно, кто-то из них воином не был, но все трое были в доспехах и своим грозным видом почти не отличались от хмурых мужчин, сосредоточенно вслушивающихся в окружающее пространство.

– Ну, сколь еще ждать?

– Чу! Едет кто-то!

Сухощавый высокий воин поднял палец и дождался момента, когда все услышали сглаживаемый туманом перестук копыт. Вскоре белесую пелену разорвал силуэт всадника и до всех донесся голос вестника:

– Твердята, еще двух поймали, лошадей вот только под ними пришлось подстрелить… Остальные ушли!

– Свободен. И все-таки, Иоанн, отдай ты нам их головами, не пожалеешь!

– Не-а, уговор дороже денег.

– Дороже чего?

– Не суть. Добро свое забирайте, утраты компенсируйте оружием и доспехами…

– Из пустого в порожнее переливаешь, Иоанн! – нахмурился воронежский воевода. – Да еще слова незнаемые по своему обыкновению вставляешь.

– Есть такой грех.

– Они не только селения наши пограбили, но и души безвинные погубили.

– Коли желание есть, могу в круг выпустить тех, кто мщением озабочен. Специально для них найдем, кто более всех разбою и гневу предавался среди разбойных людишек. А если кричат о мести лишь те, кто обогатиться хочет за счет продажи пойманных, так пусть учтут, что виру я сам за этих лиходеев платить буду. С учетом того, о чем мы с вами договорились! А ты знаешь, что если я поймаю кого на жадности, то ни один ветлужец с таким дел больше иметь не будет! Нужны мне эти люди, Твердята, хоть и виновны они по всем статьям! Нужны!

– А вот ты нам… – Ругательство, донесшееся от лежащих пленников, в самом своем начале было прервано размашистым пинком от воронежского воеводы.

– Ты, Веремуд, к ним себя не причисляй, – поморщился Иван на прозвучавшие слова. – Ты отдельной статьей идешь, по моему ведомству. И раз до сих пор не можешь понять, что по-другому я поступить не мог, так лучше помолчи в тряпочку!

– Ты хлеб с родичами моими преломил и вино из одной братины пил!

– Зная, что они душегубы и злодеи! Если бы такие по твоему дому прошлись, что сделал бы?! Кроме того, если бы не я, то остывать бы сейчас твоим родичам вдоль всей дороги! Шутка ли, почти две сотни озлобленных всадников!

Отведя глаза от захлебнувшегося своими противоречивыми чувствами Веремуда, полусотник вздохнул и принялся собирать в кучу события минувшей ночи.

Сложить два и два на его месте не смог бы лишь совсем не обученный счету человек. Если уж над нагоняющей русов ратью взвилось собственноручно придуманное им знамя, то никто иной, кроме воронежцев или ясов, это сделать не мог. А уж сотворил это молодой Росмик или десятник Ждан, который был послан в те края как представитель ветлужцев, было делом десятым. У Ивана не оставалось другого выхода, как отправить к ним гонца, а самому пытаться всеми силами задержать русов на месте. Последнее было наиболее трудным, потому что те находились в здравом уме и совсем не хотели встречаться с идущими где-то за ними мстителями.

На самом деле погоня прошла мимо, уйдя дальше по старой торговой дороге.

Русы пожертвовали наименее ценной частью обоза, дополнительно загрузив телеги подгнившими стволами деревьев и пустив их вдоль тракта с наказом сопровождающим набить более глубокую колею. Сами же сошли с наезженной тропы, осторожно перенеся добычу и повозки на руках. И все равно с таким количеством пленников и рухляди ускользнуть от внимательного взгляда им было бы неимоверно трудно, однако удача улыбнулась им, послав на следующий день ливень стеной, смывший все следы.

Преследователям пришлось довольствоваться частью животных, переломанными возами и сомнительным развлечением освобождать их от гниющего мусора. Впрочем, настигнув этот немудреный груз, они ничего делать не стали и пустились в перебранку, обвиняя друг друга во всех грехах.

Ушли они вслед за подложным обозом далеко, и гонец, в роли которого выступал молодой Курныж, сумел обернуться назад лишь за сутки. На месте стоянки он застал не только воронежцев и ясов, но и половцев. Как недружественные степняки могли оказаться среди войска Твердяты, ему было непонятно, однако сила перед ним предстала внушительная, весьма разношерстная и почти неуправляемая, что не облегчало ему задачи.

Воронежцы и ясы пылали местью и жаждали поквитаться с обидчиками, половцам грезилась добыча. Учитывая, что все заинтересованные стороны единолично претендовали на награбленное русами, их предводители постоянно косились друг на друга, а заодно и на неожиданно появившегося гонца. Дело еще усугублялось тем, что находились они далеко от родных мест и уже не раз натыкались на буртасские разъезды, контролирующие Хорысданскую дорогу. И хотя граница коренных булгарских провинций была поодаль от этих мест, вторжение чужих сил на свои торговые пути Булгар не мог долго оставлять безнаказанным.

Так что Курныжа поначалу даже не хотели слушать, и ему пришлось пригрозить, что его рать и сама справится с русами, если слова ветлужцев будут игнорироваться. И вся добыча тоже будет их, а воронежцы, мол, и дальше будут плутать в этих лесах до скончания веков, поскольку он «вдруг» забыл, где оставил своих приятелей.

На сторону Курныжа встал присутствующий тут же Ждан, недвусмысленно положив ладонь на рукоять меча, и в воздухе ощутимо запахло жареным, однако такая угроза на степную вольницу подействовала. Твердята же, повысив голос, сумел урезонить наиболее горячие головы среди своих воев. В итоге ветлужцам все же разрешили действовать по их плану и даже позволили решать судьбу преследуемой рати, однако выставили одно небольшое условие.

Все награбленное имущество и пленники так или иначе, но должны вернуться ясам и воронежцам, а будущие доспехи с побитых русов должны быть поделены между всеми сторонами переговоров поровну, включая половецких сынов и дочерей степи. Возглавлявшая кипчаков воительница даже снисходительно предложила выкупить у ветлужцев живой товар, если такой останется после стычки. Мол, самим им русов не продать, такой добыче в Булгаре вряд ли обрадуются, а дорогу в ту же Сугдею и Корсунь чужеземцам будет осилить очень трудно.

Собственно, примерно на такой ответ полусотник и надеялся, давая наказ своему гонцу. Неказистые доспехи и чужое имущество ему были не столь уж и нужны, оставалось лишь как-то претворить задуманное пленение русов в жизнь. Рассматривать другие варианты он даже не пытался, воронежцы были какими-никакими, но союзниками. На установление контактов с ними было затрачено много усилий, и уже осенью с их земель взамен поставленного железа должны были пойти хлеб, лошади и овцы. Половцев тоже нельзя было оттолкнуть, от них как раз и зависела поставка скота.

Остаться в стороне не получалось в том числе потому, что часть животных, инструменты и плуги были захвачены русами – небольшой табун лошадей прошел прямо под носом у ветлужцев, а знакомое железо, почти не прикрытое от дождя, валом лежало на их возах. И люди – около пятидесяти человек, связанные цепочкой, – понуро брели по узкой дороге, перебирая босыми истерзанными ногами опавшую хвою, и из последних сил перешагивали узловатые еловые корни. Сей факт Иван вытерпеть уже не мог, как бы ни очерствело за последнее время его сердце.

Все эти проблемы необходимо было решить именно сейчас, после многочисленных обещаний ростовскому князю и нарисовавшегося вследствие этого сложного товарного взаимозачета. А русы… Да, цемент в принципе нужен, еще более важно закрепиться на Суре и пробиться на одну из старых булгарских торговых дорог, которая ведет в Крым и Киев. Но правда, судя по всему, была не на стороне русских воителей, да и как с ними договориться, Иван до сих пор не понимал.

Начатый в первый же день разговор закончился почти ничем. Невнятные посулы ветлужцев выглядели для русов смешными, и они даже не скрывали этого. Пускать к себе непрошеных гостей и давать им возможность изыскания местных земель Прастен не имел никакого желания. А якобы обещанное ими серебро было для него не более ощутимой вещью, чем утренний туман или капельки росы на траве – чуть-чуть тепла солнечных лучей, и от них нет и следа. Возможно, если бы монеты были у него под носом, он и поторговался бы за малый клочок земли, а так…

Свои мысли Прастен не скрывал и стоически игнорировал все доводы Ивана.

«Что толку в драгоценном металле, не чахнуть же над ним? Сегодня он есть, завтра уже потрачен или похищен кем-нибудь более сильным. А вот земля никуда не денется и всегда будет приносить прибыль! Да и добычей Бог его не обделил, так что продавать что-либо ему нет нужды.

И вообще, судя по всему, удача повернулась к нему лицом надолго. Еще весной, воспользовавшись тем, что хозяина соседних с ним территорий очередная свара унесла в могилу, он подвел под свою руку приличный кусок жирных черноземных пашен, и теперь его владения доходили до самой Суры. После того как он прошелся со своими воинами по селам и принял личную присягу кормившихся там ратников, прежде служивших у покойного соседа, его дружина выросла почти в два раза, и теперь он уже мог выступать как грозная сила не только по окрестным меркам. Наемный отряд такого размера благосклонно приняли в Суваре, что и вылилось в последний поход, должный принести ему неплохой запас на черный день.

А пустишь чужеземцев на свои территории, так через год-другой, глядишь, те пообвыкнутся и попытаются откусить еще больше, не говоря уже о том, что это сразу скажется на размере его рати, кормящейся отчасти именно с земли. Поэтому нет смысла продавать пашню, не на что будет собирать воев, и тогда уж точно чужаки или алчные соседи, сильно недовольные его усилением, сомкнут на нем свои безжалостные челюсти».

Тот факт, что с предложенными деньгами он может уйти на покой и обеспечить беззаботной жизнью всех своих родичей до третьего колена включительно, его тоже не трогал. Прастен то ли совсем не верил в наличие такой груды монет у ветлужцев, то ли сомневался в «святости их помыслов», а может, просто был доволен тем, что имеет, – по крайней мере, на предложение заняться торговлей или поставить у себя ремесленный посад он отреагировал плевком под ноги.

А еще обладание таким количеством серебра у него прочно ассоциировалось с воинской силой, которая должна будет это богатство охранять. Нанимать же гораздо бо́льшую дружину, чем была у него ныне, означало спустить на нее все нажитое, а то и поиметь сильную головную боль, чреватую потерей самой головы. Как известно, многочисленная рать не может сидеть без дела, иначе она разлагается и становится опасна для своих хозяев. Кроме того, она должна себя кормить, а где найдешь заработок для могучего войска в полторы-две сотни воев? И что подумают соседи, глядя на такое усиление?

В итоге Иван просто пожал плечам и сказал, что найдет кого-нибудь другого. Вряд ли в такой ситуации он смог бы доказать главе русов, что монеты нужно пускать в оборот, а не копить их в дальней захоронке, предварительно обнеся высоким забором. Ведь подобное использование денег нужно лишь тому, кто ставит перед собой определенные цели, а их-то как раз он у Прастена и не увидел.

Поэтому на следующий день ветлужцы отправились вслед за обозом русов, который сорвался с ночлега еще при свете звезд. Неспешно передвигаясь в несколько сотнях метров от пылящей впереди колонны, Иван неторопливо выпытывал у Веремуда подробности того, что произошло на реке Воронеж.

Отпущенный до утра, тот и не думал никуда исчезать, свято блюдя данное им слово, однако его недовольство то и дело прорывалось через нацепленную маску невозмутимости. Судя по всему, недоумение у него вызывал тот факт, что ветлужцы отказали русам в помощи. По его словам, без скрепления уз чужой или своей кровью Иван ничего не добьется у его родичей, поэтому иногда Веремуд горячился, пытаясь преподнести в выгодном для Прастена свете узнанные им сведения.

Как оказалось, дружина русов провожала купцов в крепость Яучы, последний оплот булгар по пути в Киев, намереваясь там перейти в распоряжение ее воеводы и отдохнуть за крепкими стенами. Однако тот послал их на Шир, чуть ниже устья Борын-Инеша, прослышав, что там без чьего-либо ведома поставило свои шатры какое-то степное племя. Про беловежцев воевода уже знал, но киевский князь был в своем праве, поселив выходцев из Саркела перед границами Черниговского княжества, где когда-то давно уже жили племена словенского языка. А вот ниже по течению, где над водной гладью могучего Шира высились белые горы, была уже ничья земля, и властвовал там лишь закон силы, а точнее иногда заглядывающие туда степняки.

В принципе ему было наплевать, что там делали половцы или их данники, однако месяц назад их занесло слишком близко к верховьям великой реки, где проходила переправа Хорысданской дороги. Более того, дозор заметил не только конных, но и вместительную лодью, с трудом пробирающуюся по речным мелям.

Переправа и дорога дальше крепости обслуживалась только буртасскими разъездами, оборонительные сооружения на самой границе Черниговского княжества ставить было неуместно – это бы моментально закончилось их разорением. Стоящие же на торном пути постоялые станции служить крепкой защитой не могли. При всем при этом сами русские князья не пытались в этих местах обслуживать чужой тракт, первые конные дозоры на нем появлялись на западе лишь после реки Саз-Идель[62], возле города Курска. Земли же возле самой этой реки были почти незаселенными, и мелкие рязанские или черниговские крепостицы вроде Ельца роли почти не играли.

Фактически, как уяснил Иван из речи Веремуда, даже по нынешним временам это был глухой угол на стыке земель Киевской Руси, Булгарии, вятичей, половцев и мордовских племен. О перехваченном купеческом караване или нападении на разъезд можно было узнать только через несколько дней или недель и то, если повезет и кости погибших воинов не растащит лесное зверье. Исходя из всего этого, воевода Яучы (по догадкам полусотника, именно данная крепостица потом должна была стать Липецком) решил действовать на упреждение. Главной его целью было выяснить, где точно расположились степняки и откуда у них лодья. Подошедшие наемники были как нельзя кстати. И погибнут – спрос не велик, и добычу возьмут – поделятся.

Идти Прастен решил правым берегом Шира, пользуясь тем, что леса там были редкие, постепенно переходящие в просторные дубовые рощи и невысокий кустарник. Шли около недели, цепко сторожась человеческого жилья и не позволяя себе отвлекаться даже на малые селения в один-два двора, редко раскиданные по берегам великой реки. Шли, пока не достигли Дивных меловых гор.

Они встали перед ними неожиданно, в том месте, где небольшая река, напоследок вильнув широкой петлей, тихо выбегала на просторы Шира. Лиственные перелески, сопровождавшие их всю дорогу, в этом месте сменились низкорослыми зарослями дикой груши и яблони, поэтому к невысокому берегу пришлось продираться с трудом, но открывшееся перед ними зрелище того стоило.

Белые столпы, подсвеченные солнечными лучами, стояли величественно и красиво. На фоне зеленых холмов они смотрелись причудливой вязью дорог, проложенных кем-то в бескрайней степи, а их вершины, прорезавшие чуть выцветшее голубое небо, казались скалами, уходящими в далекое море.

И лишь черный дым, клочьями взмывающий вверх на фоне открывшейся перед ними картины, указывал на то, что все это плод буйной фантазии. Дым и подсыхающие на берегу стожки высохшей травы говорили о том, что пришло время сенокоса и рядом находятся люди.

Для переправы через приток Шира, преграждающий им путь, не понадобилось даже набивать сеном бычьи шкуры, и вскоре они уже стояли на склоне мелового холма, обозревая окрестности. Невысокий тын, зевая открытыми настежь воротами и догорающим на вышке костром, остался за спиной. Охрана не стала сопротивляться и сбежала еще до того, как они поднялись на высоты. Однако она сделала свое черное дело, и в раскинувшемся в отдалении лагере степняков царила суматоха. Кто-то угонял овец и лошадей, стараясь укрыться в дальней дубраве, кто-то спешно грузил на повозки добро. Однако воинов среди шатров не наблюдалось, и это был добрый знак.

Брали выделанные шкуры, лошадей, железо и пленников, не успевших в поисках убежища пересечь широкое поле, на котором был разбит лагерь. Сопротивления почти не было: пару стариков, обреченно выставивших копья около шатров, зарубили мимоходом, не отвлекаясь от сбора добычи. Немногих ускакавших всадников даже не ловили, время поджимало. Однако и тут им повезло: многочисленные повозки были на ходу, и через несколько часов нагруженная добром колонна уже тронулась в путь, оставляя за собой разграбленный лагерь, битую посуду и тяжелый запах сожженной вместе с шатрами шерсти. Немощных пленников даже не убивали, бросив их на месте и посчитав, что они окажутся дополнительной ношей для вернувшихся воев, да и преследовать их будут не так зло.

К закату они уже стояли на берегу Шира, заставив несколько десятков уведенных невольников набивать сеном бычьи шкуры, в то время как сами потратили последние светлые часы, чтобы скатить с холма тяжелые бревна и сколотить из них плот – повозки надо было как-то переправлять на другую сторону. Прастен посчитал, что широкая река послужит дополнительным препятствием для преследования, а уйти на Яучы можно и вдоль реки Борын-Инеш.

Через несколько дней они уже пробирались вдоль нее, равнодушно игнорируя стоящие там деревеньки. Однако в ответ получили черную неблагодарность в виде ночных обстрелов и снаряженных на дороге ловушек. Появились раненые и озлобление на воронежских людишек, перерастающее в кипящую ярость.

В результате Прастен решил сжигать селения, вставшие на их пути, дотла. Они были покинуты жителями, но это как раз и свидетельствовало не в их пользу. Раз бросили свои дома, значит, виновны, и неважно, что потом из-за этого может возникнуть распря между местными жителями и булгарцами. Он найдет чем оправдаться. Заодно повозки пополнились разной рухлядью, и располневший обоз уже с трудом передвигался по кочкам узких лесных дорог.

Беда пришла под самый конец пути, когда провидчики, посланные во все стороны, заметили следующие за ними конные разъезды. Пришлось поворачивать и пытаться отогнать шакалов от ставшего уже своим добра, однако за теми уже шла более массивная рать, рея над собой голубым стягом с вышитой на нем двухголовой птицей. Дорога на Яучы тоже оказалась перерезанной пешим отрядом, невесть как оказавшимся перед русами. Видимо, вои воспользовались той самой пресловутой лодьей, не найденной ими у степняков.

Заслон удалось обойти, однако очередная узкая лесная колея вела на восток, в сторону от крепости. Прастен скомандовал отход домой.

Глава 18

Сломанный клинок

Иван обвел взглядом вольных и невольных союзников, сидящих вокруг погасшего костра, и тяжело вздохнул, готовясь решать судьбу плененных русов. Решать, исходя из представлений человека, сформировавшегося в конце двадцатого века, не поступаясь ни совестью, ни здравым смыслом. Эти представления допускали широкий диапазон толкования, но однозначно говорили, что люди должны остаться живыми и здоровыми, хотя за подобные поступки спустя девять веков он не задумываясь перестрелял бы их всех.

А вот дальше выбор у него был невелик.

Отпускать эту рать на все четыре стороны было бы для него верхом безрассудства. И «друзья по войне» потеряли бы доверие, и сами русы не простили бы его никогда. Кто он для них сейчас? Так, сторонний человечишка, напрямую причастный к свалившимся на них бедам и несчастьям. Просто враг.

Отдавать же воинов «на съедение» степнякам или воронежцам он был не намерен просто из-за того, что те, по его мнению, не смогли бы правильно распорядиться таким «капиталом».

Оставалось одно – оставить русов себе и сделаться для этой разношерстной компании спасителем и благодетелем. Та еще задача!

Однако окончательное решение этого непростого вопроса еще не сформировалось в его голове, поэтому Иван решил потянуть время, а заодно прояснить сложившуюся ситуацию.

– Росмик, не переведешь ли ты мой вопрос своей сестре? – Получив степенный кивок сидящего рядом мальчишки, Иван прищурил глаза и перевел взор на черноокую красавицу, раскинувшую свои тугие косы по тонким кольчужным звеньям вычурного доспеха. – Что заставило достопочтенную Азу вмешаться в наши дела?

Росмик вновь кивнул и в течение пары минут о чем-то переговаривался с сестрой. Вслушиваясь в слегка шипящие звуки ясской речи собеседника, Иван удивился тому, что не слышит в ней знакомых ноток. Разговаривал он до этого с мальчишкой по душам всего пару раз, но каждый раз замечал в нем неприкрытые эмоции, хлещущие через край. Тот то горделиво надувался от похвальбы, задирая нос выше иных голов, то бил себя в грудь, коря за промахи и неудачи. Яркая, открытая всему миру личность, сующая свой нос во все щели. Сейчас же, вслушиваясь в разгоряченную речь его сестры и полностью лишенный эмоций подростковый голос, он почувствовал, что пропустил слишком много.

– Что случилось, Росмик? Что у тебя случилось?

Мальчишка резко повернул голову и поймал взгляд полусотника, буквально впившись в него глазами. Голос его сорвался, но он произнес то, что Иван и ожидал услышать:

– Отец… Отец погиб.

– Крепись, – только и смог произнести Иван, понимая, что больше сказать ему нечего.

По голове не погладишь, к сердцу не прижмешь… Не поймут. Хоть и мальчишка, но глава рода, резко повзрослевший за короткие недели разлуки. Однако, судя по взгляду, ветлужец тут единственный человек, который может Росмику посочувствовать, и тот это понимает сердцем, побывав на зимних посиделках около костра. Остальные больше требуют, чего-то ожидают, на что-то надеются, и лишь он может подсказать и оценить со стороны.

– Расскажи, все расскажи…

Пересказ был не слишком долгий. Беглую речь мальчишки сменяли степенные слова воронежского воеводы, иногда и Аза, не понимавшая, о чем идет разговор, все же вмешивалась, переспрашивая Росмика, и делилась своими воспоминаниями.

Началось все с того, что под впечатлением ветлужских судов, бороздящих речные просторы, мальчишка загорелся подобными путешествиями и выпросил у Твердяты лодью, оставленную у него на приколе еще Трофимом. С толпой таких же малолетних шалопаев, но в сопровождении конных разъездов ясов, он отправился в верховья Дона, сплачивая команду будущих защитников рода и пытаясь осмотреться в окрестностях новой родины. Отцу такое времяпрепровождение не понравилось, но возражать он не стал, справедливо считая, что тот перебесится и вернется к обыденным земным делам.

Так и получилось. Спустя две недели Росмик уже смотреть не мог на водную гладь, пересчитав все мели в округе и не единожды попросив ратников отца помочь ему стащить лодью на глубокую воду. Сам он уже с тоской смотрел на всадников, однако сначала надо было привести судно обратно, бросить его означало потерять лицо, а это никто ему не простил бы.

Но когда Росмик вернулся, отца он уже не застал. Тот ушел в степь, отозвавшись на зов своей дочери Азы. Как бы ни обидела та его в свое время, но кровные узы просто так не разорвешь. Стоило ей повиниться и попросить помощи у родичей, как отец не мешкая собрался в путь, да еще и воронежского воеводу позвал за собой.

После успешного осеннего похода у Твердяты отбоя не было от желающих сходить за добычей, поэтому рать он мог набрать серьезную, под сотню воев, а то и больше. Однако воронежцам на сборы нужно было время, так что Росмик успел к ним присоединиться.

Твердята в любом случае не мог остаться в стороне. В первую очередь это было из-за того, что дело касалось не только самой воительницы, но и их общей торговли. Придя вслед за ясами к Дивным горам, Аза и Асуп привели скот и потребовали за него железные котлы. Половину отары воронежцы, настропаленные еще Вячеславом, забраковали, велев к осени привести новых, но товар отдали, справедливо рассудив, что прежде новых овец нужно купить, а на это необходимо серебро или, в крайнем случае, железо.

Вот только расторговаться у ясско-половецкого племени не получилось.

Сами вежи остались около Дивных гор, потому что Аза вовремя догадалась, что если она будет торговать, передвигаясь вместе с кочевьем, то вернуться на летние пастбища и соответственно к воронежцам она сможет лишь следующей весной. Поэтому, оставив свой род на Асупа и малолетнего сына, она вместе с полусотней всадников отправилась в путь к ставке своего хана Сырчана, надеясь взять там бо́льшую прибыль, чем где-либо в степи. Радости, что связалась с железом и ветлужцами, у нее не было с самого начала, но деваться было некуда – другого пути поднять свой род она не видела.

Интуиция ей подсказала верно, неприятности возникли в самом начале похода. Какой-то бек, дальний родич главы орды Токсобичей, кочующей чуть выше по Дону, чем хан Сырчан из Шаруканидов, перехватил их на расстоянии двух дневных переходов от Дивных гор и выставил требование подчиниться. Полусотня была обложена втрое большим войском, и даже было сформулировано обвинение – ее род нарушил определенный для каждого коша путь кочевки и теперь должен либо покрыть все неисчислимые издержки бека, либо сама Аза должна выйти за него замуж, что тоже предполагало подвод ее соплеменников под чужую руку. Слабый в степи не выживает, а слухи об их осеннем разгроме уже разнеслись по ближним и дальним вежам.

Что оставалось воительнице? Лишь торговаться о дне свадьбы и надеяться, что посланные ею вестники удачно проскочат балками между неприятельскими дозорами и сумеют донести нижайшую просьбу Азы к своему отцу.

Идти на поклон к Сырчану и жаловаться на Токсобичей было бессмысленно. Возможно, жалоба нашла бы свою цель, внеся разлад между половецкими ордами, но не исключено, что и она лишилась бы благоволения своего хана. Во-первых, Аза действительно вслед за отцом нарушила неписаный закон, проведя свои отары чужими землями и вытоптав там первую сочную траву. А во-вторых… ну кто бы ее сейчас отпустил жаловаться, разжав крепкие «гостеприимные» объятия?

Если учитывать, что иногда свадебные церемонии у половцев разыгрывались так, будто жених отбивает невесту вместе с богатыми подарками и ради этого охрана любой степной красавицы не гнушается дать залп поверх голов своих будущих родичей, то доказательств, что Токсобич принуждает ее к замужеству, она предъявить не могла. Тот всегда мог сослаться на то, что сговор был тайным, а сам он пошел на такой шаг потому, что был одурманен ее статью и красотой.

Кроме того, такое настойчивое предложение с его стороны и не было каким-то тягостным преступлением. Подумаешь, посватался! Ну да, без разрешения чужого хана! Потом всегда можно сказать, что хотел дать ему откупные, а сватовство представить попыткой познакомиться с ней поближе! Сырчан после разгрома, учиненного Мономахом, тоже стал слаб, и Аза прекрасно это понимала.

Прорываться с боем, рискуя навсегда доверить судьбу своего отпрыска чужим людям? Она этого не хотела, поэтому ей оставалось лишь надеяться на снисхождение и помощь отца либо на то, что будущий муж окажется не слишком противным и о будущем ее сына с ним удастся договориться.

Бек оказался низким, толстым и мерзким, как старая болотная жаба, покрытая бородавками, поэтому ей пришлось изворачиваться и хитрить, требуя единоборства жениха с невестой. Сей обряд был частым гостем на половецкой свадьбе, однако Аза требовала исполнить его в точности и подчинить проигравшего победителю.

Может быть, если бы Алак из рода Токсобичей оказался статным красавцем-воином, ей и не удалось бы дотянуть до того момента, когда на горизонте показались ясские воины. Возможно, она смирилась бы со своими неудачами и нашла бы в его лице сильного покровителя. Однако узрев стать бека, она уперлась всеми руками и ногами, и счастье ей улыбнулось. Тому пришлось скрепя сердце принять отца к пиршественному столу, накрытому уже третий день подряд.

Торг возобновился с новой силой и продолжался еще два дня. В степи долгие переговоры не редкость, и Токсобич ничуть не удивлялся этому обстоятельству. Но когда вдали показалось пыльное облако, накрывающее своей тенью чуть пожухлые летние травы, он очень опечалился и стал задавать нелицеприятные вопросы Гераспу, отцу Азы. А тот возьми и скажи, озлобясь, что едет жених ее дочери, настоящий.

Разговор на повышенных тонах велся вне шатра, и собеседники уже различали колонны всадников, двумя клиньями охватывающих стоянку. Рати к этому времени сравнялись, и воронежские силы уже давали ясской воительнице солидный численный перевес.

Однако Алак и не стал встревать в свару со всем ее войском. Просто дал сигнал на отход, а сам вскочил на коня и бросился с охраной прочь. Только вот на выезде из стоящих кругом повозок один из его воинов обернулся и на полном скаку послал стрелу в Азу, вынеся по слову своего хозяина смертный приговор воительнице, столь долго морочившей им всем головы. Герасп успел лишь шагнуть в сторону, прикрыв дочь своим телом.

Выстрелы полетели и вслед, но, увы… самому беку удалось уйти.

Росмик замолчал, и слово взял воронежский воевода, неловко распрямляя свою осанку и одновременно пытаясь пригладить встопорщенные густые усы массивной пятерней.

– Кхе… Вот теперь я и числюсь завидным женишком! Слово-то было вслух, при всех произнесено! – Пыл Твердяты угас так же неожиданно, как и возник. – Потом дошла весть о том, что стоянку ясов разграбили, – с горечью махнул он рукой, – а чуть погодя и по нашим весям прошлись. Вот теперь ты знаешь почти все.

Смешавшись под внимательными взглядами собеседников, Иван делано закашлялся и лишь затем выдал вердикт, в свою очередь немало смутивший окружающих:

– Я, конечно, лезу не в свое дело, но… По отдельности вам не выстоять, а объединиться вы сможете, только если и вправду поженитесь.

– Кхе… – поперхнулся Твердята. – Я жену свою лишь недавно схоронил…

– Сочувствую, воевода, но даже если бы ты был еще женат, то совет тебе тот же дал бы. Не столь еще церковь христианская лютует, чтобы обращать на такие мелочи внимание. Иначе не закрепишься ты в Дивных горах, и изведут там ясов под корень. Теперь у них в степи лютый враг… У кого в верховьях Дона, говоришь, летние пастбища?

– На правой стороне Дона Токсобичи и Отперлюевы ходят, а на левой Ельтукове, – ошеломленно кивнул головой Твердята. – Степь как раз за Дивными столпами начало свое берет.

– Росмик, переведи мои слова о замужестве своей сестре… Только пусть не горячится, силком ее никто не тащит!

Иван встал и вытащил свой нож, медленно подходя к лежащим пленникам. Волнистая зубчатая заточка на одной из режущих кромок чуть расширяющегося к носку лезвия всегда привлекала взгляды воинов. Вот и на этот раз русы завороженно уставились на клинок, вместо того чтобы волноваться о своей судьбе.

Однако насладиться зрелищем полусотник им не дал. Он уже все для себя решил, и теперь ему оставалось воплотить задуманное в жизнь, было это ошибкой или нет. Свистнув стоящей в отдалении охране, он по очереди перерезал веревки всем пленникам.

Воронежцам и их союзникам была нужна крепость, стоящая заслоном между степью и окрестными землепашцами, а значит, им был нужен цемент, который поможет поднять ее стены без сильных трудозатрат, не заботясь о точной подгонке меловых блоков. Да и сам белый камень можно пилить, благо хорошее выксунское железо на подходе. Вдаваться в технические детали или задумываться о том, сумеют ли воронежцы удержать свой форпост на границе степи, Иван не хотел. Если уж бывшие беловежцы не смогут этого сделать, то и никто не сможет. Он увидел цель и шагнул ей навстречу.

Заметив, что Росмик уже перевел его слова Азе, и видя, что пленники еще растирают свои занемевшие конечности, он продолжил уговоры своенравной яски.

– Пусть подумает, ведь не впервой половцам или ясам мешать свою кровь с русской… Да и какой уж такой русской! В каждом втором из вас печенег или торк сидит, так, Твердята?

– Да я выборный воевода! – пробормотал воронежец, не обращая внимания на прозвучавшие слова, и торопливо пояснил, косясь на Росмика, который тем временем о чем-то горячо спорил со своей сестрой: – Вечор есть власть, а днесь уже может не быть! Да и кому я такой старый нужен! И кто из нас над всем будет стоять?

– Разберетесь… по-родственному. А нет, так Правду нашу за основу возьмите, хуже не будет. – Полусотник ухмыльнулся и добавил: – В любом случае стоять над всем будет крепость, с которой мы вам поможем. Белая крепость! – Оставив воронежца в глубокой задумчивости, Иван повернулся к пленникам: – Маркуж, ты! Важена, будь ласка, переведи ему мои речи…

– Ну? – спустя некоторое время отозвался эрзянин, недовольно поднимаясь с земли.

– Свободен. Если обещаешь донести весть о том, что сейчас случится, до инязора и брата моей невесты, то выделим лошадь, пропитание и даже проводим до границ арзамасских земель. Считай, что за этим и тащили тебя с собой… Сможешь сделать так, чтобы мы с эрзянским князем не вцепились друг другу в глотку?

– И что ты собираешься?..

– Буду брать во владение сурские земли Прастена в счет ущерба, нанесенного моим союзникам с Воронеж-реки. – Иван поднял насмешливый взгляд на донельзя изумленных собеседников и добавил: – Им доспехи и возврат добычи, а ветлужцам… Нам самое вкусное, пленников и их владения!

– Ого!.. А справишься ли? – в точности перевела удивление Маркужа Важена, заинтересованно взглянув на полусотника.

– Попробую. Прастен, тебе в любом случае ходу на Суру нет!

– Тогда добей, – недобро ухмыльнулся рус, тоже поднимаясь с колен.

– Не обучен добивать безоружных, хотя приходилось. Хочешь умереть с честью? Дам меч, и пойдем с тобой в круг…

– Что ж, лучше надеяться на Бога, нежели на милость победителя. – Прастен стоял перед ветлужцем несокрушимой скалой и невозмутимо растирал руки, пытаясь восстановить кровообращение. – А если…

– Если меня побьешь, то следующий тебя вызовет, пока не прикончим, уж такова наша правда. Хотя… Давай спросим твоего брата!

Веремуд, так и не определившийся в своем отношении к полусотнику, сделал вид, что не заметил оклика, и продолжал сидеть на земле, не поднимая головы. Иван тем не менее был настойчив:

– Если хочешь дать своему родичу свободу… этак годика через три-четыре, то у тебя есть такая возможность. При любом исходе нашей с ним схватки. Ну… при условии, что он останется жив.

– И что я?..

– Если дашь роту ветлужскому воеводе и поможешь мне закрепиться на Суре, а также сподвигнешь воинов своего брата сделать то же самое, то он пойдет к нам пленником на вышеназванный срок. Как злобу свою утихомирит, так и отпустят его подобру-поздорову. Навоз его там не заставят разгребать, будет работать по специальности…

– Что?

– Боевым холопом будет! Глядишь, и выбьется вновь в люди. – Заметив обмен взглядами между братьями, полусотник с желчью добавил: – Про Суру забудьте, присягнувшие нам вои получат наделы в других местах, да и прочих тоже не обидим: полный кованый доспех получат через год-два, и содержание будет не хуже нынешнего. За твое поместье тебе заплатим сразу, с остальными рассчитаемся чуть погодя.

– Хм… – хмыкнул Веремуд, не надеясь на честный торг, но признавая, что для воинов Прастена такая участь все же лучше, чем смерть или холопство. – На это многие пойдут. Но не все!

– Что ж, пусть попробуют рискнуть! А пока иди к ним, уговаривай, время не терпит! Трое ваших все-таки утекли лесными тропами и коней с собой прихватили. Так что на Суре мы должны быть как можно скорее, иначе соседи к нашему приходу уже приберут к рукам ничейное имущество и нам придется туго! И вот еще что… Пельга! Всех русов тоже к кругу допустить!

– Все через тебя пойдут?

Уловив ехидную улыбку, говорящую о том, что над начальством утонченно издеваются, Иван осуждающе покачал головой и ткнул десятника в плечо.

Иди, мол, не до шуток теперь!

Под место схватки была выделена целая поляна, неровный овал которой одновременно служил перекрестком дорог. У русов оставили связанными руки и посадили на землю, охранники расположились кольцом за ними, а остальным пришлось довольствоваться остатками свободного места. Часть воронежской сотни повисла на деревьях, а некоторые степняки заводили лошадей в придорожные кусты и становились на седла, пытаясь рассмотреть творящееся с такой высоты.

Иван вышел в круг и попытался отвлечься от разгоряченных лиц воинов, сидящих и стоящих вдоль периметра. Однако он вновь и вновь вспоминал те минуты, когда со своими ребятами пытался взять в плен целый лагерь русов. Немыслимое и прежде невозможное деяние. Вот только его цепкая память хранила события на Пьяне, где ордынское войско наголову разбило русское, застигнув его врасплох.

В том будущем русские воеводы забросили оружие и стали охотиться и предаваться забавам, вслед за ними и простые воины решили отдохнуть телом и душой, начав обыкновенную попойку. Что в итоге?

Вот именно.

Поэтому припасенное вино он полностью выставил на стол во вторую ночь, когда русы уверились, что сопровождающие их ветлужцы ничего против них не замышляют, а погоня оторвалась достаточно далеко.

Конечно, на всех бы его спирта не хватило, но тут, как говорится, главное – показать пример, после чего вирус бражничества охватил большую часть лагеря русов, довольных доброй добычей. Однако веселье весельем, но про службу они все-таки не совсем забыли – пленников согнали в центр поставленного кругом обоза, выставили дозоры. Так что схватка могла закончиться любым исходом, однако Курныж привел с собой лучников, и Иван решился.

По итогам боя его вера в русов как воинов была подорвана. Рубаки страшные, смерти не боятся, однако в рати Прастена присутствовали не только они, люди были набраны с бора по сосенке, да и дисциплиной не страдали. В тех же дозорах после того, как их разоружили, были найдены бурдюки с кумысом и медом.

Благодаря этому своей цели Иван добился почти бескровно. Подойдя вплотную к возам, рядом с которыми вповалку ночевали воины Прастена, ветлужцы начали глушить их, как рыбу, толстыми короткими дубинками, выточенными ими, пока они следовали в пыли, поднятой обозом русов. Удары, хрипы, крики разбуженных людей мгновенно взорвали лагерь, но созданный в первые секунды перевес уже переломил ситуацию. Последних семерых человек ветлужцы брали открыто, тренируя свои рукопашные навыки.

Опасно? Да, двое из его ребят все-таки заработали себе приличного размера шрамы на руках и лице, еще один ветлужец валялся сейчас с неприятной раной в ноге. Однако без риска боевого опыта не приобрести, к тому же потери были минимальны – помогли доспехи и филигранная работа трех десятков половецко-ясских лучников, окруживших лагерь. Сами они на фоне кустов были незаметны, а свет раннего утра уже окрасил мир в чуть серые краски, поэтому фигуры неодоспешенных русов, полезших на повозки, были как на ладони.

В результате самыми распространенными у противника были черепно-мозговые травмы и подстреленные конечности. Правда, троих забили до смерти, не рассчитав силу удара, а одному воину стрела попала в горло, и он долго хрипел, куда-то отползая и кропя своей черной кровью блеклую траву поляны.

И все-таки небольшая часть русов, оставленных приглядывать за пленниками, сбежала. Эти воины располагались под повозками и в самые первые минуты штурма их просто не смогли достать, а потом было уже поздно. Воспользовавшись возникшей сумятицей и прикрываясь разбегающимися пленниками, они пошли на прорыв в сторону леса, и пятеро из них успели уйти.

Неудивительно, что и взгляды, которыми полусотника сейчас награждали в круге, были разные. От ненависти и полной растерянности до обожания и хмурого непонимания, уж слишком нестандартными были все его действия и неопределенными их последствия.

Ненависть Ивана не волновала, да и потери не висели на нем тяжким грузом. Он сознавал, что проявить сейчас хоть какие-то чувства означало пойти у них на поводу. Все это потом, а сейчас, как пел Цой, будет как в обычном муравейнике – рассосется так или иначе. Главное, не выделять свою персону из общей массы друзей и врагов, делая поблажки себе любимому.

В этот момент он боялся только одного – возможного непонимания его воинами тех простых решений, на которые ему пришлось пойти, ведь внешне должно было казаться, что все они основаны на голой силе и полной беспринципности.

Что касается последнего, то какие бы хитрости или гнусности в войне он ни проповедовал своим десяткам, это касалось лишь врага, с которым бьешься насмерть. С достойным противником требовалось соблюдать хоть какие-то правила чести, например, выйти с ним на поединок, а не прятаться в кустах, выставляя вместо себя своих бойцов. Не можешь – не лезь в мужские разборки. Иначе можно прийти к такой ситуации, когда кто-то будет росчерком пера отправлять тебя в мясорубку, отсиживаясь в мягком кресле теплого кабинета.

И Прастен был именно таким противником, несмотря на то что жил по законам своего времени – даже пленение и продажа людей этим правилам не противоречила.

Так что с этой стороны Иван себя подстраховал. А вот то, что покончить с ним надо было голой силой, волновало его гораздо больше.

Да, пытаясь отобрать у Прастена его клочок земли, он сослался на нанесенный урон. Да, по-другому решить вопрос было практически невозможно. Только подведение всех русов под свою руку могло как-то оправдать сохранение им жизни и положения в глазах тех же воронежцев и ясов – меркантильные интересы ставились у всех сторон конфликта во главу угла.

Однако такой пример мог сослужить его ребятам плохую службу – захотят потом решать все проблемы подобным способом. А это чревато тем, что к власти придут бараны, привыкшие все делать наскоком, не способные на малейшую интригу и не готовые впитать новые идеи. С такими предводителями ветлужцы неминуемо проиграют.

А еще позицию голой силы было трудно оправдать. Конечно, Прастен фактически был предводителем обычной банды, держащей в страхе окрестности, но, строго говоря, и Рюриковичи начинали с этого, да и сам Иван пытается сейчас встать на его место.

Однако другого выбора полусотник не видел.

Кроме того, силовой выход из ситуации с русами был ему просто симпатичен – построенное ими сообщество не имело возможности долго сопротивляться. Судя по всему, верхушка русов предпочла занять главенствующее положение, не впитывая в себя местную знать. Она не стала растворяться в коренном народе, а самих их было слишком мало, поэтому национальное самосознание на средней Суре практически не проявилось. Впрочем, возможно, местной элиты не было вовсе – булгары тоже не встретили достойного сопротивления, когда несколько веков назад пришли на поволжские земли.

Бывает же так – живет какой-то народ на земле, пашет, сеет, жнет… а его как бы и нет. Все вокруг серое, невзрачное, люди стремятся лишь к тому, чтобы набить свой желудок и украсть репу с общего поля или курицу у соседа. Лишь единицы пытаются что-то исправить, но на них все остальные смотрят как на умалишенных.

Никого не напоминает? Так чего же удивляться, если на такую «территорию» кто-то приходит и наводит свои порядки?

Впрочем, эти слова Иван говорил себе уже многократно, просто на этот раз он оказался на другой стороне, именно тем самым пришедшим «кем-то». И теперь ему надо было довести дело до логического конца. Прастен уже смотрит выжидающе и не может определиться, будет противник на него нападать или нет.

Иван небрежно кивнул, с ухмылкой отдавая должное силе противника, сплюнул кровь и расчехлил свой остро заточенный нож, местным воинам больше напоминающий красиво сработанный засапожник, нежели боевой клинок.

Мечей у них уже не было, они валялись чуть в стороне. Первым же ударом Иван развалил верхнюю треть щита руса, не побоявшись затупить свое оружие о край его окантовки, и тому пришлось проявить должную сноровку, чтобы не попасть под очередной сверкнувший полукруг своего соперника.

После этого Прастен мельком взглянул на завитки узоров клинка полусотника и одобрительно кивнул, непроизвольно тряхнув черным чубом, густой невыбритой прядью выбивающимся из-под шлема со стороны левого уха. Хладнокровие из-за столь сокрушительного удара он не потерял, хотя легкую гримасу недовольства, которую рус проявил по отношению к своему мечу, полусотник все же уловил.

И это Ивану чуть позже помогло. Но только чуть позже, а сразу за этим ему пришлось туго, он с трудом отбивал резкие выпады тяжелого и прочного как камень бойца.

И это было не такое уж и образное сравнение, полусотник чуть не выбыл из строя, вознамерившись проверить, так ли это на самом деле.

Отбросив противника и заблокировав его клинок, он попытался ударить его ногой в живот. Наткнувшись на стальные мышцы, удар почти не покачнул руса, тот же вместо того, чтобы отпугнуть ветлужца краем обломанного щита, просто заехал ему окованным носком сапога в бедро, заранее просчитав все действия противника. Приди пинок чуть удачнее для Прастена, и полусотнику пришлось бы волочить за собой отсушенную ногу все оставшееся время.

Чуть позже Иван получил удар рукоятью меча, нанесенного ему русом в челюсть после того, как тот провернулся по оси и пропустил нацеленный под подол кольчуги клинок мимо себя. Отбив оружие ветлужца вниз, рука Прастена пошла вверх, в лицо полусотника, и после удара – к себе за спину. Только интуиция позволила Ивану сразу вслед за этим пригнуть голову и уклониться от возвратного движения стали, метящей полоснуть незащищенное бармицей горло, после чего он сразу же в перекате прыгнул в сторону. Стоило противнику в тот момент чуть-чуть довернуть руку, и кольчужные кольца, прикрывающие шею, не спасли бы.

Рус был силен, и не ветлужцу с его годовалым опытом было с ним тягаться, как бы он ни старался восполнить сей недостаток все это время.

Дальнейший бой происходил тоже под диктовку Прастена, удар следовал за ударом, прыжок за прыжком, Ивану приходилось изворачиваться как гимнастке, пропуская неожиданные выпады со всех сторон. Рус внезапно сокращал дистанцию и демонстрировал целые серии слитных движений, практически не позволяя нанести встречного удара или даже подумать о таком. Первые же две попытки такого противодействия были Прастеном блокированы, более того, он, казалось, ждал этого и тут же пробовал поразить открывшегося ветлужца.

Ропот в круге нарастал, но Иван только защищался. На его счастье, паника им не овладела, но об атаке он уже не думал, поскольку рисковать не имел права. Мышцы его стали наливаться усталостью, между тем как грузный Прастен порхал по кругу словно бабочка и ничуть не замедлился, да и пот на его лице тоже не выступил.

В частности из-за этого долго держать дистанцию для Ивана не имело смысла – рус не выдыхался. Тем не менее полусотник ясно понимал, что если все время проводить в обороне, то опытный противник тебя рано или поздно достанет. И он решился.

Подпрыгнув на месте, когда очередной удар прошелся понизу, он не стал разрывать дистанцию, как обычно, опасаясь получить кромкой щита по лицу или пострадать от иной хитрости руса. Заранее отведя руку в сторону, он махнул мечом по дуге вбок и со всей своей силы опустил его навстречу выходящему из-под его ног клинку Прастена. Тонкий звон возвестил всех о том, что лезвие нашло свою цель, и Иван надеялся, что его оружие выдержало.

Так оно и оказалось, хотя меч руса, может быть, и был крепче. Но крепче не значит лучше. Дол харалужного клинка полусотника покрывал мелкий узор из соприкасающихся полукругов, отдаленно напоминая цветок с черными лепестками. Узорчатый металл явно ковался из длинных проволок, изготовленных из разных сортов железа, и уже после на него наваривалась закаленная стальная кромка. На мече же руса узор был не так ярко выражен и гораздо крупнее, однако был ли он изготовлен целиком из литой стали или сварен из полос стали и железа, Иван разглядеть не мог, да и специалистом, надо признать, был аховым. Ему оставалось полагаться лишь на недовольство Прастена, когда тот косо взглянул на свое оружие. И такое отношение к происходящему Ивана не подвело.

Попав на выходящий плашмя из-под ног полусотника меч, острие его харалуга прорубило встречным ударом клинок руса чуть выше его середины. В итоге оружие Прастена не выдержало и переломилось, обнажив хрупкий голубой излом на срезе. Была бы могучая длань руса чуть менее крепкой или кузнец не перекалил конец клинка, может быть, оружие вылетело бы из рук Прастена или сталь просто получила бы весомую зарубку. Но случилось то, что случилось.

Пожав плечами, рус отбросил остатки клинка и щита, демонстрируя, что на все Божья воля и с коротким обрезком меча он с полусотником не справится. Гарда скользнула по железному умбону и остановилась, своим скрежетом нарушив установившуюся тишину на поляне и возвестив об окончании поединка. Однако вслед за бренными остатками снаряжения руса на землю упали меч и щит ветлужца. Иван слишком хорошо понимал, что разговорчики за спиной не утихнут, поэтому ему нужна была чистая победа. Слитный рев со всех сторон оглушил обоих противников – народ требовал зрелища, и лишь после этого следовало озаботиться наличием для него хлеба и вина. Полусотник сплюнул кровью и потащил нож…

С ним он ощущал себя более уверенно. Нет, ни о каком боевом самбо тут речь не шла. В свое время один армянин в училище на деле показал ему, что при наличии дистанции все его наработанные приемы и захваты не смогут ничего сделать против скользящей техники работы с ножом. Противник не успеет и глазом моргнуть, как уже останется без рук или с глубокими порезами на физиономии. Мгновенный удар, отводящий протянутую кисть противника, и секущее движение по его лицу или конечности. И дай бог, если руки будут просто истекать кровью, а не останутся безжизненно висеть навсегда.

Сейчас дело осложнялось тем, что оба воина были в доспехах, открытыми были лишь головы, кисти рук и ноги. Ноговицы полусотник снял еще перед мечным боем, чтобы оказаться в равном положении с русом. Шлем же, пояс и кольчужные перчатки сразу после него, так же поступил и Прастен.

Тем не менее наличие доспеха не заставило Ивана отказаться от раз и навсегда привитой техники. При этом, не зная, что собой представляет противник, он решил закончить все быстро.

Встал в привычную стойку и выставил лезвие чуть вперед, вот только не прямым, а обратным хватом, когда острие смотрит вниз от мизинца. Его небольшой клинок даже не смотрелся на фоне массивного боевого ножа Прастена, но это в глазах окружающих воев играло лишь на него.

Как только рус вышел на дистанцию трех-четырех шагов и стремительно сблизился, стремясь пырнуть его в бедро, полусотник даже не попытался отойти, а хлестким ударом левой руки сбил нож противника и, чуть прогнувшись вперед, полоснул Прастена по лбу.

Выступившая кровь потекла по бровям, но рус, казалось, ничего не заметил, кроме ожегшей его боли, и попытался ударить его еще раз, видя перед собой лишь открывшегося врага.

Тут Иван его и поймал окончательно, уверившись, что тому противопоставить нечего. Очередным тычком свободной ладони поправил в сторону лезвие противника, мгновенным движением обернул вокруг его запястья нож и надавил им, помогая себе левой рукой и выворачивая ею кисть противника. Действие столь же неуловимое, сколь быстротечное, а попавший под него уже беззащитен как младенец, он запрокидывается назад, и оружие из его руки можно просто вынимать. Как бы ни был Прастен силен, как бы ни бугрились мускулы на его предплечье, но закон рычага еще никто не отменял. Рухнул рус почти на том месте, где были сложены щиты, разметав их в стороны своим массивным телом.

Уже на земле, держа противника на болевом приеме, Иван приставил острый нож к бритой голове руса и провел им над левым ухом, срезая там чернеющий клок волос. Прастен дернулся и попытался что-то сделать свободной рукой, из-за чего полусотник коротко вскрикнул и заскрежетал зубами, однако это было все, на что рус был способен. В его теле что-то хрустнуло, отправляя в короткое небытие, и Иван закончил свое действие, сбривая вместе с чубом куски кожи.

Поднявшись на ноги, полусотник вскинул над собой клок волос и хрипло обратился к воям Прастена, с ужасом смотрящих на опозоренного руса, фактически потерявшего в этот момент не чуб, а право распоряжаться своей судьбой:

– Кто желает дать присягу ветлужскому воеводе, может сделать это здесь и сейчас. Другого раза не будет!

Охрана по очереди развязывала пленников. Те поднимались с колен, приближались к полусотнику, брали в руки лежавший тут же меч и что-то говорили ему, склоняя свои головы. Пятеро объяснялись на черемисском языке, и стоящий рядом с полусотником Пельга кивал, свидетельствуя о правильности произнесения клятвы. Остальные с грехом пополам, но говорили на словенском или эрзянском наречии, и Важена сама могла понять смиренные слова о «вечной верности». Часть воинов предпочли разделить с Прастеном его судьбу. Однако их было меньше десяти.

Эгра стоял сзади, присматривая за нареченной невестой, и саркастически шептал ей в ухо:

– По сути, брать к себе надобно тех, кто верен своему воеводе остался, а не этих… Ничего, разметаем по селам и весям, их сыновья уже будут нашими, без экивоков!

– Без чего?

– Без этого… – Эгра помялся, придумывая значение услышанному где-то слову, и выдал: – Без баловства, значит!

– А что это женишок мой такой бледный? Гневается?

– Ну… тяжело ему пришлось, умаялся.

– А если бы побили его? Что делать стали бы?

– Его?! Да ни за что!

– А если бы?

– Резня началась бы, за него мы никого не пощадим!

Важена недоуменно обернулась и задала вопрос, который вертелся у нее на языке уже с пару недель:

– Да кто он вам, что вы за него горой?!

– Он? – Эгра не задумался ни на секунду. – Брат по крови.

– Всем?

– Всем, кто здесь. А еще он тот, кто спас наши семьи, тот, кто заботится о нас всех словно отец родной, тот, кто…

– Поняла, поняла…

Важена прервала его несколько зло, стараясь показать, как раздражает ее жених. После того как рука полусотника опустилась ей на грудь и она почувствовала, что тело заволокло какими-то неведомыми прежде ощущениями, расплывающимися по нему жаром и негой, девушка старалась довести себя до исступления, но не признаться в том, что этот человек ее чем-то привлекает.

– Вы на него молитесь, как он на своего Христа! Веру не сменили ли?

– Не шути с этим, – прибавилось холода в голосе Эгры. – Мы своим богам почет воздаем. И Иоанн ни словом, ни делом поклоняться кресту нас не заставлял, как и себя почитать не требовал. Он заботится о нас, иногда забывая о себе! За это и ценим!.. Все, пора!

Повинуясь знаку полусотника, к нему приблизились те, кто совсем недавно сидел с ним около костра, ближайшие подручные и Веремуд. Остальные вои стали расходиться с поляны, уводя пленных и следя за новыми соратниками, оставшимися без оружия, но все еще опасными. Короткие злые команды распределяли людей по стоянкам. И половцы, и ясы, и воронежцы с ветлужцами планировали разбивать лагеря отдельно, несмотря на то что были союзниками. Время встать под одну руку для них еще не наступило.

– Пельга, бери всех доступных тебе людей, а также присягнувших русов и иди наводить порядок на Суру, – облизал сухие губы полусотник, торопясь с отдачей распоряжения. – С собой возьмешь пару подвод и продовольствие, коли Твердята в этой малости тебе не откажет…

– Не торопись, Иоанн, – перебил его довольный воронежский воевода. – Такую победу надо отметить!

– Да, чуть позже, – не стал возражать ему ветлужец, но тут же вновь перешел к делу: – Твердята, не дашь ли еще десятка полтора воинов? Мои, боюсь, не справятся…

– Ну…

– Цену сам потом назовешь, договорились? Ну и ладно. Эгра!

– Тут я.

– Тебе тоже трудное… Отберешь несколько человек и разными путями пошлешь их к Овтаю, надо составить от нашего общего имени послание эрзянскому князю. Может, и Маркуж тебе согласится помочь, я его тоже в ту сторону с весточкой к инязору отправляю. Смысл предложения в том, чтобы тот не вмешивался в сурские дела и тогда получит немалую дань серебром. Сам все предварительно напишешь и договоришься с Пельгой, кто пойдет и как! Еще Овтаю передашь, что нужны люди на лодью, что мы оставили напротив Мурома. С ними пойдешь домой и приведешь на Суру всех, кого сможет отдать воевода! И еще плотников – пусть ставят острог к зиме на том месте, которое подберет Пельга вместе с Емельяном. Помни, от твоей быстроты зависят их жизни! И…

– Что, Иоанн?

– Коли будет желание, то острог назовите Вельдемановским, так мое село называлось прежде.

– Сделаем, не сомневайся!

– Твердята… Христом-Богом молю, возьми к себе или к ясам Прастена и его людей. Следи за ними внимательно и используй с делом! Ратники они добрые, а зло свое отработают воинскими тяготами, лишь ключик к ним нужный подбери… Помни, пока Прастен жив и здоров, я могу надеяться на помощь его брата!

Полусотник внимательно поглядел на Веремуда, стоявшего рядом, и тот невольно кивнул, сглотнув набежавший ком в горле.

– И еще раз попрошу, подумай о союзе с Азой. – Иван перевел взгляд на черноокую красавицу, которая застыла чуть в отдалении, положив руку на плечо своего брата. – А не то Росмика она подомнет, и останешься ты один на один со степью!

– Хм! – неуверенно огладил бороду Твердята, оглядываясь в ту же сторону. – Отчего бы не подумать… Да ты погоди до вечера, обо всем потолкуем!

– Если пойдешь на такое, – полусотник часто задышал и вытер пот, выступивший на лбу, – то, повторюсь, поможем поставить в Дивногорье крепость! Камень там есть, а будет еще скрепляющий раствор, говорю о том открыто и прямо! За ним в земли русов и идем! Кроме того, дорога меж нами спрямится, лишь бы с булгарами нам договориться о том.

– Иоанн! – Сердце у Важены неожиданно дрогнуло, и она поняла, о чем говорил ей Эгра.

«Заботится обо всех, а на себя сил не хватает…»

Подойдя вплотную к жениху, она попыталась заглянуть ему в глаза, сразу утонув в их сером омуте.

– Да что с тобой?! Кто-нибудь, принесите воды!

– Оставьте нас с ней! Прошу всех отойти, кроме десятников своих… – Дождавшись, когда по его просьбе все озадаченно отодвинулись шагов на двадцать, Иван перешел на шепот и стал торопливо перечислять все выгоды союза их народов. Сбившись, он неожиданно забыл, о чем говорил, и поманил пальцем Пельгу и Эгру. – Раз не люб я тебе, то заведи себе ребенка от того, кто тебе по нраву, а десятники мои поклянутся, что это мое дитя и я был с тобой! А также воспитают его как моего сына или… или дочь!

– О чем ты?! Люб не люб! Раз тебе обещана, то только твоей и буду! Буду! Слышишь?!

Она в ярости отступила назад и застыла, заметив, как Пельга бросился к ногам полусотника. На мгновение засунув пальцы за голенище его сапога, десятник вскинул их и стал неверяще рассматривать маслянистую жидкость, стекающую с его ладони. В глазах у Важены поплыло, и она вскинула руки к вискам, пытаясь сфокусировать взгляд и осознать, что так потрясло воина. Однако ее разум отказывался постигнуть увиденное, и лишь ладони сами собой скатились вниз по лицу и прижали к губам просящийся с них вскрик.

– О чем я?.. – покачнулся ее жених. – Да ни о чем, просто устал… надо бы чуток отдохнуть, полежать…

Иван коротко вздохнул и повалился лицом вниз, широко открытыми глазами встречая летящую ему навстречу сухую, прибитую к земле траву. Неопоясанная кольчуга задралась и явила окружающим торчащий в боку полусотника обломок клинка, по долу которого густыми каплями стекала на землю густая, ярко-красная кровь.

– Что нового?

Тимка присел на бревнышко рядом с Вовкой, осторожно поставил посуду на землю и поерзал, устраиваясь удобнее. Конец лета выдался холодным, и оба нахохлились, будто воробьи на жердочке, пытаясь плотнее запахнуться в овчинные душегрейки. На свой вопрос ответа он не ожидал, виделись они третьего дня, и вряд ли в Болотном могло за это время произойти что-то новое.

– Да ничего… Что-то по поводу дяди Вани есть?

– Откуда? – Тимка вытащил из-за голенища ложку, пожал плечами, но неожиданно встрепенулся: – Разве что воевода в очередной раз на Эгру собачиться стал на дружинном дворе…

– Что так?

– Да Трофим Игнатьич Иванову полусотню хочет раздербанить к следующей весне.

– Разве можно? – вскинулся Вовка.

– Нужно! – кивнул Тимка, с шумом отхлебывая обжигающую рот похлебку. – Он многих из них десятниками собирается ставить в другие подразделения, а самого Эгру и Пельгу хочет назначить полусотниками и заставляет уже сейчас искать себе людей по сурским землям и низовым черемисам.

– Значит, Лаймыр совсем под нас идет?

– Если отобьемся от булгарцев, то да, тогда и кугуз не страшен будет. – Тимка вновь дернул плечами и продолжил: – А если нет…

– На нет и суда нет! За ним многие рода стоят, он рисковать не может. А чего наши ругались-то?

– Да воевода Эгру дядей Ваней попрекнул, неужто Трофима Игнатьича не знаешь? Места себе не находит, сам на Суру рвется.

– А тот?

– А тот сунул ему в руки кнут, скинул нательную рубашку и к столбу повел!

– И что? Всыпал? Воеводе?!

– Тьфу на тебя! Ты словно на небе, среди ангелов живешь! Как воеводе можно всыпать?! Себя оприходовать просил, чтобы тот злость свою выместил!

– И что Трофим Игнатьич?

– Что, что… Плюнул, бросил кнут и в избу пошел. Эгра потом желающих еще четверть часа выкликал! Говорил, что сам бы себя исполосовал, да не получается…

– Так он же приказ выполнял!

– И как выполнял! И инязора прошел, и людей у Овтая вырвал зубами! А потом еще до нас с этими неучами на лодье добраться надо было и рать на Суру привести! Вот только сейчас он считает, что Иван на него надавил, когда очнулся!

– И что? – недоуменно переспросил Вовка. – Приказ, он и есть приказ, хоть дави, хоть на бубне играй!

– Раз полусотник короткое время без памяти был, то командование переходило к нему или Пельге!

– Ну?

– Ну и надо было, мол, все решить с ним за то время, что он в отключке пробыл! А они лечить кинулись! Почти тридцать человек полусотни няньками вокруг бегали!

– Забавно, – невесело улыбнулся Вовка, – тридцать человек полусотни…

– Ну так два десятка уже его школу прошли, – пояснил Тимка в ответ и махнул рукой, осознавая, что это был не вопрос. – В любом случае воеводский совет подтвердил, что дядя Ваня поступил правильно, иначе землю русов под свою руку было не подвести. И к нам надо было успеть за помощью и к ним – покон свой установить. Сбежавшие уже дрекольем да топорами округу вооружали. Хорошо, что вояки из крестьян да дворовых почти никакие, однако соседи тоже воев послали, пытаясь лапу на эти земли наложить.

– Я слышал, что среди давших присягу русов тоже бунт был?

– Угу, часть к местным перекинулась, наплевав на все слова свои, лояльными нам только полтора десятка и осталось.

– И что, теперь в сурских лесах партизаны водятся?

– Какое там! Кого не побили, сбежали подальше… А после того, как Пельга Правду Ветлужскую зачитал да всех людишек вольными объявил и велел землю себе забирать, так и дреколье по избам да сеновалам само собой разошлось… Пока разошлось. Пока слово наше с делом не расходится.

– И все-таки воеводский совет по уму рассуждал, – вздохнул Вовка. – А если по сердцу судить? Бог с ней, с Сурой, полусотника надо было спасать!

– По сердцу дядя Ваня на своих воев так рявкал, что рана открылась и им поневоле пришлось его в лесу оставить! Хорошо еще, что двоих дружинных во главе с Курныжем ему навязали да невеста изъявила желание за ним приглядывать!

– Мало навязали, не уберегли! А что же воро…

– А у воронежцев новая напасть на границе случилась – как угорелые с союзничками умчались! Даже из обещанных пятнадцати человек всего семь оставили…

– Н-да, значит, не могли… Эх, все бы ничего, если бы дядю Ваню нашли, – горестно покачал головой Вовка и встрепенулся. – Может, Пельга перепутал что или Курныж какое-то не шибко близкое селение нашел и Михалыч там теперь отлеживается? Все-таки почти месяц прошел, мог далеко отойти!

– Может… – отвернулся в сторону Тимка, осознавая, что о найденных на месте временной стоянки полусотника разбросанных вещах и многочисленных следах крови другу лучше пока не говорить. – Найдутся!

– А черемисы на Суру ушли ли? – не успокоился Вовка.

– Те вои, что Кий послал? Ушли, добровольцев за такие деньжищи от него полные две лодьи, да еще низовые черемисы своих людишек добавили. Ялтай говорит, что его дядька теперь с потрохами наш, замазан по самые уши!

– Так и сказал?

– Ну не так… – чуть улыбнулся Тимка, вспоминая восторженные пляски своего черемисского дружка, – но приблизительно. Дело сугубо меркантильное, для сотника весьма выгодное, а без нашей помощи не сладишь.

– Еще неизвестно насколько выгодное!

– Совет прикинул, что только мы одни за пять лет все расходы отобьем, а есть еще Булгар, где камень в особом почете!

– Похоже… Кий деньгами или людьми вложился?

– И тем и другим за долю малую. Ну это для нас малую, а ему хватило! Рискует он, конечно, как и мы сами, но за это такие льготы и получил.

– И наемникам дали?

– Нет, тем лишь оговоренную часть, его монеты на то и пошли. Строго говоря, серебро жалко было на сторону отдавать, но к нам в руки оно все равно не попало. А оголять границы и посылать своих воев… очень уж не хотелось.

– Значит, в спину он нам не ударит зимой…

– Говорят, что Лаймыр с ним имел задушевный разговор и кугузу теперь в случае чего придется иметь дело не только со своим сотником, но и со всеми низовыми родами.

– Ладно, увидим, чем дело сладится! – Вовка задумался и добавил: – Слушай, говорят, что катамаран как-то приспособили для перевозок на Суру?

– Приспособили, только досок настелили, чтобы грузы да коней перевозить. Ишей все ругался, что дядя Ваня чего-то напутал и никакой скорости он на нем не получил. Ну… ругался, пока про него самого не узнал.

– Угу. Я вот тут подумал, что можно на него камнемет поставить…

– По́рок? А выдержит ли судно? Оно ведь не очень большое, да и запас камней весит немало!

– Не знаю…

Мальчишки замолчали, уставившись на груды земли, выложенной неряшливым бруствером рядом с проходящей мимо траншеей. Несмотря на обед, в воздухе привычно носился запах торфяного дыма, слышался перестук молотков на крыше здания школы, ремонтирующейся к зиме, и кузнечный звон, эхом отражающийся от окружающего мастерские леса.

В руках у каждого было по глубокой миске со стерляжьей ухой, отдельно на плошке лежала вареная репа, небольшие куски зайчатины и половина краюхи теплого, чуть кисловатого ржаного хлеба. Что-что, а кормежка в мастерских была плотная, хотя разносолов и не наблюдалось – гостям на воеводский стол иногда выкатывались даже соленые лимоны и грецкие орехи. Правда, от репы обоих воротило, но приходилось есть то, что было посажено и что выросло, картошка должна была вновь уйти на семена.

Покосившись на опостылевший овощ, Тимка отложил тарелку в сторону и поворошил ногой осыпавшиеся из кучи куски глины.

– А чего это вы здесь копаете? Не окопы ли?

– Новые мастерские будем закладывать! Большие, со станками на фундаментах, и склады рядом. Здания кирпичные, чтобы от пожара защититься, стены двойные – будут скреплены меж собой перемычками и засыпаны опилками. Печи, само собой, тоже будут!

– Ишь ты! Говорят, что каменных зданий на сотни верст вокруг нет, вплоть до Суздаля и Булгара! – прищелкнул языком Тимка и с сомнением произнес: – А в землю дуб будете класть или кирпич?

– Какое там, бетон. Перемычки так и вовсе армированные будут.

– Э-э-э… Цемент же в лучшем случае в следующем году появится!

– А бетон уже есть, – скривился Вовка. – Представляешь, мои оболтусы уронили с пригорка бочку с поташем и смолчали… Мы ведь шлаками выработанное болото засыпаем, чтобы площадь под мастерские расширить, а тут Фрося подходит и говорит, что осенью надо бы дать общине отходы из кислородного конвертера… Ну в качестве фосфорных удобрений, твой батя об этом всем говорил! Сказала, ясно, по-другому, так что я еле ее понял, но смысл все-таки уяснил…

– С чего бы эти сони зашевелились?

– У баб переяславских какая-то борьба с сахарной свеклой намечается, а с вызреванием что-то не то, да и листья у многих выросли какие-то зелено-коричневые. Вот они и отправились ко мне за передельным шлаком. Я ребятам сказал готовить мельницу к помолу, а сам пошел на край болота – искать, где мы его ссыпали… Нашел, на самом краю, где бочка разбилась, только там оказался не томасшлак, а самый настоящий камень! И чем дольше стоит в сырости, тем крепче становится!

– Иди ты!

– Угу. Начали разбираться, так твой отец написал, что есть такие шлакощелочные бетоны, вот, скорее всего, это они и есть.

Тимка недоверчиво покачал головой, поежился и сказал куда-то в сторону:

– Знаешь, Вовка, а я уезжаю завтра на Выксунку, буду там школой заведовать, ну… воинской подготовкой для самых сопливых вместе с Прошкой. Мстиша с Юркой к воронежцам уезжают, а Андрейка сопровождает воеводу на Суру.

– И Андрейку к делу ставят?

– Ага! Дрюне еще Ялтая выделяют в помощь, чтобы легче было с местными черемисами язык находить. Ну и сотнику Кию так за вложенные денежки спокойнее.

– Мимо меня тоже каждый день люди идут… вверх по Люнде.

– Ты не думай, вас тут не бросят, – толкнул в бок своего друга Тимка. – С Новгорода два десятка ушкуйников вот-вот придут от Завидкиного отца, он обещал, что настоящие сорвиголовы! Суздальцы тоже на подходе, да и воевода скоро с Суры вернется – туда идти всего пару-тройку дневных переходов! Эх, там сейчас столько воев соседей вразумляет… ой-ой-ой!

– Про это знаю. Да ты не переживай, от твоего отца вчера еще одно письмо пришло, говорит, что нам в Вольное перебираться, он там все подготовил. Завидка, кстати, тоже к мерянам пойдет с кем-то из наших, доросли они уже до школы… Точнее, до железа, но Гондыр с Варашем их на полную катушку раскрутили!

– Может, и косолапого своего там встретит.

– Ага! – непроизвольно хохотнул Вовка. – Кий, кстати, в верхних острогах уже поселил своих воев, не шалят, не бузят, добро не отнимают. Если с ним все так, как ты сказал, то булгарцам до нас трудно будет добраться.

– Да, разбегаемся, – грустно согласился Тимка. – И что дальше?

– Ничего, прогоним вражин и вернемся! Зря я, что ли, фундамент тут закладываю!

– Да я не про то. Что будет дальше, годика этак через три-четыре?

– А как дядя Ваня сказал, так и будет! – Вовка махнул рукой и мечтательно зажмурился. – Повезем соль с Волги и получим чистое стекло, пойдем на Вятку, Каму и Урал, найдем там разные руды и заживем! Ой заживем!

– Да и не про это я… – улыбнулся Тимка восторгам своего закадычного дружка. – Повзрослеем мы, у каждого появятся свои интересы, хм… семьи.

– Ничего не изменится, если мы сами этого не захотим! В любом случае ты мне останешься другом… Нет! Больше чем другом! Братом по крови, как вои в Ивановой полусотне! Как воевода и его… наш дядя Ваня!

– Точно! – Тимка засмеялся, обнял своего названого брата за шею и стукнул его головой в ухо, словно бодливый бычок. – Прорвемся, Вовка! Будем жить! Надеюсь – будем!

Приложение

Уложения Ветлужской Правды

Параграф 1. Рыба гниет с головы, как и власть людская. К чему это приводит – даже глупый поймет, а умный возмутится и общий сход соберет. Если возмутится более трети общин, то правителя заново избирать, а на старого не обращать внимания, пусть бесится.

Сход же есть неотъемлемое право людей, и запрета этому нет во веки веков.

Параграф 2. Люди рождаются вольными и должны таковыми оставаться до конца жизни.

Каждый волен в выборе своей веры, ремесла и не может быть записан в холопы, какие бы долги на нем ни висели.

Такая свобода достается дорогой ценой, а потому каждый муж обязан отстаивать ее с оружием в руках, пока есть у него силы. А еще любой волен носить оружие, и запрета на это нет.

Параграф 3. Каждый человек, как издревле повелось, обязан работать в поте лица своего, как бы ни был богат или знатен. Однако не забывайте и о тех, кто по немощности или увечности своей трудиться не может! Не отказывайте в помощи нуждающимся словом и делом!

Когда сосед ваш голодает, когда на пороге вашем мерзнет сирота, а вы пребываете в сытости и благоденствии, помните – это ненадолго. Равнодушие приведет вас к тому, что вскоре вы сами окажетесь в нищете и будете прозябать у чужого порога.

Параграф 4. Живущие без чести подобны чумной нежити. Слабые, вдохнувшие их смрад, сами теряют душу. Сильные, по незнанию преломившие с ними хлеб, теряют веру в род людской.

Позвольте войти этой чуме на свой порог, и она убьет ваших детей и внуков.

И помните, что честь по наследству не передается, а потому звание воинское, как и чин воеводский, каждый должен заслужить с самых низов. Неважно, кто у тебя был в предках, важно – кто ты есть сам!

Параграф 5. Богатство немногих есть зло! Богатство многих есть добро, особенно если применять его с умом и на пользу людям.

Помните, что в могилу злато не заберешь, лишь потомкам своим завещать можно!

Помните, для кого живете и кому все оставите!

А потому, если богатство у вас есть, то не копите его, а вкладывайте в дела ваши и помогайте соседям встать на ноги, дабы не зарились они на него и не ярились на вас.

А всем остальным следует знать, что любой бунт, какой бы он справедливый ни был, в первую очередь пожирает тех, кто его возглавил, а пользуются его свершениями обычно людишки, держащиеся до поры до времени в тени.

Параграф 6. Человек без знаний все равно что гриб: хотя на взгляд и крепкий, а за землю плохо держится. Хочешь – учись, а нет, так все равно знай счет и письмо, а потому малолеток следует в школу направлять, где также привлекать к труду. Желающим же, помимо прочего, следует другие науки давать по разумению и старанию их.

А еще недорослям всем суровое воинское обучение проходить, девицам же лекарское дело изучать со всем прилежанием.

Параграф 7. Народ, уставший мечтать, умирает, как и народ, проводящий дни свои в праздном безделье. Лишь непрестанное воплощение замыслов своих оставит вас на плаву.

Остановился – умер! Не бежишь со всех ног – станешь платить дань соседям своим!

Параграф 8. В пище своей придерживайтесь заветов предков. Не кладите туда чуждые ей вещества, как бы они ни сохраняли ее или вкус улучшали, понеже больше сил потратите на лечение неожиданных болезней, вызванных ими. И все это относится ко многому, что с нашим телом соприкасается либо как лекарства многими неучами используется.

К сему отношения не имеет соль, сахар, пряности разные, но и их ешьте с осторожностью, ибо лишь пища грубая и простая пользу телу несет, а все излишества во вред. Однако не гнушайтесь новыми плодами и травами, что другие народы едят, а потому они временем проверенные.

Параграф 9. За вдыхание дыма или опиума, за принятие веселящих или дурманящих зелий каким бы то ни было образом для удовольствия своего – изгнание или смерть в пример другим. За торговлю ими лишь смерть при всем народе.

Из сего исключаются зелья для лечения тела, а также пиво, мед и слабое вино, употреблять которые дозволено лишь в малых количествах. Хмельное же еще и продавать нельзя – лишь самим себе делать, а с другими делиться безвозмездно.

Однако для воеводских людей и воев от десятника и выше хмельное под запретом вовсе, разве что сам воевода каждый раз будет разрешать сии пагубные напитки им употреблять.

Параграф 10. Закон что дышло: куда повернешь, туда и вышло. А потому исполняйте дух его, а не только слова, в нем изложенные. И если суждено менять какие-либо уложения, то переписывайте дополнительные и старайтесь не касаться основных.

Дополнительное уложение о праве голоса

Люди рождаются равноправными, а потому перед законом и обществом до конца жизни все равны. Однако же право решать на копе или ином сходе зависит лишь от того, сколь много трудов своих они потратили на благо общества.

Те, кто не в силах защищать свою землю, – не имеют голоса. Те, кто в силах, но надеются отсидеться за спиной соседей, изгоняются в чужие земли, и только малые их дети могут быть приняты обратно. И лишь немногие мастера живут по иному покону и берегутся со всем прилежанием, однако и они подчиняются общим уложениям и обучаются воинским наукам.

Если воин три года кровь проливал, то он равен тому, кто звание мастера получил или пятерых детей воспитал и в школу отдал, а потому каждый из них получает один голос. Кто десять лет в ратных трудах провел или десять детей на ноги поднял, то два голоса.

А если за кем-то недоимки или долг висит, то он лишается голоса, пока не возвратит все.

Дополнительное уложение о недоимках и долгах

Лишь местная община и наместник могут давать в долг и требовать резу, которая не может превышать десятой части в год. Делать это следует для развития ремесел разных и увеличения налогов, а потому реза должна быть самой малой по возможности. Помощь же голодающим должна оказываться всегда и безвозмездно, а нуждающимся – просто без резы.

Остальные же давать в долг могут, но резы спрашивать более двадцатой части в год не вправе, и делается это с разрешения общины. Не должно быть такого, чтобы кто-то на горестях чужих наживался, и таких людишек надо гнать прочь.

Любые же тяжбы по долгам и недоимкам решаются мировым судьей или копою, если есть разногласия. И должник может выбрать работы на благо верви, по окончанию которых ему все прощается, а долги берет на себя община.

Дополнительное уложение о власти и судьях

Бремя властителя неблагодарно и состоит в том, чтобы прикладывать усилия, дабы его народ прирастал в числе и благоденствии. В мирные дни действует он лишь по разумению своему и советников ближних. Однако в трудностях великих и на переломах судьбы люди решают все сами на верховной копе, дабы не пенять потом ни на кого другого.

Сам же властитель зовется воеводой и ставится советом воинов, мастеровых и оратаев, кои избираются раз в пять лет на общинных сходах в равных долях меж собой, по дюжине человек в каждой. Воевода управляет всем, но не касается законов, те измысливаются советом и должны утверждаться по отдельности каждым сословием, а потом уж и самим властителем.

Судить тоже не воеводское дело, а выборных судей. Своим словом воевода и его советники могут вершить судьбы людские, однако за каждое свершение отвечают потом перед советом либо верховной копой. Копа сия собирается раз в год и набирается по несколько человек с каждого общинного схода, но всего не более ста, и судит свершения воеводы и совета за прошедший срок.

Помните, всегда будут те, кто попытается силой или обманом добиться для себя легкой работы и сладкой жизни. Они будут лгать вам в лицо, красть у вас честно заработанный кусок и даже посылать вас на смерть, чтобы потом с презрением сплевывать в вашу сторону!

В наших силах сделать так, чтобы их не оказалось среди власть имущих. А потому воеводе, назначаемым им людям и их ближайшим родичам запрещается до скончания жизни вести любые торговые или иные дела, приносящие им доходы, дабы не искушать любителей жить за чужой счет.

Тем же, кто согласится стать воеводским советником или наместником (что едино, но за советниками земли не закреплены и они могут указывать наместникам), следует помнить об ответственности за свои деяния. Несут они слово воеводы во все пределы и заботятся о каждом за счет податей, что люди вносят или трудом своим создают, а потому наказание за обман и леность для всех одно – смерть. И каждому велено докладывать об их неправедных поступках под страхом того же наказания.

А им самим наказ: не можешь уже работать на благо – уйди с глаз долой и проведи остаток своих дней в покое и сытости. Выборный совет выделяет таким людишкам и их женам доход для проживания до конца жизни по их заслугам, детям же их лишь до выбора своей стези в младые годы, но уже всем одинаково.

Людишек в самом совете запрет на доходы не касается, однако дела их должны вершиться открыто и честно перед всем народом, как и тех, кто с воеводой, его советниками или наместниками дружен. И наказание за использование ради своей выгоды власти или оной дружбы для всех сторон одно – вечное изгнание их потомков, а самим им смерть.

Следит же за исполнением всех законов копа и выбранные на ней судьи, которые по запретам приравниваются к воеводским наместникам и содержатся обществом же. Каждый из них может по жалобе или самостоятельно вершить суд там, где его избрали, а трое из разных общин могут призывать к ответу своих наместников и выборных людишек, за исключением самого воеводы. И никто не вправе вмешиваться в решения судей, но все осужденные могут обжаловать их на общинной копе, а воеводские людишки даже на копе верховной.

Воинам при любых внутренних раздорах оставаться в стороне и силу применять, лишь когда смертоубийство настает или иное непотребство происходит. А если власти у воеводы или совета нет, то при малейших признаках опасности командовать самим, но сразу же возвращаться к прежнему, как только угроза сгинула.

Дополнительное уложение о налогах

С оратаев оброк не берется вовсе, а с мастеровитых людишек не более чем десятая часть дохода, а на большее запрет.

Однако если кто-то из них хочет жить своим хозяйством, то с мастера еще десятая часть дохода, с оратая же двадцатая часть того, что он выращивает (десятая, если наемную силу применяет, в которую родичи не входят) для запасов на случай неурожая. Вместо этого с оратая можно взять лишь сотую часть отборного зерна, плодов или живности, но то лишь по договоренности с общиной или наместником. В эту часть оброка входят все расходы, за которые местная община платит, как то: содержание лекаря, школы, дорог, мостов и прочего. А не платит кто, то пусть и не пользуется, а увидят это, то ответ перед судьей или копой ему держать и платить вдесятеро. Но детей своих он обязан в школу вести, и за это платы с него никакой, как и за лекаря для них же.

А если население городка перевалит за три тыщи душ, то наместникам расселять желающих на пустующие земли, помогая всемерно, либо брать с людишек ежегодную десятину сверх перечисленного и на нее мостить камнем широкие улицы и им же заставлять строить дома, дабы уберечь их от пожаров. А еще наместнику и жителям таких городков вменяется убирать все до блеска, дабы заразы не заводилось и мор на другие селения не перекидывался.

Жить же воеводству в основном на прибыли с ремесел и своей торговли, стараясь делить те с общинами поровну и развивать совместно с пристрастием.

Половину дохода, с них получаемого, и тем и другим необходимо вкладывать в новые и старые мастерские, всемерно развивая их, а также в обучение людишек и науки разные. Среди последних особо уделять внимание следует лекарскому делу и познанию природы разных веществ, при этом всемерно опасаясь навредить кому-либо, но не останавливая познание, ибо даже зело опасное может кому-то пользу принести.

А еще десятую часть тратить на запасы, дабы прожить три голодных года, и на плодовитые семена и живность, которые следует всемерно распространять.

И еще столько же тратить, чтобы заботиться о чистоте и благости вокруг, на то, чтобы зверь и рыба вокруг не исчезали и леса под корень не вырубались, а также на дороги меж общинами.

Остальной же доход тратится по усмотрению воеводы и совета, но около десятой части должно идти на оружие, воинское снаряжение и крепостную защиту, а при суровой необходимости и больше на это выделять.

Все перечисленное не является незыблемым, но должно соблюдаться, дабы не отстать ни в чем перед соседями и быть для них примером.

И воеводе и его наместникам отчитываться каждый год перед советом, а по необходимости и перед верховной копой, а выборным людишкам и старостам то же самое перед общинным сходом делать, где каждый волен узнать все их расходы на себя и благо общества.

С чуждых же людишек и их торговли все берется, как воевода с советом установят и объявят загодя. Стремиться нужно к тому, чтобы не было препон и мытных пошлин вовсе, однако потворствовать надо тем соседям, кто на подобное же идет.

Примечания

1

Рота – присяга, клятва.

2

См. Приложения.

3

Батлик – Ветлуга (булг.).

4

Вису – Верхнее Прикамье.

5

Море Мраков – Северный Ледовитый океан.

6

Йура – местность, где проживали югра, или угра, упоминаемые в русских летописях (предки хантов и манси).

7

Хорезм – древний регион на месте современного Ирана, Западного Афганистана и Средней Азии с центром в низовьях Амударьи.

8

Под мечами подразумеваются гарпуны, диковинная рыба – кит.

9

Ульчиец – славянин, русский (булг.).

10

Ары – удмурты, сербийцы – предки чувашей (булг.).

11

Кара-Идель – Волга от истока до устья Камы (булг.).

12

Учель (Ошель) – название Казани с 1103 по 1220 г. (булг.).

13

Ака-Идель – Ока (булг.).

14

Ак-чирмыши – привилегированные государственные военнообязанные крестьяне. В военное время они были обязаны участвовать в войнах, где могли получать часть добычи, но в мирное время платили гораздо меньший налог, чем чирмыши (государственные военнообязанные крестьяне) (булг.).

15

Курсыбай – профессиональное войско булгар, набранное из добровольцев-мусульман (булг.).

16

Угры – предки венгров, прародиной которых считаются степные области к востоку от Урала. Большая часть из них ушла в IX в. с нижнего Прикамья на Дунай, где потом и создала государство.

17

Балынские земли: Балын – Суздаль. Также: Джир – Ростов, Кан – Муром, Кисан – Рязань (булг.).

18

Кара-чирмыши – государственные крестьяне-язычники, обязанные платить повышенный налог либо государству, либо царскому дому. Кара-чирмыши платили двойной субашский налог, налог в пользу мечети и, кроме того, несли прочие повинности (булг.).

19

Садумцы – скандинавы (булг.).

20

Штука (полотна) – старая мера длины, не имеющая определенного значения, применялась при продаже ткани. Равнялась в среднем 48 локтям.

21

Субаши – привилегированные государственные крестьяне-мусульмане, призывающиеся в ополчение лишь в крайнем случае и платящие минимальные налоги. Субаши и ак-чирмыши были причислены к рыцарскому сословию и могли носить оружие (булг.).

22

Закят – обязательный годовой налог для мусульман в пользу неимущих.

23

Кадь – мера объема, для ржи составляет примерно 230 кг.

24

Коробь – чуть меньше 60 кг.

25

Мир вам (при обращении к двум мусульманам любого пола) (араб.).

26

И вам мир! (араб.).

27

Саваб – благость Аллаха. Мусульмане, приветствуя единоверца в положенной форме, получают двойной саваб. Один саваб – за то, что приветствуют, второй – за то, что создают возможность другому человеку получить саваб.

28

Полиспаст – грузоподъемное устройство, состоящее из подвижных и неподвижных блоков, огибаемых веревкой, канатом или тросом, позволяющее поднимать грузы с усилием в несколько раз меньшим, чем вес поднимаемого груза.

29

Прокажение – болезни типа волчанки, лепры, а также разные кожные заболевания.

30

Кровавая утроба – дизентерия.

31

Сухотка – чахотка.

32

Огневая – сыпной тиф.

33

Бохмич – Магомет (др. – рус.).

34

Шовыр – кафтан (черем.).

35

Паннония – территории современной западной Венгрии, восточной Австрии и частично Словении.

36

По́рок (требуше́т) – камнемет, средневековая метательная машина.

37

Точка бифуркации – критическое состояние системы, при котором система становится неустойчивой относительно флуктуаций (любых колебаний или периодических изменений) и возникает неопределенность: станет ли состояние системы хаотическим или она перейдет на новый, более дифференцированный и высокий уровень упорядоченности.

38

Тиун – название княжеского или боярского управляющего (др. – рус.).

39

Веснянки – русский народный праздник встречи весны.

40

А это не простое воровство, а грабеж среди бела дня! (мар.)

41

Обжи – сошные или плужные рукояти.

42

Купа – долг или выкупная сумма.

43

Дешт-и-Кыпчак (Кыпчакская степь) – вся степь от Дуная до Поволжья.

44

Гашник – пояс.

45

Рожон – заостренный шест, кол.

46

Насельник – коренной житель, обитатель какой-нибудь местности.

47

Вытламаре – ветлужские марийцы.

48

Облезлая белка – подразумеваются куньи мордки, кожаная монета Древней Руси из кусочков куницы, белки или лисицы с клеймом того или иного князя.

49

Косуля – орудие вспашки. Название получило потому, что его рабочие органы скошены в одну сторону. Косуля имела неподвижный изогнутый отвал и нож для отрезания пласта сбоку. Это орудие значительно отличалось от сохи и было уже похоже на настоящий плуг.

50

Тиун огнищный – в Киевской Руси высший из всех тиунов, управлявший княжеской дворцовой челядью и дворцовыми землями князя.

51

Эрзямас – ныне город Арзамас.

52

Распадок – мелкая плоская ложбина.

53

Кишнец – старорусское название кориандра (кинзы).

54

Панго – вид головного убора эрзянок, похожий на рог. Женщины собирали волосы на лобную часть в одну косу, на которую и надевали этот убор, заканчивающийся сзади узким хвостом с вышивкой, украшенный блестками.

55

Двунадесять – двенадцать.

56

Сувар – город Волжской Булгарии, который был основан племенем сувар примерно в IX в., столица одноименной провинции.

57

Казанчий – крупный феодал-вотчинник, аналог боярина (булг.).

58

Частик – заграждение из рядов заостренных кольев (др. – рус.).

59

Шир – река Дон.

60

Мосха – р. Сухона (булг.).

61

Акрида – саранча (ст. – слав.).

62

Саз-Идель – р. Сосна (Быстрая Сосна), приток Дона.

Content

Андрей Архипов
Ветлужская Правда

Глава 1 Главные слова

Глава 2 Работа над ошибками

Глава 3 Ветлужские ценности

Глава 4 Бей своих, чтоб чужие боялись

Глава 5 Столкновение

Глава 6 Схватить удачу за хвост

Глава 7 Прости мя, Господи

Глава 8 Пока мы живы!

Глава 9 Бабьи горести

Глава 10 А я улыбаюсь, живу и стараюсь…

Глава 11 Проверка временем

Глава 12 Княжеское благоволение

Глава 13 Девичья доля

Глава 14 Суженый-ряженый

Глава 15 Иванова полусотня

Глава 16 Хотя бы кто-нибудь!

Глава 17 Глухой угол

Глава 18 Сломанный клинок

Приложение

Уложения Ветлужской Правды

Дополнительное уложение о праве голоса

Дополнительное уложение о недоимках и долгах

Дополнительное уложение о власти и судьях

Дополнительное уложение о налогах

Примечания