Ширли Эскапа

Время любви

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава 1

Рим, июнь 1944 года

Война еще продолжалась, но Италия дышала воздухом свободы уже шесть недель.

Босая и окровавленная, Сесилия Тортелли стремглав мчалась по обезображенным бомбежками улицам Рима. От шестнадцатилетней девушки трудно было ожидать такой скорости, поистине достойной олимпийского марафонца, но это был бег на выживание. Несчастную девочку безоблачное детство обошло стороной…

Сесилия неслась по безлюдным улицам. На ее прелестном личике темнели синяки и кровоподтеки, на груди под изорванным платьишком — царапины и шрамы, оставленные зубами насильника. Словно попутный ветер, гнал ее вперед выбрасываемый в кровь адреналин; от животного ужаса и всепоглощающего стыда она совсем не чувствовала боли.

Губы Сесилии лихорадочно шевелились в молитве — тем истовее, чем быстрее она бежала. Всего одиннадцать месяцев тому назад ее благословил сам папа римский, сразу после того как фугаска угодила в базилику Святого Лоренцо. Господь всемогущий! Сам папа возложил руки на ее голову! Кто бы мог подумать?

Сесилия свято верила, что именно благословение святейшего придавало ей сейчас силы вот так мчаться через весь город. Да и как иначе ей удалось бы мгновенно проскочить мимо проклятой всеми тюрьмы Форт-Брауселта? По пути она горячо молилась, чтобы мачеха Маручча позволила ей нагреть воды. Сесилии необходимо было смыть с себя омерзительные прикосновения похотливого развратника — американского солдата по имени Винченцо.

Уже далеко за полночь. Ей наверняка придется отведать папашиных свирепых кулаков. Что ж, она это заслужила… Господи, только бы Маручча разрешила вскипятить хотя бы немножечко воды, над которой вечно так тряслась! И немудрено — сейчас вода в гораздо большей цене, чем вино.

Ну совсем чуточку живительной влаги — лишь бы избавиться от липкого запаха этого отвратительного типа. Тогда можно было бы перетерпеть и мачеху со всеми ее ругательствами!

Как и большинство римлян, отец Сесилии ненавидел и презирал американцев, точно так же он ненавидел и презирал немцев. До сих пор на булыжниках рядом с их искалеченным бомбежками домом можно было разобрать красную надпись: «Нам не нужны ни немцы, ни американцы. Уходите домой!» На римских развалинах было много подобных призывов.

Сесилия крепче сжала кулачки: в одном — вещественное доказательство, по которому можно будет разыскать преступника, в другом — подарок для драгоценной мачехи: плитка шоколада.

Наконец показался обшарпанный дом с осыпающейся штукатуркой, где проживало семейство Сесилии. Приблизившись к нему, девушка перешла на шаг, а по шаткой лестнице поднималась и вовсе на цыпочках. Вдруг все уже спят и ей удастся проскользнуть незамеченной?

Тщетные надежды! Сесилию окликнули, она послушно вошла в слабо освещенную спальню и уставилась на затейливо украшенное распятие над кроватью.

— Пресвятая Богородица! — взвизгнула мачеха, как только Сесилия показалась в дверях. Женщина была беременна; отяжелевшая грудь возлежала на раздувшемся животе. — Что случилось? Что с тобой сделали? Платье изодрано… А туфли где?

Только теперь к глазам девушки подступили слезы. Хриплый звериный вопль, вырвавшийся из самой глубины ее души, заставил мачеху умолкнуть.

— Мерзавец! Бандюга! — взревел отец. — Кто он такой? Только скажи его имя, и я собственными руками порву ему глотку!

— Сперва помоги мне уложить ее в постель, потом сбегай за доктором и полицейским. А уж после можешь рвать ему глотку сколько вздумается. — Голос Маруччи звучал намного спокойнее.

Обычно Сесилия спала на старой кушетке в гостиной. Однако сейчас мачеха помогла ей забраться в собственную постель. Сжавшись в комочек и засунув кулаки между коленями, девушка затихла и лишь через минуту шевельнула непослушными губами:

— Воды… Умоляю, немного горячей воды.

— Пьетро! — командным тоном произнесла Маручча. — Хватай кувшин и вскипяти воды.

Застыв на месте, он смотрел на жену выпученными глазами.

— Ты слышал, что я сказала? Немедленно вскипяти воду для своей дочери!

Когда наконец Пьетро Тортелли пришел в себя и выскочил из спальни, Маручча склонилась над девушкой и, гладя горячий лоб, негромко заворковала:

— Бедняжка! Какое счастье, что твоя матушка не дожила до этой минуты…

Сжав кулаки еще сильнее, Сесилия закусила губу. Да как она смеет упоминать несчастную мамочку! Беспомощная, страдающая от невыносимой боли, мама еще не успела умереть, как отец привел в дом эту ведьму.

В спальню вернулся Пьетро Тортелли с кувшином горячей воды в руках.

— Кто этот подлец? — снова спросил он, постукивая кулаком по столу.

— Убирайся отсюда, — велела Маручча. — Мужчине здесь не место. — Внезапно глаза мачехи радостно вспыхнули: она заметила уголок шоколадки «Херши». — Что это у тебя? Ну-ка, разожми кулак! Кому говорят? Немедленно разожми кулак!

Она подтянула к себе одну руку девушки, потом другую.

— Ну же, покажи, что ты спрятала.

— Нет! — Решительный тон падчерицы ошеломил женщину, и она выпустила руки Сесилии. — Первыми это должны увидеть полицейские.

Поведение мачехи удивило Сесилию. Она никак не ожидала, что Маручча станет безропотно оказывать ей помощь, да еще с лаской и вниманием, чего девушка никогда от нее не видела. Значит, помимо взаимной ненависти, обеих связывал первобытный ужас, свойственный всем без исключения женщинам, — ужас перед изнасилованием.

Вдруг весь кошмар произошедшего с ней дошел до сознания Сесилии, и ее затрясло в нервном ознобе. То, что они с Винченцо повстречались на площади Святого Петра, почему-то казалось самым ужасным.

Ранним вечером пятого июня Сесилия и ее закадычная подружка Анна влились в нескончаемый людской поток, текущий к площади Святого Петра, чтобы увидеть папу. А несколькими часами ранее в Рим вступил американский генерал Марк Кларк.

Клонящееся к горизонту солнце мягко освещало город ласковыми золотыми лучами, в воздухе, чистом и высоком, разносился колокольный звон.

В царящей вокруг обстановке торжества и всеобщей приподнятости девушки вместе с оказавшимися с ними рядом Винченцо и его приятелем, которого звали Марк, благоговейно опустились на колени перед наместником Иисуса Христа. Подруги недоуменно переглянулись: мало того, что эти парни совсем не были похожи на варваров и прирожденных убийц, как им внушали родители, они к тому же оказались католиками.

Молодые люди сразу обратили внимание на двух юных римлянок. А пребывающие в праздничном настроении девушки ответили на ухаживания двух американских солдат, обратившихся к ним — вот ведь чудо! — на итальянском. Иностранный акцент придавал им какую-то особую привлекательность.

— Война для вас закончилась, — улыбаясь, сказал Марк, повернувшись к Сесилии. — Чем думаете заняться?

— Если повезет, найду себе работу, — не долго думая ответила девушка.

Винченцо расхохотался:

— Подумать только! Настал долгожданный мир, а ей хочется не танцевать, а работать!

На помощь пришла верная Анна: — У нее ведь мачеха.

— Вот оно что, — с пониманием протянул Марк. — Ну хорошо, так чем же вы все-таки займетесь?

— Тем, что под руку подвернется, — ответила Сесилия.

Прощаясь с американцами, подружки получили в подарок по плитке шоколада «Херши» и договорились встретиться с новыми знакомыми на площади Святого Петра через два дня.

Сесилия отправилась домой, все время возвращаясь мыслями к Марку. Это немного сбивало ее с толку, потому что по всем меркам понравиться ей должен был Винченцо. Высокий, широкоплечий, с игриво поблескивающими глазами, он был намного привлекательнее своего друга. Марк производил впечатление очень серьезного, даже застенчивого человека. Он был еще выше Винченцо, но плечи у Марка были поуже, и он слегка сутулился. За очками в роговой оправе прятались грустные глаза, во взгляде затаилась боль, словно война навеки наложила отпечаток на его сердце. Голос негромкий, интонации мягкие. А вот Винченцо говорил с грубоватостью истинного южанина.

Потом до Сесилии дошло, почему Марк казался ей усталым и поникшим: просто он был уже стар. Наверняка ему лет двадцать пять или даже больше, решила девушка, а Винченцо еще нет и двадцати.

Родителям, естественно, ни Сесилия, ни Анна ничего не сказали и на очередную встречу на площади Святого Петра явились без опоздания. На сей раз Марк пребывал в веселом настроении, а Винченцо и вовсе то и дело покатывался со смеху.

Американцы рассказали, что их расквартировали в «Гранд-отеле» и что полночи они провели в горячей ванне, отмываясь от военной копоти. К тому же обоим давненько не доводилось спать в таких мягких постелях.

— Кстати, — ухмыльнулся во весь рот Винченцо, — мой друг настаивает, чтобы мы все вместе отправились в бар нашего отеля. Приходится подчиниться, ведь он майор, а я всего лишь лейтенант. Нельзя противиться приказу старшего по званию.

На Сесилии было лучшее из ее платьев, но достаточно ли оно нарядно для «Гранд-отеля»? Когда-то это платье принадлежало ее матери, и в нем Сесилия чувствовала себя как бы под ее незримой защитой. Шелковое, цвета морской волны, платье от времени слегка поблекло, и девушка решила освежить его белоснежным воротничком и такими же манжетами. Прохладный шелк приятно шелестел при ходьбе, тонкую талию туго стягивал поясок, подчеркивая успевшую хорошо развиться грудь.

Очутившись на безопасном расстоянии от дома, девушки позволили себе то, что им строго-настрого было запрещено: прошлись по губам светлой помадой и чуть-чуть припудрили носики. Сейчас Марк смотрел на Сесилию и размышлял о том, что безупречная матовая кожа и таинственно мерцающие черные глаза делают девушку похожей на рисунок божественного Модильяни.

Сесилия и Анна обменялись неуверенными взглядами. Только бы они согласились, мысленно взмолился Марк и поспешно произнес:

— Вы самые красивые девушки в Риме!

— Ну, что я говорил? — возликовал Винченцо. — У моего босса отменный вкус! — Он картинно вытянулся по стойке «смирно». — Два офицера армии Соединенных Штатов будут счастливы сопровождать таких красавиц.

Измученных тяготами оккупации девушек, которые не были избалованы шикарной жизнью и в довоенное время, залитый яркими огнями холл отеля с мягкой мебелью, обитой бархатом, поразил своим великолепием. Ни той, ни другой никогда не доводилось тут бывать. «Гранд-отель» был чем-то запрещенным и столь же притягательным и недоступным, как далекий и неведомый заокеанский Нью-Йорк.

Миновав фойе, они оказались в баре, где их незамедлительно провели за маленький столик.

— Графин кьянти, пожалуйста, — обратился Винченцо к словно выросшему из-под земли официанту и повернулся к девушкам: — Если, конечно, дамы не против.

Сесилия и Анна переглянулись и нервно захихикали.

Официант принес заказанное вино, мужчины разлили его по бокалам, и все чокнулись:

— За ваше здоровье!

Винченцо одним глотком осушил свой бокал и налил снова.

Пока Анна весело щебетала с американцами, Сесилия медленно обвела глазами бар. Как большинство ее сверстниц, она с юных лет привыкла к вечным придиркам отца и искренне считала себя полным ничтожеством. Разумеется, девушка не имела ни малейшего представления, насколько она хороша собой. Сейчас, оглядывая публику в баре и поймав на себе несколько восхищенных взглядов офицеров и оценивающих — их размалеванных дам в вызывающих туалетах, Сесилия поняла, что ей здесь не место.

Захотелось немедленно покинуть отель, однако она вовремя вспомнила об обещанной шоколадке для беременной мачехи. Вздохнув, девушка взяла в руки свой бокал и сделала маленький глоток.

Видя, что Сесилии не по себе, Марк ласково улыбнулся ей и принялся расспрашивать о семье. Какой же все-таки хороший человек, решила девушка, с радостью отвечая на его вопросы.

Спустя полчаса Винченцо поднял бокал и провозгласил тост:

— За окончание войны! — Акцент придавал его словам романтический ореол.

— А скоро она вообще закончится? — спросила Сесилия. — Через месяц? Или через два?

— Все неминуемо идет к концу, — отозвался Марк. — Но чтобы заставить немцев капитулировать, потребуется немного больше времени, чем нам всем хотелось бы.

— А вы знаете, Марко, мы с Анной тоже как могли боролись с фашистами, — заявила Сесилия, а Марк отметил, как прелестно звучит его имя в ее устах.

— Что вы говорите? — усмехнулся Винченцо. — И как же это выглядело?

— Мы выслеживали их грузовики и легковые машины и прокалывали шины. Не бог весть какая борьба, конечно, но немцев это сильно выводило из себя.

— Вы очень рисковали, — откликнулся Марк, уловив в ее голосе гордые нотки.

— Внимание! У меня родился новый тост. — Винченцо вновь поднял свой бокал. — За маленьких отважных римлянок!

Тут он бросил взгляд на наручные часы и шутливо поклонился:

— Милые девушки, боюсь, нам пора. У майора назначено свидание с дядей, нашим генералом, и он приказал мне его сопровождать.

Однако Марк был все так же серьезен и старался не обращать внимания на ерничанье друга.

— Глупости. Я никогда не отдаю Винченцо приказы, которые не доставляют ему удовольствия. Да и вообще редко ему приказываю, что он, безусловно, очень хорошо знает. Я всего лишь сказал, что дядюшка хотел бы встретиться с человеком, спасшим мне жизнь. Если это приказ, то я — Муссолини.

Девушки засмеялись, а Винченцо громко расхохотался. Однако у смеха нет акцента, и на сей раз хохот красавца показался Сесилии чересчур грубым. Ей стало неловко.

Винченцо поднялся из-за стола.

— Не надо громких речей, дружище, — пророкотал он. — Итак, девушки, до свидания. — Последняя фраза была сказана по-английски.

Сесилия невольно повторила ее, вопросительно изогнув бровь.

— Да-да, именно так мы прощаемся, — пояснил Винченцо и быстро добавил: — Что ж, красотка, держись меня, и я скоро выучу вас нашему языку.

Они снова вышли в сверкающее огнями фойе. Уже у самых вращающихся дверей Сесилия, собравшись с духом, негромко проговорила:

— Простите, что спрашиваю, но… Вы говорили, что угостите нас шоколадом…

— Ах да, совсем забыл, — виновато сказал Марк. — Если вы немного подождете…

— Сейчас у нас нет с собой шоколада, — прервал его Винченцо. — Загляните к нам послезавтра и получите столько, сколько захотите. Слово чести. Правильно, дружище?

— Конечно, — подтвердил Марк.

Анна опечалилась, лицо ее помрачнело.

— Послезавтра я никак не смогу, мне надо быть у бабушки.

— Ну так что с того? Ваш шоколад заберет Сесилия, а потом передаст вам. Сделаете, Сесилия? — Винченцо усмехнулся.

— Конечно, — с готовностью кивнула девушка.

— О, какая жалость! — никак не могла успокоиться Анна. — Так хочется прийти к вам, но бабушка…

Охваченный нетерпением Винченцо быстро похлопал ее по руке.

— Все нормально, мы же договорились. Я и сам знаю, что такое бабушка!

В маленькой спальне было жарко и невыносимо душно. Маручча раскинулась на широкой кровати, заполнявшей все пространство комнаты, а Сесилия сидела рядом, обмахивая мачеху веером.

— Что? — вскричала Маручча. Голос ее сорвался на визг. — Ты опять собираешься помогать своей подружке?

— О, пожалуйста, Маручча, успокойся. Как же я могла отказать Анне? Она меня умоляла, валялась в ногах!

— Лжец заслуживает большего наказания, чем вор, дорогуша.

— Я тебе не вру, я могу поклясться чем хочешь…

— Чудненько. Поклянись могилой матери!

— Клянусь могилой матери, — эхом отозвалась Сесилия, молясь про себя, чтобы мачеха не услыхала, как молотом стучит в груди сердце.

Опасаясь появиться раньше Марка и Винченцо, девушка намеренно опоздала на десять минут.

При ее появлении Винченцо поднялся и с преувеличенной галантностью поднес к губам ее маленькую ручку. Не привыкшая к подобным ухаживаниям Сесилия смутилась и невольно вспыхнула от удовольствия. Но… но где же Марк?

Словно читая ее мысли, Винченцо мило улыбнулся и ровным голосом пояснил:

— Марко не смог выбраться, он ужинает со своим дядей.

— О, какая жалость… — Сесилия нервно дернула плечиком.

— Жалость? Что за ерунда? Дядя Марко — доблестный генерал, который чрезвычайно много сделал для вас, итальянцев. Вы должны быть ему благодарны, Сесилия.

— Я испытываю благодарность ко всем американцам, — поторопилась с ответом девушка.

— Так-то лучше. — Винченцо расплылся в улыбке и возбужденно добавил: — Сейчас у нас с Марко выдалась великолепная возможность отдохнуть и расслабиться. — Он жестом подозвал официанта и заказал два двойных виски для себя и бокал шампанского для Сесилии. — Ну как, шины больше не прокалывали?

Собственная шутка явно пришлась Винченцо по душе, и он разразился громким хохотом. В это время официант поставил перед ними напитки, тем самым избавив Сесилию от необходимости отвечать. Но Винченцо тут же задал новый вопрос, и девушка заметила, что язык его заплетается.

— Никогда не пробовали виски, милашка?

С одной стороны, Сесилии нравилось, как он выговаривает итальянские слова, с другой — Винченцо был нетрезв. Все это смущало ее. Опустив голову, она согласилась:

— Да, вы правы, я еще не пила виски, да и зачем?

Винченцо пододвинул стул поближе и прижал свой стакан к губам девушки.

— Ну так попробуйте!

Резкий запах алкоголя ударил в лицо, и Сесилия быстро отвернулась. Однако от Винченцо не так легко было отделаться. Схватив Сесилию двумя пальцами за подбородок, он повторил:

— Я сказал — пробуй!

Девушка послушно глотнула и сразу поперхнулась.

— Фу! Это очень крепко!

Его снова разобрал смех. Потом, вспомнив то, о чем он говорил раньше, Винченцо сбивчиво заговорил:

— Да, нам страшно повезло… Из этого отеля мы съехали! — Он гордо вскинул голову. — Нас пригласила самая настоящая графиня! Не только нас с Марком, конечно, а еще нескольких американцев. Она называет свое жилище квартирой, а по мне, так это целый дворец. Графиню волновало, что к власти придут коммунисты и займут помещение, поэтому она решила сдать его нам. Ха! Винченцо Парзини живет во дворце графини ди Примидини! Подумать только!

Он уставился затуманенным взглядом куда-то вдаль.

— Я уже написал письмо домой. Представляю, что там будет. Сестренка сойдет с ума! Одни картины чего стоят! Жаль, я плохо разбираюсь в живописи. — Тут Винченцо вспомнил о присутствии Сесилии и с упреком заметил: — Ты даже глотка шампанского не выпила.

Она торопливо поднесла бокал к губам.

— Простите, я заслушалась.

— Давай пей, а я посмотрю.

— Вам действительно очень повезло, — пробормотала Сесилия, стремясь протянуть время.

— Ты что, боишься меня? — подобревшим голосом спросил Винченцо. — Надеюсь, ты мне доверяешь?

— Конечно, — сказала девушка, выдавив слабую улыбку.

Винченцо встал из-за стола и, взяв ее за руку, помог подняться.

— Вот и хорошо, что доверяешь. Должен признаться, ты мне очень нравишься.

Здание, где он теперь жил, находилось совсем рядом с «Гранд-отелем». Они шли быстрым шагом. Рука Винченцо обнимала Сесилию за талию. Она не сопротивлялась, но внутренне вся напряглась как струна и время от времени облизывала пересохшие губы.

Когда они оказались на месте, девушка застыла.

— Но это же пьяцца Навона…

— Да. А ты уже здесь бывала?

— На каком этаже ваша… квартира?

— На первом. А что?

— Да нет, ничего, — на ходу сымпровизировала Сесилия. — Просто я боюсь высоты.

Когда-то — Боже, как это было давно! Сесилии тогда только что исполнилось десять лет… — Белла Тортелли, ее покойная ныне мама, работала в услужении у синьоры Паравичини, которая жила в этом доме на четвертом этаже.

Среди многочисленных обязанностей Беллы был уход за цветами, и довольно часто она приносила домой подвядшие розы и гардении, других цветов синьора не держала. Дома Белла подрезала стебли и на время ставила цветы в горячую воду. А потом происходило чудо — они оживали.

О, счастливые, беззаботные годы! Сесилия вновь почувствовала, что дух матери витает над ней, защищая от всяческих напастей. Девушка улыбнулась собственным мыслям и расслабилась. Следивший за ее лицом Винченцо решил не терять времени и опытной рукой притянул Сесилию поближе.

В просторной, богато украшенной гостиной их ожидала бутылка шампанского в полном льда ведерке.

— Подарок от дядюшки Марко.

На самом деле шампанское — и, уж конечно, не одна бутылка — было выкрадено из обширных подвалов графини. Ничего, не обеднеет, в который раз решил Винченцо.

Он хрипло хохотнул, достал два бокала и разлил вино.

Тут Сесилия заметила кучу плиток «Херши» на серванте, и глаза ее вспыхнули от радости.

— Ах! Сколько шоколада!

— Значит, шампанскому ты предпочитаешь сладкое? — ухмыльнулся Винченцо.

— Да! — восторженно откликнулась Сесилия. — Я ужасно люблю шоколад. Помните, вы подарили нам по плитке на площади Святого Петра? Я до сих пор помню этот чудесный вкус!

Это его снова рассмешило. В великолепной гостиной с высоким потолком и вмурованными в стены гербовыми щитами графини этот смех прозвучал громко и хрипло, эхом пролетел по комнате и заставил зазвенеть хрустальные подвески люстры. Смеясь, Винченцо откинул голову назад, вены на его шее вздулись, а рот широко раскрылся, обнажая белые зубы.

Девушку охватило предчувствие беды. Воздух вокруг мгновенно стал каким-то вязким…

— Пей шампанское.

— Простите, что вы сказали? — вздрогнула она.

— Я говорю — пей шампанское!

В полном смятении Сесилия поднесла бокал к губам и единым духом осушила его до дна, словно умирала от жажды.

— Что же ты не пожелала мне здоровья? Вежливые люди желают друзьям здоровья, прежде чем выпить, разве не так? Могу поспорить, немцы тоже щедро дарили тебе шоколадки!

— Что?

— Что слышала! Поди не глухая!

Окончательно опьянев, Винченцо тяжело поднялся из кресла и навис над девушкой.

«Бежать отсюда, скорее бежать!» — лихорадочно заметалось в ее мозгу.

— «Ах, спасибо!» — кривляясь, передразнил Винченцо. — «Ах, как вкусно!» Целовалась с немцами ради плитки шоколада, раздвигала ноги, а потом получала свой приз. — Его лицо исказила гримаса отвращения. — Шлюхи! Все вы шлюхи, все до одной!

Не веря своим ушам, Сесилия отчаянно замотала головой.

— Нет, нет, это не так!

Покачиваясь, он снова налил в ее бокал шампанское.

— Пей!

— О нет, спасибо. — Сесилия болезненно сморщилась. — Мне не следует больше пить, мне будет плохо…

— Черт побери! — взревел Винченцо. — Ей предлагают лучшее шампанское в мире, а она говорит, что от него ей будет плохо. — Прижав бокал к губам девушки, он взвизгнул: — Пей, дрянь!

— Оставьте меня! — крикнула Сесилия, отталкивая его руку. — Мне пора домой.

— Ах-ах, ей пора! Да что ты из себя корчишь, черт бы тебя побрал!

— Ну пожалуйста, отпустите меня, — тоненьким голоском заскулила Сесилия, чувствуя себя беспомощным ребенком.

Вместо ответа Винченцо с размаху запустил бокал в стену и залепил гостье две пощечины подряд. Удары были такой силы, что девушка упала на пол, отбиваясь изо всех сил, но вконец озверевший мужчина продолжал пинать ее ногами, извергая проклятия то на английском, то на итальянском.

— Грязная свинья! Шлюха! Продажная тварь!

Рухнув на Сесилию, Винченцо заломил ей назад правую руку; левой она отчаянно вцепилась ему в волосы и выдрала целый клок. Он взвыл от боли. Ярость придала Винченцо новые силы, и он, рванув пуговицы на ее кофте, впился зубами в упругую грудь девушки. На минуту, показавшуюся целой вечностью, Сесилия потеряла сознание.

Когда она пришла в себя, все уже было кончено. Обессиленный и опустошенный, Винченцо лежал на ней, обдавая своим дыханием. Девушка с ужасом поняла, что под тяжестью его тела вот-вот треснут ее ребра. Она слабо пошевелилась, стараясь вывернуться из-под него, но, внезапно придя в чувство, он схватил ее за руку.

— Винченцо, пожалуйста! — взмолилась Сесилия. — Отпустите меня, Винченцо!

— Лейтенант Винченцо! — с перекошенным от ненависти лицом прошипел он.

— Да, да, простите, лейтенант Винченцо, — быстро поправилась бедняжка.

Одним прыжком он вскочил на ноги и рывком поднял ее. Смерив девушку долгим презрительным взглядом, он по-звериному ощерился.

— Черт с тобой, топай отсюда. Туфли только оставь. Слышишь? Разувайся, когда велят. Ха, небольшой сувенир из Рима! Здорово придумано.

Сесилия сбросила туфли. Только бы поскорее оказаться на улице! Винченцо поймал ее руку и стал разжимать кулак. Сморщившись от боли, она пискнула:

— По-моему, у меня перелом!

Он брезгливо выпустил ее левую руку и принялся застегивать штаны. Справившись с этим делом, Винченцо, не глядя на сервант, схватил плитку «Херши», сунул ее в правую руку Сесилии и сжал пальцы девушки. Потом выдернул ремень и огрел ее по ягодицам — с оттяжкой, несколько раз подряд.

— Давай убирайся отсюда, шлюха! Беги!

Новый удар настиг Сесилию, когда она уже выскочила за дверь.

Глава 2

Марк размеренно шагал по мостовой, усеянной осколками стекла из витрины немецкого магазина, который подвергся разграблению сразу после освобождения. Откуда ему было знать, что всего несколько минут назад, в кровь изранив босые ступни, по этим же осколкам промчалась Сесилия?

В приятно расслабленном состоянии он шел по улицам, где когда-то в детстве жила его мать. Ужин с дядей прошел в очень милой, даже уютной обстановке, и теперь Марк с какой-то умиротворенностью вспоминал свою семью. Даже болезненная тоска по Фрэн и детям, Руфусу и Эми, поутихла и не так рвала душу.

В Италии Марк провел три лета, но это было еще до войны, до смерти бабушки. С тех пор, кажется, прошла целая вечность. В Риме, правда, он бывал нечасто, все время проводил в Тоскании, на бабушкиной даче.

Сейчас на груди Марка красовалась медаль «Серебряная звезда» за отвагу, в связи с чем дядя-генерал поглядывал на племянника с особой гордостью. Ужин проходил в доверительной атмосфере и вскоре из некой обязанности превратился для Марка в истинное удовольствие.

А ведь когда-то он видел в дяде всего лишь холодного и неприступного военного, которого его довольно легкомысленная тетушка Салли выбрала себе в мужья. Теодор Картрайт, отец Марка, будучи официальным опекуном Салли и ее старшим братом, этот выбор одобрил. Таким образом генерал вошел в их семью.

Отец… Нелегко быть сыном такого сильного, властного и непреклонного человека, как Теодор Картрайт. Марк с великим трудом мог вспомнить те редкие моменты, когда отец бывал им доволен. Да уж, похвалы от него не добьешься… Зато теперь он увидит «Серебряную звезду» на груди сына, и это наверняка растопит его сердце.

Теодор Картрайт прославился своим высочайшим патриотизмом. Он был твердо уверен в двух вещах: в неполноценности представительниц слабого пола и в абсолютном превосходстве Соединенных Штатов над всеми остальными государствами. В основанной им фармацевтической компании все — от членов совета директоров до последнего клерка — знали о том, что их босс является прямым потомком Авраама Линкольна. Девиз компании — «Все за Родину» — был придуман самим Картрайтом, и он придирчиво следил, чтобы подчиненные неуклонно его придерживались.

С юных лет Теодор Картрайт любил повторять, что до тридцати он не женится. И действительно, его свадьба состоялась в день тридцатилетия. Излишне говорить, что этого события с трепетом ожидали все, кто знал Картрайта как человека, привыкшего держать слово.

Его безграничный патриотизм был широко известен, поэтому никто не сомневался, что в невесты Картрайт выберет стопроцентную американскую красавицу с безукоризненной родословной. Когда было объявлено о его помолвке с Лючией, очаровательной дочерью итальянского посла в Вашингтоне, это вызвало в определенных кругах чуть ли не скандал. Поползли всевозможные сплетни. Как же! Мало того, что иностранка, так еще и католичка!

Однако Теодор Картрайт быстро заткнул рот всем сомневающимся в его любви к родине: «Только полный идиот может думать, что патриот и фанатик — одно и то же!»

В действительности же под этим безапелляционным утверждением скрывалась растерянность. Хотя Картрайт решил жениться именно в тридцать лет, в его планы совсем не входило влюбляться. Но жизнь распорядилась иначе — от любви он просто-напросто потерял голову.

— Дорогая, — спросил Картрайт, изнывая от нетерпения, — согласна ли ты обратить свои верноподданнические чувства на Америку?

— Если твой неожиданный вопрос можно истолковать как предложение руки и сердца, — ответила красавица, — то хочу сказать одно: страна моего мужа станет и моей страной. — Чуть помедлив, она добавила, опустив длинные ресницы: — И, конечно, страной моих детей.

Дальше говорить она уже не могла, ибо Теодор стал покрывать страстными поцелуями ее вспыхнувшее от смущения лицо.

А когда он наконец отстранился, она со всей серьезностью проговорила:

— У меня одно условие: если уж я позволю моим будущим детям быть американцами, то ты должен согласиться, чтобы они были американцами-католиками.

Напрягшийся было Теодор с облегчением улыбнулся:

— Ты хочешь сказать — американскими католиками. — Впившись в лицо любимой долгим испытующим взглядом, он спросил: — И сколько же американских католиков ты намереваешься мне родить?

— Это все в воле Божией.

Детей у них было двое.

Вопрос о том, что Марк пойдет по стопам отца, даже не обсуждался, однако Теодор подчинился требованию жены, чтобы мальчик сначала окончил Гарвард по курсу права. По мнению Картрайта, хотя Лючия и была женщиной, то есть существом неполноценным, но образование детей входило в ее компетенцию, и она с этим успешно справлялась.

До восьми лет Лючией занималась бонна-англичанка, с которой она говорила только по-английски. В дальнейшем Лючия изучала французский и немецкий и говорила на всех этих языках так же свободно, как на своем родном.

Когда у нее появились собственные дети, Лючия твердо решила привить им любовь к языку и культуре Италии, их второй родины, но делала это без особого нажима, чтобы не вызвать обратной реакции.

Благодаря стараниям матери Марк чувствовал себя как дома в Вечном городе, в котором так редко бывал, но который так сильно любил.

Как же все чудесно, думал он, возвращаясь на квартиру графини. Ужин с дядюшкой прошел как нельзя лучше, Рим освобожден от немцев, скоро закончится долгая, кровопролитная война. Марк ощущал в душе такую необыкновенную легкость, что даже готов был простить себе трусость, из-за которой, не будь рядом Винченцо, он бы как пить дать погиб на том минном поле.

Отличное настроение мгновенно испарилось, едва Марк вошел в квартиру графини. Перед ним предстала жуткая картина: Винченцо в полной отключке валялся на диване с исцарапанным в кровь лицом. Стало ясно, что отныне его судьба принимает иной оборот.

С мрачным лицом Марк стоял над храпящим другом и своим спасителем, потом из его груди вырвался тяжелый вздох, скорее похожий на стон. Впереди явственно вырисовывалась встреча с военным трибуналом! А уж если там возьмутся за дело, то непременно раскопают доказательства его малодушия и выведут Марка на чистую воду. Марк нервно провел пальцами по «Серебряной звезде» — награде за отвагу и доблесть, на которую он не имел никакого права. И знал об этом еще лишь один человек — Винченцо.

Даже в свете происшедших ужасных событий Пьетро Тортелли так и кипел от злости на Сесилию. Эта девчонка не смеет указывать ему, как надо поступать! За доктором, видите ли, бежать не надо, а следует немедленно обратиться в полицию. Хм, яйца курицу учат!

Нет уж. Своим стыдом он не станет делиться ни с врачами, ни с полицейскими, уж лучше расскажет обо всем, что случилось, этому прославившемуся на весь город иностранцу — ирландскому священнику Доннелли. В жизни бывают моменты, когда человек чувствует себя не только более свободно, раскованно, но и в большей безопасности, если доверяется незнакомцу, с которым ему вряд ли придется встретиться еще.

Едва ли не все римляне знали, что отец Доннелли укрывал от гестапо молодых людей, которые попали в списки угоняемых в немецкие трудовые лагеря. Не было секретом и то, что добрый священник не гнушался стаканчиком-другим хорошего вина. Но все же выбор Пьетро пал на отца Доннелли главным образом потому, что, по его мнению, американцы с большим доверием должны были отнестись к человеку, говорящему на их родном языке.

Пожилая, приятной наружности монахиня провела Пьетро в здание семинарии, где в настоящее время жил отец Доннелли. Оставив Пьетро в звенящей тишине просторного зала, она отправилась на поиски священника. Время тянулось мучительно медленно, и с каждой минутой неловкость и злость накатывали на Тортелли с новой силой. Чего этот священник тянет, спрашивается? Немцев больше нет и в помине, положение в городе контролируют союзники, так что можно, кажется, повнимательнее отнестись к нуждающемуся в совете человеку!

Однако появившийся наконец священник сразу расположил Пьетро к себе.

— Уж простите старика, что заставил себя ждать, — еще от дверей произнес Доннелли. — Проходите сюда, добро пожаловать. — Приняв из рук Пьетро две бутылки красного вина, он добродушно запричитал: — Ох, портите старика, ох, портите! Но большое спасибо, сын мой, отказываться не буду. — У отца Доннелли был приятный певучий ирландский акцент, слегка подчеркивающий ритмику слов.

Он втащил Пьетро на кухню, откупорил бутылку и, наполняя вином два стакана, поинтересовался:

— Как вас звать-величать, сын мой? Я вроде бы не имел чести видеть вас раньше.

— Меня зовут Пьетро Тортелли.

Старик сделал большой глоток вина, удовлетворенно почмокал и только тогда уселся за стол напротив Пьетро.

— Очень хорошо. Итак, чем могу быть полезен, синьор Тортелли?

— Я пришел сюда из-за моей дочери, — начал Пьетро полным душевного страдания голосом. Рот его внезапно перекосила судорога. — Из-за моей дорогой невинной дочери.

— Синьор Тортелли, могу ли я узнать имя вашей дочери? — По своему многолетнему опыту священник знал, что отчаявшемуся человеку, потерявшему от горя рассудок, лучше всего задать самый простой вопрос, на который имеется вполне конкретный ответ.

— Сесилия.

— Ах, в честь прекрасной святой Сесилии, одной из самых почитаемых римских мучениц. — Отец Доннелли перекрестился и тут же налил себе второй стакан вина. — Так что же произошло с вашей дочерью, которую вы назвали столь славным именем?

— Во всем виноваты американцы, эти проклятые англосаксонские варвары! — сквозь стиснутые зубы прошипел Пьетро, лицо его исказилось от ненависти. — Мы ее предупреждали… Все отцы добропорядочных семейств всегда предупреждали своих дочерей… Мы все знали, что они самые настоящие варвары! — Из его рта вырвался какой-то странный звук — не то клокотание, как при полоскании горла, не то предсмертный кашель.

Отец Доннелли достаточно прожил в этой стране, чтобы знать силу массового внушения, с какой фашистская пропаганда воздействовала на умы простых итальянцев. Основной целью этой пропаганды было посеять ужас в их сердцах. В результате тщательно продуманной операции «промывания мозгов» жители оккупированных территорий страшились «англосаксонских варваров» так же, как и гестаповцев, «этих бешеных псов Гитлера».

Отсюда следовало, что в данную минуту отец Доннелли ни в коем случае не должен был перечить Пьетро Тортелли или объяснять ему, как на самом деле обстоят дела, иначе можно было получить совершенно непредсказуемый результат.

Посему мудрый старик только понимающе кивал головой, хмыкал, горестно воздевал руки, но не делал ни малейшей попытки успокоить бурлящего Пьетро. Наконец у того иссякла снедавшая его ненависть, и Пьетро полностью уверовал в то, что этот иностранный священник полностью на его стороне.

— Дорогой мой синьор Тортелли! — воскликнул отец Доннелли. — Обычные слова не в состоянии выразить всю мою печаль, все горе и весь гнев. Сердце мое преисполнено ужасом того, что выпало на долю вашей невинной дочери, единственного вашего дитя. — На несколько секунд он замолчал, чтобы осушить очередной стакан, а потом продолжил: — Вы очень храбрый человек, синьор Тортелли, и очень — уверяю вас — очень умный, раз приняли решение обратиться ко мне.

Пьетро согласно покивал. На губах его заиграла нервная застенчивая улыбка.

Поднявшись со своего стула и меряя шагами небольшую комнату, отец Доннелли заговорил вновь:

— Да, я знаю, что делать, вера наставит меня, не даст ошибиться.

— Но мне кажется…

— В моей келье нет ни электричества, ни водопровода, — прервал его священник. — Но в моем пользовании осталось то, что можно оценить так же высоко, как виски. Телефон — величайшее достижение человечества за последние десятилетия. А самое удивительное то, что он до сих пор работает.

— При чем здесь телефон, святой отец?

— О, это великолепное достижение человеческого гения, и я прямо сейчас намереваюсь им воспользоваться.

Отец Доннелли набрал номер и что-то быстро сказал в трубку.

«Ничего себе, — подумал Пьетро, — с какой быстротой он переключился с одного языка на другой!»

Сделав третий по счету звонок, отец Доннелли положил трубку и, повернувшись к Пьетро, тихо произнес, будто прочитал его мысли:

— Да, синьор Тортелли, вы обратились по правильному адресу. У меня много высокопоставленных друзей. Кое-кто сейчас придет сюда, и мы вместе отправимся к вашей дочери Сесилии.

Потом священник разлил остатки вина и снова заговорил:

— Могу поклясться, синьор Тортелли, что Сесилия будет отомщена, а ваша честь — восстановлена. — Он ненадолго остановился, качая головой и раздумывая, как бы попроще объяснить этому человеку сложную процедуру военно-полевого суда. — Гнусное деяние было совершено американским солдатом, поэтому он будет строго наказан собственным генералом. С ним поступят как с военным преступником, то есть приговорят к смертной казни.

Взглянув на Пьетро, священник увидел, что в его глазах вспыхнул радостный огонек.

Но от каких-либо восклицаний Пьетро удалось удержаться. Да, этот старик немного тронутый, но с его помощью можно будет связаться с американским генералом, и тогда свершится правосудие. Дочь будет отомщена, и честь семьи останется незапятнанной. А все потому, что Пьетро хватило мозгов прийти к нужному человеку. Довольный собой, он удовлетворенно вздохнул.

Долгое время Марк ничего не предпринимал, чтобы разбудить впавшего в беспамятство Винченцо. В охваченном огнем мозгу теснилось множество разнообразных мыслей, самой страшной из которых была мысль о неизбежном — и абсолютно справедливом — презрении, которым обольет его дядя.

Война сводит друг с другом очень разных людей, это было давно известно Марку. Но кто бы мог подумать, что он будет жить в одной квартире с Винченцо? С тем самым Винченцо, что впервые в жизни надел ботинки, только попав в армию. Чей грубоватый английский был столь же беден и шероховат, как и итальянский — родной язык его матери. Зато Винченцо так легко владел ниткой и иглой, что мог за минуту зашить разорванную рубаху, да так, что никто и шва не заметит.

Марка поражало врожденное чувство прекрасного, присущее Винченцо, которое позволяло ему безошибочно выделять самые выдающиеся произведения архитектуры Рима и восхищаться ими. А его патриотические чувства могли поспорить только с личным героизмом. И лишь благодаря сдержанности Винченцо во время брифинга с дядюшкой Марка, генералом Тимоти Берном, Картрайт получил награду, которая должна была по праву принадлежать его другу.

Марка снова прошиб холодный пот, едва в памяти всплыли события, происшедшие тогда на заминированном поле близ Анцио.

— Это сделал сержант, сэр.

И вот тут-то Винченцо встал на защиту чести Марка и солгал:

— Нет, сэр, это майор пробрался туда и вытащил раненых.

— Майор Картрайт?

— Да, сэр, майор Картрайт, сэр.

Марк не поверил собственным ушам и промолчал, как бы подтверждая тем самым слова Винченцо. На самом же деле генеральский племянник проявил себя как самый последний трус. Невольная ложь только усугубляла его вину.

Сержант тогда получил смертельное ранение, и лишь потому, что повиновался приказу Марка. Зачем, Господи, зачем он отдал этот приказ? Ведь если бы он сначала подумал, сейчас все было бы иначе. Его не сковал бы жуткий, непростительный, парализующий страх, а Винченцо не пришлось бы проводить его, взяв, как ребенка, за руку, через минное поле, нащупывая ногой почву.

Винченцо неловко шевельнулся во сне, и Марк вернулся к страшной действительности.

— Ладно, приятель, — произнес он вслух, — я тебе задолжал, и теперь надо платить по счетам.

В конце концов у него юридическое образование. Но в сложившейся ситуации это даже хуже, чем кровавые царапины на лице Винченцо.

Быстро наклонившись, Марк подобрал с пола изношенные туфли и разорванные трусики Сесилии и положил их на старинное кресло. Затем он вылил на голову друга целый кувшин ледяной воды.

— Черт побери! — взревел моментально проснувшийся Винченцо. — Прекрати! Ты что, рехнулся, приятель?

— Сукин ты сын! Рехнулся-то как раз ты, а не я. Неужели не понимаешь, в какое дерьмо вляпался?

— Ты это о чем? Что-то я не понимаю.

— Сейчас поймешь. Одевайся и побыстрее, — резко велел Марк, поднимая Винченцо на ноги. — Как ты думаешь, Сесилия сможет вспомнить адрес?

Винченцо вдруг охватил ужас.

— Н-не знаю, но все бы отдал, чтобы она не вспомнила. — Он растерянно провел рукой по лицу и невольно вскрикнул: — О черт, как больно!

— М-да, ситуация хуже некуда.

— Слушай, у меня все лицо горит…

— Давай-ка пошевеливайся, — мрачно сказал Марк. — Приведи себя в порядок, пока сюда не пришли. Потом будет поздно.

— Что, черт возьми, они смогут мне сделать? Я американец, офицер армии Соединенных Штатов. Они и пальцем не посмеют до меня дотронуться.

— Ой ли? Не сомневайся, дотронутся, да еще как! — оборвал его Марк, горько усмехнувшись. — В скором времени сюда пожалуют вовсе не итальянские полицейские. Приготовься к худшему — это будут наши.

— Что?! Военная полиция?..

— Ты так ничего и не уразумел? Соберись, парень, и внимательно послушай, что я тебе скажу, — жестко приказал Марк.

— Да, я слушаю.

— Ни в чем не сознавайся, понял? Ничего им не говори. Я доступно выражаюсь? В ответ на все вопросы требуй адвоката, это твое право.

— Господи! — простонал Винченцо. А что будет, если они припрут меня к стенке? Что со мной сделают?

— Военный суд будет, вот что.

— Боже мой… — Винченцо обхватил руками голову. — Пройти через такую войну, и все для чего? Чтобы быть арестованным своими же ребятами.

— А тебя никто и не будет арестовывать, дружище. Тебя просто расстреляют, — негромко произнес Марк.

— Что ты сказал?

— Я не брошу тебя в беде. Сделаю все, что в моих силах. Черт бы все побрал, парень, я обязан тебе жизнью.

— Хорошо, что ты об этом еще не забыл, — протянул Винченцо. — И что же можешь теперь посоветовать?

— Кажется, я придумал, что нужно сделать. — Марк забарабанил пальцами по спинке кресла. — Ты на ней женишься.

— Я? На ней? — слабым голосом повторил Винченцо.

— Вот именно, ты — на ней. Свадьба положит конец всяким обвинениям в изнасиловании.

Глава 3

Сесилия с испугом смотрела на американца, одетого в военную форму.

Мачеха восседала в ее ногах на широкой кровати, гордо, с достоинством распрямив плечи, отчего беременность Маруччи стала еще заметнее. Американец опустился на стул, стоящий рядом с кроватью, и достал стетоскоп.

— Меня зовут доктор Абрахамс, Сесилия. Не бойся, я не сделаю тебе больно.

Девушка слабо замотала головой.

— Обещаю, я сделаю все, чтобы не причинить тебе боль. Ты мне веришь?

Она промолчала.

Маручча презрительно фыркнула:

— Бедняжка уже получила свою порцию боли от американцев!

— Если хочешь, Сесилия, закрой глаза. Так для тебя, наверное, будет лучше.

Издав долгий, прерывистый стон, она подчинилась и плотно закрыла глаза.

— Как зовут того человека, который сделал с тобой это?

— Винченцо.

— А фамилия?

— Не знаю. — Она покачала головой и пододвинула руку со сжатым кулаком ближе к доктору.

В свою очередь доктор Абрахамс отложил в сторону стетоскоп и взял в обе руки ее судорожно стиснутый кулак.

— Ты позволишь мне посмотреть, что у тебя тут?

Она молча кивнула.

Медленно, осторожно, словно снимая бинт с раны, он отогнул один за другим ее сжатые пальцы. На покрасневшей ладошке лежал клок черных волос.

— Это его?

— Да, — пискнула она.

— Хорошо. — Абрахамс открыл медицинский саквояж, достал оттуда чистый бинт и завернул в него вещественное доказательство. — Это нам очень поможет, теперь мы обязательно его найдем. Ты умная девочка, что не выкинула это.

— Он живет в том же доме, где работала моя мама.

Доктор Абрахамс вопросительно повернулся к Маручче.

— Ее мать умерла, — поспешно пояснила та. — А я — вторая жена ее отца, поэтому теперь меня можно называть ее мамой.

Сесилию передернуло от этих слов.

— Скажите, синьора Тортелли, вы можете сказать, где находится этот дом?

Маручча назвала адрес.

— Простите, я на минуту вас покину. В моем джипе есть полевой телефон. Я позвоню и сообщу нашим людям, где его искать.

Доктор Абрахамс вышел, но вскоре вернулся и прямо с порога сказал:

— Он немедленно будет арестован. За ним уже выехали.

— Он хотел дать мне шоколадку, — хриплым голосом проговорила Сесилия. — Это для Маруччи. Для ребенка.

— Мерзавец! — по-английски воскликнул доктор. Потом он снова сел рядом с Сесилией и уже на итальянском продолжил: — Мне надо обследовать тебя. Ты понимаешь, что это такое?

Девушка молчала.

— Не волнуйся и ничего не бойся. Я на своем веку обследовал не одну сотню юных девушек. Тебе не надо бояться.

«В каком же сумасшедшем мире мы живем», — думал Абрахамс, занимаясь своим делом. Он, капитан Пятой армии США, врач, чей долг — спасать человеческие жизни, человек, который всегда отрицательно относился к вынесению смертных приговоров, сейчас хочет, нет, страстно желает, чтобы свершилось правосудие и виновный в изнасиловании этого ребенка американский солдат был расстрелян.

В квартире наконец раздался громкий стук в дверь. И хотя Марк именно этого и ожидал, волосы на его голове встали дыбом от ужаса, а на лбу выступили капли пота. Винченцо принялся судорожно обкусывать ногти, и без того обгрызенные до основания.

По пути к двери Марк через плечо глянул на приятеля и жестко проговорил:

— Сейчас все зависит от тебя, лейтенант. Помни три вещи: не отвечать на вопросы, не делать заявлений, требовать адвоката. Да, еще одно — перестань грызть ногти.

Через пару секунд апартаменты графини ди Примидини были заполнены военными чинами Пятой армии Соединенных Штатов.

А еще меньше чем через час закованный в наручники лейтенант Винченцо Парзини был препровожден в номер 164 отеля «Ромуло» и оставлен там под усиленной охраной дожидаться судебного разбирательства.

К девяти часам утра следующего дня официальный медицинский рапорт лежал на столе военного начальника Винченцо.

Полковник Фергюссон быстро пробежал рапорт глазами и издал хриплый смешок:

— Бог ты мой, да этот парень просто животное!

Он выразился слишком мягко. На самом деле полковник считал лейтенанта Парзини мерзавцем. Ведь тот покрыл позором не только себя, свою бригаду и всю Пятую армию, но и родину. И Америка прекрасно обойдется без такого жалкого пакостника, как Винченцо Парзини.

Расстрел для такого скота — слишком мягкое наказание!

Совесть и здравый рассудок боролись в Марке два дня и две ночи с момента ареста Винченцо, не позволяя ни есть, ни спать.

Он не раз сталкивался с тем, что закон зачастую противоречит справедливости, а значит, и гуманности. Марк снова и снова повторял про себя, что в мире не существует абсолютного совершенства, к которому принято стремиться; есть только общие концепции. Но в одну абсолютную истину он верил всегда: беспричинная, ничем не оправданная жестокость является непростительным грехом. Поэтому дикий, омерзительный поступок Винченцо по отношению к беззащитной невинной девочке вызывал у Марка естественное чувство отвращения.

По закону военного времени только женитьба могла спасти Винченцо от смертной казни под дулами расстрельной команды. Но именно женитьба на Сесилии даст ему полное право насиловать ее на совершенно законном основании. Вряд ли ей это понравится…

Нет, Марк не может этого допустить! Надо придумать что-нибудь другое, чтобы освободить Винченцо.

Марк и без того уже достаточно нагрешил за столь короткое время. Проявил трусость. И даже два раза — на поле боя и перед лицом своего дяди.

Проведя собственное расследование, утром третьего дня Марк принял твердое решение обратиться к легендарному отцу Доннелли.

За это время Марк успел несколько раз переговорить с капитаном Гордоном из отдела армейской разведки. От капитана он узнал о том, что этот священник не раз выполнял самые рискованные задания, о хитрости, с которой тому удавалось водить за нос фашистов, о прекрасном характере отца Доннелли, то есть обо всем том, что давало повод говорить о нем как о воплощении святости. И действительно, об этом священнике не зря ходили легенды.

В голове Марка созрел четкий план, но для претворения его в жизнь надо было узнать все о семействе Тортелли.

Конечно, Марк понимал, что Винченцо заслуживает самого сурового наказания за то, что совершил, но… Но он спас Марку жизнь и теперь нуждался в его помощи…

А еще Марком двигала надежда, что его план не только вытащит Винченцо из петли, но и даст бедной девочке возможность выбраться из нищеты.

Откуда было знать Марку, отправившемуся на встречу с отцом Доннелли, что тот только что вернулся из дома несчастных, скорбящих в навалившемся на них горе Тортелли?

Как бы то ни было, собирая информацию о священнике, он узнал не только о свойственных тому уме, чистосердечии и природной проницательности, но и о склонностях и пристрастиях. А посему предусмотрительно захватил с собой бутылку виски.

Не успел Марк преподнести подарок отцу Доннелли, как тот с живостью выхватил бутылку из его рук и проговорил:

— По-моему, у нас нет причины ждать наступления вечера, когда вы, янки, предпочитаете переходить к питью виски.

— Вы совершенно правы, — с готовностью откликнулся Марк.

Отец Доннелли одобрительно кивнул, разлил напиток по стаканам и сделал большой глоток. Видя, как старик задержал виски во рту, а потом, проглотив, смачно почмокал губами, Марк широко улыбнулся. В прохладной комнате, уставленной книжными стеллажами, было очень уютно. Марк расслабился настолько, что даже позволил себе спросить:

— Не возражаете, если я закурю, отец Доннелли?

— Я даже не буду возражать, если вы и меня угостите сигаретой.

— О, с удовольствием! — воскликнул Марк, протягивая ему пачку «Кэмела». — Извините, что не предложил сигареты сразу, я не знал, что вы курите.

— Ничего страшного. А теперь, майор, могу ли я поинтересоваться, что заставило вас прийти к священнику, вместо того чтобы радоваться такому прекрасному дню?

Марку было трудно начать свое повествование. Он в молчании отвел глаза и уставился в окно. Выждав несколько минут, отец Доннелли предложил:

— Давайте совершим небольшую прогулку, мой друг, если вы, конечно, не против. Мне, знаете ли, полезно чаще бывать на свежем воздухе. Вы составите мне компанию, а заодно расскажете о причине своего визита.

Пока они неторопливо бродили по старинным площадям и узким улочкам, лучами расходившимся от них, старик не торопил Марка, понимая, что тому необходимо собраться с мыслями. Время от времени он придерживал майора за локоть и рассказывал о каких-то скульптурах и дворцах, мимо которых они проходили.

Наконец Марк заговорил. И, начав, уже не мог остановиться. Когда же он наконец закончил, часы на ближайшей башне пробили восемь вечера. Оглянувшись вокруг, Марк обнаружил, что они находятся в садах Боргезе.

Священник удобно расположился на изящной каменной скамье под сенью раскидистого дерева и жестом предложил Марку сесть рядом. Потом выудил из складок сутаны серебряную флягу и, сделав глоток, протянул ее майору.

— Иногда, — хихикнул отец Доннелли, — не грех выпить прямо из горлышка, правда? Ну а теперь, сын мой, вам, конечно, интересно узнать, что я думаю по поводу услышанного, не так ли?

— Да.

После очередного глотка из фляги отец Доннелли утер губы и проговорил:

— Прежде чем поделиться своими мыслями, я должен задать вам один вопрос.

— Я готов. Спрашивайте.

— Полуправда лучше полулжи. Хочу предупредить, что я жду от вас абсолютно честного ответа. — Священник говорил серьезно и внушительно. — Итак, объясните мне, старику, что заставляет майора Пятой армии Соединенных Штатов с таким жаром заступаться за младшего по чину офицера, погубившего бессмертную душу юной красавицы по имени Сесилия?

— Лейтенант Парзини спас мне жизнь.

— Но им двигало чувство воинского долга.

— Не только. То, что он совершил, спасло также мою честь.

— И теперь вы хотите уплатить по счетам и таким образом реабилитировать себя в собственных глазах?

— Да. Если только это возможно. Существуют счета, по которым трудно расплатиться, — грустно ответил Марк.

— Вы правы, сын мой, вы правы. — Отец Доннелли снял очки и полой сутаны протер стекла. После паузы он продолжил:

— Не хочу таить от вас, что сегодня утром я навестил бедняжку. Она была такая тихая, такая подавленная. Помещение убогое, кровать, на которой она лежала, продавленная, расшатанная… А лицо девочки даже сквозь безобразные синяки и царапины так и сияло чистотой. И вся она олицетворяла невинный в своей покорности образ святой великомученицы, в честь которой была названа родителями…

— Я… я понимаю, что предлагать деньги в такой ситуации — грязно и подло… — начал Марк несчастным голосом, но отец Доннелли тут же его прервал.

— Ничто не может быть страшнее и подлее бессмысленной, незаслуженной нищеты. С помощью денег вы могли бы вытащить девочку из всего этого и подарить ей новую жизнь. — Он замолчал и задумчиво провел языком по внутренней стороне щеки. — С вашей стороны это чрезвычайно благородно. Однако каким образом, скажите на милость, вы намерены исполнить ваше обещание в суровых условиях войны?

— Я достаточно состоятелен, к тому же генерал Берн мой дядя. Поэтому я смею надеяться, что мой план удастся.

— Да, это, конечно, может сыграть решающую роль, — протянул отец Доннелли. — Воле генералов подчиняются целые армии. То, что вы состоите в родстве с самим генералом Берном, — большая удача. — Он встал со скамьи и сложил руки на груди. — Я переговорю с мачехой Сесилии в конфиденциальной обстановке и расскажу о вашем предложении. Не сомневаюсь, что сия дама не преминет воспользоваться несчастьем, постигшим ее падчерицу, к своей выгоде.

С огромным облегчением Марк прикрыл глаза. Все складывалось так удачно; на это он даже не смел и надеяться, когда решил обратиться к отцу Доннелли.

Марк мало рассчитывал на то, что священник согласится вести подобные переговоры, но только такой человек мог добиться успеха в столь деликатном деле. Для того чтобы уговорить невинную обесчещенную девушку опозорить себя публично, объявив, что она не подвергалась насилию, требовался дар дипломата, бесстрастность хирурга и вера священника. Всем этим обладал отец Доннелли.

И все-таки Марку было не по себе. Он, выпускник Гарварда, дипломированный юрист, подталкивает юную неопытную девушку к лжесвидетельству. Для сохранения собственной чести он хочет, чтобы она рассталась со своей. Это несправедливо.

Глава 4

Генерал Тимоти Берн ощупывал сидящего перед ним племянника подозрительным взглядом. Прищурив глаза, он спросил:

— К чему вы все-таки клоните, молодой человек? Из вашего сбивчивого объяснения я так и не понял, зачем вам понадобилось втягивать меня в эту историю.

— Как я уже доложил вам, сэр, лейтенант Парзини спас мне жизнь, — тихим голосом произнес Марк.

На столе зазвонил телефон. Генерал схватил трубку, но сперва, прикрыв ее ладонью, небрежно сказал:

— Кажется, вы забыли, что мы находимся на войне, а я не председатель благотворительного общества.

По правде говоря, генерал всегда относился с неким подозрением к этому юноше, сыну родного брата своей жены, который, по сути, не являлся его прямым родственником. Несмотря на огромный рост, парень был слишком нежен и впечатлителен. Берна приводили в замешательство утонченность молодого человека, его врожденная деликатность.

Вот и сейчас, разговаривая по телефону, генерал вдруг поймал себя на мысли, что Марк напоминает ему одинокий побег тростника, который так легко сломать. И вообще он был слишком хрупок для офицера прославленной Пятой армии.

Положив трубку на рычаг, генерал снова взглянул на племянника и спокойным тоном произнес:

— На войне нередко случается, что низшие чины получают… ммм… неправильные команды. Вы принимаете свой неточный приказ слишком близко к сердцу.

Марк упрямо тряхнул головой.

— Я не имел права его отдавать. И если уж на то пошло, дело вовсе не в моем необдуманном приказе.

Брови Берна сошлись на переносице, голос посуровел.

— Объясните, майор! — приказал он. — И позвольте напомнить, что лейтенант Парзини не понравился мне с первого взгляда. Тот еще тип, по-моему.

— Я понимаю, сэр, что с моей стороны не очень красиво обращаться за помощью к вам, используя в какой-то степени ваши добрые чувства к моему отцу, брату вашей жены. Прошу за это прощения, но…

Генерал хотел было отмахнуться, однако Марк все-таки закончил:

— …Но я набрался смелости напроситься к вам на прием только потому, что перед лейтенантом Парзини я в неоплатном долгу.

— Если уж вы затронули эту тему, готов признать, что я бы вас и не принял, не будь вы моим племянником. У меня и без того много дел. Однако продолжайте, майор, и извольте на сей раз высказаться более определенно.

Стараясь говорить как можно более спокойно и сдержанно, Марк поведал дяде всю правду. Завершая рассказ, он объяснил, что, если бы не его идиотский приказ, сержант Маллиган был бы сейчас жив, что смерть сержанта была ужасна и мучительна, а сам он, майор Картрайт, впал в такую панику, что, словно малое дитя, позволил младшему по чину офицеру провести себя по тому проклятому полю. И еще Марк признался, что им в тот момент владело лишь одно чувство — страх.

Забыв о сдержанности, он обхватил руками голову и зажал ладонями уши.

— Боже мой, я до сих пор слышу кошмарный вопль Маллигана. Даже не вопль — звериный вой…

Долгое время генерал хранил молчание.

Не в силах больше сидеть в звенящей тишине, Марк ткнул пальцем в медаль на своей груди и убежденно проговорил:

— Я не заслужил эту награду. Ее по праву должен был получить Винченцо Парзини, а не я.

— И вы можете привести веские доказательства? — В ожидании ответа генерал сощурился.

— Нет, не могу, — признался майор. — Винченцо и есть доказательство… А потом я снова совершил трусливый поступок: не признался, что получил медаль не по заслугам, подло смолчал, когда надо было заявить, что награждать за храбрость нужно Винченцо…

Внезапно Марк обмяк, откинул голову назад и зарылся пальцами в густые волосы. Жест был непроизвольный, но такой характерный для всех представителей семейства генеральской супруги, что в свое время даже стал объектом шуток.

Лицо генерала смягчилось. В конце концов у парня было совсем другое призвание. Выпускнику Гарварда вовсе не требовалось вырабатывать военную выдержку и жесткость характера. И все же… Такой высокий, стройный, Марк выглядел сейчас каким-то маленьким, сломленным…

— То ли форма твоя сшита не по фигуре, то ли ты сам съежился. — Генерал откашлялся. — Ну-ка, мой мальчик, выпрямись, будь достоин своего отца. Ты должен быть настоящим Картрайтом!

Марк встрепенулся на своем стуле и выпрямил спину. То, что суровый генерал упомянул его отца, безусловно, было проявлением симпатии, а это хороший знак.

— Неправильные приказы, как правило, являются результатом обманчивых рассуждений, — неожиданно заявил Тимоти Берн. — А обманчивые размышления приводят к ложным выводам. — Он коротко рассмеялся. — Ты слишком благороден в своих помыслах, и это тебе только во вред.

После недолгой паузы он продолжил.

— Кстати, майор, хочу, чтобы вы знали: я бы и так освободил вашего Парзини, раз уж вы меня об этом попросили. Но то, что только ради помощи приятелю, оказавшемуся самым обыкновенным насильником, вы пошли на такую изощренную ложь и не побоялись предстать передо мной в плохом свете, выше моего понимания, хотя и… достойно похвалы.

Генерал поднялся из-за стола, показывая, что аудиенция окончена.

— Завтра я издам необходимый приказ, а сегодня у меня очень много другой работы. Вся эта писанина отнимает массу времени.

Марк вскочил со своего места, четко отсалютовал и громким голосом произнес:

— Не могу выразить свою благодарность, сэр, но…

— Вот и не надо ее выражать, — сдержанно ответил генерал и жестом указал племяннику на дверь.

Однако не успел Марк взяться за ручку, как Тимоти Берн окликнул его.

— Между прочим, я рад, что в этой истории принимает участие отец Доннелли. Этот человек великолепно себя зарекомендовал. Если бы он сам обратился ко мне, я бы с большим удовольствием выполнил его просьбу. Мудрый старик помог спастись одному моему человеку — капитану Формсби. — Генерал мрачно усмехнулся. — Получается, что капитан Формсби обязан своей жизнью отцу Доннелли.

Когда Марк покинул по-военному суровый кабинет генерала, на него навалилась жуткая апатия. Словно из него выкачали все жизненные силы. Напряжение ушло, тело расслабилось, как бывает в первые мгновения после акта любви. В состоянии полной прострации Марк бродил по улицам, не замечая ни мертвенно-бледных нищих, дергающих его за рукав, ни прекрасных цветов, пробивающихся сквозь трещины тротуара.

Наконец он очутился в великолепном парке, в центре которого стояли две статуи — Гарибальди и его грустноглазой супруги Аниты. Парк этот был заложен в честь павших в борьбе против французских захватчиков, осадивших Ватикан.

— Вот так всегда и бывает, — тихо пробормотал он, — надо умереть, чтобы в твою честь заложили сад, где будут нежиться на солнышке те, за кого ты отдал жизнь…

Эти люди погибли шестьдесят лет назад. Тогда уже жил на свете его итальянский дедушка, который впоследствии так часто рассказывал о них совсем маленькому внуку.

Очнувшись от размышлений, Марк взглянул на часы. Надо поторапливаться, не то можно опоздать на встречу с отцом Доннелли. Марк быстрым шагом направился к церкви Святой Сесилии на Трастевере.

Войдя в храм, майор опустился на колени перед мраморным изваянием святой Сесилии, и на него снизошло чудное спокойствие, какого он не знал никогда раньше. Вспомнилась простая белая церквушка возле родительского загородного дома в небольшом местечке Престен в штате Коннектикут. Построена она была сравнительно недавно, но, казалось, стояла вечно, будто вросла в тамошнюю землю.

Само собой вспомнилось крещение в этой церкви новорожденного сынишки, потом в памяти всплыло сияющее лицо Фрэн, кормящей первенца, ее налитая грудь…

Не поднимаясь с колен, Марк вытащил из нагрудного кармана фотографию жены и, глядя на нее, погрузился в глубокую задумчивость.

Внезапно он почувствовал, что за его спиной кто-то стоит, оглянулся и вскочил на ноги.

— Ах, это вы, отец Доннелли! — с облегчением воскликнул Марк.

— Вы молились, сын мой?

Марк снова бросил взгляд на фотографию Фрэн.

— Если бы вы знали, как мне хочется молиться, святой отец, но что-то плохо получается.

— Желание равносильно самой молитве, уверяю вас.

— Возможно. — Марк положил фото в карман.

— Мне надо кое-что передать вам, сын мой. Для того я сюда и пришел. — Глаза священника за стеклами очков сверкнули. — Готовы ли вы выслушать меня?

— Конечно!

— Я буду краток. Завтра в полдень я смогу передать вам ответ Сесилии. Приходите ко мне.

— Завтра?

— Да. А теперь я вас оставлю.

С этими словами отец Доннелли выскользнул из церкви так же бесшумно, как и вошел.

Марк был пунктуален — церковные колокола еще не отзвонили, когда он появился перед священником с бутылкой виски в руках. Отец Доннелли принял подношение, слегка нахмурившись, поблагодарил кивком головы и поставил бутылку на буфет. Пригласив гостя сесть, он приступил к главному.

— Значит, так. Старшие Тортелли считают, что изнасилование является неизбежным злом, которое несет с собой любая война. И тут они абсолютно правы. Этим, как правило, всегда грешат армии-победительницы. — Священник сжал пальцы так, что побелели косточки, голос его стал суровым. — К несчастью, мужчины полагают, что, получив разрешение убивать, они получают также разрешение насиловать.

— По-моему, еще Цицерон говорил, что закон умолкает, когда начинается война.

— Вы не ошиблись, это действительно сказал Цицерон, — подтвердил отец Доннелли и, помолчав, добавил: — Меня просили передать, что синьор Тортелли с благодарностью принимает ваше предложение.

— С благодарностью?

— Вот именно. Сегодня утром я удвоил сумму, названную мной вчера, и это возымело действие. — Неправильно истолковав удивленный взгляд Марка, священник поспешно сказал: — Нет-нет, не волнуйтесь, это как раз столько, сколько вы сами назначили, ни пенни больше.

— Невероятно! — воскликнул Марк. — Просто невероятно. — Он широко улыбнулся, но улыбка быстро угасла, а брови сосредоточенно сошлись на переносице. — Они, надеюсь, не знают, что деньги от меня? То есть я хочу спросить, сказали ли вы, что платит Винченцо?

— Уверяю вас, ваше имя упомянуто не было, — торжественно заверил его отец Доннелли. — Вообще-то мне, видимо, не стоило удваивать сумму. Они бы немного поторговались, но в конечном итоге все равно согласились бы. У таких бедных людей, как Тортелли, иного выбора нет. — Внимательно посмотрев на майора, он вдруг спросил: — Вам ведь это известно, не так ли?

— Мне?

— Перед вашим приходом я как раз размышлял о жизненных превратностях. Как это ни странно, деньги могут обернуть зло во благо.

— Я не совсем уверен…

Священник презрительно усмехнулся:

— Да, это действительно так, уж поверьте. Девушка скажет, что она солгала об изнасиловании. И это тоже будет ложь, но ложь во спасение, которая не затронет ничьей чести, кроме ее собственной.

— Я понимаю, что вы имеете в виду.

— Прекрасно. Впрочем, я и не сомневался, что вы поймете. Итак, она заявит итальянским полицейским, будто сама соблазнила американского офицера. И еще сообщит, что избил ее совершенно другой человек, о котором она помнит лишь то, что у него страшный калабрийский акцент.

— Даже не знаю, как вас благодарить, святой отец, — робко пробормотал Марк.

— Я могу добавить еще кое-что, сын мой. Девушка интересовалась вашей персоной.

— Правда? — От неожиданности Марк даже привстал со стула.

— Да. Она достаточно точно описала вашу внешность: высокий красивый офицер с добрыми глазами. А еще добавила, что вы дали ей шоколад. — Старик задумчиво улыбнулся. — Как-то одна пожилая деревенская женщина в разговоре со мной сказала, что на свете существуют два типа людей: порядочные и проклятые. Именно так она и выразилась — порядочные и проклятые, я это запомнил навсегда. Она пояснила, что порядочные люди дарят конфеты детям во имя добра, а проклятые делают то же самое во имя зла. — Священник снял очки и устало потер глаза. — Крестьянка тогда добавила, что добро может понять зло, а вот зло никогда не в состоянии понять добро.

Замолчав, он снова водрузил очки на нос. Внутренним чутьем Марк понял, что священник еще не все сказал, и остался сидеть на своем стуле. Отец Доннелли долго молчал, уставившись затуманенным взглядом в окно, потом встал.

— Будем молиться, майор, чтобы Америка была хотя бы наполовину так добра к этой чистой душе, как она того заслуживает. И не обманула ее надежд, — закончил он тихим голосом.

Марк решил, что в ванну уже набралось достаточно воды, чтобы хорошенько искупаться, и устремился по коридору, украшенному канделябрами, в дальний угол квартиры. Он так торопился погрузиться в роскошную, черного оникса ванну графини, что не заметил пару армейских ботинок на своем пути и, споткнувшись об них, упал. Раздался истерический хохот. Марк поднял глаза и увидел прямо перед собой согнувшегося пополам Винченцо.

— Это ты? Какого черта?.. — Закончить Марку не удалось, ибо его самого разобрал смех.

Отхохотавшись, друзья уставились друг на друга.

— Итак, тебя отпустили, — констатировал Марк, все еще сидя на холодном мраморном полу.

Взгляд Винченцо стал виноватым.

— Оказывается, я ничего такого не сделал… — хриплым голосом пробормотал он.

Марка охватило двойственное чувство — отвращения и облегчения, однако облегчение победило. Он вскочил на ноги и испустил радостный вопль:

— Ура! Молодец!

— Господи, Марк, как тебе это удалось? Я ничего не говорил, как ты велел, и вдруг мне заявляют, что я свободен. Ничего не понимаю. Как это получилось?

— И не надо понимать. Однако быстро сработало! Даже не ожидал.

— Мне сказали, что она созналась, понимаешь? Соврала. И еще сказали, что во всем виновата она, а моя совесть чиста и я свободен.

— Все верно.

— Меня отправляют в другую часть.

— Куда?

— Еще не знаю. Завтра в шестнадцать ноль-ноль я должен явиться к полковнику Сондерсу.

— Ну ладно, Винченцо, пойдем, я куплю тебе что-нибудь выпить. Ведь надо отпраздновать твое освобождение. Только ванну приму, ладно?

— Спасибо тебе, дружище. — Винченцо протянул Марку руку. — Ты и впрямь спас мне жизнь, хоть я и не могу взять в толк, как это у тебя получилось.

Марк секунду боролся с собой и лишь после некоторого усилия заставил себя взглянуть в глаза Винченцо.

— Не надо меня благодарить, я сделал то, что должен был сделать, чтобы вернуть свой долг.

Когда же Марк наконец вылез из благословенной ванны, Винченцо, полностью готовый к выходу, уже ожидал его в гостиной.

— Слушай-ка, парень, — с ходу заявил он, — давай уговоримся о встрече. Надеюсь, ты не против?

— Буду только рад. Когда и где?

— В июне пятьдесят четвертого. В Риме.

— Договорились, лейтенант. Итак, запомните: вы обязаны явиться в «Гранд-отель» двадцать второго июня 1954 года ровно в шестнадцать ноль-ноль!

* * *

В тот же вечер, вернувшись в квартиру после вечеринки с приятелем, Марк засел за письмо жене. Из-под его пера вышло всего несколько строк, после чего Марк остановился и глубоко задумался. Продолжать не было сил.

Странная вещь, думал он, комкая лист бумаги и отправляя его в мусорную корзину, он всегда гордился своим происхождением и воспитанием, а теперь именно они ему мешают объясниться с самым дорогим человеком на свете. Скромность, застенчивость, замкнутость и гордость — вот что как препятствие встало между ним и Фрэн.

В полном отчаянии Марк встал из-за стола, вышел в тот самый коридор, где накануне так нелепо растянулся на полу, и принялся мерить его шагами.

Как, ну как объяснить жене, что его увлекла невинная красота очаровательной девочки, как сказать простыми словами о ее чистоте и о том, как эта чистота была грубо попрана? Могла бы его жена — да что там говорить, любая женщина в мире — понять и простить то совершенно невинное чувство, ту нежность, что он ощущал к этой простой, необразованной девочке, которую и видел-то только дважды и то так недолго?

Тоска сжала его сердце, когда отец Доннелли сегодня сказал, что эта милая девчушка спрашивала про него, Марка. И об этом надо написать? И это должна была понять Фрэн?

Но отец Доннелли сказал кое-что еще. «Будем молиться, чтобы Америка была добра к этой чистой душе и не обманула ее надежд…»

Марк все ходил и ходил по коридору, а слова священника эхом отдавались в голове.

Глава 5

Запахнувшись, как в простыню, в свой фирменный халат медсестры с красным крестом, Сесилия Тортелли вступила на борт корабля, который должен был доставить ее в Нью-Йорк.

Простая девчонка Сесилия Тортелли — и вдруг помощница медсестры! Кто бы мог подумать! Нет, это не сон и не обман — вот она стоит, одетая в медицинскую форму, придающую ей в глазах окружающих да и в собственных определенный и очень важный статус.

Даже в животе все переворачивалось от сознания своей значимости, от возбуждения, страха перед будущим, от счастья и надежды — и грусти оттого, что она испытывает так мало горечи от расставания с отцом и мачехой.

За оставшиеся до отплытия две недели Сесилия каждый день улучала минутку, чтобы взглянуть на себя в старое потрескавшееся зеркальце, снова и снова дивясь происшедшим с ней переменам. Накрахмаленный белый халат волшебным образом вытащил ее из той страшной нищеты, в которой проходила ее безрадостная жизнь и с которой она уже смирилась.

Америка… Эта страна казалась ей столь же загадочной, далекой и недостижимой, словно райские кущи.

Случилось так, что у мачехи произошли преждевременные роды и младенец родился мертвым. Визгливо изрыгая проклятия, Маручча немедленно обвинила в постигшем ее несчастье падчерицу. По ее словам, вернувшись тогда от Винченцо, девушка принесла в дом сглаз.

— Это кровавые деньги! — выплевывала она в лицо Сесилии. — Да-да, кровавые! Из-за них погиб мой малыш!

Но ни горе, ни проклятия не остановили Маруччу Тортелли, когда Сесилия протянула ей в подарок триста долларов. Она с жадностью выхватила из рук падчерицы эти самые «кровавые деньги». А у девушки осталось двести долларов. Переведя эту сумму в лиры, она восхитилась: надо же, целое состояние! Теперь она сможет отправиться в Америку и продержаться первое время, пока найдет работу.

Едва получив вожделенные деньги, Маручча тут же пустилась в жаркие дебаты с мужем по поводу того, как их потратить наилучшим образом. Супруг намеревался приобрести виноградник в Тоскане, но Маручча уже видела себя за кассой собственного бакалейного магазинчика. Споры не прекращались даже в день отъезда Сесилии, четко запечатлевшись в памяти девушки, стоящей на пороге новой жизни.

Госпитальное судно называлось «Хартон». Этот некогда фешенебельный лайнер, курсировавший между Соединенными Штатами и Бермудскими островами, казался Сесилии огромным плавучим дворцом, поражающим своей роскошью.

С того самого момента, как она приняла решение отправиться в Америку, ее жизнь изменилась самым волшебным образом. Начать хотя бы с того, что Марк стал заниматься с ней английским языком и устроил так, что занятия должны были продолжаться во время путешествия на корабле. С этой целью была выбрана сестра Гарднер, дипломированный медицинский специалист.

Поначалу мачеха воспротивилась идее подобных уроков, но дело решили настойчивые уговоры отца Доннелли. Сразу же выяснилось, что у Сесилии отличный музыкальный слух, столь необходимый при изучении незнакомого языка.

— Девочка, безусловно, талантлива, — с грустью сказал отец Доннелли Марку. — Если бы не отчаянная бедность, которая ее окружала с детства, она могла бы стать неплохим лингвистом.

Что-что, а уж тяжелая работа Сесилию никогда не пугала. Сестра Биллингтон ясно дала ей понять, что должность помощницы медсестры включает в себя и обязанности обыкновенной уборщицы. Чтобы проверить, на что она способна, накануне отъезда эта ревностная поборница строгой дисциплины и чистоты дала Сесилии задание отскоблить операционные инструменты и, надо сказать, осталась довольна тем, как девушка справилась с полученным поручением. А уж сестре Биллингтон было трудно угодить…

Сесилия одиноко стояла на палубе, глядя на удаляющиеся берега родной Италии. И лишь когда земля скрылась из виду, со вздохом отвернулась и стала смотреть на великолепный закат. Хватит грустить! Вперед, в открытое море, прочь от безрадостной жизни!

Включились корабельные прожектора, ярко осветив гигантские красные кресты на бортах.

Девушка слышала, что, согласно положениям Женевской конвенции, на госпитальные суда не нападают. К тому же Сесилия считала, что по негласным законам военного времени плавание на кораблях с красным крестом совершенно безопасно. Однако на борту «Хартона» она узнала, что всего несколько недель назад из Неаполя вышло точно такое же судно, но до пункта назначения так и не добралось, поскольку было атаковано с воздуха немецкими бомбардировщиками и затонуло.

Ей также было известно, что на подобных кораблях отсутствует вооружение. Капитан Винтер был сугубо штатским человеком, так же как и весь остальной экипаж. У капитана не имелось даже обычного пистолета. Однако в сейфе полковника Смоллена, старшего офицера и главного врача, хранились две винтовки — на случай возможного мятежа. От бомбардировки они, естественно, спасти не могли.

На борту «Хартона» находилось триста раненых и около сорока медицинских работников. Собственно, тяжелых было человек сто пятьдесят; они так страдали, что не могли удержаться от громких, почти нечеловеческих воплей. С остальными дело обстояло несколько легче. Кое-кто был закован в гипсовый корсет, кто-то оправлялся от перенесенного вирусного гепатита, еще кто-то — от контузии. Были случаи малярии и даже тифа.

Сейчас, на этом великолепном корабле, посреди бескрайнего океана, было трудно представить себе тысячи беженцев, отчаянно боровшихся за свою жизнь в ставшем уже совсем далеком Неаполе, где неистовствовала эпидемия инфекционного гепатита.

Операционные располагались в изолированных от окружающих трюмах «Хартона». Операций предстояло проводить много.

Ни для кого не было тайной, что «Хартон» не пойдет прямо в Нью-Йорк. Только через четыре недели он должен войти в нью-йоркскую гавань в сопровождении единственного эскадренного миноносца «Фордайс». Придется часто лавировать, чтобы избежать встреч с вражескими подводными лодками, а это займет много времени.

Да и скорость надо будет сбрасывать, вместо обычных восьми — двенадцати узлов они пойдут гораздо медленнее.

Кроме того, «Хартон» сначала направится в Гибралтар, что займет четыре дня, а оттуда — в Монровию, это еще где-то около шести дней. В Монровии они пробудут около двух суток, чтобы пополнить запасы топлива в этом портовом городе.

Следующая остановка будет в Бразилии, где в Ресифи находится американская база подводных лодок. И только через девять дней после этого «Хартон» пристанет к берегам Нью-Йорка.

Сесилия ела вместе с врачами и медсестрами в общей столовой. Когда она впервые уселась за стол, перед ней поставили тарелку с консервированной курицей. Девушка обомлела. Она и представить не могла, что можно есть курицу из банки. Вопреки ожиданиям блюдо оказалось очень вкусным и нежным. С необыкновенным аппетитом Сесилия накинулась на еду. Потом отведала странного, но тоже чрезвычайно вкусного напитка, именуемого кока-колой, от которого непривычно и ужасно смешно щекотало в носу.

Едва ли не впервые в жизни девушка наелась до отвала.

На второй день плавания Сесилия решила отправиться спать попозже. Все было так интересно, так необычно, просто дух захватывало. Было жаль терять время.

Она посмотрела фильм с красивым названием «Унесенные ветром» и, как ни странно, разобрала английскую речь. Скарлетт ее раздражала, выводила из себя, зато Сесилия немедленно всем сердцем влюбилась в Ретта Батлера. Фильм вселял надежду на будущее, чего она давно уже не ощущала, несмотря на свои семнадцать лет…

Несколько человек из экипажа организовали маленький оркестр, и через три дня, в среду вечером, было решено устроить танцы.

Если ей не разрешат остаться в своем сестринском халате, придется отказаться от участия в вечеринке. В багаже Сесилии не было ничего подходящего для такого случая. Да и кто мог ожидать, что в такое время на корабле объявят танцы?

Захватив с собой англо-итальянский разговорник, Сесилия отправилась на палубу. Полная луна сияла в высоком небе, а Сесилия обожала читать при лунном свете. К тому же прямо за ее спиной светилась синяя аварийная лампа.

Едва она раскрыла книжку, как рядом вспыхнул огонек зажигалки, и американский солдат спросил:

— О, разговорник Берлица. Как я понимаю, вы изучаете итальянский?

— Нет, — отозвалась Сесилия, — английский.

— Так, значит, вы итальянка? — вмешался на ее родном языке другой военный. — Позвольте представиться. Лейтенант Альберто Риццоли. Вы можете называть меня просто Алом.

Какое счастье снова слышать итальянский язык! Вскоре они с Алом уже дружески болтали. Солдат, заговоривший первым, тихо ретировался. Конечно, речь зашла о только что просмотренном фильме.

— Знаете, — неожиданно заявил Ал, — вы очень на нее похожи.

— На кого? — не поняла Сесилия.

— На Скарлетт О'Хара. Вернее, на Вивьен Ли.

Девушка рассмеялась.

— Вы мне льстите! — воскликнула она.

— Похожи, похожи, не спорьте. — Он забрал из ее рук разговорник и предложил: — Что ж, Скарлетт, пойдем немного прогуляемся.

Лунная ночь была совершенно волшебна, теплый ветерок приятно обвевал лицо, а откуда-то из граммофона доносился полный любовной истомы голос Веры Линн. «Мы увидимся с тобой снова» — разобрала Сесилия.

Они подошли к поручням и стали смотреть в черные океанские воды. Как-то само собой получилось, что девушка опустила голову на плечо Ала, а он обнял ее за плечи. Ал тихонько подпевал Вере Линн, и, к своему изумлению, Сесилия обнаружила, что тоже мурлычет эту прелестную мелодию.

«Боже мой, — подумала она, — я же не пела тысячу лет! Когда это было в последний раз? Ах да, еще при жизни мамочки…» Тогда ей еще было хорошо и она не боялась петь даже в полный голос. К глазам девушки подступили горячие слезы.

Когда песня наконец смолкла, она отстранилась от Ала и тихо произнесла:

— Спасибо, все было прекрасно. А теперь извините, но мне нужно идти.

— Я увижу вас на танцах?

— Может быть.

Но она твердо решила не приходить на вечеринку.

В понедельник сестра Гарднер, сухопарая дама средних лет, сама себя называющая старой девой, решила посвятить вечер развитию у Сесилии разговорных навыков в английском языке. И тема нашлась подходящая: предстоящая вечеринка.

С трудом подбирая слова, все время ошибаясь и исправляясь, Сесилия пустилась в сбивчивые объяснения, почему она не стремится пойти на танцы.

Сестра Гарднер неожиданно проявила понимание. В Америке, пояснила она, совершенно нормально взять платье на вечер. Так сказать, напрокат. У нее здесь с собой три платья, и одно из них она с радостью одолжит Сесилии.

Вместо того чтобы обрадоваться, девушка задумчиво покачала головой.

Как это все неловко! В Риме тоже было в порядке вещей брать на время чужую одежду, но только в узком кругу семьи. А сестра Гарднер в общем-то совершенно незнакомая женщина. Нет-нет, это невозможно!

Видя ее непреклонность, сестра Гарднер избрала другую тактику, сделав вид, что слишком серьезно относится к отказу Сесилии.

Она резко поднялась со стула и обиженно произнесла:

— Я хотела как лучше. И должна сказать, еще никто в жизни не брезговал моими платьями!

Сесилия капитулировала.

На следующий вечер опять показывали кино, на сей раз это была «Касабланка». Ал уже поджидал ее в затемненном холле. Он успел занять два места, чтобы посмотреть фильм рядом с Сесилией. «Касабланка» оказалась мелодрамой, и девушка плакала, не стыдясь слез.

После фильма Ал поведал ей, что недавно переболел инфекционным гепатитом и теперь проходит реабилитацию. Его боевой командир находится на корабле и тоже перенес это неприятное заболевание печени. В тоне, которым Ал сообщил об этом Сесилии, почудилась гордость, что их с командиром свалила с ног одна и та же хвороба.

— А вот и он, — внезапно воскликнул Ал, указывая на одинокую фигуру у борта. — Эй, майор, как вы себя чувствуете?

Никакой субординации! До войны Ал был простым каменщиком и считал, что раз для них обоих военные действия закончены, то можно говорить с майором неофициальным тоном.

— Благодарю, лейтенант, совсем неплохо, — с ледяной вежливостью отозвался тот.

— Хочу познакомить вас с моей девушкой, — продолжил Ал, словно не замечая его холодности. Схватив Сесилию за руку, он подтащил ее к майору. — Сесилия Тортелли, это майор Култер.

— Здравствуйте, сэр, — пробормотала Сесилия одну из фраз, затверженных ею еще в Риме.

— Рад познакомиться с вами, мисс, — склонив голову, произнес майор Култер. — Вы хорошо говорите по-английски. Весьма похвально.

Так далеко познания Сесилии пока что не заходили, и она беспомощно повернулась к Алу. Тот с легкостью, ни на секунду не задумываясь, перевел последнюю фразу. Что за замечательный парень, подумала Сесилия, как здорово говорит на обоих языках! Она не сомневалась, что знать и английский, и итальянский мог только высокообразованный человек. Откуда ей было знать, что ист-сайдский акцент Ала резал ухо любому американцу.

Ал радостно улыбнулся. Ему было чрезвычайно приятно представить майору такую прелестную девушку. До этого момента Сесилия видела Ала лишь на освещенной лунным светом палубе и в неверных лучах кинопроектора. Сейчас она заметила, что от улыбки на его лице появились три ямочки — на щеках и подбородке.

Молодой человек был высок и худ, но форма сидела на нем отлично, придавая его фигуре некую элегантность.

Вот и настала долгожданная среда.

— Твое платье прелестно, — вальсируя с Сесилией, прошептал Ал прямо ей на ухо. — Но до тебя ему далеко. Ты само очарование. — С этими словами он легонько поцеловал ее в волосы.

Ал оказался не только интересным собеседником, но и отличным танцором. Нежно, но властно обхватив ее за талию, он вел Сесилию в танце, подсказывая необходимые темп и ритм.

Какое счастье, подумала девушка, что, встречаясь с Анной, они украдкой вальсировали друг с другом! Это дало определенный навык, и теперь она не чувствовала себя неуклюжей неумехой.

Было невыносимо приятно кружиться в объятиях Ала. А тот прижал ее сильнее, поцеловал в шею и стал бормотать слова любви. Девушка радостно улыбалась в ответ, не сомневаясь в его искренности.

Могла ли она представить, что все так получится, когда вступала на палубу корабля? Сесилия зажмурилась и глубоко вздохнула. Ал не смотрит на нее как на прокаженную, а ведь именно таковой она себя и считала. По законам общества, в котором она жила, Сесилия навсегда должна была остаться изгоем, которого порядочные люди обходят стороной. Потому-то она и приняла решение уехать в Америку, где никто не знает о ее позоре. Ведь и отец Доннелли не раз говорил ей, что даже разлуку с родиной перенести легче, чем изгнание из привычной среды.

После того ужасного случая с Винченцо Сесилия поняла, что отныне ни один мужчина не возьмет ее в жены и она обречена до конца своих дней прожить в одиночестве, без семьи и детей. А она, будучи еще совсем девчонкой, уже заранее была преданно влюблена в будущего мужа…

Да, с юных лет Сесилия знала, что когда-нибудь непременно полюбит всем сердцем. Но она никак не подозревала, что это затронет физические чувства, нахлынувшие на нее сейчас с такой силой.

Сесилия, закрыв глаза, прижималась к Алу, а он, продолжая кружить ее в чувственном вальсе, все дальше уводил девушку от танцующих в уединение палубы, пока звуки музыки не стали едва слышны. Он все целовал и целовал ее, проводя пальцами по нежному изгибу девичьей шеи. Но, когда Ал крепко обхватил ладонью ее грудь, Сесилия вдруг отпрянула.

В изумлении он спросил:

— Что случилось?

— Это, — запинаясь, пробормотала Сесилия, — это… неправильно, мы не должны так поступать.

— Но я люблю тебя, Сесилия.

— И я люблю тебя, Ал, но… я хочу сохранить себя для мужа.

Неподвижно застыв на месте, Ал скривил губы. Вот оно что. Однако все его тело кричало от возбуждения. Он хотел эту красавицу, она была ему нужна. И он непременно ее добьется. Теперь уже ничто на свете не сможет его остановить.

— Да, ты права, — сказал он хриплым голосом, — тебе нужно сохранить себя для мужа.

Потом взял руку Сесилии, медленно прижал ее к губам и произнес:

— Спокойной ночи, моя малышка.

Повернувшись на каблуках, он ушел с палубы, оставив Сесилию в одиночестве. И ей вдруг стало так неуютно без объятий Ала, без надежного тепла его тела, без его горячих настойчивых губ.

Мачеха раструбила о позоре Сесилии на всю округу, и бедняжка боялась лишний раз нос на улицу высунуть. Поднимаясь на борт «Хартона», она чувствовала себя несчастной, всеми покинутой сиротой. Теперь же у нее будут муж и своя собственная семья. И ей никогда больше не придется грустить и плакать в подушку.

На следующее утро они уже были в Гибралтаре. Здесь в самой атмосфере ощущалось явное напряжение: этот район так и кишел немецкими подводными лодками, поэтому надо было постоянно быть начеку.

С того времени как они вышли в море из Неаполя, прошло пять дней. Сейчас Сесилия ощущала тот же пронизывающий до глубины души ужас, который испытала год назад, девятнадцатого июля, в день воздушного налета союзников, когда была разрушена базилика Святого Лоренцо.

Пока «Хартон» находился в порту, они с Алом ни разу не виделись. Но стоило только кораблю вновь выйти в море, как Ал, симулировав зубную боль, напросился на прием к дантисту, поскольку его кабинет находился в непосредственной близости от палаты, где работала Сесилия, а Алу не терпелось снова взглянуть на нее.

Всего лишь раз девушка мелькнула в дверях, даже не заметив его, но и ради этого стоило вытерпеть жалящий укол в десну. Накрахмаленный халатик так облегал ее великолепное тело, что невольно перехватывало дыхание.

Раздевая девушку глазами, Ал издал протяжный стон.

— Держитесь, лейтенант, — поспешил успокоить его доктор. — Потерпите еще минутку.

Широко раскрыв рот, Ал мог только кивнуть. Отдав себя в руки дантиста, он погрузился в собственные мысли. Сесилия была типичной представительницей Старого Света, где любой мужчина считался чуть ли не королем, а женщина — его верной рабой. И эти не испорченные излишком цивилизации женщины прекрасно знали, как обращаться со своими мужьями.

Ее слова о том, что она хочет сохранить себя для будущего мужа, лишь подтверждали его догадку, что Сесилия невинна. Это наполняло Ала своеобразной гордостью. Надо же — невинна! Если не считать той продажной шлюшки, что случайно подвернулась ему еще в Неаполе, он года два не имел дела с женщинами. Ну да, в последний раз это было с Анной во время его отпуска в Нью-Йорке… Потом Ала угораздило свалиться с гепатитом, и он был так слаб, что и думать забыл о женских прелестях. Однако Сесилия с ее нетронутыми, но такими нежными губками и полной, упругой грудью вернула к жизни чувства Ала, разбудила присущий ему темперамент.

Он сделает все, чтобы завладеть этой девушкой. Он… он пойдет даже на то, чтобы жениться на ней, раз нет иного выхода.

«Без сомнения, я спятил, — думал Ал, сидя в кресле. — Определенно рехнулся… Какой мужчина в здравом уме и твердой памяти добровольно сует голову в петлю?» Но… Сесилия завладела его мыслями, а тело при воспоминании о ней вздрагивало как от тока. К тому же женщин на корабле не так уж много. Надо действовать живее, иначе ее просто перехватят. Едва Ал представил себе такой вариант, как содрогнулся от ревности.

Да, иного выхода нет. Чтобы удержать ее, необходимо жениться.

Ал не задавался вопросом, согласится ли Сесилия стать его женой. Все женщины хищницы, каждая норовит затащить парня в ловушку и побыстрее его окольцевать. Так почему Сесилия должна быть исключением из правил?

А все-таки интересно, что же сделала с ним эта девчушка? В общей сложности они пробыли вместе меньше семи часов, а он стал совсем другим. Ни о чем больше думать не мог, только бы постоянно находиться рядом с ней…

По натуре Ал всегда был «одиноким волком», посторонних чурался, в контакт не входил. Именно поэтому его устраивал четкий распорядок армейской жизни. Он сам по себе, подчиняется только старшему по званию — и прекрасно.

А Анна? Что Анна?..

В Нью-Йорке Ал жил в одной квартире со своей старшей сестрой Тиной. Два года назад, когда он приехал в краткосрочный отпуск, к сестре зачастила ее подруга Анна, которая как-то быстро успела добиться его… понимания. Но Ала хватило ненадолго. Дело было даже не в том, что лицо Анны покрывали мелкие прыщики, просто… просто она плохо говорила по-итальянски.

— Еще два сеанса, и я вас вылечу, — прервал его размышления дантист.

Ал хранил молчание, он просто ничего не слышал.

Доктор похлопал его по плечу:

— Эй, лейтенант, очнитесь. Я говорю, еще два сеанса, и все будет в полном порядке.

— Какая жалость!

— Ничего себе! Впервые за всю свою практику слышу такое от пациента.

Ал широко улыбнулся, продемонстрировав милые ямочки.

Вечером, целуя Сесилию в уединенном закутке палубы, Ал внезапно почувствовал, что они как бы уже живут в одном доме. В любую минуту он знал, где находится девушка и чем сейчас занята.

«Хартон» казался ему плавучим островом. Ну по крайней мере городом, волею судеб оказавшимся в открытом море.

Даже в мирное время плавание на таком прекрасном лайнере в окружении одних и тех же случайных попутчиков провоцировало романтические увлечения. Стоило ли удивляться, что сейчас, когда передряги военных действий остались позади, Ала охватило любовное пламя?

Когда через четырнадцать дней после начала путешествия они вышли из Монровии, Ал отправился к своему командиру, майору Култеру.

— Я хочу жениться на Сесилии Тортелли, — с ходу выпалил он. — Мне нужно ваше официальное согласие на этот брак.

— Это вы, лейтенант? — лениво протянул Култер. — Хотите сигарету? С удовольствием угостил бы вас глотком виски, если бы имел такую возможность. Увы! Вот чего никак не могу взять в толк, так это зачем понадобилось устанавливать «сухой закон» на плавсредствах. А вы?

— Благодарю.

Ал сделал глубокую затяжку. Какой, к черту, «сухой закон»? Чего он тянет? Между тем майор Култер бросил на лейтенанта внимательный взгляд.

— Скажите, — рассудительно спросил старший офицер, — вы знали мисс Тортелли еще в Неаполе?

— Нет.

— Но мы находимся в плавании всего две недели…

— Вполне достаточно для того, чтобы понять, что эту девушку я искал всю свою жизнь.

Майор саркастически усмехнулся:

— Любовь с первого взгляда?

— Вот именно, — подхватил Ал. — Я просто с ума схожу от любви.

— Вполне возможно. — Майор помедлил. — Вы не против поговорить как мужчина с мужчиной? Забудьте, что я ваш командир. Договорились?

— Конечно, сэр, — покорно отозвался Ал, — буду рад.

— Вот и чудесно, — быстро сказал майор Култер. — В таком случае я буду предельно откровенен. — Он с силой затянулся. — Девушка действительно на редкость хороша собой, а вы уже давно лишены женского общества. Вы на нее запали, решили, что по уши влюблены. Теперь вам не терпится затащить ее в постель, но она сопротивляется, требуя женитьбы. Так? Вот вы и хотите…

— Дело обстоит не совсем так, — вставил Ал. Решение созрело мгновенно. — Я… то есть мы… — Он перевел дыхание. — Мы не стали дожидаться официальной свадьбы…

Майор внимательно уставился на него, прищурив глаза.

— Понятно.

Лейтенант старательно отводил взгляд в сторону, что подтверждало догадку майора: он лжет. Култер был на два года моложе своего подчиненного, и это очень затрудняло разговор. Черт побери, подумал он, дело-то ведь не военное, а сугубо штатское.

На гражданке Култер был лишь хирургом, а отнюдь не психологом. Откуда ему знать, что на самом деле чувствует к этой девушке Риццоли, раз уж тот пустился на откровенную ложь? Да, девушка хороша, такую не сразу забудешь.

Култера пронзила внезапная мысль, что он и сам давно не был с женщиной. Тряхнув головой, майор быстро спросил:

— Надеюсь, вы узнали, согласна ли она?

— Нет, сперва я хотел переговорить с вами.

— Ну так идите и спросите, хочет ли она за вас замуж, — спокойно сказал майор. — А я перекинусь словечком с капитаном Винтером. Если он не будет против, устроим свадьбу прямо на корабле.

— О, спасибо, сэр!

Они обменялись рукопожатием и выкурили еще по сигарете.

— Мне бы хотелось, — сказал Култер, выбрасывая окурок за борт, — чтобы Сесилия сошла с корабля в Нью-Йорке, уже будучи миссис Риццоли, американской гражданкой.

Однако капитан Винтер придерживался другого мнения. Он смерил Култера хмурым взглядом и произнес:

— С моей точки зрения, вооруженные силы США в целом и военно-морской флот в частности имеют несколько иные задачи, нежели сочетать кого-то браком.

— Значит, — хмуро отозвался Култер, — я свалял дурака. В качестве его непосредственного командира я практически пообещал лейтенанту, что мисс Тортелли станет миссис Риццоли и, таким образом, гражданкой Соединенных Штатов еще до прибытия в Нью-Йорк. Видимо, я поспешил.

Винтер насупился и холодно поинтересовался:

— Что вас заставило сказать это?

— Мне казалось, капитан корабля имеет необходимые полномочия, чтобы совершить бракосочетание…

— В мирное время — да, такие полномочия у капитанов имеются. — Неожиданно выражение лица Винтера смягчилось. — Но вообще-то ваш лейтенант может обвенчаться, когда мы бросим якорь в Ресифи. По крайней мере церемония произойдет не в открытом море… Найдите там отца Фэлксона и обратитесь к нему от моего имени.

…В воскресенье, семнадцатого декабря, через двадцать дней после того, как «Хартон» пустился в плавание, Сесилия Тортелли и Альберто Риццоли должны были вступить в законный брак.

Проворочавшись полночи накануне этого события в тщетных попытках заснуть, Сесилия вышла на палубу. Накрапывал дождь, воздух был свеж и прохладен. Девушка с удовольствием подставила лицо живительным каплям, смывающим с нее прошлое. Впереди новая, совершенно незнакомая пока что страна, где она совьет свое гнездо и будет воспитывать детишек.

Внезапно вспомнилось, как днем ее спросил командир Ала:

— Вы его любите?

Странный вопрос! Сесилия передернула плечами. Конечно, она его любит, как же может быть иначе? Ведь завтра Ал станет ее мужем, а она давным-давно была готова всем сердцем полюбить своего суженого.

С огромным достоинством вскинув голову, она ответила:

— Да, мне выпало счастье полюбить Альберто Риццоли!

Глава 6

Всякая свадьба, как и рождение новой жизни, вселяет в людей надежду на лучшее. Атлантика, воды которой теперь рассекал «Хартон», полностью контролировалась союзными войсками, а на корабле происходило бракосочетание. И майор Култер, и отец Фэлксон считали это хорошим предзнаменованием. Однако Франклин Винтер, слишком много успевший повидать на этом свете, был далек от подобной сентиментальности.

По его твердому убеждению, Сесилия была хорошенькой семнадцатилетней девчушкой, похожей на школьницу. Какая из нее невеста? Ей бы в куклы играть да фантики собирать! Да и жених ей попался совершенно неподходящий — грубый, неотесанный тип.

Эта свадьба — одно из неизбежных зол, присущих военному времени, но он, Винтер, ничего не может сделать, чтобы ее предотвратить. Закон на стороне этих двоих. И все-таки его не покидали мрачные предчувствия.

А вот глаза отца Фэлксона радостно светились при виде молодых людей, полностью поглощенных друг другом. Еще одно доказательство проявления Божьей воли, думал он.

Сесилия стояла такая прекрасная в своем накрахмаленном халатике подле блистающего выправкой и свежевыглаженной военной формой жениха, что глаз радовался. Отец Фэлксон совершил обряд и объявил их мужем и женой.

Все присутствующие поздравляли их, целовали, называли Сесилию миссис Риццоли.

Как бы ни был капитан Винтер недоволен происходящим, он не только распорядился накрыть большой стол, чтобы отпраздновать это событие, но и подыскал молодоженам отдельную каюту.

Как и большинство новобрачных, Сесилия не смогла притронуться к пище, зато Ал не страдал отсутствием аппетита и отдал должное приготовленным блюдам.

Сердце девушки тревожно билось в груди; она ощущала страх и одиночество. То, что ей было страшно и беспокойно, еще понятно, но откуда взялось чувство одиночества? Да еще в день собственной свадьбы? И вдруг она поняла причину: даже теперь, став точно такой же гражданкой Соединенных Штатов, как и все здесь, она все же оставалась чужой.

Итак, ее жизнь потекла по новому руслу, и сделал это Ал. В глубине души Сесилия отчаянно молилась, желая стать для него хорошей женой.

Наконец они остались наедине. В каюте было два круглых иллюминатора, но в остальном она ничуть не отличалась от обычного гостиничного номера. Поразительно, но здесь даже имелись ванная и туалет! Порывшись в своих скудных пожитках, сестра Гарднер снова проявила удивительную чуткость и положила на подставку в ванной кусок лавандового мыла, столь драгоценного по нынешним временам.

Едва они закрыли за собой дверь, Ал скинул форменный китель и стал развязывать на девушке тугой узел белого пояска.

Сесилия мягко отстранила его.

— Подожди, дай отдышаться, сейчас я сама развяжу…

— О нет, я и так ждал слишком долго, — прорычал он и одним рывком сорвал с нее халат.

Оторвавшиеся пуговицы со стуком посыпались на пол. Горя от нетерпения, Ал схватился за ее комбинацию и с силой потянул вниз.

Не успела Сесилия снять туфли, как разорванная комбинация полетела на пол, за ней последовал лифчик. Подхватив девушку на руки, Ал швырнул ее на койку. На ней оставались только трусики. В каюте раздался треск безжалостно разрываемой материи.

Чуть приподнявшись над Сесилией, Ал мгновенно расстегнул брюки, рывком спустил их к коленям и, даже не позаботившись стряхнуть их с ног, овладел девушкой. Так как все произошло слишком быстро, а раны ее еще недостаточно зажили, Сесилия громко вскрикнула.

Боже мой, как больно! Она снова вскрикнула, не думая в этот момент о том, что ее могут услышать снаружи. Чтобы заставить Сесилию замолчать, Ал жадно приник к ее открытым губам, глубоко просунув ей в рот горячий язык.

Не прошло и минуты, как все было кончено. Ал скатился с Сесилии и как был — в рубашке, галстуке, носках и ботинках — мгновенно забылся сном.

Стараясь не дышать, она лежала возле своего мужа. Потом собралась с силами, пошла в ванную, взяла там полотенце и накрыла Ала.

Ужасно хотелось помыться, но Сесилия боялась разбудить мужа шумом воды. Поэтому, тихонько усевшись у иллюминатора, она стала смотреть в темную воду, ощущая дрожь могучих моторов.

Усталость все-таки взяла свое. Сесилия прилегла рядом с Алом, но заснуть так и не смогла. Глядя в потолок, она повторяла про себя одно и то же: «Я теперь замужем, Альберто Риццоли — мой муж».

Посреди ночи Ал проснулся и снова без тени нежности овладел ею. Потом еще раз и еще, и так пять раз подряд. «Вот я какой!» — с гордостью думал он.

Перед тем как забраться под одеяло, он чмокнул ее и жестко произнес:

— Твое счастье, что ты действительно оказалась девственницей. Если бы ты меня обманула, клянусь, я бы наказал тебя по-своему!

Перед сном он успел вспомнить об Анне, считавшей себя его невестой, той самой Анне, которая, стоило ему пригласить ее сесть, тут же валилась на кровать и раздвигала ноги. У нее было в жизни столько мужчин, сколько у него носовых платков. Да за кого она его принимала? Как только смела думать, что он, Ал Риццоли, женится на такой потаскушке, как она?

На следующее утро он с гордостью прогуливал Сесилию по палубе. Ну-ка, как поведет себя его женушка? И с удовольствием отметил, что она скромно опускает длинные ресницы. Вот и умница.

Если когда-нибудь он увидит, что на нее смотрит какой-нибудь прохвост, убьет обоих — и ее, и его. Сесилия принадлежит ему, она теперь такая же его часть, как, например, рука. Да, до свадьбы он крепился, старался быть с ней нежным и предупредительным, так как ему казалось, что только таким образом можно ее завоевать. И он оказался прав. Ну а сейчас дело сделано, и все эти телячьи нежности можно отбросить в сторону. Все равно теперь она никуда не денется.

Краем глаза Ал увидел, как на палубу вышел майор Култер, и ему показалось, что тот с интересом смотрит в их сторону. Тогда он рывком дернул Сесилию к себе и громким шепотом велел:

— Пошли-ка в каюту, дорогая. Я тебя хочу.

Сесилия безмолвно повиновалась — он был ее мужем, иона его любила.

Импровизированное свадебное путешествие из Ресифи в Нью-Йорк длилось в общей сложности девять дней. Сесилия чувствовала, что Ала постоянно терзает какая-то внутренняя, с трудом подавляемая ярость. Надо будет как-нибудь улучить минутку, думала она, чтобы порасспросить его о родителях. Наверное, когда он был еще мальчишкой, Ала сильно обидели.

Черты его лица сковывало постоянное напряжение, что граничило с болезненной гримасой, и даже во сне Ал то и дело вздрагивал. Сесилия подолгу с неизбывной нежностью смотрела на спящего мужа. Кажется, все на свете отдала, только бы сделать так, чтобы он не испытывал страдания.

Вот и сейчас Сесилия полулежала рядом с ним. Как же чутко он спит! Ее рука сама собой поднялась, чтобы убрать волосы с его лба, но, каким бы легким ни было ее прикосновение, Ал мгновенно вскинулся на постели.

Убедившись, что это всего лишь Сесилия, он сказал, уставившись куда-то в пространство:

— Знаешь, отец сломал мне нос. Заявил, будто бы я увиваюсь за мачехой. — Он перевел дыхание и откинулся на подушку, глаза его теперь метали молнии. — А я ненавидел эту дрянь!

— Господи, как это все ужасно… — пробормотала Сесилия срывающимся голосом.

— Да уж, ужасно, — прорычал он. — Набросился на меня с молотком, целился прямо по лицу. — Указательным пальцем Ал провел по носу. — Теперь отца уже нет на свете, но воистину он сделал все, чтобы навсегда остаться в моей памяти.

Обеими руками Сесилия взяла мужа за голову и прислонила ее к своей груди. Долгое время она, не произнося ни слова, укачивала его, словно малого ребенка. Потом Ал встрепенулся, поцеловал ее. А потом они снова любили друг друга, и на сей раз он был на удивление нежен и ласков.

Сердце Сесилии разрывалось от жалости. Так она и думала: ему пришлось много страдать в прошлом. Что ж, в этом они очень похожи. У нее тоже была ненавистная мачеха, и если бы она была мужчиной, в ее душе царила бы такая же неразбериха, а может, и характер бы изменился, кто знает… Ее глаза затуманились. Ал хороший, он заслуживает счастья, заслуживает достойной женщины, и такой женщиной будет она, Сесилия. Да, она сделает все, чтобы быть ему хорошей женой. Она поможет ему, растопит его сердце, чего бы это ни стоило…

Ал так и заснул в ласковом кольце ее рук, а у нее вдруг стало спокойно на душе. Сейчас она любила его так, как только мать может любить своего ребенка.

…Вот и закончен медовый месяц, точнее, полумесяц, подошло к концу их плавание. Через несколько минут они высадятся на берег. Американский берег.

Показалась статуя Свободы. Молоденькая итальянка, иммигрантка, спасающаяся бегством из разоренного войной Рима, с благоговейным трепетом взирала на изваяние женщины с факелом в одной руке и табличкой с датой принятия Декларации независимости — в другой. Внушительные размеры статуи слово говорили о невообразимой мощи лежащей перед девушкой страны.

Сесилия склонила голову и молитвенно сложила руки.

Гордость и благодарность переполняли ее сердце.

Нет, никакая она не иммигрантка! Словно по мановению волшебной палочки она превратилась в самую настоящую американку.

Квартира сестры Ала располагалась на первом этаже многоквартирного дома на Спринг-стрит — одной из на редкость тихих улиц этого шумного, перенаселенного города.

Из рассказов Ала Сесилия знала, что в Нью-Йорке проживают более миллиона итальянцев, являясь самой многочисленной иноязычной группой населения. Это только укрепило ее принятое еще в Риме решение научиться правильно говорить по-английски.

В городе насчитывалось около тридцати семи так называемых итальянских кварталов, и Спринг-стрит была одной из самых тихих улочек.

Тридцатисемилетняя Тина Риццоли не работала с тех самых пор, как брату исполнилось одиннадцать. Ал зарабатывал на жизнь им обоим: сперва чистильщиком обуви, потом стал каменщиком, а когда началась война, вступил добровольцем в армию. В двадцать один год Тина прошла медицинское обследование и, услышав заключение главного врача, что у нее барахлит сердце, перестала выходить не только на работу, но и вообще из дома.

Пока Ал сражался за освобождение Италии, Тина все время просиживала у приемника в приятном обществе глуповатых героев радиопостановок. А поскольку она до умопомрачения обожала картофельные чипсы, пиво и кока-колу, ее самым непотребным образом разнесло, и она стала похожа на настоящую итальянскую матрону.

А тут вдруг является братец со своей новоиспеченной женушкой! Реакция Тины была ужасающей. Даже хорошо знающий характер сестры Ал не ожидал подобного.

— Ты осмелился привести в мой дом какую-то проходимку, которую повстречал на корабле? — тут же взорвалась Тина, как только Ал представил ей молодую жену. Заметив его недоуменный взгляд, она визгливо заверещала: — Ну, чего вылупился? Ждешь, что я ее облобызаю? Не бывать этому! Надо же, притащил какую-то… кхм… девицу, а она еще заявляет, что стала его законной женой! Какая наглость!

— Тина, перестань. — Ал воздел руки к небесам. — Позволь хотя бы объяснить…

— Нечего тут объяснять! — отчаянно жестикулируя, отрезала сестра. — Ты отнял у меня лучшие годы! — Указательными пальцами обеих рук она нацелилась ему в грудь. — Я отказалась от личного счастья, из-за тебя не вышла замуж за Луиджи Торальдо! А тебе будто бы и невдомек, миленький!

Она тяжело плюхнулась в обшарпанное кресло и, словно желая довести свое негодование до сведения соседей по дому, в полный голос закричала:

— Только подумайте, что учудил мой братец! Притащил в дом какую-то доходягу! Да у нее и бедер-то нет, ужас, да и только! — Немного сбавив тон, она поинтересовалась: — Надеюсь, у нее хоть подходящее приданое?

Совершенно сникшим голосом Ал ответил:

— Да какое там приданое…

Побледнев от сдерживаемой ярости, Сесилия поднялась со своего стула.

— Я устроюсь на работу. И иждивенкой не буду, — со спокойной уверенностью заявила она. Потом обвела взглядом запущенное помещение и добавила: — А начну с того, что наведу здесь порядок. Мне не привыкать работать уборщицей.

— Между прочим, она права, Тина, здесь действительно ужасно грязно, даже воздух какой-то затхлый. Ладно, малышка, пойдем, я покажу тебе спальню и все остальное.

Особо показывать было нечего. Квартира состояла из двух небольших комнат и кухни. Ванная комната располагалась в конце коридора.

Исторгая из своей обширной груди жалобные стоны, Тина отказалась в их пользу от своей спальни и согласилась перебраться в гостиную. Когда же Сесилия смиренным тоном предложила Алу подыскать для них какую-нибудь отдельную квартирку, пусть даже совсем крохотную, он решительно сжал губы, продемонстрировав свои ямочки на щеках, и влепил ей пощечину. Да такую сильную, что Сесилия упала на кровать.

Дальнейшие мысли о том, чтобы сменить место жительства, отпали у нее сами собой.

Зима выдалась ужасающе холодной, сродни гостеприимству Тины. За окнами завывал ледяной ветер, проникавший даже сквозь крысиные норы в полу. Снежные вихри носились по улицам, наметая огромные сугробы.

Что ж, думала как-то Сесилия, раз уж придется жить в этой квартире, то нужно по крайней мере заделать крысиные норы, а на это понадобятся те деньги, что она привезла с собой. Однако энергичные поиски не привели к желаемому результату — денег не было. «Тина купила недавно новый радиоприемник, — вспомнила Сесилия, — значит, это была покупка, сделанная за мой счет…»

Ал получил пособие по нетрудоспособности, ибо доктора в комиссии полагали, что он еще слишком слаб, чтобы приступить к нормальной работе.

Каждый день, да что там — сто раз на дню Тина затевала очередной скандал.

— Мы здесь, в Америке, посылаем своих прекрасных американских парней сражаться за освобождение каких-то итальяшек, — по-английски верещала она. — И что получается из этого нашего патриотического порыва? — Тут она неизменно хлопала ладонями по обширным бедрам. — Ха! Наши дорогие мальчики возвращаются, но уже не одни. Их успевают охомутать такие бессовестные итальянские шлюшки, как ты!

Целые дни Сесилия проводила на коленях, с подоткнутой юбкой — скребла полы, оттирала вековую грязь на кухне. До сих пор ей не приходилось сталкиваться с живой крысой, но она решила, что с ними надо бороться, пока эти твари не заполонили дом, спасаясь от уличного холода.

— Если уж тебя обуяла такая страсть к заделыванию дыр в линолеуме, — хмыкнул Ал, — отправляйся в аптеку и закупи все необходимое.

Прошло уже две недели с тех пор, как Сесилия обосновалась в Америке, и терпеть соседство крыс она не собиралась. Но… в кармане не было ни гроша.

Внутренне содрогаясь от страха, она выдавила:

— Но… не можешь ли ты дать мне хоть немного денег?

— Черт возьми! — взъярился Ал. — Сколько это может продолжаться? Нужны деньги — так пойди и заработай их!

Это было то, о чем она мечтала, но не осмеливалась попросить. Очень осторожно, чтобы не разозлить мужа, Сесилия произнесла:

— Хорошо, Ал, я подыщу себе подходящее место.

Вскоре она начала работать в большой аптеке, торгующей не только лекарствами, но и кофе, булочками и всевозможными парфюмерными товарами. Несмотря на круглосуточный режим работы в этом заведении и постоянный наплыв посетителей, Сесилии этот уголок казался спасением от мужа, его сестры, их постоянных нападок и мрачного окружения стен с отклеивающимися обоями, из-под которых вот-вот выглянут крысиные мордочки.

Когда подошла к концу первая неделя работы в аптеке, мистер Донателло вручил Сесилии конверт с жалованьем. Она тут же сказала, что хотела бы прикупить воска, чтобы заделать дыры в линолеуме, и немного крысиного яда. Мистер Донателло принес все необходимое.

— Сколько с меня? — радостно улыбаясь, спросила Сесилия.

Названная сумма была настолько ничтожной, что она невольно нахмурилась.

— Бери, бери, девочка, не сомневайся, — заверил ее мистер Донателло.

В отличие от Сесилии и мистера Донателло посетители аптеки не знали итальянского, и, общаясь с ними, Сесилия вскоре поняла, насколько вульгарен английский Ала.

Глава 7

С первым шевелением плода под сердцем Сесилия ощутила в себе какую-то неведомую ранее силу. Ей чудилось в этом что-то мистическое. Совсем недавно она была ребенком где-то там, в оставшейся далеко Италии, и вот сама скоро станет матерью. Было, конечно, страшновато, но еще не родившееся дитя, составлявшее с ней единое целое, вселяло непоколебимую веру в будущее.

По мере того как развивалась беременность, Сесилия все чаще обнимала свой живот, как бы отгораживая и себя, и ребенка от окружающего мира и заключая в свой собственный. И сразу же становилось намного легче переносить тягостное одиночество.

Жизнь Сесилии была безрадостна: никто ее не успокаивал, не поддерживал. Ей так недоставало просто доброго слова! Понимая, что ничего хорошего она не дождется, Сесилия замкнулась в своей беременности, только в ней и находя утешение.

Ближе к родам она начала молиться Богу, чтобы ребенок не появился на свет раньше положенного срока. Если бы такое случилось, это оказалось бы на руку несносной Тине.

— Ты заманила его в ловушку и заставила жениться на себе, — постоянно твердила та. — Тебе надо было прикрыть свой позор, вот ты и воспользовалась моим братом!

— Как ты можешь говорить такое? — убитым голосом спрашивала Сесилия.

— Да будь все иначе, он ни за какие коврижки не женился бы на тебе!

— Это неправда, — протестовала Сесилия. — Тина, скажи, за что ты меня так ненавидишь? Что я тебе сделала?

— Ладно уж, выпей молока, — ворчала женщина. — Это полезно для малыша. Пей побольше.

К счастью, роды прошли в срок.

После смерти матери Сесилии еще никогда не было так хорошо, как в последние недели беременности. Тина смягчилась по отношению к ней и вместе с братом принялась ухаживать за невесткой, предупреждая любое желание. Подобного отношения к себе Сесилии давно не приходилось испытывать, потому что и мачеха, и золовка относились к ней с непонятной враждебностью. Сейчас ее окружали теплота и забота, вот только жаль, что мамочки нет на свете. Как бы она радовалась, прижимая к груди маленького внука!

Члены семьи Риццоли — Ал и Тина — были абсолютно убеждены, что родиться должен мальчик. И только спустя несколько месяцев после того, как Сесилия дала жизнь крохотной девочке, она поняла: обманутые ожидания привели к тому, что на время забытая враждебность вернулась навсегда.

Рожала она очень долго и тяжело, но все мучения мгновенно вылетели из памяти, едва она взяла дочку на руки.

Поначалу Ал не показал своего разочарования и решил поступить как истинный американский отец: поставил друзьям выпивку и коробку сигар, жене преподнес огромный букет роз. А когда увидел, что малышка унаследовала его знаменитые ямочки на щеках, присовокупил еще и золотой браслет.

Сесилия все время меняла воду в вазе с розами, а потом засушила цветы в тайной надежде подарить их дочке, когда та вырастет.

Она настояла, чтобы Ал разрешил Тине дать имя малышке. После долгих раздумий та выбрала имя Джорджина. Тина же стала крестной матерью девочки, и Сесилия решила, что теперь золовка сменит гнев на милость и простит ее за то, что она вышла замуж за ее брата.

Увы, надежда оказалась тщетной…

Когда Джине только-только исполнилось три месяца, у Сесилии пропало молоко.

— Вот оно, наказание за грехи, — прокомментировала Тина. — Так и должно было случиться. Чего же еще ждать? Ведь ты увела Ала у его невесты!

Теперь Сесилия уже прекрасно знала, что спорить или защищаться бесполезно. Ал устроился на работу, но почти весь заработок и военное пособие проматывал в игорных заведениях, а на деньги Сесилии купил подержанный автомобиль. Словом, его вклад в семейный бюджет был мизерным.

Однако, думала Сесилия, жить все-таки надо, значит, придется возвращаться в аптеку и зарабатывать самой. Иного выхода нет.

Конечно, ей очень не хотелось оставлять крохотную дочурку на попечение золовки, но таким образом она не только сможет содержать свою семью, но и избавится наконец от постоянного брюзжания Тины и Ала по поводу нехватки денег. Правда, Тине как раз представилась возможность впервые за последние двенадцать лет тоже устроиться на работу, но она решительно отказалась.

— Я уже слишком стара, чтобы кормить столько ртов! — визгливо заявила золовка. — Не хочу и не буду, даже не надейся.

— Значит, ты предпочитаешь оставаться дома и присматривать за Джиной, — холодно отозвалась Сесилия. — Но ведь Джина — моя дочь.

— Да какая ты мать, сама подумай, у тебя и молока-то нет, — отрезала Тина. — Вот если бы девочка питалась материнским молоком…

— Знаю, — помрачнела Сесилия, — знаю.

Последовала долгая пауза. Сесилии не хотелось говорить о том, что, когда она увидела следы ярко-оранжевой помады на нижнем белье мужа, от перенесенного шока у нее сперва пересохло во рту, а на следующий день пропало и молоко. Уж кому, как не Тине, знать о похождениях брата! Сесилия даже подозревала, что той было прекрасно известно и имя обладательницы этой вульгарной помады. Иногда у Сесилии появлялось неприятное чувство, что Тина знает и то, что происходит у них в спальне.

— Ты хочешь сказать, что я недостойна ухаживать за твоей дочерью? — прервала молчание Тина. — Между прочим, она моя крестница, не забывай.

— Да нет же, Тина, что ты! Ты не так меня поняла… — начала Сесилия, но та ее прервала:

— Кто, по-твоему, вырастил Ала?

— Ты, конечно, ты.

— Вот именно! Бедная мамочка умерла от родов, когда произвела Ала на свет Божий. — Как всегда при упоминании матери, из глаз Тины полились обильные слезы. Промокая их платком и громко сморкаясь, она покачала головой. — А мне было тогда всего четырнадцать лет, четырнадцать…

— Джина очень тебя любит, Тина! — быстро проговорила Сесилия. — В твоих надежных руках ей будет хорошо.

Таким образом, в январе 1946 года Сесилия вернулась на работу в аптеку-кафе на Седьмой улице. Иногда она стояла за стойкой, иногда прислуживала в качестве официантки, подавая посетителям кофе, булочки и гамбургеры. Заказы она приносила быстро, никогда ничего не путала, была вежлива и приветлива, и очень скоро у нее появилась постоянная клиентура. Ей было всего восемнадцать с половиной, но она знала, что выглядит гораздо старше.

Действительно, ей можно было дать все тридцать, но Сесилия и не подозревала, что в своем форменном ярко-желтом платьице она привлекает всеобщее внимание поразительной красотой. Никогда не считавшая себя интересной, она не пользовалась своей внешностью и не извлекала из нее выгоды.

Было в ней нечто грустное и таинственное, что выгодно отличало Сесилию от всех остальных официанток в округе, на лицах которых, как правило, навеки застыло скучающее выражение.

Сесилия гораздо чаще, чем другие, получала чаевые, и довольно приличные, но относила это за счет присущей ей предупредительности и желания сделать все, чтобы людям было хорошо.

Чаевые, как и зарплату, она целиком отдавала мужу, но приходила домой такая усталая, что даже не пересчитывала деньги. Зато их тщательно считал Ал, а уж после решал, сколько выделить жене на необходимые расходы, то есть па продукты для семьи и одежду для Джины.

Он заставлял Сесилию отчитываться за каждый истраченный цент, сразу же дав понять, что, хотя она и зарабатывает деньги, хозяин все-таки он. Такая жизнь была достаточно трудна, но следы дешевой помады исчезли с рубашек и белья Ала, а от его пиджаков перестало нести отвратительными цветочными духами, поэтому Сесилия была довольна.

Месяц проходил за месяцем, ее английский становился все лучше и лучше. Даже сны Сесилия теперь видела на английском, а когда оставалась наедине с дочкой, всегда говорила на этом языке. Она поклялась, что не допустит, чтобы Джина разговаривала так же плохо, как Ал или Тина. Неужели, думала она, когда они впервые встретились, она действительно восхищалась произношением Ала? Да нет, просто то, что Ал мог изъясняться не только по-итальянски, приводило ее в восторг, делало его привлекательным и значительным в ее глазах. Какой же простушкой она была в то время!

На самом деле Ал оказался слабохарактерным и довольно глупым человеком, но об этом не хотелось и думать. Сесилия убеждала себя, что ей крупно повезло в жизни. Да, она счастливая женщина, потому что муж ее не бьет. На долю двух подружек по работе, Оттилии и Кармеллы, выпала иная участь. Постоянные побои те принимали со смирением, как неизбежное зло, с которым приходится сталкиваться в этом безжалостном мире.

Ей не на что жаловаться, думала Сесилия, ее жизнь не так уж плоха. Вот только подзаработать бы немного, чтобы перебраться втроем в отдельную квартиру, только бы избавиться от постоянного присутствия полупьяной Тины!

Через некоторое время Сесилия сдружилась с Мириам Штерн, главным фармацевтом их аптеки. Эта молодая женщина привлекала Сесилию своей независимостью и оригинальными взглядами на жизнь. В деньгах Мириам не очень нуждалась и работала только для того, чтобы ни от кого не зависеть. К тому же она поддерживала в материальном отношении своих многочисленных родственников.

Мириам никогда не говорила намеками, с ней было просто и как-то очень уютно, даже когда она заводила разговоры о противозачаточных средствах, о чем прежние подружки только шептались, нервно хихикая и прикрывая рот ладошкой. С Мириам было иначе; она ясно давала понять, что к мерам предосторожности относится так же серьезно, как и к самому сексу.

Глядя в чистые, глубокие глаза Мириам, Сесилия ощущала душевное спокойствие. Со временем она поняла, что доверяет своей подруге так же, как когда-то доверяла маме.

Однажды, когда Сесилия во второй раз за утро на ватных ногах возвратилась из туалета, Мириам, внимательно вглядевшись в ее побледневшее лицо, заявила:

— Так, дело ясное. Ты, детка, беременна!

Сесилия вспыхнула.

— О нет! По-моему, все в порядке.

— У тебя задержка? — Пока нет.

— Когда узнаешь точно?

— Через несколько дней.

— Надеюсь, ты не собираешься постоянно рожать? Тебе что, хочется окружить себя уймой ребятишек?

— Вообще-то хочется, — потупившись, тихо ответила Сесилия. — Но не сейчас. Понимаешь, сначала нам надо зажить собственным домом, отдельно от золовки. — Она передернула плечами. Если это случится сейчас, будет Ужасно…

— Значит, до поры до времени ты боишься забеременеть, так надо понимать?

Сесилия кивнула с подавленным видом.

— Да, страшно боюсь.

— И это влияет на твою сексуальную жизнь?

— В каком смысле? — несколько опешив, пробормотала Сесилия.

— В том смысле, что ты постоянно об этом думаешь и поэтому не получаешь удовольствия от сексуальных отношений с мужем.

— Да, ты права. — Сесилия вспомнила о бессонных ночах, которые она проводила, стоя на коленях и обращая молитвы к Деве Марии, чтобы не забеременеть. Только не теперь, умоляла она, только не теперь! Она медленно покачала головой. — Да о чем ты говоришь? Какое там удовольствие…

— Но ведь раньше тебе нравилось заниматься с ним любовью?

— Очень недолго. До того, как я узнала, что ношу под сердцем дочку.

— Уверяю тебя, все опять станет прекрасно, если ты перестанешь ложиться с ним в постель в постоянном страхе забеременеть, подружка. — Сесилия he отвечала, и Мириам добавила: — Противозачаточные средства абсолютно легальны. Надеюсь, работая в аптеке, ты об этом знаешь.

— Да, но Ал…

— Да забудь ты о своем Але, дорогая, его совсем необязательно ставить в известность. Ну вот что, я сама займусь этой проблемой и подберу для тебя подходящие таблетки, а твоему муженьку мы ничего не скажем.

Терзаясь чувством вины, Сесилия все-таки последовала совету Мириам и пренебрегла заветами церкви насчет деторождения. Проходили недели, месяцы, а она не переставала молиться Деве Марии и Иисусу Христу, чтобы они простили ее за этот грех.

* * *

Сказать, что теперь Сесилия получала огромное удовольствие от секса, было бы большим преувеличением. Но теперь по крайней мере над ней не висел больше страх забеременеть, поэтому она чувствовала себя более свободно и раскованно, что, конечно, не ускользнуло от внимания Ала, с каждым днем становившегося все настойчивее и требовательнее.

У Сесилии не оставалось времени, чтобы углубляться в мысли о неудовлетворенности и разочаровании. Джина росла на редкость живой, подвижной девочкой, а Тина оказалась неплохой нянькой. Прекрасно понимая свою незаменимость, золовка совершенно отказалась заниматься чем-нибудь иным, кроме ухода за племянницей, полностью переложив заботы по дому на плечи Сесилии. А это означало и готовку, и уборку, и беготню по магазинам.

С тех пор как Сесилия начала работать в аптеке, прошло уже три года, и теперь ей доверили заведование косметическим отделом. Ал тут же заявил, что становится не только хозяином, но еще и банкиром своего семейства.

Со временем Сесилия смирилась с тем, что живет вместе с золовкой; чувство одиночества как-то притупилось и не грызло ее, как раньше.

Дружбе с Мириам Сесилия придавала большое значение. С ней было хорошо, с ней она начинала по-иному относиться к самой себе. Будучи оптимисткой, Мириам и Сесилию приучила во всем находить хорошие стороны.

— Ко всему на свете можно приноровиться, — постоянно повторяла она. — Я, бывало, иду мимо тележек с овощами и фруктами и представляю себе, что нахожусь где-нибудь в прекрасном летнем саду.

— Ох, Мириам, ты великолепна! — расхохоталась Сесилия. А потом, став серьезной, сказала: — Знаешь, что я тебе скажу? Сейчас я тоже на многое смотрю по-другому. Мне вообще стало намного легче. Честно, я даже стала ощущать, будто всю жизнь прожила в Нью-Йорке, понимаешь? Словно я — коренная американка. Я еще никогда не была ни на чьем-нибудь крещении, ни на похоронах, но сейчас меня пригласили на самую настоящую свадьбу! Представляешь?

— Обряд крещения вселяет в меня чувство надежды на лучшее, на свадьбах я грущу, а похороны настраивают меня на философский лад. — Мириам улыбнулась. — А ты и впрямь стала американкой, дорогая!

Глава 8

Лючия Картрайт твердо вознамерилась закатить грандиозный прием по случаю возвращения Марка. Поначалу ее супруг заартачился, считая неприличным устраивать приемы в то время, как столько молодых людей навсегда остались похороненными в чужой земле и никогда уже не переступят порог родного дома. Исход дела решили слова генерала Берна, взявшего сторону Лючии:

— По-моему, обладатель пяти звезд за храбрость, проявленную на поле боя, медалей «Серебряная звезда» и «Пурпурное сердце» вполне заслуживает торжественного ужина.

Под двойным натиском Теодор сдался.

Всех упомянутых наград Марк добился без протекции генерала, давшего понять, что ни в коей мере не собирается ему помогать. Марк, проявляя недюжинное мужество, старался тем самым загладить тот инцидент на минном поле, за который никак не мог себя простить.

Вскоре после того как Марк в одиночку взял в плен фашистского снайпера, он получил осколочное ранение в голову и попал на лечение в нейрохирургическое отделение военно-полевого госпиталя.

Лючия всегда отмечала легкий, покладистый характер невестки. Наверняка она не станет вмешиваться в подготовку задуманного свекровью празднества.

И действительно, Фрэн была так счастлива, вновь обретя любимого мужа, что и не думала лезть с советами, предоставив все хлопоты Лючии. Фрэн с ее застенчивой улыбкой и спокойным нравом на самом деле являлась силой, с которой нельзя было не считаться.

С того самого момента, как Марк решил сделать ей предложение, он во всеуслышание заявил, что никто и ничто не будет для него более важным в жизни, чем будущая супруга.

После четырехлетнего отсутствия он был несказанно рад вновь увидеть своих детей, Эми и Руфуса, но даже они отступали на второй план. На первом находилась его обожаемая Фрэн.

Как Лючия и предполагала, Фрэн позволила ей обо всем позаботиться самой. После некоторого размышления Лючия решила, что прием должен состояться в Картрайт-хаусе, фамильной летней резиденции, которой семейство Картрайт владело уже более пятидесяти лет. Выстроенный известным архитектором Ричардом Моррисом Хантом, дом был выкуплен у бывших владельцев Страудов отцом Теодора, Корнелиусом, в 1895 году. С тех пор, еще до переезда семьи в поместье, дом стал называться Картрайт-хаусом. Корнелиус постепенно приобретал близлежащие земли, и со временем территория поместья стала составлять несколько сотен акров.

Никому в семье не приходило в голову усомниться в абсолютной и неколебимой убежденности Теодора относительно предначертания американской нации спасти современный мир. Конечно, он не дошел до такой крайности, чтобы считать бедных людей неамериканцами, однако Теодор не делал секрета из того, что с предубеждением относится к неудачникам. Фамильное имение он любил, считая его неким доказательством своего преуспевания.

В Лючии Картрайт все — от горделивой осанки до утонченного римского профиля — говорило о природной элегантности. Одежду она выбирала изысканную и во многом являлась законодательницей в области моды. Модельер Реджинальд Бэнти, чьими услугами она пользовалась, поговаривал в узких кругах, что в раздетом виде Лючия еще более элегантна, чем в одетом.

Для предстоящего приема в честь возвращения сына Лючия выбрала изумительной красоты платье цвета морской волны, а на шею надела ожерелье с изумрудами и бриллиантами, некогда принадлежавшее супруге Наполеона III.

Вечером Теодор в белоснежной накрахмаленной рубашке и черном смокинге, гордо вскинув голову, увенчанную благородными сединами, сопровождал жену вниз по мраморной лестнице в зал, где их уже ждали члены семьи. Все связанное с Италией до сих пор вызывало у Лючии самые трепетные чувства. Сойдя со ступеней, она не смогла удержаться и бросила любящий взгляд на украшенные мраморной плиткой стены и тончайшие решетки перил, так напоминающие дворцы ее бывшей родины.

Проходя под руку с Теодором в бальный зал, Лючия мимоходом взглянула в окно на тихо кружащиеся снежинки. Ей всегда нравился снег, к которому она давно успела привыкнуть и который в ее глазах символизировал Америку. К тому же гостям, прибывшим с холода, будет так приятно очутиться в теплом доме с уютно потрескивающими в камине поленьями.

На белой скатерти уже красовались серебряные ведерки с охлажденным шампанским высшего качества, вазочки в виде изогнувших шеи лебедей, наполненные икрой, и блюда с различными закусками. На хорах настраивали свои инструменты оркестранты под руководством самого Томми Дорси. Все было готово к приему гостей.

Члены семьи решили немного выпить в узком кругу. Здесь были Марк и Фрэн, сестра Марка Бетти и ее муж Монтегю Эллис, ну и, конечно, генерал Берн со своей супругой Салли. Дворецкий откупорил бутылку шампанского и торжественно вручил каждому из присутствующих бокал с искрящимся вином.

В наступившей тишине Марк взволнованным голосом произнес:

— Мне хотелось бы провозгласить тост в честь генерала Берна, человека, которому обязаны все американцы, не говоря уже о моей личной признательности. Генералу Берну я стольким обязан…

— Не говорите ерунду, полковник, — прервал его Берн. — Какая уж тут признательность, если я сам вас послал на север, в Арденны!

— Вот-вот, — подхватил Теодор. — К тому же ты был одним из тех, кто освободил от захватчиков Рим, родной город твоей матери. Так давайте за это и выпьем.

Дворецкий вновь наполнил их бокалы. Генерал решил, что атмосфера становится чуточку торжественной, и, чтобы сменить тему, спросил:

— Кстати, Марк, что слышно о том лейтенанте, в судьбе которого ты принял столь живое участие?

— Мне ничего о нем не известно. Сразу же после того случая его перевели в другую часть.

— Ах, ну да, ну да. — Генерал задумчиво покачал головой. — Надо сказать, я сам приложил к этому руку. М-да… А что с той несчастной девушкой? Кажется, ее звали Сесилия. Как сложилась ее судьба?

— Ничего определенного сказать не могу, — ответил Марк.

— Сесилия? Красивое имя. — Фрэн улыбнулась уверенной улыбкой счастливой жены, не сомневающейся в верности мужа. — Ты не говорил мне о девушке по имени Сесилия, Марк.

— Да что там говорить? Совсем еще малышка, ей от силы лет шестнадцать-семнадцать. — В голосе Марка появились горестные нотки. — Бедняжка стала жертвой обстоятельств. К сожалению, на войне без этого не обходится.

— Боюсь, я не понимаю тебя, милый, — несколько озадаченно проговорила Фрэн.

— По страшной иронии судьбы эта девушка спасла одного из моих людей от военно-полевого суда, — сдержанно произнес Марк. — Если бы не ее показания, его бы расстреляли. — Он помолчал, потом более спокойно продолжил: — Мы упросили ее сказать, будто она солгала, хотя отлично знали, что она говорит правду. Она согласилась. — После небольшой паузы он с немалой долей отвращения закончил: — По нашей просьбе, по нашему настоянию девушка обесчестила себя.

— Что-то ты больно рассентиментальничался, мой мальчик, ведь ты военный человек, — решил вмешаться генерал. — Насколько я себе представляю, эта Сесилия сейчас живет в Америке и отнюдь не бедствует. — Он скептически поджал губы. — Ей неплохо заплатили за доставленные неприятности.

Теодор чувствовал, что атмосфера в зале начинает сгущаться. Жестом руки он остановил обоих и сказал:

— Друзья мои, довольно воспоминаний, в которых мы не можем принять участие. До прихода гостей осталось не больше четверти часа, поэтому позвольте мне произнести тост и кое-что сообщить. — Обхватив Фрэн за тонкую талию, он ласково ей улыбнулся. — Я намеревался сказать все прямо при гостях, но Фрэн посчитала это неприличным.

Все, кроме Фрэн, уставились на Теодора с неприкрытым изумлением. Выждав подобающую моменту паузу, старший Картрайт провозгласил, что Марк любезно согласился оставить свою адвокатскую деятельность и перейти в «Картрайт фармацевтикалс». Потом он напомнил присутствующим о том, что в 1865 году прадед Марка, Харрисон Картрайт, тоже поступил подобным образом, то есть ушел со службы — а он был военным врачом — и основал их фирму, начав с производства очищенной лимонной кислоты. Но только в двадцатых годах нашего века специалисты «Картрайт фармацевтикалс» изобрели способ использовать для производства лимонной кислоты специальные ферментационные резервуары.

— Да-да, вы об этом знаете, но выслушайте меня до конца. — Голос Теодора эхом разнесся по ярко освещенному залу. — Говоря об этом, я преследую определенную цель. Буду краток. Именно эти резервуары, многократно преувеличив наши богатства, стали, так сказать, источником благосостояния нашего семейства, и теперь мы намного богаче, чем до начала войны.

— Продолжай, Теодор. — Генерал был явно заинтересован.

Старший Картрайт перевел дыхание и более спокойным голосом сказал:

— Изобретенный в 1928 году пенициллин, возможно, так и остался бы предметом лабораторных исследований, если бы американское правительство не поставило перед ведущими компаниями задачу разработать методику его массового производства. Вот тут-то и пригодились наши ферментационные резервуары.

— Вот в чем дело, — задумчиво проговорил Берн. — Я, конечно, знал, что «Картрайт фармацевтикалс» занимается синтезированием витаминов, однако и представить не мог, будто фирма каким-то образом связана с пенициллином. Что ж, это лекарство спасло жизнь очень многим нашим раненым!

— И нашему Марку в том числе, — взволнованно вставила Лючия.

Торжественным тоном Теодор произнес:

— Не знаю, сколько времени мне осталось прожить на этом свете…

— О, Тео, — запротестовала его жена, — зачем ты об этом!

— Когда неминуемое случится, каждый член семьи получит свою долю наследства, — словно не услышав ее реплику, продолжил Теодор. — Любой адвокат знает, что большие подарки люди получают именно при оглашении наследства, поэтому, решив сделать такой подарок сейчас, я не стал обсуждать его с Марком. — Отец хлопнул сына по плечу. — Итак, Марк, хочу тебе сообщить, что с этого дня ты являешься владельцем половины земель, на которых стоит наше родовое поместье. Не забыл я и Бетти с мужем — теперь, дорогая, ты и Монтегю сможете построить дом своей мечты в штате Мэн.

Все внимали ему затаив дыхание. Тишину нарушила Лючия:

— Я всегда знала, что ты отличный отец, Тео! Иначе не вышла бы за тебя замуж.

— Даже не знаю, что сказать, — неловко проговорил Марк, а Бетти привстала на цыпочки и расцеловала отца в обе щеки.

Растроганный Теодор ласково улыбался сыну и дочери.

— Дети мои, вы же наше будущее, кровь от крови, плоть от плоти, вам — жить и радоваться. Впрочем, начнем радоваться прямо сейчас. Время начинать торжественный вечер!

Как раз в этот момент дворецкий объявил о прибытии сенатора Уэйна Фэйрфилда с супругой.

— У Уэйна есть отвратительное качество — пунктуальность, — заявила Корделия Фэйрфилд, обмениваясь поцелуями с дамами. — Надеюсь, мы не нарушили ваш семейный междусобойчик!

Прием выдался на редкость удачным; гости чувствовали себя легко и раскованно и даже не заметили, как за окнами начало светать.

Свободно текла непринужденная общая беседа, и никому — ни сенаторам, ни банкирам, ни ученым — не приходило в голову затевать серьезные разговоры. Оркестр Томми Дорси ненавязчиво наигрывал вальсы, по зеркальному паркету кружились пары.

Ах, какое это было удивительное время! Февраль 1946 года. Людям был свойствен оптимистический настрой, царивший сейчас и в этом залитом ярким светом зале, в атмосфере доброжелательности, надежды и любви.

В основном говорили о состоявшейся в 1945 году конференции в Сан-Франциско, на которой было объявлено о создании Организации Объединенных Наций, о Хиросиме и Нагасаки. И никто не сомневался, что появление атомной бомбы принесет мир всему человечеству.

Марк отвел в сторону Соломона Штайнера, выдающегося физика-теоретика, еврея по национальности, бежавшего из фашистской Германии.

— Для меня огромная честь находиться в вашем обществе, — сказал Марк с благоговением в голосе.

— То же самое могу сказать о себе, — аккуратно выговаривая слова, отозвался Штайнер. — Я слышал, вы участвовали в освобождении Вечного города. А еще мне говорили, что я не имел бы сейчас удовольствия разговаривать с вами, если бы не изобретение пенициллина.

— Да, мне повезло, я вовремя получил нужное лечение. — Повинуясь внутреннему импульсу, Марк с жаром произнес: — Знаете, мы собираемся привлечь к работе в «Картрайт фармацевтикалс» самых лучших специалистов. Вы понимаете, что я хочу сказать — уровня нобелевских лауреатов или кандидатов в лауреаты.

— Ах, какая жалость! Я как раз подписал контракт с Принстонским университетом, иначе непременно поступил бы к вам. Но среди моих друзей есть двое-трое, которые могли бы вас заинтересовать.

— Буду рад побеседовать об этом, как только вы назовете удобную для вас дату. Много времени я у вас не займу.

Выдающийся ученый протянул ему руку и улыбнулся:

— С удовольствием встречусь с вами, мистер Картрайт.

Марк и Фрэн вернулись в свою шикарную квартиру только на рассвете. Мягко освещенная элегантная спальня странным образом подчеркивала мужественность Марка, делая его в глазах Фрэн еще более желанным.

Спать обоим не хотелось — они еще были возбуждены шампанским и музыкой, да и новый день уже начался. Супруги заключили друг друга в страстные объятия и на некоторое время забыли об окружающем мире.

Позже Марк срывающимся голосом проговорил:

— Еще никогда в жизни я не был так счастлив. Дорогая, как же мне повезло, что у меня такая прекрасная жена!

Ни для кого не было тайной, что Фрэн Роупер влюбилась в Марка Картрайта с первой встречи. Фрэн нельзя было назвать классической красавицей, но ее открытое лицо с веселыми веснушками привлекало к себе. К тому же у Фрэн была великолепная фигура. Она всю жизнь занималась спортом и, если бы уделяла поменьше времени благотворительности, стала бы чемпионкой по гольфу.

Спокойная, уравновешенная, Фрэн Роупер являлась обладательницей большого состояния, так что никто не мог обвинить ее в том, будто она имеет виды на капиталы Марка.

Сейчас, лениво перевернувшись на спину, Фрэн сказала:

— Знаешь, любимый, твой отец просто великолепен. Я была уверена, что он никогда не решится расстаться хотя бы с пядью своей земли.

— Да, — кивнул Марк, — война изменила его…

— Расскажи мне о ней, — рассеянно попросила Фрэн.

— О ком?

— О Сесилии.

— Да что там рассказывать? Я ее почти не знал.

— Но ты сказал, что вы убедили ее дать ложные показания, ведь так?

— В этом деле я участвовал косвенно, просто мне удалось уговорить одного священника провести переговоры с ее семьей от имени Винченцо. — Марк сел и провел ладонью по волосам. — Но не могу отрицать — лжесвидетельство было моей идеей, это полностью лежит на моей совести. Но только таким образом можно было спасти Винченцо от расстрела.

Фрэн тихо улыбнулась:

— Должно быть, она очень красива.

— Она была еще слишком юна, девочка-подросток без всякого образования, застенчивая горожанка из бедной семьи.

Стараясь изгнать из памяти образ Сесилии, о которой он вспомнил второй раз за день, Марк крепко обнял жену.

— Не хочу больше думать об этой чертовой войне.

Пригревшись в его руках, Фрэн забылась сном, а Марк все лежал и смотрел в потолок. Да, считалось, что он чуть ли не национальный герой, даже отец подарил ему свое расположение. Но сам-то он хорошо знал о себе правду, и эта правда являлась к нему в образе прекрасной юной девушки с обволакивающим взглядом, которую он — и только он — заставил поступиться честью, забыть о гордости. Вот цена долга, который он чувствовал себя обязанным отдать Винченцо…

Все-таки сон сморил его. Все беды отступили на задний план, и проснулся Марк в отличном расположении духа. Что ж, мелькнула беспечная мысль, время лечит лучше любого доктора, и скоро то, что произошло в Италии, станет далеким прошлым.

Марк ошибся. На следующую ночь кошмары вернулись, сны о Винченцо, Сесилии и собственном позоре приходили с тревожащим постоянством. Марк стал нервным, беспокойным, и в конце концов Фрэн отвела его к доктору Франкелзу, специализировавшемуся на лечении послевоенных психических расстройств.

Глава 9

Жизнь не слишком баловала Сесилию, но она все же благословляла тот день, когда впервые ступила на землю Америки. Здесь, в этой стране, символизирующей надежду и благополучие, она родила свою дочку, здесь она научит ее мечтать, радоваться, верить в счастливое будущее.

В Италии, вспомнила она, даже самая крохотная надежда на счастье считалась проявлением греховности помыслов. Мужчинам жилось намного легче: они хоть выбирались из дома, ходили в кафе, пили с друзьями вино и громко над чем-то смеялись, но и это делалось, чтобы забыться, отвлечься от серости будней.

Однажды Мириам попросила владельца аптеки мистера Донателло разрешить Сесилии на час продлить обеденный перерыв, и тот нехотя, но согласился.

Мириам тут же побежала к подруге.

— У тебя сегодня лишний час отдыха, — весело сообщила она, звеня своими вечными браслетами, — и я забираю тебя с собой. У меня дома чудесные пирожные, да и кофе получше. — От неожиданности Сесилия вытаращила глаза, и Мириам поспешно добавила: — Ты ведь еще никогда не бывала у меня, девочка. По крайней мере побываешь в другом районе, а то все дом и работа, работа и дом.

По пути в Бруклин, где жила Мириам, Сесилия едва могла выдавить пару слов. В Италии и помыслить было нельзя о том, чтобы высокопрофессиональный специалист пригласил к себе в гости обыкновенного служащего. Правда, они с Мириам подруги, но все-таки…

Наконец они вошли в квартиру, и Мириам провела Сесилию в просторную библиотеку. Лицо Сесилии светилось от радостного возбуждения. Ей еще не доводилось бывать в такой комнате. Хотя… Совершенно неожиданно вспомнилась библиотека графини на пьяцца Навона, а перед внутренним взором всплыло лицо пьяного Винченцо, да так ясно, что Сесилия невольно вздрогнула.

Мириам следила за выражением лица подруги.

— Что-то не так?

Сесилия не ответила.

— Не хочешь мне сказать? Ладно, дорогая, поговорим как-нибудь позже.

— О, Мириам, у тебя здесь так красиво! — воскликнула Сесилия, обводя восторженным взглядом стены, обшитые сосновыми панелями, и высокие — до потолка — стеллажи, уставленные книгами.

Здесь же, у стеллажей, стояла аккуратная лесенка-стремянка, а на одной из полок находились любимые пластинки Мириам. Через приоткрытую дверь виднелась хорошо обставленная гостиная, выдержанная в светлых тонах. Блестящий от воска пол гостиной покрывал пушистый бежевый ковер, а в библиотеке тут и там были разбросаны яркие коврики восточной работы.

Несмотря на то что на дворе стоял октябрь и было еще достаточно тепло, в огромном камине весело пылал огонь, отбрасывая на коврики игривые блики. На столиках и на диванах — всюду раскиданы книги и журналы, но это не создавало ощущения беспорядка.

— Не понимаю, Мириам, зачем тебе работать в аптеке? — озираясь по сторонам, спросила Сесилия. — Судя по всему, тебе совсем не нужны деньги.

— Видишь ли, для того чтобы получить образование, мне пришлось долго учиться, — усмехнулась Мириам, — а моим родителям — вкалывать не покладая рук, чтобы платить за мою учебу. — Она немного помолчала. — Не все так просто, девочка. Между прочим, я выросла в том же квартале и даже на той же улице, где стоит наша аптека. А потом вышла замуж за Берни Штерна, переехала в его дом и стала жить его жизнью. Вскоре после того как умерли мои родители, мы развелись, и я вернулась в родные места, в привычный мир.

Неожиданно Мириам коротко рассмеялась. Сесилия удивленно подняла брови.

— Самое смешное, что из-за Берни у меня нет детей. Он оказался абсолютно несостоятельным в этом отношении.

— О, какая жалость! Извини, я не знала…

— Ерунда, забудь. А эта квартира мне не принадлежит, я ее снимаю. Вот обстановка и книги точно мои. А деньги мне нужны, вот я и работаю.

Мириам положила на тарелку Сесилии еще одно пирожное и подлила кофе.

— Удивляешься, почему я тебя позвала?

— Немного, хотя я очень этому рада, — тихо отозвалась подруга.

Если честно, Мириам намеревалась рассказать Сесилии о своей наставнице, докторе Герти Терезе Кори, и ее муже. Эти люди — первая семейная пара, ставшая нобелевскими лауреатами. Некогда Мириам работала с ними в одном институте. Именно тогда она заинтересовалась проблемами биохимии… Поразмыслив, Мириам решила до поры до времени отложить этот разговор.

— Мы ведь с тобой подруги, поэтому я и пригласила тебя.

— Спасибо, мне очень приятно.

В последующие три года Сесилия частенько забегала к Мириам. Они устраивались в уютной библиотеке и болтали о всякой всячине. Конечно, Алу о своих визитах к подруге Сесилия ничего не говорила, она использовала для них обеденный перерыв.

Однажды Сесилия рассказала Мириам о том, что английскому языку ее начал учить некий отец Доннелли.

— Он настоящий ангел, этот отец Доннелли, честное слово! — Глаза Сесилии ярко заблестели.

— Ты поддерживаешь с ним связь?

— Каждый год я посылаю ему рождественские открытки.

— Значит, вы поздравляете друг друга с Рождеством?

— Э-э, это не совсем так. — Сесилия энергично потрясла головой. — Он не знает, где я живу…

— Ну вот что, детка, ты дашь ему мой адрес, ясно?

— Но я даже не знаю, жив ли он еще.

— Вот напишешь ему, дашь мой адрес, и все станет на свои места. Если он жив, то обязательно ответит.

Так и получилось. Под нажимом подруги Сесилия написала отцу Доннелли, и он вскоре прислал ей теплое послание. Мол, грустит о том, что из-за сложившихся обстоятельств им приходится переписываться через посредника, и надеется, что теперь общение станет регулярным, часто вспоминает ее в своих молитвах.

В конце письма отец Доннелли поздравил Сесилию с тем, что она овладела английским языком: «Ничего удивительного, дочь моя, я помню, что вы были очень талантливы и все схватывали на лету. Мне даже кажется, что из вас получилась бы хорошая учительница».

Прочитав эти строки, Сесилия мягко улыбнулась. Джине еще не исполнилось четырех лет, а она уже знала весь алфавит и недавно начала складывать слова по книжкам-малюткам, которыми Сесилию снабжала Мириам. Вот уж кто действительно талантлив в их семье. Как знать, может, со временем Джина и станет учительницей… В Америке нет ничего невозможного!

Глава 10

В последнее время для Сесилии исполнение супружеских обязанностей превратилось в какой-то кошмар. Не спрашивая жену, хочет она того или нет, Ал овладевал ею по нескольку раз за ночь с той же уверенностью, с какой заводил мотор своего «форда».

Вот уже четыре месяца Сесилию словно подменили, она стала спокойнее, увереннее в себе. Несколько раз Ал даже слышал, как она что-то напевает себе под нос. Что же случилось, терялся он в догадках, должно же было что-то произойти, иначе с чего бы ей так веселиться? Понятно еще, если бы она была беременной, так ведь нет. Облегчение от этой мысли смешивалось с раздражением.

Это дурацкое пение! Что с ней такое? Ал нервничал все больше. Беда заключалась в том, что он искренне не верил в счастливые браки. То есть жена должна знать свое место и всячески ублажать мужа, только тогда брак можно считать удавшимся. С Сесилией что-то происходит, следовательно, надо дать ей почувствовать тяжесть его кулаков.

И он привел свой план в исполнение. Осматривая в зеркале синяки и ссадины, Сесилия отнесла вспышки ярости Ала к тому, что у него нет постоянной работы. Нет, не то, ее и раньше не было. Ал вообще отказывался давать объяснения по поводу того, чем занимается. Из отрывочных реплик она поняла, что он вроде бы сборщик налогов, но дальше расспрашивать опасалась.

В то утро никто из семейства не пошел на мессу, но все собрались вокруг воскресного стола за обедом. Правда, маленькая Джина накануне подхватила насморк и осталась в кроватке.

Сесилия положила рисотто сначала Алу, потом Тине, а уж после всех и себе. Муж в два счета проглотил еду, отпихнул пустую тарелку и поднялся из-за стола.

— Куда ты, Ал? — тут же заверещала Тина. — А десерт? Ты ведь любишь сырный пирог! — От нее разило вином.

— Не хочу я никакого пирога! — отрезал Ал с порога.

— Ах, братик, твоя разлюбезная женушка опять допоздна провалялась в постели, и мне пришлось встать пораньше, чтобы приготовить сырный пирог. Ох уж эти лентяйки! Хорошая у них жизнь, нечего сказать!

— Слушай, отцепись. Если бы мне хотелось пирога, я бы попросил, — мрачно заявил Ал. — Мне пора, я опаздываю.

Дверь за ним с грохотом захлопнулась.

— Бедняга, — проскрипела Тина и налила себе еще бокал. — Всегда так ждет воскресенья!

— Извини, Тина, — негромко произнесла Сесилия.

— «Извини, Тина», — мерзко кривляясь, передразнила ее золовка. — Тебе не просто извиняться, а стыдиться себя надо!

— Стыдиться? Почему же?

— Ходит-бродит полночи по дому, спать не дает честным людям. Аж пол под ней трясется. Господи, ну сколько можно терпеть? Пора уже обзавестись своим домом, а не сидеть на шее у других!

Сесилия ничего не ответила. Она чувствовала, как горло сжал спазм, да так, что ни глотнуть, ни вздохнуть. О еде нечего и думать. Лучше уж уйти к себе от греха подальше.

— О, мои нервы! — заламывая руки, завыла золовка. — Кто здесь подумает обо мне, кто знает, как я страдаю! Почему я должна выслушивать их разборки с самого утра? Почему бы тебе не оставить в покое моего брата?

Сесилия молчала.

— Шлюха! — окончательно вышла из себя Тина. Над ее верхней губой выступили крупные капли пота. — Подлостью заманила в сети моего брата, оторвала его от невесты, честной девушки и, кстати, моей подруги! — Внезапно ее вопли перешли в зловещий шепот: — И я в своем собственном доме должна жить с какой-то потаскушкой!

Терпеть дальше у Сесилии уже не было сил. Сузив глаза, она подозрительно спокойным голосом переспросила:

— Как ты меня назвала?

— Шлюха, вот как. Потаскуха и шлюха. Ясно?

Пытаясь сдержаться, Сесилия судорожно сжала кулаки и закусила губу.

Покачиваясь из стороны в сторону под воздействием винных паров, Тина оторвала свое тучное тело от стула, неуклюже обогнула стол и в угрожающей позе нависла над Сесилией.

— Хорошо еще, что девочка спит в моей комнате, а не то ей бы пришлось выслушивать, что там у вас происходит по ночам, все эти твои крики да стоны. Прямо как в солдатском борделе.

Сесилия утратила контроль над собой. Неуловимо грациозным движением она выскользнула из-за стола и сильно двинула кулаком прямо в расплывшийся живот золовки. Хрипло охнув, Тина словно куль рухнула на пол, а Сесилия, в ужасе от того, что натворила, опрометью бросилась в свою спальню.

Отдышавшись, Тина поднялась на ноги, подошла к запертой двери и принялась колотить в нее обоими кулаками.

— Ты поплатишься за это! — снова и снова выкрикивала она.

Сесилия сидела на кровати, обхватив голову руками, и монотонно раскачивалась, невольно попадая в ритм золовкиных криков. Два чувства владели ею — унижение и ненависть к себе.

Унижение оттого, что она действительно стонала, тут Тина не ошиблась. Но причиной этого был Ал: если Сесилия лежала молча, он выкручивал ей руки, кусал за грудь, заставляя издавать стоны наслаждения, которого она не испытывала. Сесилия притворялась, чтобы избежать боли. Она устала бороться с ними. Да, она вышла замуж за обоих — за брата и сестру, ведь она работала, а у нее даже не было права намекнуть, как правильно потратить зарабатываемые ею деньги.

А ненавидела она себя за то, что позволила им подавить свою волю, во всем взять над собой верх. Сесилия видела в этом доказательство собственной трусости и поэтому презирала себя. Она боялась и стыдилась даже отцу Романо исповедоваться в своих горестях.

Временами ей казалось, что подобная участь выпала на ее долю как Божие наказание за использование противозачаточных таблеток. К тому же, повинуясь настоянию Мириам и из боязни, что Ал обнаружит таблетки в ее сумочке, Сесилия вставила спираль. Они не могли позволить себе еще одного ребенка, которому к тому же придется томиться в этом ужасном доме…

Прошло десять дней. Ал твердо вознамерился преподать жене суровый урок — пусть увидит, кто хозяин в доме.

Каждый вечер он избивал несчастную, но так, чтобы не оставлять следов на открытых частях тела. С оттяжкой лупил по ягодицам и бедрам, щипал грудь до тех пор, пока Сесилия не начинала молить о пощаде.

— Ага, не нравится? А каково было Тине, когда ты избивала ее? — издевательски кривил губы муж.

Еще до войны он стал чемпионом по боксу в легком весе, о чем постоянно напоминал Сесилии.

— Зубной протез я заработал на ринге, вот где! — хрипел он. Даже дружки боялись его кулаков и вечно подхихикивали ему; как же могла сопротивляться хрупкая Сесилия?

Постоянные избиения привели к желаемому результату: Сесилия притихла, на губах ее появилась затравленная, извиняющаяся улыбка. К этому Ал и стремился. На пять дней пытки прекратились.

А потом случилось то, что изменило ее жизнь.

В тот день Сесилия задержалась на работе, всего на десять минут, просто заболталась с Мириам. Но всякое опоздание в семействе Риццоли сурово каралось, поэтому всю дорогу она бежала.

Едва Сесилия, запыхавшись, вошла в квартиру, мечтая несколько минут полежать перед тем, как начнет готовить ужин, она поняла — что-то не так.

В комнате висела зловещая тишина, не предвещавшая ничего хорошего. Сердце Сесилии упало, но тем не менее она весело произнесла, ожидая, что сейчас в ее объятия кинется дочка:

— Привет всем! Джина, где ты? Как вела себя моя маленькая девочка?

Тишина. Радостно повизгивающая Джина не кинулась, как обычно, ей навстречу, на нее лишь молча уставились Ал и Тина, сидящие за столом. Взглянув на них, Сесилия содрогнулась: Ал весь кипел от ярости, а на лице Тины светилось неприкрытое торжество, смешанное с нетерпеливым предвкушением того, что должно произойти.

Они оба чего-то ждут, мелькнуло в голове, но ей все же удалось справиться с гнетущим страхом. Погасив застывшую на губах приветственную улыбку, Сесилия спросила:

— Где Джина?

— У Молли, — безо всякого выражения процедила Тина.

Сесилия уже давно научилась не произносить слово «почему».

— Ужинать она будет у Молли?

— Там посмотрим, — протянула золовка.

Ал поманил Сесилию пальцем.

— Подойди-ка.

Она молча повиновалась.

Он тут же схватил ее и завернул руку за спину. Сесилия привычно взмолилась:

— Не надо, Ал, прости меня…

Вместо ответа он громко фыркнул.

— Мне очень жаль, Ал, прости меня, не знаю, что я сделала, но прости…

— Тина нашла кое-что, принадлежащее тебе.

— Обещаю, я больше не буду такой растеряхой…

— Могу я показать ей, что я нашла, Ал? — ледяным голосом спросила Тина.

— Давай, показывай.

С торжествующим видом Тина выудила из кармана пачку противозачаточных таблеток — где только нашла? — и, швырнув на пол, сперва с омерзением плюнула, а затем принялась топтать ногами.

Проследив, чтобы сестра сделала все именно так, как было задумано, Ал протащил Сесилию через всю комнату, впихнул в их спальню и швырнул на кровать.

Прямо на глазах у Тины он налег на Сесилию и начал ее насиловать — зверски, бесчеловечно. Распятая его сильными волосатыми руками, она не могла даже шевельнуться. Хотела было молиться, чтобы поскорее закончился этот кошмар, но он без всякого перерыва насиловал ее снова и снова, и ее молитвы перешли сначала в крик, а потом в долгий протяжный вой. Вскоре она потеряла сознание.

Ужас продолжался несколько дней. Временами Сесилия ненадолго приходила в чувство и тогда, к своему удивлению, видела склоняющуюся над ней золовку, которая влажной тряпкой обтирала ее раны. Боже, как она ненавидела эту женщину! Как ненавидела ее изверга-брата!

Только на четвертый день Сесилия достаточно пришла в себя, чтобы наконец понять, что Тина была просто извращенкой, получающей удовольствие, слушая и наблюдая, как другие занимаются любовью. Но размышлять над этой гадостью не было времени. Надо придумать способ немедленно удрать из этого дома!

Глава 11

Мириам Штерн славилась своей независимостью, не любила, когда посторонние суют нос в ее дела, и поэтому намеренно не лезла в личную жизнь Сесилии. Да и что толку, частенько думала она, все равно подруга ничего не скажет, настолько велико ее чувство собственного достоинства. «Вот за что я ее люблю, — повторяла она сослуживцам, — так это за стойкость характера».

Мириам видела, что Сесилия что-то утаивает, чувствовала, что в ее глазах прячется страдание, но, поскольку та ничего не говорила, она и не задавала лишних вопросов.

Однако когда Сесилия, едва волоча ноги, появилась наконец на работе, Мириам на мгновение онемела.

— Пришлось поднимать тяжести, и я потянула спину, — опустив глаза, объяснила Сесилия.

Тут уж Мириам взорвалась. С подругой что-то происходит, ее надо спасать.

— Да от тебя же кости да кожа остались! И вообще, девочка, выглядишь ты хуже некуда.

Внезапно из глаз Сесилии полились слезы. Мириам покачала головой.

— Ты можешь мне довериться, — мягко проговорила она.

Сесилия только всхлипывала в ответ.

— Послушай, детка, я ведь хочу помочь тебе. Я вовсе не собираюсь вмешиваться в твою личную жизнь, но тебе явно требуется поговорить с кем-нибудь по душам.

— Да, да, я поговорю с тобой, — справившись с собой, сказала Сесилия. — И не только поговорю, но и покажу, что они со мной сделали, когда Тина нашла таблетки.

Мириам нахмурилась.

— Давай-ка пойдем в туалет, милая.

Глаза Мириам распахнулись от ужаса, а из горла вырвался стон, когда перед ее взором предстали ужасающие синяки и гематомы на спине и бедрах и какие-то странные рубцы крест-накрест на ягодицах, как будто Сесилию охаживали кнутом.

— Надо немедленно заявить в полицию, — решительно заявила Мириам.

— Нет, ни в коем случае, — запротестовала Сесилия.

— Если ты не обратишься в полицию, я это сделаю сама.

— Умоляю тебя, не надо! — Сесилия вцепилась в ее кофточку. — Они заберут у меня Джину. Понимаешь, они так и сказали: если я кому-нибудь пожалуюсь, они заберут дочку и я никогда ее больше не увижу.

— Кто это «они»?

— Ал и его сестра.

— Вот что, детка, тебе надо бежать от этого изверга. Твоя жизнь в опасности, они просто сживут тебя со свету.

Сесилия беспомощно пожала плечами.

— Но куда же я пойду? Они это так не оставят, будут искать и обязательно найдут. — В отчаянии она закрыла лицо руками.

— Ну уж нет! — уверенно заявила Мириам и встряхнула Сесилию за плечи. — Никто тебя не найдет, коли за дело возьмусь я. Куда этим двоим до меня!

— Да я сотни раз хотела обратиться к тебе за помощью. Но только они разыщут тебя через аптеку, вломятся к тебе и заберут Джину. Или подловят ее в школьном дворе…

— Глупости! — Мириам хлопнула себя ладонью по лбу. — Глупости и вздор! Я знаю, что делать. Эти изверги тебя не достанут. Им ни за что не догадаться, где ты находишься.

Голос Мириам был полон такой уверенности, что Сесилия отняла руки от лица и уставилась на подругу.

— Как это?

— Предоставь это мне, детка. — Губы Мириам тронула улыбка. — Предоставь это мне. — Неожиданно она рассмеялась. — А если они придут ко мне, я спущу на них всех собак и заявлю, что сама разыскиваю тебя, так как ты должна мне деньги.

Глава 12

Вскоре после этого разговора Сесилия и Джорджина оказались в иудейском приюте для детей-сирот.

— Если твой муж и будет вас искать, детка, — объяснила подруге Мириам такое решение, — то, конечно, в каком-нибудь католическом монастыре, но уж никак не в иудейском приюте. До такого он просто-напросто не додумается!

Мириам договорилась, что Сесилия будет работать в прачечной, но заведующая, или сестра-хозяйка, как ее здесь все называли, не сразу разрешила измученной женщине приступить к делу.

— Вы не будете трудиться, миссис Риццоли, пока полностью не заживут ваши раны, — твердо заявила сестра Форд. — Думаю, на это уйдет недели две, не меньше.

— Но где же нам жить эти две недели? — всполошилась Сесилия.

— Что значит где, миссис Риццоли? Здесь, конечно! Вы уже видели вашу комнату?

— О да, она чудесна, но мне казалось, что я должна работать…

— Не беспокойтесь об этом. Вот наберетесь сил, тогда и приступите к своим обязанностям. — Она ласково взяла обе руки Сесилии в свои и добавила: — Мы вам полностью доверяем.

Так началась ее новая жизнь — полная сострадания, теплоты и понимания. Среди этих людей ей было почти так же спокойно, как в давние времена рядом с мамой. А уж с Джиной все носились как с писаной торбой, особенно дети старшего возраста.

— Знаешь, — поделилась Сесилия по телефону с Мириам, — малышка оттаяла, она смеется и носится вокруг, как все остальные дети. А то глядела, как затравленный зверек…

Мириам хихикнула в трубку.

— А я тут позвонила твоему муженьку.

В ответ раздался сдавленный вздох.

— Спокойно, детка, все в порядке. Я спросила, знает ли он, куда ты запропастилась. Сказала, что ты задолжала мне чертову уйму денег и что, если он не назовет мне твой адрес, я вытрясу этот долг из него.

Сесилия негромко рассмеялась.

Страх, постоянно живущий в ней и подавляющий ее душу изо дня в день, постепенно отступал. Господи, грустно думала Мириам, как же мало ей нужно для счастья!

Время от времени Сесилия вспоминала о том, как жестоко и несправедливо поступали с ней муж и золовка, и тогда сердце ее болезненно сжималось. Однако теперь, очутившись в совершенно ином мире — мире любви и доброжелательности, она буквально расцветала на глазах. На смуглых щеках появился румянец, глаза на прелестном личике сияли.

Но стоило появиться в пределах видимости какому-нибудь мужчине, все мгновенно менялось: плечи ссутуливались, взгляд потухал, голова опускалась к плечу, а лицо приобретало безразличное выражение. Даже голос менялся, становился хриплым и отрывистым, словно что-то застряло у Сесилии в горле и мешало говорить.

— Ей, должно быть, нанесли очень глубокую душевную травму, — сказала как-то Мириам сестре-хозяйке.

— Да, это верно, — согласилась та.

— К сожалению, нам так мало о ней известно…

— Знаете, Мириам, у нас с ней был небольшой разговор. Сесилия сказала, что эмигрировала в Штаты в конце войны, а еще призналась, что в Риме у нее произошел какой-то страшный инцидент с американским офицером. Собственно, поэтому она и была вынуждена уехать.

— Она назвала имя этого офицера?

— Ну что вы, — сестра-хозяйка укоризненно покачала головой, — я не спрашивала. Да вы же сами говорили, что она очень скрытная. Впрочем, к чему нам знать имя этого подонка? Это вряд ли сможет чем-нибудь помочь.

— Как знать, как знать, — задумчиво протянула Мириам, подумав с досадой: «Какая жалость, что заведующая не спросила Сесилию, как его зовут…»

В течение первой недели после исчезновения Сесилии Ал и Тина не сомневались, что она вернется.

— Вот увидишь, — в шестой раз за утро проговорила Тина, — приползет на карачках с поджатым хвостом.

— Сколько раз ты намерена это повторять?

— Но это правда, Ал.

— Хватит умничать, жирная свинья! Только боль мне причиняешь.

По обрюзглым щекам женщины покатились слезы.

— Хорошенькое дело, — всхлипнула она, — как ты разговариваешь с родной сестрой?

— Я сказал, прекрати немедленно, — прорычал Ал. — Иначе так отделаю, что себя не узнаешь.

Слезы тут же высохли.

Тяжело опустившись за кухонный стол, Тина огляделась и сморщилась от отвращения. Грязь и запустение царили вокруг. Только Сесилия могла управиться со всем этим хаосом. К тому же у них кончались деньги.

— Лучше ступай к фараонам и расскажи о бегстве жены, — сварливо сказала Тина. — Уж они-то найдут ее в два счета.

— Моя дочка, — убитым голосом протянул Ал, — моя крошка Джина…

— И кто только присматривает за ней теперь? — проскрипела Тина. — Нет, тебе все-таки надо было жениться на Анне.

С поднятым кулаком Ал рванулся к сестре, но выпитое пиво нарушило координацию движений, поэтому в цель он не попал, лишь стаканы полетели со стола.

Полицейские сами пришли в их дом. Выяснилось, что хозяин аптеки и несколько завсегдатаев обратились с заявлением об исчезновении Сесилии.

Оглядев неряшливую кухню, один из прибывших потряс головой.

— Похоже, вы тут потеряли не только кормилицу, но и домработницу.

— Моя дочь, — прошептал Ал, — моя Джина.

— Да что с тобой, парень? — Полицейский и не думал скрывать презрения в голосе. — Совсем расклеился?

— Моя жена ушла. Кто знает, где она сейчас…

— А ты, стало быть, сильно грустишь по этому поводу? Небось сам ее и довел.

— Вы это о чем?

Полицейский устало передернул плечами.

— Соседи говорят, что тебя следует запереть покрепче, а ключи забросить в глубокий омут. Вот я о чем.

Офицер Сантини прекрасно знал, как это все происходит. Брат и сестра эксплуатировали несчастную женщину. То же было и с его собственной матерью. Бедная крошка Сесилия заслуживает того, чтобы ее оставили в покое, подумал он. В аптеке никто не сказал о ней дурного слова. Но все же ее следует отыскать хотя бы для того, чтобы убедиться, что с ней и ее дочкой все в порядке и они обе живы.

Сразу после ухода полицейских на кухне появилась бледная, лоснящаяся от пота Анна и тут же принялась наводить порядок. На ее губах блуждала победная улыбка.

— Вот и настал мой черед, — приговаривала она себе под нос. — Уж я-то знаю, когда следует прийти!

Охваченная страхом, что ее узнают, Сесилия почти не снимала огромные солнечные очки. Только в них она чувствовала себя спокойно. В приюте жили еще несколько маленьких девочек, а это означало, что Джина не привлечет излишнего внимания. Все это успокаивало Сесилию, но унять бившую ее дрожь удалось только через пять дней.

Обретенное с таким трудом спокойствие пошатнулось, когда ее позвали в кабинет сестры-хозяйки, чтобы ответить на звонок Мириам.

— Послушай, детка, — торопливо проговорила подруга, — завтра я к тебе не приеду, так будет лучше.

— Что-нибудь случилось?

— Тебя разыскивает полиция. По-видимому, Ал сообщил о твоем исчезновении.

Ответом был нервный вскрик.

— Я не хотела тебе говорить…

— Ну уж нет, ты должна была мне сказать. Думаешь, у тебя был выбор?

— Согласна, выбора у меня никакого, — тихонько рассмеялась Мириам. — Понимаешь, я подумала, что за мной могут установить слежку. В аптеке полицейским сказали, что мы с тобой дружим.

Она умолчала о том, что слежку уже установили. Как заправский шпион, Мириам ныряла в самый густой поток машин, сворачивала в глухие переулки, но за ней всюду следовал зеленый «форд». В конце концов она тормознула у какого-то цветочного магазина, купила совершенно ненужный ей букет азалий и несолоно хлебавши вернулась домой. «Форд» — за ней, словно его приклеили.

— Слава Богу, мы можем связываться по телефону. И то хлеб.

— Благослови, Господи, Александра Белла!

Мириам не стала уточнять, что звонит из квартиры сестры. Может, ее охватил приступ паранойи, но к чему рисковать? Вдруг у нее в доме поставили «жучок»?

— Будем созваниваться, детка, ладно? — Внезапно ее осенило, что Сесилия может позвонить ей на квартиру, и тогда ее легко обнаружат. Черт с ней, с паранойей, надо держать ушки на макушке. — Ты мне не звони, я сама буду с тобой связываться, договорились?

— Хорошо, Мириам.

— Береги себя, малышка.

Сесилия положила трубку и расплакалась. Слезы текли по ее лицу.

Ее ищут полицейские… Вместо того чтобы защищать, они хотят отыскать ее убежище. И они обязательно его найдут — как она может противостоять полиции? Кто она такая? Копы отправят ее назад, к Алу и Тине, а это просто ужасно! Перед глазами встали ухмыляющиеся лица двух ее тюремщиков, которые снова получат неограниченную власть над своей жертвой.

Подобная несправедливость заставляла сердце сжиматься от невысказанной боли.

Уже через два дня после переезда в приют Сесилия настояла, чтобы ее отправили на работу. В прачечной, куда ее определила сестра-хозяйка, Сесилия выкладывалась, как никогда в жизни. Штопала порванные наволочки, отстирывала простыни, крахмалила белье.

Заведующая внимательно к ней присматривалась. Она понимала, что работа была для Сесилии делом чести, вопросом гордости. Жить в приюте из милости она бы не смогла, поэтому хотела вносить посильный вклад. Тяжелый физический труд облегчал ее душевные страдания.

Ревностная католичка, Сесилия считала развод страшным грехом. Ал ее законный муж, оставив его, она нарушила основные заповеди церкви.

Муки совести постоянно терзали сердце Сесилии, особенно когда она оставалась наедине с собой. В глубине души Сесилия была уверена, что с ней с самого рождения что-то не в порядке, что она чем-то прогневила Бога. Вот и мачеха все время ела ее поедом за то, что все несчастья в семье из-за нее. Обвинила даже в смерти своего ребенка…

По ночам, оставив тщетные попытки уснуть, Сесилия часами просиживала у окна, перебирая четки, и страстно молилась, глядя в черный бархат неба.

Что же в ней есть такое, думала она, что толкает мужчин на насилие? Сперва Винченцо, а теперь ее муж… Сесилия и раньше слышала, что на свете существуют такие женщины, которые пагубно действуют на мужчин, потому что находятся под влиянием дьявола. Значит, и в ней есть какое-то зло, вызывающее у людей, подобных Алу и Винченцо, похоть и ненависть, и она их заслужила. Ни для кого не секрет, что именно Ева выпустила в мир дьявола, только женщина способна на такое…

Она несет в себе зло. Она использовала противозачаточные средства, а это великий грех. Правда, Ал нашел ее таблетки и немилосердно избил… Немилосердно? Разве не заслуживала она наказание, разве не должна была заплатить за то, что предала не только Ала, но и заповеди церкви?

За последние три месяца Сесилия так исхудала, что превратилась в собственную тень. Огромные черные глаза ввалились, а скулы, казалось, вот-вот прорвут щеки.

В иудейском приюте все относились к ней с подчеркнутым вниманием и сочувствием, но Сесилия все равно ощущала себя чужой. Сначала она даже боялась, что ее заставят сменить вероисповедание, но ничего подобного не произошло. Напротив, заведующая, переговорив с ней, освободила маленькую Джину от исполнения всех религиозных церемоний.

Как бы плохо ни относился к ней Ал, о разводе не могло быть и речи. Сесилия его жена и останется таковой до последнего своего вздоха.

А что, если он ее найдет?

Прошло всего три месяца с того дня, как она оставила его…

Нервы Сесилии были постоянно так напряжены, что от малейшего постороннего звука она подпрыгивала на месте.

Даже сейчас, поджидая сестру-хозяйку в ее уютном, уставленном книжными полками кабинете, она дрожала от страха, словно боялась, что ее должны отчитать за какой-нибудь проступок и прогнать из приюта. Измученная рыданиями, она не заметила, как в комнату вошли.

За ее спиной остановился Майк О'Коннор, старший садовник, с огромным букетом золотистых нарциссов. Пораженный зрелищем сгорбившейся на стуле Сесилии, зарывшейся лицом в ладони, он собрался было тихонько положить цветы на стол заведующей приютом и выйти, но в этот момент Сесилия подняла голову.

Вспыхнув до корней волос, она снова спрятала в ладони опухшее от слез лицо, стараясь подавить рвущиеся из груди рыдания. Плечи ее судорожно вздрагивали.

До этого они несколько раз обменивались ничего не значащими словами, но не больше. Майк всегда был застенчивым, немногословным человеком, а в присутствии этой красавицы и вовсе лишался дара речи. Сейчас он опустился перед ней на колени и неуклюже погладил ее по спине.

— Ну-ну, мисс Сесилия, — хрипловатым голосом проговорил он, — успокойтесь, все будет в порядке. Все обязательно будет хорошо.

Совершенно неожиданно для себя Сесилия успокоилась. Ни один мужчина на свете не называл ее мисс Сесилией! А голос Майка звучал так же нежно, как у Ала тогда, на корабле. Ал был с ней так добр в те времена, так за ней ухаживал… Определенно, мисс Сесилия звучит намного лучше, чем миссис Риццоли.

— Простите меня, — запинаясь, сказала она. — У меня не часто случаются истерики.

— Слезы облегчают горе, — спокойно произнес Майк. — Вы попали в трудную ситуацию, вам плохо, поэтому вы плачете. Не надо извиняться.

Наступила неловкая пауза.

— Пойдемте. Я хочу пригласить вас на чашечку кофе.

— О нет! — вздрогнув всем телом, воскликнула Сесилия. — Я не могу никуда выходить, меня могут увидеть…

— Ну, в таком случае мы отправимся на кухню. Не знаю, как вам, а мне нравится, как готовит кофе миссис Стаймон.

На кухне не было ни души, но миссис Стаймон всегда оставляла на плите полный кофейник. Он еще не успел остыть.

Майк поставил перед Сесилией чашку с дымящимся напитком и мягко спросил:

— Может, хотите поделиться со мной вашими неприятностями?

— Да, — удивляясь самой себе, отозвалась Сесилия, — я с удовольствием поговорю с вами.

И она рассказала ему о том, как вышла замуж прямо на корабле, о работе, которую могла бы получить в Бостоне, о жизни с Алом и Тиной, о том, что, когда она уходила в аптеку, с маленькой Джиной оставалась золовка. Поведала и о том, как ее спасла Мириам, сказала, что теперь она боится не столько за себя, сколько за Джину. Вот только о Винченцо умолчала. Сесилия никогда ни с кем о нем не говорила.

И уж совсем удивившись себе, завела речь о Марке, американском солдате, угостившем ее шоколадкой «Херши» в тот день, когда был освобожден Рим.

— Он и пальцем до меня не дотронулся. Мы виделись всего пару раз, — стыдливо опустив глаза, призналась Сесилия. — Но он мне часто снится, особенно его добрые глаза.

— Виделись пару раз, и он вам снится?

Едва удержавшись, чтобы не выпалить: «Я думаю о нем каждый день», — она сказала:

— Понимаете, это был первый американец, которого я увидела в своей жизни, поэтому, наверное, он мне и запомнился.

Майк слушал очень внимательно, а когда рассказ Сесилии подошел к концу, положил большую ладонь на ее маленькую ручку и негромко произнес:

— Вам не нужно бояться, мисс Сесилия. Я не хочу, чтобы вы расстраивались, право, не хочу.

Сесилия неуверенно пожала плечами, а Майк спросил:

— Вы не хотите поговорить с отцом Каммингсом?

— Сестра-хозяйка и моя подруга Мириам говорили мне о нем. А вы его знаете?

— Конечно, знаю. Вы непременно должны встретиться с ним. — Майк прямо посмотрел в ее глаза. — Отец Каммингс очень умен и добр.

— Я уже несколько месяцев не ходила к мессе. — Сесилия горестно покачала головой. — А сейчас я бы очень хотела увидеться с ним, но… не могу.

— Потому что не хотите выходить за пределы приюта?

Она молча кивнула.

— Тогда отец Каммингс сам придет сюда, и вы сможете принять причастие прямо в кабинете заведующей приютом.

Сесилия стремительно поднялась со стула и подошла к окну. Сами собой в руках очутились четки. Повернувшись к Майку, она заметила, что тот внимательно наблюдает за движениями ее пальцев.

— Причастие в кабинете заведующей? — прошептала Сесилия.

— Я поговорю об этом с ней и отцом Каммингсом. — Майк нахмурился. — Но только если вы на сто процентов уверены, что хотите этого.

— Благодарю вас, я уверена. На сто процентов.

В следующее воскресенье отец Каммингс выслушал исповедь Сесилии и причастил ее. Он не скрывал, что не одобряет ее уход от мужа, но понял, почему она не может к тому вернуться. И понял также, что, хотя ее вера несколько поколебалась, Сесилия осталась верна заповедям церкви. После ухода отца Каммингса Сесилия почувствовала, что огромная тяжесть упала с ее плеч.

В поисках Майка она вышла в сад и нашла его сидящим под кустом инжира. Ягоды так и манили попробовать их, что Сесилия с удовольствием и сделала.

Сорвав несколько ягод, она надкусила одну, а всю горсть протянула Майку. Стена, увитая буйно разросшейся жимолостью, надежно скрывала их от посторонних взглядов.

— Спасибо, — улыбнулся Майк. — Сейчас мы с вами похожи на Адама и Еву. Вы видели отца Каммингса?

— Да.

— Замечательно.

Охваченная радостью, Сесилия кивнула.

— Извините, — как-то неловко проговорил Майк, — мне нужно проверить теплицы. Скоро увидимся.

Провожая взглядом его удаляющуюся фигуру, Сесилия почувствовала странное разочарование.

Неделю спустя Майк испросил у сестры-хозяйки разрешения на аудиенцию.

— Это очень важно. По личному делу.

— Конечно, Майк, приходите ко мне в кабинет, и мы потолкуем.

— Можно прямо сейчас?

— Разумеется.

— Но я не оторву вас от дел?

— Для вас у меня всегда найдется время, Майк, и вы это знаете.

Следуя за сестрой-хозяйкой по дорожке, он снова — в который раз! — поразился ее способности ладить с ребятишками. Для каждого у нее находились одному ему предназначенная улыбка и доброе словечко.

Когда они расположились в ее кабинете, заведующая приютом спросила:

— Что будете пить, Майк? Чай или кока-колу?

— Нет, спасибо, я ничего не хочу, — проговорил он, нервно комкая в руках кепку.

— Тогда перейдем к делу. Чем я могу помочь?

— Я, собственно, о мисс Сесилии…

— О миссис Риццоли?

— Ей больше нравится, когда я называю ее мисс Сесилией, — объяснил Майк.

— Очень интересная женщина, — медленно произнесла заведующая. — Так в чем же проблема?

— О нет, никаких проблем… — Кепка кочевала из одной огромной ладони в другую. — Просто… — Замявшись, садовник издал тяжкий вздох.

Заведующая приютом улыбнулась, решив не торопить его. Однако пауза затягивалась, и тогда она осторожно сказала:

— Я питаю глубокое уважение к мисс Сесилии, Майк.

Поднявшись со стула, он выпалил:

— Я прошу вас разрешить мне вывести ее на прогулку.

Женщине с трудом удалось подавить улыбку.

— Понятно. Но почему вам нужно мое разрешение?

— Ну, понимаете, — взволнованно проговорил Майк, — когда я завел речь о прогулке, она спросила: «А что скажет сестра-хозяйка?» Поэтому я решил поговорить с вами.

— Я считаю, ей это будет только на пользу, — с воодушевлением ответствовала матрона. — Мисс Сесилии просто необходимо развлечься. — Потом ее лицо потемнело. — О, но она же сама отказывается покидать приют. Боится, как бы муж не обнаружил, где она прячется.

— Мне кажется, — вежливо вставил Майк, — что, если вы дадите свое разрешение и если рядом буду я, она решится выйти за ворота. Я буду очень осторожен.

— Хорошо, Майк О'Коннор, я согласна, — с довольной улыбкой объявила сестра-хозяйка.

— Спасибо! Я так вам благодарен! — С этими словами Майк выскочил за дверь.

Глава 13

Медленно, осторожно Майк завоевывал доверие Сесилии. И постепенно все привыкли видеть их в обществе друг друга, да еще с маленькой Джиной.

Спустя восемь месяцев после разговора с заведующей приютом Майку предложили место старшего садовника и поставщика зелени в загородном клубе «Монкс-Бей кантри», имевшем широкую известность на Лонг-Айленде. Такая удача выпадала раз в жизни.

Приглашение Майк принял, а на следующий день пригласил Сесилию в ресторанчик на спагетти. В конце ужина он сделал ей предложение руки и сердца.

Ухаживал он за ней с величайшей осторожностью. Сесилия была напугана мужчинами, побаивалась и его, и он это понимал. Снедаемый желанием, Майк ничем не показывал своих чувств, боясь спугнуть эту трепетную душу.

Целых три месяца они вместе посещали кинотеатры, прогуливались вечерами по пляжу, любуясь закатами, и только тогда он впервые осмелился ее поцеловать. Сесилия не сопротивлялась, но и не ответила на поцелуй. Решив, что она еще не готова к проявлениям физического влечения, Майк оторвался от Сесилии и, поднеся к губам ее руку, легонько поцеловал.

— Я подожду, Сеси, — серьезным голосом сказал он. — Чего бы мне это ни стоило, я тебя дождусь.

А через несколько дней, когда они гуляли возле великолепных дюн, Сесилия вдруг остановилась, обхватила Майка руками за шею и стала покрывать поцелуями его лицо.

— Вот ты и дождался, Майк. Я готова. Честное слово, я готова!

Она уже давно привыкла к запаху свежевскопанной земли, исходящему от него, а теперь, оказавшись в объятиях Майка, нашла в этом аромате новый, чувственный оттенок. Ее тело содрогнулось. Никогда еще она не ощущала ничего подобного.

— Пойдем ко мне, — выдавил Майк.

Медленно, обняв друг друга за плечи, они пошли к нему домой. Раньше Сесилия там не бывала. Удивленно оглядываясь по сторонам, она смотрела на расставленные тут и там горшки с экзотическими растениями. Мебель была старенькая, но прочная и функциональная.

В дверях спальни Майк подхватил Сесилию на руки, нежно поцеловал и отнес на кровать.

Потом лег рядом и стал неторопливо освобождать ее от одежды. Прикосновения его были легкими, почти невесомыми, пальцы порхали по ее телу, пока она не оказалась полностью раздетой. Неуловимым движением Майк спихнул ее одежду на пол, а сам ни на секунду не прекращал свои ласки, шепча на ухо слова любви. Когда ее возбуждение достигло предела, Сесилия притянула Майка к себе, сомкнув руки на его спине.

Много позже, когда вселенная перестала вращаться вокруг нее, Сесилия ощутила глубокое внутреннее спокойствие вместо привычного ужаса.

В глубине души Сесилия лелеяла мысль о замужестве с Майком, но ее вера не допускала развода. Об этом не могло быть и речи. Кроме того, если она пошлет Алу бракоразводные документы, он сразу раскроет ее новое место жительства. Ал нагнал на нее такого страху, что Сесилия больше всего боялась, как бы он не обнаружил ее и дочку.

Следовательно, свадьба невозможна. Но, несмотря на это, она возьмет фамилию Майка и будет жить с ним, как с законным мужем. Итак, 17 ноября 1951 года, официально сменив фамилию, Сесилия Риццоли стала Сесилией О'Коннор.

Заведующая приютом не могла оставить без внимания такое событие и устроила праздничный обед. С иголкой и ниткой Сесилия дружила с малых лет. Сейчас она нашла очаровательную выкройку в модном журнале «Вог» и сшила чудесное платье из цветастого шифона. Желая доставить удовольствие Майку, Сесилия украсила глубокий вырез букетиком живых маргариток, выращенных им в оранжерее.

Она была так счастлива, что ей становилось даже страшно.

Мириам и сестра-хозяйка в складчину купили ей в подарок миксер и швейную машинку, ибо обе знали, что Сесилия была не только прекрасной швеей, но и отменной поварихой.

Перед десертом Мириам вручила ей еще один подарок. Взглянув на большой конверт, Сесилия вскрикнула — на нем красовалась надпись: «Вклад Джорджины О'Коннор для обучения в колледже». Дрожащими пальцами она распечатала конверт и обнаружила в нем чековую книжку на имя Джины, первый вклад составлял двести долларов.

Едва сдерживая подступившие слезы, Сесилия воскликнула:

— Не могу выразить, как я тебе благодарна!

— Да, детка, Джорджина О'Коннор закончит колледж, — прервала ее подруга. — У нас впереди десять лет, и, если мы все спланируем заранее, кто знает, может, ее ждет великое будущее. Ты еще будешь гордиться дочерью!

— Теперь у нее такой отличный отец! Я верю, у Джины все получится. — Сияющими глазами Сесилия посмотрела па Майка.

Мириам и сестра-хозяйка исподтишка переглянулись. Они столько раз твердили друг другу, что Майк заурядный, даже скучный человек, а Сесилия — такая красавица, которая могла бы составить более выгодную партию, жить в богатстве, повидать мир. Она с легкостью очаровывала любого мужчину, сама того не замечая.

Майк купил для них небольшой дом рядом с «Монкс-Бей кантри», а весть о том, как замечательно шьет его жена, разнеслась столь быстро, что в мгновение ока Сесилия стала личной портнихой местных дам.

Ни заведующая, ни Мириам так и не поняли, что она совершенно сознательно выбрала простого, непритязательного Майка, потому что хотела, чтобы у дочки была спокойная, основательная семья.

Сесилии едва исполнилось двадцать четыре года, а самые сокровенные ее мечты уже исполнились: она нашла прекрасного, любящего мужа, да и дочь будет жить в спокойной атмосфере.

Ей самой много не надо, а вот относительно Джины ее планы простирались далеко. Конечно, придется много хитрить, изворачиваться, но все это ради счастья дочери. Джина должна добиться успеха в жизни, и ради этого Сесилия пойдет на все. Весь мир будет у ног ее дочки!

Сесилия была счастлива. Еще нескоро она узнает, что по сравнению с амбициями Джины ее собственные желания были куда как скромны. Ибо дочери предстояло вырасти и стать самым безжалостным человеком.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Глава 14

В понедельник, 4 мая 1954 года, чета Картрайт находилась на пути в Рим. До десятой годовщины Дня освобождения оставалось еще немного времени, но они решили выехать заранее.

— Интересно, явится ли Винченцо на нашу встречу? — поделился Марк своими сомнениями с женой.

Фрэн удивленно подняла брови. Марк почти никогда не вспоминал о войне.

— Думаешь, забудет?

— Не представляю себе. — Он пожал плечами, лицо его напряглось. — Честно говоря, я ведь почти его не знаю.

Фрэн искоса взглянула на мужа, а он зажег сигарету и сделал глубокую затяжку.

— Знаешь, Винченцо называл меня Марко. — Губы его сжались. — Все в полку называли меня Марко, а меня это страшно раздражало.

Фрэн хотела спросить, расстроится ли он, если Винченцо не придет, но промолчала. Она знала, что, хотя Марк и был членом офицерского клуба, но никогда там не появлялся. Складывалось впечатление, что он намеренно хотел вытравить из души все, что касалось его участия в военных операциях.

Выдержав паузу, Фрэн сказала:

— А я была бы рада, если бы этот Винченцо забыл о вашем уговоре.

— Он не забудет, Фрэн, — тихо отозвался Марк.

Она положила ладонь на колено мужа.

— Устроим себе второй медовый месяц, дорогой. Будем наслаждаться друг другом.

— Продленный медовый месяц, — поправил он.

— Ну хорошо, — мягко согласилась Фрэн. — А сейчас я немного вздремну, ладно? Хочу хотя бы на время отвлечься от мысли, что я — мать четырнадцатилетнего парня и девочки, которой уже двенадцать.

Марк улыбнулся.

— У нас чудесные дети. Давай, милая, поспи.

Откинувшись на спинку высокого кресла, Фрэн закрыла глаза. А на Марка снова нахлынули воспоминания о прошлом — совсем как тогда, когда он только вернулся домой с фронта. Марк давно приучил себя не думать о том страшном времени. Так или иначе, все осталось позади.

И все же он летит на другой конец света затем, чтобы повстречаться с человеком, с которым ни за что на свете не стал бы водить компанию при других обстоятельствах. Словно подчиняется какой-то стихийной силе, словно у него нет иного выбора.

Фрэн решила поехать вместе с ним. Зная, какое значение муж придавал этой встрече, она отправила детей к своим родителям, чтобы те проводили их в летний лагерь. Они с Марком намеревались провести месяц в Европе, в том числе одну неделю в Риме. И хотя в Европу они наезжали чуть ли не каждый год, от Рима старались держаться в стороне.

Бросив взгляд на мирно спящую жену, Марк вдруг подумал, что втайне тоже надеется, что Винченцо не явится на свидание.

Когда супруги приехали в Рим, они сделали все, что обычно делают туристы в Вечном городе, даже бросили монетки в фонтан Треви. Возвратившись в отель, справились о сообщениях, но таковых не оказалось. На следующий день Рим в десятый раз отмечал годовщину своего освобождения, и Картрайты отправились на торжественную мессу в собор Святого Петра.

К концу второго дня их пребывания в Риме, хотя от Винченцо все еще не было никаких вестей, Марк полностью оделся и приготовился к выходу. Когда он завязывал шнурки на ботинках, раздался стук в дверь.

— Я из бюро обслуживания, синьор Картрайт.

— Мы ничего не заказывали, — отозвалась Фрэн.

В следующую секунду дверь отворилась, и официант вкатил в номер белоснежный сервировочный столик.

— Небольшой подарок от синьора Парзини. Он передает вам привет и… — начал вошедший.

— Ничего себе! Винченцо проявляет недюжинную изобретательность, — усмехнулся Марк. — Решил показать изысканный вкус.

— Синьор Парзини тоже остановился в этом отеле? — на ломаном итальянском спросила Фрэн.

— Прошу прощения, но синьора Парзини сейчас нет в Италии, — по-английски ответил официант.

— Его нет в Италии? — не веря своим ушам, переспросил Марк.

— Еще два дня назад он был в Риме и жил в этом номере. — Официант широким жестом обвел комнату. — Но, к сожалению, ему пришлось по неотложному делу выехать в Соединенные Штаты.

Заметив, что Картрайты обменялись недоуменными взглядами, официант продолжил:

— Последние два года синьор Парзини был одним из самых значительных постояльцев нашего отеля. А это шампанское он выбирал для вас лично. «Лэнсон» 1933 года, по-моему.

— Действительно, «Лэнсон» 1933 года, — сухо подтвердил Марк. — Мы с синьором Парзини пили это шампанское десять лет назад.

Как только официант удалился, Фрэн посмотрела на мужа.

— Что за невыносимый тип! — заявила она.

— Кто? Официант?

— Да оба, — усмехнулась Фрэн. — Я даже рада, что этот твой Винченцо уехал.

— Признаться, я тоже. — Марк засмеялся. — Прежде чем открою шампанское, давай посмотрим, что там в записке. Ты не против?

— Что ты! Я просто умираю от нетерпения узнать, что он тебе написал.

— «Тысяча извинений, дружище. Давай отложим нашу встречу на 1964 год — в то же время, на том же месте. С сердечным приветом, Винченцо».

— «С сердечным приветом»! Терпеть не могу эти слова, — безразличным тоном бросила Фрэн.

— Знаешь что? — медленно улыбнулся Марк. — Давай поужинаем прямо в номере, а? Шампанское и икра у нас есть, а еще закажем все, что твоя душенька пожелает.

— А у меня другое предложение. — Фрэн подошла вплотную к мужу и закинула руки ему на шею. — Икра и шампанское будут чуть позже. Как тебе такая идея?

Следующие четыре дня они провели вместе, ни на минуту не расставаясь. На пятый Фрэн покинула Марка, чтобы посвятить себя женским делам — она собиралась посетить модный косметический салон «Ева», чтобы сделать новую стрижку, маникюр и массаж, обновить макияж — словом, почистить перышки.

Им было очень хорошо вместе; днем и ночью они наслаждались друг другом. Но сейчас, будучи предоставлен сам себе, Марк обрадовался и решил посетить ту церковь, о которой вспоминал вот уже десять лет.

Сама церковь, к сожалению, оказалась закрыта. Чтобы войти, требовалось специальное разрешение. Отвыкший от бюрократических препон, Марк забыл заранее заказать пропуск.

На протяжении всех этих лет они с отцом Доннелли обменивались рождественскими открытками, поэтому Марк был в курсе, что добрейший священник решил не возвращаться в Ирландию. Почему-то Марк был твердо уверен, что отец Доннелли знает подробности о жизни Сесилии.

И вот теперь, находясь в нескольких метрах от жилища старца, Марк ощутил полудетское возбуждение от одной только мысли, что сейчас у него появится реальная возможность спросить о ней. На губах мелькнула виноватая улыбка. Фрэн всегда укоряла Марка за излишнюю романтичность и, по всей видимости, была недалека от истины.

Чуть помедлив на крыльце, он постучал. Массивная дубовая дверь тихо отворилась, и Марка провели в кабинет отца Доннелли.

Священник поднялся ему навстречу и пожал протянутую руку.

— Я очень ждал тебя, сын мой, все эти десять лет ждал.

Марк сразу же понял, что отец Доннелли серьезно болен. Глаза его еще не утратили былого блеска, однако годы и болезнь сделали свое страшное дело.

— А мне кажется, мы виделись совсем недавно.

— Время, — молвил отец Доннелли, — измеряется не продолжительностью, а интенсивностью событий.

— Да, наверное, вы правы, — задумчиво проговорил Марк. — Знаете, когда я вспоминаю о времени, проведенном в Риме, мне кажется, что я жил здесь не пару недель, а целые годы.

— Ностальгия продлевает время, — улыбнулся священник. Внезапно он зашелся в приступе кашля. — Это наказание за мой грех — пристрастие к курению, — сказал отец Доннелли, когда ему чуть полегчало. — Пока человек страдает, он живет.

— Вы обращались к врачу?

— Доктор Сартелли регулярно заглядывает сюда, но пользы от его визитов мало. Я знаю, мне недолго осталось коптить небо, сын мой.

— Нет-нет! Этого не может быть! — горячо запротестовал Марк.

— Это неизбежно, дружок, — быстро проговорил отец Доннелли и неожиданно добавил: — Так или иначе, есть чувство посильнее боли. Я имею в виду любопытство. Ведь ты явился, чтобы справиться о Сесилии, не так ли?

— Да, это так, — немного опешив, ответил Марк.

— Ставлю тебя в известность, что она замужем, свадьба состоялась на борту госпитального парохода, по пути в Нью-Йорк.

— Да? Вот уж не думал, — покачал головой Марк. — По-видимому, это и явилось той причиной, по которой она так и не попробовала связаться с моей тетушкой в Бостоне.

Священник снова закашлялся.

— Тебя не затруднит передать мне вон те преотвратные капли, сын мой? — чуть-чуть отдышавшись, попросил он.

— Вам следует незамедлительно лечь в больницу на обследование, святой отец.

— Нет-нет, сынок, чуть позже, время еще не пришло. — Старик передернул плечами, потом запрокинул голову и вылил на язык несколько капель. — Скоро лягу, но не сейчас. Знаешь, ко мне приходила мачеха Сесилии, Маручча. Она хотела показать завещание своего покойного супруга, по которому все имущество было отписано ей… — Плечи отца Доннелли поникли, из груди вырвался тихий стон. — Перед отъездом Сесилия почти все полученные от тебя деньги отдала мачехе и отцу, а сама осталась практически ни с чем.

— Я этого не знал. Какая жалость… — Марк закусил губу. — Но почему вы мне об этом не написали? Я бы нашел способ помочь ей в финансовом плане.

— Но, сын мой, ты же меня не спрашивал, — мягко напомнил отец Доннелли. — А раз ты молчал, с чего бы мне вдруг писать тебе об этой девушке.

— Где она сейчас?

— В Нью-Йорке, я думаю.

— А за кого вышла замуж? Есть у вас ее адрес?

— Видишь ли, я пишу ей по другому адресу, — вздохнул священник, сложив руки на груди. Глядя на пламя свечей, он добавил: — Но тебе, пожалуй, я могу его дать.

Из складок сутаны он извлек зеленую записную книжку и протянул ее Марку.

— Вот, это тут. Записывать тебе, сынок, не придется, запомнишь и так. — Отец Доннелли хотел засмеяться, но из его горла вырвался хриплый кашель. — Что-то я совсем расклеился.

Они еще немного поболтали о разных пустяках. Вскоре Марк сердечно обнял старика и откланялся.

Не успел он дойти до двери, как священник хриплым шепотом окликнул его из глубины кабинета:

— Какая-то в ней таится чистота, сын мой. Должен признаться, даже я, старый греховодник, частенько вспоминаю ее лицо.

Марк кивнул и вышел. Обогнув виа Гарибальди, он увидел на величественных ступенях собора Святого Петра горбуна монаха в развевающейся на ветру сутане и с ящиком для пожертвований в руках.

Невольная дрожь пробежала по спине Марка. Этот горбун, хоть и монах, был недобрым предзнаменованием. Чтобы стереть из памяти это видение, Марк опустил в ящик столько денег, что подивился сам сборщик. А Марку эти деньги напомнили о тех, что много лет назад он передал для Сесилии.

Когда Марк шагал по затененным широколистными тополями аллеям, он ощущал странное, доселе незнакомое ему спокойствие. Впервые со дня конфирмации ему искренне захотелось подойти к причастию.

Теперь у него есть адрес, есть имя. Отец Доннелли точно угадал. Марку не надо было записывать нужные координаты. Он их крепко держал в голове, равно как и фамилию Сесилии по мужу. И он знал, что нужно делать.

Глава 15

Прошло всего несколько месяцев с тех пор, как миновала десятая годовщина пребывания Сесилии в Америке. Обычно эту дату они отмечали в маленьком уютном ресторанчике, а уж потом Майк собственноручно устраивал для нее пир дома.

Временами Сесилии думалось, что жизнь ее складывается как в волшебной сказке. Вот только заплачено за все это дорогой ценой…

Свой маленький домик супруги умудрились превратить в некое подобие драгоценной шкатулки. Стены Майк покрасил в мягкий бежевый цвет, ковры на полу были розоватых тонов. «Как цветы! — гордо провозглашал Майк. — Как ты, любимая!»

На обоях, драпировках, половичках в коридорах, чехлах на креслах — везде были цветы. Больше всего Сесилия гордилась собственной вышивкой на скатертях и искусно выполненным рисунком мужа на спинке их кровати.

— Это так похоже на цветущий сад, — постоянно твердила она. — И все это для тебя, дорогой!

Несомненно, Майк обладал прирожденным талантом садовода и абсолютной фотографической памятью, благодаря чему помнил каждый посаженный цветок, каждое растение. Долгие часы он проводил на дворе среди своих любимцев.

Весной он обрамлял клумбы с нежными тюльпанами голубыми лентами гиацинтов, а летом высаживал вокруг цветущих роз гирлянды гелиотропов.

В округе клуб прославился замечательными цветами из оранжерей и теплиц и великолепно составленными букетами. С начала апреля и до первых снежных хлопьев все заказывали в клубе букеты крокусов, фиалок и тюльпанов — и нахваливали садовника.

Прежде чем встретиться с миссис Кортни, Сесилия заглянула в оранжерею, которую Майк соорудил собственными руками. Пол он выложил черным кафелем, а стены — белым мрамором, там и сям расставил круглые аквариумы с золотыми рыбками. Сам подобрал золотисто-зеленые водоросли, великолепно гармонирующие с окружающими растениями. Да, у него был вкус! «Здесь царит вечная весна, Сеси, и она так похожа на тебя!» — говорил он, глядя на жену.

В тот день Сесилия не пошла расставлять цветы в клубных залах только потому, что ждала миссис Кортни. Сесилия давно уже помогала мужу составлять букеты для всех помещений клуба — и в будние дни, и в праздники. Рядовые члены клуба и его руководители не переставали удивляться ее многочисленным талантам.

— Сесилия — чистое золото! — с чувством повторяли они.

Вдобавок ко всему у нее развился дар этакой исповедницы. К ней приходили многие дамы, и она, выслушивая рассказы об их проблемах — семейных и не совсем, — давала мудрые советы. И делала это с обезоруживающе мягкой улыбкой.

— Лучше поделиться бедами с Сесилией О'Коннор, чем сходить на исповедь, — говорила своему любовнику Карлин Стэндинг, ведущая звезда гольф-клуба.

Иными словами, Сесилия была любимицей клуба. Частенько дамы, устроившись на белых стульях с высокими спинками, наблюдали за играющими мужьями и восторженно обсуждали великие способности Сесилии, с легкостью превращавшей старое нижнее белье в изысканную форму для игры в гольф.

Особым вниманием у Сесилии пользовались те завсегдатаи клуба, которые не забывали поинтересоваться ее дочкой. Для Сесилии девочка была центром вселенной, и она непрестанно рассказывала о школьных успехах Джины, зная, что мягкосердечные дамы расчувствуются и внесут какую-нибудь сумму на открытый счет маленькой О'Коннор.

Миссис Кортни была особенно щедра в этом отношении. Сесилия нисколько не сомневалась, что сейчас эта дама явится не столько по поводу примерки вечернего платья, сколько затем чтобы излить душу насчет своего муженька. Так и получилось. Сесилии стало известно, что мистер Кортни по уши увяз в амурных делишках с какой-то женщиной, намного старше его жены.

Выслушав стенающую посетительницу, Сесилия дала стандартный совет: оставьте, мол, его в покое, он перебесится и поймет, что спит не с той женщиной, и уж тогда вернется к вам.

Очень к месту удалось ввернуть словечко о Джине:

— Дочке всего девять лет, но когда исполнится четырнадцать, я научу ее, как заслужить мужскую верность.

— Что вы сказали? Ах да. Может, и меня научите?

— Ну, во-первых, нужно уметь разбираться, кому можно доверять, а кому — нет. А потом, надо знать, как себя вести. Мужчине следует как можно чаще напоминать, что он самый главный, что именно он управляет в семье.

— И всему этому вы собираетесь научить Джину, когда ей стукнет четырнадцать лет?

— Конечно. Почему бы нет?

— Но четырнадцать лет! — Миссис Кортни покачала головой. — В этом возрасте девочки поступают в Тэлбот!

— В Тэлбот? — Сесилия задумчиво свела брови на переносице. — Ах да, припоминаю. Это тот колледж, где сейчас учится Мойра Даглиш.

— Я член опекунского совета этого колледжа. И недавно замолвила словечко, чтобы юную Даглиш приняли туда.

Она переменила тему разговора. Сесилия что-то механически отвечала, но голова ее работала четко. С той самой минуты, как миссис Кортни произнесла: «В этом возрасте девочки поступают в Тэлбот», — Сесилия твердо решила, что именно в этом престижном заведении будет учиться ее Джина. В конце концов, чем она хуже какой-то Мойры Даглиш?

— Но, Сеси, ты уверена, что сделала правильный выбор? — озабоченно спросил Майк, когда жена поделилась с ним своими честолюбивыми планами.

— Ты ведь знаешь дочку Даглишей?

— Дочь Конрада Даглиша? Естественно, знаю.

— Так вот, если Тэлбот хорош для нее, он хорош и для Джины О'Коннор.

К этому времени Сесилия уже знала обо всех престижных колледжах в округе. Едва Майк обучил ее писать по-английски, как она принялась заваливать руководителей этих учебных заведений запросами об условиях обучения.

Теперь у нее на руках было восемь ответов, но Сесилия выбрала именно Тэлбот. Тому имелось три причины. Первая — чрезвычайно высокие требования к учащимся, а вследствие этого перед выпускниками открывался более легкий доступ в высшие учебные заведения. Во-вторых, Сесилии очень понравилось место, где располагался колледж — ей прислали фотографии, — эти холмы, долины, обширные луга в обрамлении тополей и все прочее. Украшенное затейливыми колоннами здание Тэлбота навевало воспоминания о Риме. К тому же Сесилию совершенно очаровала часовня во дворе, чей острый шпиль, взмывающий в небо, символизировал в ее глазах свободу и мощь.

Ну а в-третьих, и это было для нее самым важным, в этом колледже пребывала сейчас Мойра Даглиш. Та самая девочка, которая привлекала всеобщее внимание своими розовыми щечками, сверкающими глазками и безупречной фигуркой. Все это имелось и у Джины.

— Но плата, Сеси, плата! Мы же не сможем позволить себе такое! — потряс головой Майк.

— Ерунда. Кто-нибудь нам поможет.

Воцарилось неловкое молчание. Сесилия затронула запретную тему. Каждый из них ненавидел брать деньги взаймы, и вот теперь она говорит о «помощниках»!

— Джина-то об этом знает? — негромко спросил Майк.

— Нет.

— Когда ты ей скажешь?

— Да вот жду рекомендательное письмо от миссис Кортни.

— Ты ее об этом попросила? Ее?!

Миссис Кортни уважали, ею восхищались, но эту женщину также и ненавидели, и для того имелись причины. Ее отцом был Феликс Стюарт, из тех Стюартов, пять поколений которых жили на Восточном побережье. Она являлась президентом студенческого совета в Тэлботе. Дуайт Кортни, ее супруг, был потомком основателя «Страховой компании Кортни», самой могущественной фирмы в этой области.

Констанс Кортни давно завоевала репутацию великолепной хозяйки и светской львицы, ненавидящей любое проявление мещанства. Дом ее не был открыт для всякого, и те, кто удостаивался приглашения в Пенфилд — родовое поместье Кортни, — считали, что они приняты в высший свет.

— Я как представила себе нашу дочку выпускницей Тэлбота, так до сих пор успокоиться не могу! — радостно призналась Сесилия. — Я уже показала миссис Кортни школьные сочинения Джины.

— Вижу, ты зря времени не теряла. — Майк, видя, что Сесилия вся дрожит от возбуждения, ласково погладил ее по плечу. — И что она сказала?

— Сказала, что поможет нам, что… — У Сесилии перехватило дыхание, и она замолчала.

— Ну же, продолжай.

Овладев собой, Сесилия заговорила твердым голосом:

— Повторю слово в слово то, что она сказала, дорогой. Клянусь, я ничего не приукрашиваю. «Я всегда отличалась своим упорством, Сесилия. Все в округе знают, что я терпеть не могу двуличных людишек, которые только и ждут, чтобы продать фамильные портреты и оплатить счета мясника, но для этого нужно, чтобы любимая бабушка перестала коптить белый свет и перешла в мир иной». Я намекнула, что не совсем понимаю, о чем она говорит, и миссис Кортни сказала буквально следующее: «Ненавижу снобов!»

— Замечательная женщина! — непроизвольно вырвалось у Майка.

— Мы ей нравимся, но, как ты понимаешь, для того, чтобы ей действительно захотелось нам помочь, нужно было свести ее с Джиной.

— И она с ней встретилась? Ты это хочешь сказать?

— Конечно. Они увиделись вчера. — Сесилия опять помолчала, а потом, промокнув повлажневшие глаза батистовым платочком, сказала: — Миссис Кортни пригласила нашу дочку в свое имение Пенфилд на чай. Джину угощали там горячим шоколадом и выпечкой. А после, когда она уже вернулась, миссис Кортни позвонила мне и сказала, что эта девочка далеко пойдет.

— А что по этому поводу думает сама Джина? И почему она не рассказала мне, что была в Пенфилде?

— Майк, ты что, забыл? Ты же вчера плохо себя чувствовал и лег в постель сразу после обеда. Когда Джина приехала, ты спал глубоким сном, а я не хотела тебя будить.

— Это все чертов аспирин, которым ты меня напичкала. Я просто вырубился.

— Ты и сейчас немного бледен, дорогой.

— Ерунда. Вот выйду в сад, глотну свежего воздуха — и стану как огурчик. — Он потряс головой. — И все-таки ты гений, Сеси. И как это тебе удается?

— А знаешь, что Джина сказала, когда шофер привез ее домой? Выпрыгнула из машины, вся такая сияющая, и заявила, что ей понравился Пенфилд. А потом решительно добавила, что, когда вырастет, обязательно купит себе такое поместье.

Сказать, что Сесилия и Майк обожали Джину, значит не сказать ничего. Иногда безмерная любовь к ребенку является показателем того, что между мужем и женой не все в порядке. Супруги скрывают нелады в своих отношениях, а несбывшиеся мечты, надежды и амбиции вкладывают в малыша.

Но в данном случае все обстояло совсем не так.

Майк и Сесилия души не чаяли друг в друге. Их чувства год из года строились на взаимном доверии и любви.

Справедливости ради надо признать, что Джина росла чрезмерно обожаемым ребенком. Не только родители — все ее баловали. Девчушка привлекала всеобщее внимание своими огромными сверкающими глазами, высоким чистым лбом, очаровательными ямочками на щеках. К тому же у нее были заразительный смех и поистине королевская грация движений, которой другие пытаются достичь годами и которая досталась Джине просто так, от природы.

А Майк… что Майк? Он боготворил свою прелестную жену и, хотя Джина не была его родной дочерью, всем сердцем любил малышку.

Часто, очень часто, когда Майк и Джина погружались в разгадывание очередного кроссворда, Сесилия замирала на месте, зачарованная семейной идиллией. «Да, мы идеальная семья», — думала она в такие минуты.

— Знаешь, Мириам, мне так нравится смотреть на них, — через плечо бросила она подруге, засовывая в духовку пирог для воскресного обеда.

Помогавшая на кухне Мириам согласно кивнула:

— Да, они великолепно ладят.

— Как ты думаешь, — Сесилия перешла на шепот, — она еще вспоминает Ала?

— Перестань нервничать, детка, — твердым голосом отозвалась Мириам. — Она давно и думать о нем забыла.

— Почему ты так уверена?

— Сейчас объясню. — Умные глаза подруги блеснули. — У детей есть потрясающая способность умышленно изгонять из памяти воспоминания о чем-то неприятном. Это своего рода защитная реакция, защита от ненужной боли.

— Опять Фрейд? — улыбнулась Сесилия. Фрейд был любимым коньком Мириам.

— Кто же еще? — Мириам пожала плечами. — Его учение верно, в нем много здравого смысла. А что до Джины, то она верит, что Майк ее отец. Более того, она знает это.

У Сесилии вырвался долгий вздох. Постоянно мучимая этим жизненно важным вопросом, она с благодарностью и неким восхищением посмотрела на Мириам. Какая же она все-таки умница!

— Знаешь, я думаю, нам ужасно повезло, что у нас есть ты, Мири!

Жена и падчерица давно стали частью жизни Майка.

Спустя шесть недель с того дня, как рекомендательные письма относительно Джины были отосланы в Тэлбот, Сесилию и Майка пригласили в поместье Пенфилд.

Приглашение приятно их удивило, а увиденное поразило до глубины души. Об имении ходили настоящие легенды, однако то, что они увидели, въехав в солидные ворота, превзошло все ожидания.

Все аллеи, клумбы, дорожки были украшены великолепными нарциссами, красными и розовыми азалиями и пышными кустами роз. Сразу вспомнились ходившие по округе слухи, что ежедневно слуги меняют цветы в полутора сотнях ваз. Теперь Майк, будучи профессиональным садовником, отлично знающим толк в своем деле, охотно в это поверил.

Сам дом был выстроен в классическом итальянском стиле. Через просторный холл с мраморными полами дворецкий провел гостей на террасу, откуда открывался великолепный вид на умело подстриженную живую изгородь.

Когда они уселись за круглый стол, появилась миссис Кортни. Радушная хозяйка сразу же принялась потчевать супругов апельсиновым соком, охлажденным кофе и маленькими сладкими булочками с сахарной глазурью, ожидавшими на дорогом блюде. Миссис Кортни была одета достаточно просто, но весьма элегантно, с присущим ей вкусом. Разговор за столом шел легко и непринужденно.

— Розовый сад, за которым вы присматриваете в клубе, просто восхитителен, — похвалила она Майка.

— Мне хотелось высадить старые европейские сорта, — с готовностью отозвался тот.

— Мне тоже нравятся старые сорта, особенно вьющиеся, — улыбнулась миссис Кортни.

— Вы имеете в виду «Глорию Дижона»? — Повернувшись к жене, он пояснил: — Этот сорт был выведен в 1833 году. — Исторические справки, касающиеся разведения роз, он знал назубок и не мог удержаться, чтобы не продемонстрировать свои знания.

— Да-да, «Глорию Дижона», — снова улыбнулась хозяйка. Ей было приятно поболтать с человеком, настолько преданным цветоводству, которым она и сама увлекалась. — Я давно подумываю о том, чтобы разбить новый розарий на западной лужайке.

— А я как раз хотел заняться этим в «Монкс-Бей»! — мечтательно проговорил Майк.

— Если вы согласитесь поработать над нашей лужайкой в Пенфилде, я сумею договориться с руководством клуба, чтобы они иногда отпускали вас сюда. Будете главным консультантом. — Муж миссис Кортни уже много лет был президентом «Монкс-Бей», поэтому она нисколько не сомневалась, что в этой просьбе ей не откажут.

— Это было бы прекрасно, — просто ответил Майк.

— Вот и договорились. — После непродолжительной паузы миссис Кортни заговорила о Тэлботе: — Мисс Армстронг, директриса колледжа, желает встретиться с Джиной для принятия окончательного решения.

— Это входит в правила? — сразу встревожилась Сесилия. Даже итальянский акцент стал более заметен.

— Ну конечно, такие там порядки, — тепло улыбнулась миссис Кортни. — Моя дочь тоже проходила собеседование.

Последнее не соответствовало истине, но ей хотелось успокоить супругов. Они и не догадывались — а миссис Кортни ни в коем случае не собиралась ставить их в известность, — на сколько рычагов ей пришлось нажать… Однако в глубине души она чувствовала, что кое-чем все-таки обязана Сесилии. Даже если оставить в стороне ее советы, в этой простой женщине было нечто такое, что внушало к ней уважение.

Осталась последняя и очень деликатная тема, которую нельзя было не затронуть. Миссис Кортни откашлялась, тон ее стал натянутым.

— В Тэлботе Джине придется вести… гм… совсем другой образ жизни.

— Она справится, — торопливо проговорила Сесилия. — У нее сильный характер. Джина твердо знает, чего хочет добиться от жизни. Ей и двух лет не было, а она уже диктовала мне, какое платьице собирается надеть.

— Я не сомневаюсь, что в Тэлботе ей будет хорошо, — осторожно подбирая слова, сказала миссис Кортни. — Но вот когда она вернется домой, могут возникнуть проблемы в общении.

— С нами?! — Майк от изумления даже всплеснул руками. — Да о такой дочке можно только мечтать. Мы с ней прекрасно ладим, поверьте.

— Когда она вернется из колледжа, то будет разговаривать… на другом языке. Одеваться тоже станет по-другому. — Миссис Кортни уже собралась было поведать супругам, что Джину будут обучать говорить на безупречном английском, заставляя зажимать между зубами карандаш, но потом передумала.

— К этому мы и стремимся! — воскликнула Сесилия. — Поэтому и хотим отправить ее…

— Джина чудесная девочка. Тэлбот пойдет ей на пользу.

Хозяйка Пенфилда медленно кивнула, потом внезапно вспомнила высказывание, которое любила повторять ее мама: «Ни одно доброе дело не остается безнаказанным», — и ей стало не по себе.

— От имени жены и дочери искренне благодарю вас, — сказал Майк, внимательно глядя ей в глаза.

— Ну что вы! Мне было приятно уладить этот вопрос, — заверила миссис Кортни и умело сменила тему: — Знаете, Сесилия, я наконец решила, что сшить для костюмированного бала. Уверена, вы превзойдете саму себя. А материал выберем вот такого цвета, — добавила она, окидывая взглядом свой бежевато-розовый наряд.

Принимая из ее рук чашку охлажденного кофе, Сесилия кивнула.

— О да, цвет изумительный и покрой чудесный. — В ее глазах мелькнула профессиональная зависть. — Кто это сшил?

— Модельер, которого я почти не знаю. — Миссис Кортни любовно разгладила на коленях складки шелковой юбки.

Удобно расположившись на сиденье новой машины, которой они так гордились — «студебекера» цвета морской волны, размерами напоминающего небольшой аэроплан, — Сесилия блаженно вздохнула. Сбывались самые сокровенные мечты. Они с Майком так радовались, получив приглашение миссис Кортни, так много ставили на карту, и их ожидание оправдались. Ради такого случая Майк даже купил строгий темно-серый костюм в едва заметную полоску, который вряд ли когда-нибудь еще придется надеть.

Все получилось как нельзя лучше. Миссис Кортни прекрасно их приняла. Словно они не были… обслугой в клубе, на которую принято смотреть сверху вниз, как на мелкую сошку.

Да, это Америка, подумала Сесилия и, осенив себя крестным знамением, благословила великую страну, подарившую ей счастье, свободу и любовь.

Она больше не считала себя иностранкой. В магазинах и супермаркетах она сливалась с толпой таких же домохозяек, и никто не тыкал в нее пальцем. Она стала полноправной американкой.

В начале апреля, когда цветущие кусты сирени затмевали синеву безоблачного неба всполохами благоухающих веток, миссис Кортни повезла Джину на собеседование к мисс Армстронг.

Когда встреча подошла к концу, директриса признала девочку великолепной кандидатурой для их колледжа. На Джину тут же завели личное дело, куда были вложены рекомендательные письма, документы и листок с собственноручной записью мисс Армстронг: «Независимость Джины, самодисциплина и целеустремленность, несомненно, приведут ее к успеху. Необыкновенно многообещающая ученица».

Гораздо позже, когда Сесилия вспоминала об этом, ей думалось, что в день своего собеседования ее в общем-то еще маленькая дочка рассталась со своим детством, отбросила его, как использованную соломинку для коктейля.

На самом деле Джина не отбросила, а заменила — и вполне сознательно — свое детство на кое-что иное. На юность.

Глава 16

Майк решил сделать розовый сад в усадьбе Кортни лучшим на Лонг-Айленде. Он должен был раскинуться слева от крокетной лужайки, и каждый сантиметр территории Майк четко распланировал, едва ли не вымерял линейкой.

Он с головой ушел в работу. Заказал в библиотеке массу книг по декоративному садоводству, ночами изучал научные статьи, с болью в сердце решал, от какого сорта отказаться, а днем разъезжал по ближним и дальним окрестностям и подбирал образцы саженцев.

Естественно, все разговоры в доме велись только вокруг роз. Сесилию это настраивало на мирный лад, но иногда, признаться, начинало раздражать.

Каков же был ее ужас, когда однажды она получила письмо от некоего адвоката из Лос-Анджелеса! В сердце царило смятение, но она сделала все так, как говорилось в инструкции. Да и как она могла пойти против закона?

Мужу Сесилия ничего не сказала о письме, дав себе клятву, что это останется тайной.

* * *

Работы в саду весной 1956-го близились к завершению. И хотя кое-что нужно было еще доделать, сад представлял собой захватывающее зрелище. От прекрасных цветов, каскадом спускающихся с пологих откосов к искусственному пруду, в центре которого бил небольшой фонтан, захватывало дух.

Божественным, райским уголком называла свой сад миссис Кортни, уверяя всех и каждого, что только там будет проводить свое свободное время.

Воздух наполнял дивный аромат тысячи роз. Журчали струи фонтана. Кованая скамейка из мягкой стали так и манила присесть и полюбоваться этим чудом. У самой кромки воды Майк расположил небольшую каменную плиту, на которой любил сидеть сам, глядя, как в чистой прохладной воде резвятся стайки золотых рыбок.

Руководство клуба выделило ему один день в неделю для работы в имении Пенфилд, однако Майку этого было мало. Чуть ли не каждый вечер, закончив дела, он спешил в Пенфилд и уезжал домой, когда становилось совсем темно, с сожалением выключив прожектора, освещавшие водоем.

Наконец основной фронт работ был завершен, и у Майка появилось больше времени, чтобы придать изысканную отточенность некоторым деталям своего творения. Для О'Конноров это было прекрасное лето, отмеченное созданием чудо-сада и победой Джины в соревнованиях по прыжкам в воду.

— Я никогда не забуду это лето! — восклицал романтически настроенный Майк.

Жену он окружал таким вниманием и такой любовью, словно они только что поженились. Сесилия отвечала ему тем же.

— Когда я умру, — сказал однажды Майк с улыбкой, зная, что это будет еще так не скоро, — пусть мой прах захоронят в розовом саду.

— О Майк! — воскликнула Сесилия. — Никогда не говори таких ужасных вещей! Ты же не хочешь, чтобы мое сердце разорвалось?

Поцелуем он запечатал рот любимой и все пил и пил ее поцелуй, словно никак не мог насытиться.

Глава 17

Тем временем лето вошло в полную силу. Розы хорошо прижились и цвели уже вовсю.

В Пенфилде царила радостная суматоха: шли приготовления к свадьбе Чака Редферна и племянницы Констанс Кортни, о чем все газеты штата писали как о самом значительном событии сезона.

Танцплощадку решили устроить на теннисном корте, а из Флориды прибыло огромное количество пальм в кадках для украшения территории; по стенам развесили шпалеры, увитые гардениями и разноцветными гирляндами. Чета Кортни выписала из Нью-Йорка пианиста из знаменитого оркестра Джексона Уотсона и была немало шокирована, когда тот заявил, что звучание уникального инструмента, некогда принадлежавшего Людовику XV, слабовато для джаза.

И вот наконец долгожданный день настал. В Пенфилде собрались все представители семейства Кортни. Пятилетняя внучка Констанс и Дуайта с умилительной серьезностью готовилась к исполнению отведенной ей роли подружки невесты, не подозревая, что роскошное платье, в которое ее обрядили, прибыло из Парижа от самого Диора.

По просьбе миссис Кортни Майк в последний раз проверил, все ли в порядке с пальмами и освещением розового сада, и, хотя в том не было особой необходимости, спустился к искусственному пруду. Присев на свой любимый камень у кромки воды, он, как всегда, залюбовался золотыми рыбками, снующими между розовато-белыми лилиями. И вдруг увидел в воде что-то светлое.

Приглядевшись, он понял, что это платьице маленькой Мэри-Лу. Не было времени гадать, как она попала в водоем. Издав пронзительный крик, Майк нырнул в воду, пребольно ударившись головой о камни, которыми было выложено дно. Схватив девочку в охапку, он вытащил ее на берег.

В предпраздничной суете не сразу заметили исчезновение малышки, но потом поднялась всеобщая суматоха. Хозяева и гости высыпали в сад и принялись за поиски. Когда раздался истошный вопль Майка, Констанс Кортни со всех ног бросилась к пруду.

Далее события разворачивались с ужасающей быстротой. Среди воцарившегося хаоса Констанс увидела лежащую на земле Мэри-Лу и истерически завизжала, не в силах двинуться с места. Ее кузина Моника оттолкнула ее, упала на колени и начала делать девочке искусственное дыхание. Время, казалось, остановилось. Однако вскоре ребенок задышал самостоятельно.

Майк, напряженно следивший за происходящим, покачнулся, только сейчас почувствовав прилив дурноты, и без сил опустился на свой любимый камень.

Констанс Кортни, не обращая внимания на мокрую одежду Майка, припала к нему.

— Боже мой! — зарыдала она. — Вы спасли ее! Спасли мою внучку, мою маленькую девочку!

Превозмогая себя, Майк поднялся с камня.

— Как же иначе? — улыбнулся он. — Так всякий бы поступил. — Он и сам едва расслышал свой голос.

К тому времени как Майк вернулся домой, Сесилия уже узнала о происшествии и быстро приготовила мужу горячую ванну.

Свадьба прошла как по писаному, а чуть позже до О'Конноров дошли сведения, что первый тост жених поднял «за человека, благодаря которому состоялось это торжество». Если бы не Майк, сказал он… ну и так далее, что положено в таких случаях.

Через три дня после свадьбы Кортни подарили Майку роскошные золотые часы. Изящная гравировка гласила: «С безграничной благодарностью семейству О'Коннор».

Прошло еще четыре дня, то есть ровно неделя после спасения малышки Мэри-Лу, и Майка обнаружили на дне того самого злополучного пруда.

— Видимо, когда он нырнул за вашей внучкой, то ударился головой, — объяснил Констанс Кортни доктор Бушнелл, осмотрев труп. — Получил сотрясение мозга, но не остался в постели, а продолжал работать. А сегодня пришел сюда, присел отдохнуть и потерял сознание.

У доктора был еще один экстренный вызов, но он обещал приехать к Сесилии, как только управится с делами.

«Кадиллак» миссис Кортни на полной скорости мчался по дороге к дому Сесилии. Вся семья дружно пыталась отговорить Констанс от поездки, считая, что она слишком впечатлительна, чтобы сообщить вдове о страшном известии, но миссис Кортни была непреклонна.

— Сесилия О'Коннор — моя подруга, — твердо заявила она.

А в десяти минутах от дома Сесилии Констанс вдруг задумалась. Подруга? Она считает Сесилию своей подругой? Так почему в таком случае ей даже в голову не пришло пригласить Сесилию на свадьбу племянницы? И даже после чудесного спасения Мэри-Лу она ей не позвонила, не приехала навестить…

«Что же ты за друг, Констанс Кортни?» Горестно покачав головой, она вздохнула. У Сесилии есть друг, самый настоящий и преданный. Мириам.

А кстати, как ее фамилия?

Только сейчас до Констанс дошло, что она ни разу не поинтересовалась фамилией Мириам. Впрочем, стоп! Сесилия, помнится, говорила, что та работает в аптеке, и назвала адрес. Только бы эта Мириам оказалась на месте!

Констанс велела водителю Рили остановиться у ближайшей телефонной будки. Недоуменно подняв бровь, тот сделал, как она сказала. «Неужели эта изнеженная дама сама, без посторонней помощи, сумеет набрать номер?» — подумал Рили.

С Мириам ее соединили довольно быстро. Четко произнося слова, Констанс объяснила суть дела.

В трубке послышался вскрик, потом воцарилось молчание.

— Вы можете приехать к ней? — спросила миссис Кортни.

— Выезжаю немедленно.

— Благодарю вас, — вежливо произнесла Констанс, но Мириам уже положила трубку.

Усевшись в машину, миссис Кортни почувствовала, как на нее накатила волна страха. Сейчас она увидит Сесилию — и что скажет? Как вообще можно сказать такое? С ее губ сорвался долгий всхлип. Стараясь справиться с собой, Констанс нервно закурила сигарету и мало-помалу успокоилась. Ничего-ничего, она сумеет выполнить эту тяжкую миссию.

Сесилия в саду поливала розовые кусты. Вечер обещал быть прохладным, в воздухе разливался чудесный аромат.

Завидев гостью, Сесилия разогнулась, на лице ее расцвела радостная улыбка.

— Миссис Кортни! Какая приятная неожиданность! Сейчас приготовлю чай, только вымою руки.

— Я… мгм… Мне очень жаль… Я… — Лицо Констанс стало пепельно-серым, голос сорвался.

— Что-нибудь случилось? С Майком?

— Я очень сожалею, — запинаясь, проговорила миссис Кортни. — Это так ужасно, так ужасно!..

— Боже мой! — Сесилия бессильно закрыла глаза. — Скажите же, что случилось?

Но гостья словно окаменела. Судорожно сглотнув, она прокашлялась, но так и не смогла вымолвить ни слова.

— Он жив? — выкрикнула Сесилия. — Бога ради, скажите, он не умер?

Миссис Кортни тяжело уронила голову на грудь. Потом, инстинктивно почувствовав, что Сесилия нуждается в физической поддержке, обхватила ее за талию и повела в дом.

— Ему было сорок пять лет, — как во сне произнесла Сесилия, едва они вошли на кухню. — Всего сорок пять… — Невидящими глазами она уставилась на миссис Кортни. — Боже милосердный! Джина! Моя маленькая Джина! Что с ней теперь будет?

И вот тут-то она сломалась.

Заломив руки над головой, Сесилия как подкошенная рухнула на пол. Бьющееся в истерике тело неистово каталось по кафелю кухни, дом оглашали страшные крики.

Миссис Кортни застыла в полном оцепенении. В такой ситуации она оказалась впервые и чувствовала себя совершенно беспомощной. Больше всего ее беспокоило, что Сесилия может нанести себе увечья; в остальном мозг словно парализовало.

К великому ее облегчению, в дверь позвонили, и на пороге возник доктор Бушнелл, быстро взявший ситуацию под контроль.

Когда приехала Мириам, Констанс тихо ретировалась. А усевшись на заднее сиденье «кадиллака» — чего она не делала никогда прежде, — дала волю чувствам и разразилась безудержными рыданиями.

Всеми скорбными заботами, связанными с похоронами, занималась Мириам. Мириам же поведала о страшных событиях Джине.

Она испросила в аптеке отпуск за свой счет и провела в домике О'Конноров две недели, каждую ночь устраиваясь спать на маленьком диване, будучи готовой в любую минуту прийти на помощь подруге, но не навязывая ей своего присутствия.

Когда же Мириам удостоверилась, что Сесилия успокоилась настолько, что ее можно оставить одну, она сразу уехала, предоставив семейство самому себе. В конце концов это их жизнь и им с ней справляться.

Да, Мириам сделала все, что было в ее силах. Вот только о том, что Майк О'Коннор не был родным отцом Джины, девочка узнала не от нее.

Глава 18

Примерно с месяц после несчастного случая, как они предпочитали называть происшедшее с Майком, к Джине проявляли повышенное внимание. С точки зрения одноклассниц, она являлась воплощением чего-то необычного: не только выиграла чемпионат по теннису, но и в свои одиннадцать лет потеряла отца! Над ней незримо сиял ореол победительницы… и мученицы.

А потом в один день все резко изменилось. Во время перемены Джина заметила полное охлаждение к ней. Кое-кто даже отворачивался, как будто от нее исходил неприятный запах. Молчание вокруг сгущалось. Стоило Джине подойти к группе подруг, как все разговоры сразу умолкали.

Вот тогда-то ей и удалось краем уха расслышать, как Люси Харрисон шепнула стоящей рядом девочке: «Да ведь Майк О'Коннор — не ее отец!» Люси только что пришла на занятия после трехнедельного отсутствия, поскольку страдала периодическими приступами астмы.

— Заткнись! — прошипела одноклассница. — Ты разве не видишь, что она рядом?

Собрав волю в кулак, Джина прошла мимо, но ее изоляция тем не менее продолжалась.

По прошествии многих лет, как только Джина вспоминала слова Люси за своей спиной: «Майк О'Коннор — не ее отец!» — ее опять и опять охватывал безмерный ужас, ноздри заполнял отвратительный запах дешевой кухни, в ушах звучал дикий крик. Господи, почему тот человек так кричал?

Она почти ничего не помнила из своего раннего детства. Это было так давно!

Ладно, все это ерунда, в конце концов решила Джина, надо быть сильной. И тогда она пробьется через весь этот кошмар, выживет и достигнет в жизни многого.

Она приехала домой, сотрясаясь от рыданий, и прямо с порога бросилась в объятия матери.

— Это же неправда! — трясла она ее за плечи. — Ну скажи, что все это неправда!

— О чем ты, доченька? — в полном недоумении спросила Сесилия.

— Что папа… не мой папа.

— Святая Мадонна! Кто тебе об этом сказал?

— Люси Харрисон. — Девочка отстранилась от матери и вдруг каким-то взрослым голосом спросила: — Какая, впрочем, разница, откуда я об этом узнала?

— Да нет никакой разницы, — окончательно растерялась Сесилия.

Даже в самом страшном сне ей не могло присниться, что правда откроется так резко, так беспощадно и в такой неподобающий момент.

Она бессильно опустилась на стул, повесив голову на грудь. «Великий Боже, помоги! — безмолвно молилась она. — Неужели мало того, что я потеряла любимого мужа? Верно говорят: беда не приходит одна. Теперь предстоит выложить дочке всю правду…»

Воцарившаяся тишина сгустилась до того, что, казалось, ее можно потрогать руками.

Джина спокойно уселась напротив.

— Мама! — позвала она. — Почему ты не отвечаешь?

Бедная девочка! Она сейчас так несчастна, и я ей нужна. Кухонные часы отсчитывали секунды. Вот еще одна прошла, и еще. Надо что-то говорить, надо собраться с духом.

— Майк ведь был тебе прекрасным папой, правда, дорогая? — прерывающимся голосом спросила Сесилия, взяв Джину за руку. — Он так хорошо к тебе относился!

— Знаю, но…

— Он любил тебя больше всех на свете, милая. И всегда считал тебя своей дочерью, родной дочерью, — Замолчав, Сесилия провела пальцем по щеке Джины.

— Но… я же и была его дочерью!

— Тебе нужно быть сильной, очень сильной, моя девочка, мое единственное сокровище! Ради него. Ты же любила своего папочку, правда? — Сесилия встала со стула. — Пойдем со мной. — Ей наконец удалось обрести спокойствие, голос перестал дрожать.

Когда они рука об руку вошли в гостиную, Сесилия усадила дочь к себе на колени и негромко поведала всю правду.

Нелегкий рассказ подошел к концу, и тогда Сесилия сказала:

— Теперь ты понимаешь, что Майк и есть твой настоящий отец. Он никогда тебя не обижал, милая, и убил бы всякого, кто захотел бы причинить тебе вред. Иными словами, он полная противоположность тому человеку, за которого я так опрометчиво вышла замуж на том корабле.

К горлу подступил комок. Сесилия сглотнула и, справившись с эмоциями, продолжила:

— Майк тебя обожал, души в тебе не чаял, а я любила его за то, как он относился к тебе… Между нами царило такое взаимопонимание, что я и сама в конце концов поверила, будто он твой отец.

Сесилия глубоко вздохнула.

— А мой настоящий отец, он все еще жив? — задыхаясь, спросила Джина.

— Не знаю, дочка.

— Как его имя?

— Альберт Риццоли. Друзья звали его Алом.

— А тетушку?

— Тина.

— Отлично. Ни его, ни ее я не желаю видеть. Никогда!

— Ты и не увидишь их, любимая, не беспокойся.

Девочка облегченно перевела дыхание. Некоторое время они сидели молча. Потом Джина поднялась и мрачно заявила:

— Я иду к себе, мама. У меня разболелась голова. Но я обещаю все это серьезно обдумать.

Она ушла, плотно затворив за собой дверь, а Сесилия так и осталась сидеть, словно прикованная к стулу. Не было сил шевельнуть ни рукой, ни ногой.

Как ей сейчас недоставало Майка! Он бы помог, утешил… Но Майка больше нет! Майк, который и мысли не мог допустить, будто Джина когда-нибудь узнает, что она не его дочь, погиб. И погиб героем, среди созданного им сада, которым так гордился.

Сесилия задумалась. У нее теперь есть его пенсия и страховка, а семья Кортни, несомненно, поддержит Джину и девочка окончит Тэлбот. Но что потом?

Она-то знала, что ее ждет. Невозможная, невыносимая боль. Но разве может она сравниться с той болью, которая до конца жизни будет сопровождать ее дочь?

* * *

Вечером, когда Сесилия позвала Джину ужинать, та твердым голосом отозвалась из-за запертой двери:

— Мама, прошу, оставь меня. Мне надо обдумать то, что я узнала.

— Хорошо, дорогая. Выходи, когда сочтешь нужным, — согласилась Сесилия, сердцем чувствуя, что сейчас с девочкой надо быть терпимой и нежной.

Далеко за полночь Джина явилась на кухню к матери. Взглянув на нее, Сесилия содрогнулась — дочь изменилась. Прежде ее глаза светились, как и у всех одиннадцатилетних девочек, выросших в чудесном окружении благоухающих цветов, под крылышком любящих родителей. Нет, она не выглядела старше, но в глазах что-то потухло.

Мать, внимательно изучающая дорогое личико, с ужасом поняла, что с него исчезла доверчивость. И невинность детства.

Походив туда-сюда по кухне, Джина решительно остановилась напротив.

— Мама, мне бы хотелось, чтобы ты встретилась с мисс Хендерсон.

— С мисс Хендерсон? Директрисой вашей школы?

— Я хочу, чтобы ты рассказала мисс Хендерсон всю эту историю. Скажи ей, что это чистая ложь.

— Но, Джина…

— Ты не откажешь мне в этой просьбе? Мама, сделай это ради меня. Я уверена, мисс Хендерсон выслушает тебя с вниманием.

— Любимая…

— Ты должна попросить ее, чтобы она запретила девочкам шептаться за моей спиной и распускать сплетни. Понимаешь?

— Конечно, солнышко, я все сделаю. Она меня выслушает, я тебе обещаю. — Сесилия осеклась, понимая, что ей придется выложить мисс Хендерсон всю правду, так будет лучше для Джины.

Сесилия подошла к дочери и заключила ее в объятия, но Джина — уже не та теплая доверчивая девочка, какой была раньше, — недовольно заворочалась под ее руками.

— Ах, мама! Почему ты сама мне ничего не сказала? Почему я узнала это от других? — В ее голосе звенели слезы. — Ты должна была мне сказать!

Глава 19

Прошло три года. Ясным осенним утром 1959 года Сесилия и Джина сидели в нанятом заранее лимузине, который мчал их в Тэлбот-холл на торжественную регистрацию учениц колледжа. Джина долго готовилась к этому торжеству, придавая огромное значение тому, как будет выглядеть мать, во что будет одета. Сейчас на Сесилии был простой, но очень элегантный костюм из мягкой светло-бежевой шерсти и легкое бежевое пальто.

Джина дотронулась пальчиками до волос матери.

— Ты такая красивая!

— Спасибо, дочка, — улыбнулась Сесилия. — Вот только ободок слишком тесен, тебе не кажется?

Девочка небрежным кивком показала, что нужно, мол, терпеть. Это она настояла, чтобы Сесилия надела на голову черную узкую ленту, ибо увидела такую прическу в последнем номере журнала «Вог».

Там же она выбрала и наряд для себя — бледно-розовое платье, облегающее фигуру. Сесилии оно очень понравилось, и она сделала точную его копию. Платье сидело прекрасно, но Джина вдруг засомневалась, будет ли оно должным образом смотреться в торжественной обстановке. Если честно, Джина спала и видела, как облачится наконец в серо-голубую форму, установленную для учениц Тэлбота, так как находила ее столь же чудесной, как и все в этом колледже.

— Не волнуйся, девочка, — словно прочитав ее мысли, сказала Сесилия, — ты выглядишь великолепно. У нас все продумано до мелочей, даже багаж.

Кожаные чемоданы с монограммами Джины О'Коннор подарила миссис Кортни, и они действительно были великолепны. Вот только одна загвоздка — Джина их ненавидела. Именно потому, что сей дар исходил от ненавистной миссис Кортни. Джина даже подумывала оставить чемоданы дома, но потом решила иначе. Ей уже четырнадцать, а такой поступок выглядел бы слишком по-детски, чего она уж никак не могла себе позволить.

Некоторое время они ехали в полном молчании, которое, впрочем, ни одну из них не тяготило.

Сесилия вспоминала, как впервые услышала о Тэлботе, а потом начала разведывательную операцию, занявшую несколько лет. Сколько сил она положила на то, чтобы ее доченька поступила в это привилегированное заведение! И как удачно, что ей пришла в голову гениальная мысль нанять шикарный лимузин!

Однако чем ближе они подъезжали к Тэлботу, тем сильнее Сесилия нервничала. Сердце, казалось, готово было выскочить из груди. Сесилию угнетала мысль о том, что она вот-вот надолго расстанется с дочкой. Была, конечно, и радость, ведь удалось воплотить в жизнь самые вроде бы несбыточные мечты, но предстоящая разлука все-таки огорчала.

Внезапно Джина прервала молчание.

— Мама, мне страшно. Честное слово, очень страшно. — Голосок ее сорвался. — Ты всегда была так добра ко мне! Ты самая лучшая мама на свете!..

У Сесилии потеплело на душе. Девочка, безусловно, разнервничалась, растерялась, боится перемен в устоявшейся жизни. Все это Сесилия предвидела заранее. И предусмотрела даже способ унять подобный всплеск эмоций. Сунув руку в карман пальто, она вытащила маленькую коробочку, обшитую бархатом.

— У меня для тебя кое-что есть, солнышко. Небольшой талисман на будущее.

— Ой, что это?

— Сюрприз. — Сесилия вложила подарок в ладошку девочки. — Ты ведь знаешь, в таких крохотных коробочках прячутся самые большие неожиданности. Открой и сама увидишь.

Дочь с нетерпением нажала на пружинку и задохнулась от восхищения.

— Жемчуг! Боже мой, мамочка, как ты догадалась, что я с ума схожу от жемчуга? — захлебываясь словами, пробормотала она.

Сесилия улыбнулась.

— Будешь надевать по праздникам и выходным.

— Надо же! Совсем как настоящий, — никак не могла успокоиться дочь.

Улыбка Сесилии сделалась таинственной.

— Может, этот жемчуг и есть настоящий, как знать?

— О, мама, ты так добра ко мне! — всхлипнула Джина. — Наверное, я не заслуживаю твоей любви… Но я так счастлива, так счастлива!

— Приехали, миссис О'Коннор, — прервал их шофер. — Тэлбот-холл.

Сесилия прежде видела лишь фотографии; Джина, побывавшая тут, подробно описывала красоты пейзажа, но ни одна из них толком не представляла, сколь великолепно зрелище, открывшееся перед их глазами.

Мельком охватив взглядом ухоженные лужайки и простирающиеся за ними долины, Сесилия сосредоточилась на выложенной битым красным кирпичом дорожке, которая бежала, изящно извиваясь, к белому зданию в колониальном стиле, видневшемуся сквозь тополиную листву.

К горлу подступили непрошеные слезы, но она быстро справилась с собой.

— Если кто и заслуживает того, чтобы учиться в Тэлботе, так это ты, дорогая, — убежденно произнесла она.

Наскоро поцеловав дочь в обе щеки, Сесилия выпустила ее в новую жизнь. Проводив девочку долгим взглядом, она вернулась в лимузин и закрыла глаза. Ее Джина пробьется! Она все сумеет, станет аристократкой. Но… что с ней станет потом?

Первый день, проведенный вне дома, для Джины, без сомнения, стал радостным и полным открытий, а вот Сесилия все никак не могла унять волнующееся сердце. Все было так торжественно, так красиво!

Ее познакомили с Кейт Хиллз, девочкой, с которой Джина будет жить в одной комнате, и Сесилия ощутила чувство гордости. Кейт Хиллз, правнучка великого Огдена Хиллза, основателя сети банков «Огден Хиллз»! В одном из отделений у Сесилии самой был открыт счет. Да, теперь она воочию убедилась, что Джину будут окружать отпрыски лучших семейств Америки!

Всю ночь Сесилия вертелась в кровати, восстанавливая события дня, и на рассвете, поняв, что ни за что не уснет, отправилась на кухню. Уселась за стол, налила себе стакан молока и пододвинула блюдо с пирогом. Откусив кусочек, она задумалась.

Как же ей недостает сейчас Майка. За три года боль от понесенной утраты несколько поутихла, но в душе образовалась какая-то пустота.

Тем, что Джина поступила в престижный Тэлбот, они с дочкой во многом обязаны Майку. Как бы он сейчас радовался! Уставившись в пустоту, Сесилия чокнулась стаканом с одним только ей видимым Майком.

Наутро она должна была увидеться с миссис Кортни. К радостным чувствам примешивалась горечь: ведь это в ее поместье погиб муж! И все-таки Сесилия с нетерпением ждала встречи. Интуитивно она понимала, что миссис Кортни намеренно назначила встречу сразу после отъезда Джины, потому что хотела поддержать Сесилию, не оставлять ее одну. Ну и, конечно, послушать ее рассказ о вчерашнем празднике.

В девять утра они с миссис Кортни поехали в Манхэттен, чтобы подобрать в лучших магазинах ткань на платье для костюмированного бала у Уэйнрайтов. Было задумано, что Констанс нарядится в костюм царицы Александры, а ее супруг будет русским мистиком и психопатом-монахом Распутиным.

С просторной коричневой рясой проблем не возникало, но вот над парадным нарядом царицы предстояло поломать голову. Это должно быть что-то очень женственное и в то же время сексуальное.

— Как вам понравилась соседка Джины по комнате? — спросила миссис Кортни.

— Кейт Хиллз? Чудесная девочка, — быстро отозвалась Сесилия.

— Застенчивая девчушка эта Кэти, честная, скромная, — задумчиво проговорила Констанс. — Знаете, Огден Хиллз, ее прадед, основал и построил собственную школу.

— Вот как? И что же с ней случилось? — с интересом откликнулась Сесилия.

Миссис Кортни пожала плечами.

— Лет через пятьдесят она сошла на нет. Таких приятных людей, каким был Огден, теперь днем с огнем не сыщешь. Если бы он узнал о деяниях своих отпрысков и потомков, в гробу бы перевернулся, это уж точно. — Она невольно вздрогнула. — Особенно об отце несчастной Кэти. Вы, должно быть, слышали, что с ним сталось, дорогая? Это произошло около восьми лет назад.

— Нет, миссис Кортни, я ничего о нем не знаю, — призналась Сесилия.

— Да-да, конечно, что это я? Семья сделала все, чтобы сведения не попали в газеты.

Склонившись к водителю, Констанс велела ехать помедленнее, потом снова откинулась на удобную спинку и повернулась к своей спутнице.

— Случилось это в Амстердаме. По всей видимости, он свел там знакомство с женщиной весьма сомнительного поведения, ввязался в какую-то драку с ее сутенером и был убит. — Миссис Кортни покачала головой, будто не веря собственным словам. — Представляете, убит!

— Да, внезапная смерть, — грустно отозвалась Сесилия. — Совсем как у моего бедного Майка…

— Как вы можете сравнивать! Отца Кэти убили в пьяной драке.

— Две девочки, лишившиеся отцов. В этом они схожи. Мне кажется, они поймут друг друга.

— Об этом я и подумала, когда разговаривала с директрисой.

— Так это вы все устроили?

— Ну, девочки, живущие вместе, должны понимать друг друга, тогда им обеим будет легче.

Со вздохом облегчения Сесилия откинулась на спинку сиденья.

В Тэлботе Джину сделают светской дамой, обучат всевозможным наукам. За директрисой колледжа давно утвердилась репутация одной из лучших наставниц молодежи в Америке. Вот и в последнем номере одного толстого журнала Сесилия прочитала, что она «является прекрасным преподавателем, воспитывая своих подопечных в классических традициях». Ее имя было широко известно в учительских кругах Новой Англии.

Джина попала в хорошие руки, Сесилия в этом не сомневалась. Единственное, о чем она сожалела, это то, что волею судьбы девочка узнала о существовании Ала Риццоли.

Глава 20

— Скажите, миссис Кортни, вы не могли бы приехать чуть раньше? — спросила Сесилия по телефону. Этот разговор происходил спустя несколько месяцев. — Мне бы хотелось кое о чем поговорить.

— Ну конечно, Сесилия! Вы назначили на три, да? В таком случае я приеду в два, если вас устроит.

Миссис Кортни задумчиво положила трубку. Звонок ее немного взволновал. Сесилия обращалась к ней с просьбой всего лишь раз — помочь устроить дочку в Тэлбот. О чем же она хочет поговорить сейчас?

Констанс тут же позвонила Диане Торнтон и отменила назначенный на сегодня совместный ленч. Потом быстро оделась и поехала к Сесилии, горя нетерпением узнать, что у той на уме.

Помогая гостье снять пальто, Сесилия прямо в прихожей начала:

— Через месяц в Тэлботе будет родительский день.

— И Джина будет прыгать с вышки? — переходя в гостиную, спросила миссис Кортни.

— Да. — Сесилия смущенно помолчала. — И она настаивает, чтобы я приехала.

— Ну, это же вполне естественно, дорогая, — улыбнулась миссис Кортни. — Дочка хочет вас видеть, что же здесь странного?

— Конечно, это вполне естественно, — тихо согласилась Сесилия. — Но я никак не могу отправиться туда одна.

— Простите, я не совсем вас понимаю.

— Она… то есть я… — Щеки Сесилии заалели. — Я не хочу ехать в Тэлбот в одиночестве. Понимаете, это родительский день, женщины прибудут в сопровождении мужей, а у меня… у меня никого нет. — Голос ее сорвался. Справившись с собой, она продолжила: — Но, может быть, вы сможете…

— Иными словами, вы хотите, чтобы я поехала с вами? — прервала ее Констанс, продолжая улыбаться.

— Я знаю, что прошу слишком много…

— Признайтесь, это была идея Джины?

— Ну… она решила, что так будет лучше… для меня. Я имею в виду — появиться в вашем обществе.

— Конечно, конечно, — ровным голосом проговорила миссис Кортни. На секунду замолчав, чтобы зажечь сигарету, она неожиданно добавила: — Вы определенно должны гордиться своей дочерью, Сесилия. Она все продумала заранее. — Для Констанс, как, видимо, и для Сесилии, не было секретом, что ее присутствие значительно повысит статус Джины в колледже. Всем — и ученицам, и преподавателям — станет ясно, что миссис Кортни — друг семьи. — Надо признать, у вашей Джины проворный ум, — сказала она, а сама подумала: «Какая интриганка, однако!»

— Да, я горжусь ею. — Сесилия вскинула голову. — Очень горжусь. Она чрезвычайно умная девочка для своих лет.

* * *

Сесилия нисколько не преувеличивала, когда сказала миссис Кортни, что у нее никого нет. После смерти Майка прошло уже несколько лет, а она так ни с кем и не встречалась. Одеваться предпочитала в черные траурные платья.

Иногда Сесилия признавалась себе, что теперь, став вдовой, не хочет ничего менять в своей жизни. Лучше быть вдовой Майка, чем снова выходить замуж. И, надо сказать, ей нравилось выставлять напоказ свое горе.

В Италии подобное считалось в порядке вещей, но по здравом размышлении Сесилия решила, что здесь, в Америке, это плохо сказалось бы на Джине.

Однако Сесилия мало-помалу начала свыкаться с потерей Майка. Поэтому сначала ей казалось, что с отъездом Джины в Тэлбот ее материнские чувства несколько поутихнут. По крайней мере ей больше не надо будет готовить для дочки, покупать новые платья…

Как бы не так! Любовь к дочери стала еще сильнее, смешиваясь с тоской по ней. Часами Сесилия просиживала в кухне, думая о Джине, представляя, чем она сейчас занимается, с кем водит компанию, во что одета.

И хотя безмерная, все возрастающая любовь к Джине являлась для нее неким утешением, иногда в душу Сесилии закрадывались сомнения.

Она не переставала возносить благодарственные молитвы Богу. Что бы с ней сейчас было, если бы ей не удалось каким-то чудом вырваться из затхлых объятий римских трущоб? Теперь она американка. И ее дочь американка, и даже учится в престижном колледже. Сбывается Великая Американская Мечта!

Если бы в детстве Сесилия видела меньше горя и нищеты, она, быть может, не так радовалась бы своей нынешней участи.

Ведь ей было всего двадцать семь, когда она овдовела. Сейчас, в неполные тридцать четыре, она чувствовала себя никому не нужной и… старой. Такой старой, что она не нуждалась более в мужском обществе.

А Мириам почему-то называла ее слишком благородным человеком. «Интересно, что она имеет в виду?» — размышляла Сесилия.

Родительский день прошел изумительно, лучшего нельзя было и желать. Появление миссис Кортни вызвало настоящую сенсацию. Джина писала Сесилии длинные письма, полные любви и различных новостей местного масштаба. В колледже она добилась значительных успехов, а Кэти теперь ее самая-самая лучшая подруга.

Но больше всего Сесилию удивило и порадовало последнее письмо:

«Кэти Хиллз пригласила меня во время летних каникул провести месяц на их яхте в круизе по Средиземному морю. Представляешь? Яхта называется «Кларисса». Кэти говорит, что мне надо вылететь из Нью-Йорка 2 августа рейсом на Монте-Карло. А так как время отпускное, билет нужно заказать прямо сейчас. Я ей, конечно, сказала, что мы с тобой давно распланировали, как провести каникулы, поэтому, как мне ни жаль, я не смогу принять ее приглашение.

Я очень скучаю по тебе, мамочка, просто ужасно скучаю. И не смогла бы целый месяц провести без тебя».

У Сесилии были кое-какие сбережения, и купить билет первого класса до Монте-Карло не составляло труда. Но эти деньги лежали на специальном счете, который она держала в глубоком секрете, и Сесилии не хотелось, чтобы Джина сейчас о нем узнала. Вот придет время, и она ей все расскажет.

Когда Джина приехала домой на каникулы, вовсю шла предвыборная кампания Джона Фицджеральда Кеннеди, баллотировавшегося на пост президента. По этой причине она не только не жалела, что не отправилась в средиземноморский круиз, но чрезвычайно радовалась тому, что осталась дома. Сесилия решила, что дочь из любой неприятности умеет извлекать выгоду.

Целые дни Джина вместе с такими же энтузиастами-добровольцами проводила на местном избирательном участке. Выпускник Гарварда, обладающий мягким бостонским акцентом, Джон Кеннеди казался ей этаким романтиком, мечтателем, чье сильно развитое чувство справедливости и сострадания к неимущим импонировало ее собственным взглядам: мир должен принадлежать кротким и смиренным.

С другой стороны, Джина нутром чувствовала, что сделала правильный выбор: Джон Кеннеди выиграет предвыборную гонку и это принесет и ей определенную пользу.

На избирательном участке она работала до трех часов дня, а в четыре приступала к обязанностям официантки в «Гамбургер хейвен» — безупречно чистеньком ресторанчике, стены которого украшали огромные плакаты с изображением молодого сенатора из Массачусетса, его все уже привычно звали Джеком. Таким образом получалось, что Джина все время находилась в самом центре предвыборной кампании, словно состояла членом элитарного клуба. Даже значки, свидетельствующие о принадлежности к приверженцам социальной справедливости, все носили одинаковые. Джина с радостью ощущала себя частью единого целого.

И все это случилось благодаря рекомендациям Мириам Штерн. «Джине всего пятнадцать, но она не только красивая, но и чрезвычайно одаренная девочка. И развита не по годам. Советую ее принять».

Джина — самая юная из добровольцев — не подвела Мириам. На избирательном участке она сразу же стала всеобщей любимицей.

Когда сенатор Кеннеди во время предвыборной поездки прибыл в Монкс-Бей, Джина, Сесилия и Мириам вместе отправились на главную площадь. Сенатор закончил свою речь, и трибуну окружили фоторепортеры.

Уже через несколько часов на прилавках появились свежие выпуски газет с крупными снимками: Кеннеди, весь усыпанный конфетти, наклонился вперед, чтобы пожать руки своим помощникам. Народу вокруг было полно, но в фокус попали именно Сесилия и Джина. Видимо, репортерам понравилось поразительное сходство между матерью и дочерью. На лицах обеих светилась радостная уверенность, что их кандидат пройдет в президенты.

Вечерний выпуск «Нью-Йорк таймс» разошелся в мгновение ока по всей стране.

На захламленной кухне душной обшарпанной квартирки сидели двое. Мужчина с бычьей шеей и в грязной майке залпом осушил стакан пива и уставился в газету.

— Это она, — издал он хриплый рык. — Это они.

— Кто это «она»? — подозрительно прищурилась женщина. — Кто «они»? Говори толково.

— Да жена моя! — взревел тот. — И ребенок.

Женщина наклонилась над столом и взглянула в газету.

— У тебя красивая дочка.

— Ну, дрянь! Так уверена, что навсегда скрылась от меня, что даже имя дочери не изменила. Здесь так и написано — Джина.

Женщина смотрела на него во все глаза, челюсть ее отвисла.

— Что делать-то собираешься? — наконец поинтересовалась она.

— А ты заткнись, слышишь? Забудь, что я сказал! — угрожающе надвинулся на нее мужчина.

— Да я молчу, молчу.

— Я все еще женат на этой твари, мы не разведены. И в один прекрасный день я ее найду!

Но до того, как они снова увиделись, прошел не один месяц.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Глава 21

В середине лета сенатора Кеннеди официально объявили кандидатом в президенты от демократической партии. Джина, как и все остальные на избирательном участке, с ума сходила от счастья. После победного выступления в Лос-Анджелесе число сторонников красавца сенатора резко возросло. Повсюду его встречала ликующая толпа, размахивающая транспарантами и флажками и забрасывающая Кеннеди дождем конфетти. Газеты пестрели его фотографиями. В Новой Англии царило радостное возбуждение.

Посреди этой суматохи однажды утром в доме О'Конноров раздался телефонный звонок.

— Привет, Джина, это…

— Кейт! Откуда ты звонишь? Из Монте-Карло?

— Нет, я сейчас в Коннектикуте, в нашем загородном поместье.

— А что, круиз отменен?

— Круиз в полном разгаре, — хихикнула подруга. — Просто моя мама… Ну, дело в том, что у нее и Нэда что-то вроде медового месяца, поэтому я решила… — Она помедлила, перевела дыхание и быстро проговорила: — Я решила не мешать им.

— Но, Кэти…

— Какой женщине понравится, что шестнадцатилетняя дочь крутится возле ее двадцатичетырехлетнего парня? В таких ситуациях может возникнуть некоторая… мгм… неловкость, сама понимаешь.

— Да уж, неловкость — это мягко сказано.

— Мама предложила мне пригласить тебя сюда, в Северн-Вудз, на остаток каникул. Как ты на это смотришь?

— Ох, Кэти, мне надо посоветоваться с мамой, — неуверенным тоном пролепетала Джина. — Не знаю, позволит ли она мне…

— Ну так посоветуйся. И побыстрее. Сегодня вечером я тебе перезвоню.

Хоть Джина и не сомневалась в отказе, попытка не пытка, и она все же решила переговорить с матерью. Реакция Сесилии поразила Джину. Выслушав дочь, она задумалась, а потом вдруг спросила:

— А что это за место?

— Не знаю точно, но, по-моему, поместье, загородный дом. Кэти рассказывала, что у них там собственное озеро, лошади, яхты. Она показывала мне фотографии.

— Наверное, райское местечко, — тихо произнесла Сесилия. — Но кто будет присматривать за вами? Я не могу позволить, чтобы за тобой не было уходу…

— Ухода, мама, — поправила ее дочь.

— Ухода, — согласно кивнула Сесилия, ничуть не оскорбившись. — Мне совсем не по душе, что юные девушки будут там вдвоем, предоставленные самим себе. — Она медленно покачала головой. — Бедная Кейт, представляю, каково ей сейчас. Мне тоже всегда казалось, что я мешаю отцу, когда он женился на Маручче…

— Но тебя устроит, если вместе с нами будет какая-нибудь тетушка или еще кто-то из родни? — прервала ее Джина.

— Посмотрим, — твердо отозвалась мать. — Подождем до вечера.

Вскоре Кэти перезвонила. Быстро переговорив с подругой, Джина положила трубку.

— Кэти сказала, — сообщила она, — что в поместье отдыхают ее сестра с мужем.

Сесилия с сомнением покачала головой.

— Но они же сами еще дети.

— Какие они дети, мама? Они же женатая пара!

— Но все-таки…

— Кейт сказала, что Эвелин — это ее сестра — сама поговорит с тобой.

Телефон зазвонил через несколько минут. Эвелин была настолько вежлива и говорила с таким уважением, что Сесилия в конце концов согласилась. Но прежде чем повесить трубку, все-таки спросила:

— Скажите, Эвелин, сколько вашему сыну?

— Три месяца.

— А вам?

— Двадцать лет.

— Всего двадцать… — задумчиво протянула Сесилия.

— Миссис О'Коннор, я достаточно взрослая и очень ответственно подхожу к жизни.

Перед тем как дать окончательное согласие, Сесилия взяла с дочери твердое обещание, что та ни за что не будет кататься на лошадях. Потом она позвонила Мириам.

— Для Джины это приглашение — отличная возможность побывать в светских кругах, детка, — сказала ей подруга. — Ты не можешь ей в этом отказать.

Через пять дней Джина, упаковав в чемодан джинсы, юбки, свитеры и кофты, отправилась в Северн-Вудз.

Поместье привело ее в полный восторг. В доме оказалось целых тридцать комнат, вокруг простиралось восемьдесят акров частных владений с чудесными лесами, пастбищами и озером. Сам дом, с белыми ставнями и крытой серым шифером крышей, располагался на возвышенности; к подъезду вела чудесная дорожка, с обеих сторон обсаженная деревьями.

Через внушительных размеров прихожую с выложенным белым мрамором полом и мраморными же колоннами Кейт провела Джину к широкой двойной лестнице. Когда девушки поднялись наверх, хозяйка показала Джине приготовленную для нее гостевую комнату.

Едва войдя, Джина восторженно ахнула. Глаза ее перебегали с широкой кровати под голубым пологом на два кресла, стоящие по обе стороны от камина. Комната была очень просторная, но голубые драпировки делали ее уютной. На стеклянном столике Джина увидела несколько любимых книжек — «Джен Эйр», сборник стихотворений Роберта Фроста — и по новым обложкам поняла, что они были куплены специально для нее. Рядом с книгами на каминной полке и двух ночных столиках у кровати стояли вазы с маргаритками.

Повизгивая от восторга, она подскочила к Кейт и обняла ее за плечи.

— Мои любимые книжки! О, Кэти…

— Сейчас покажу тебе ванную комнату, а потом пойдем поплаваем, — прервала ее та. — Как тебе такой план?

При виде огромной, утопленной в пол ванны под белым плиссированным балдахином Джине сразу же захотелось в нее погрузиться. Стены сверкали белоснежным кафелем, а вокруг висели голубые банные халаты. На полочках сложены стопками пушистые полотенца.

— Нравится? Теперь пойдем к бассейну, — предложила Кейт.

— Отлично. Я сейчас быстро распакую чемодан и достану купальник.

— О, подобными вещами у нас всегда занимается Донна. Ты ее очень огорчишь, если сама положишь в шкаф свою одежду, — добродушно произнесла Кейт. — Кроме того, в домике у нашего бассейна полным-полно всевозможных купальников и…

— Показывай дорогу, — твердым голосом прервала ее Джина. «Теперь понятно, почему в колледже ты такая неорганизованная, — подумала она про себя. — Как же иначе? Ведь за тебя все делает прислуга, вот ты и не научилась аккуратности». Но в голове Джины полученная информация все-таки отложилась. До лучших времен.

Так и не сумевшая избавиться от юношеских прыщей, слишком угловатая Кэти казалась Джине большой занудой. Общаться с ней было не очень интересно. Если бы она ела побольше шоколада, то хоть немного прибавила бы в весе, но Кейт не позволяла себе сладости, ибо от них портилась кожа. С восьми лет ей наняли профессионального тренера по плаванию, и теперь Кейт кое-как держалась на воде, но назвать это стильным плаванием было нельзя. Ее несколько лет учили музыке, но нотное письмо так и осталось для нее китайской грамотой, а посему Кейт забросила это скучное занятие. Стараниями искусных дантистов зубы ее стали ровными, но вот нос так и остался крючковатым, как в раннем детстве.

Поместье, безусловно, поражало воображение, однако с самого начала Джина решила не выказывать по этому поводу чрезмерного восторга.

Когда девушки не плавали в бассейне, не играли в теннис и не катались на яхте, они забирались в уютную беседку с красным полом, усаживались в плетеные кресла и устраивали чаепития. К беседке вела обсаженная плакучими ивами и бамбуком дорожка с небольшими мостиками, перекинутыми через извилистый ручеек, рядом журчал фонтан.

Глава 22

Когда в первый день девушки вдоволь наплавались в бассейне и расположились отдохнуть, Кейт настойчиво прошептала в ухо подруге:

— Будешь говорить с Эвелин, даже не упоминай о ребенке. Веди себя так, будто его нет на свете.

— Почему? Это как-то странно.

— Эвелин не хочет о нем говорить. Сейчас ребенка отправили к родителям Джейка, чтобы дать молодым хорошенько отдохнуть.

— А я привезла ему медвежонка…

— Как привезла, так и увезешь обратно. Подаришь его какому-нибудь другому младенцу.

— Хорошо, — согласилась Джина, а про себя подумала, что это смахивает на безумие. Что же это за мать? Хотя Кейт часто говорила, что Эвелин была ей скорее матерью, чем сестрой.

— Такое иногда случается с только что родившими женщинами, — словно прочитав ее мысли, сказала Кейт. — Я знаю это от мисс Гамильтон.

— Мисс Гамильтон?

— Это экономка, она работает у нас целую вечность. Так вот, мисс Гамильтон считает, что у Эвелин это скоро пройдет. А сейчас для малыша опасно оставаться с ней наедине.

— Я забыла спросить, как его зовут.

— Теодор.

— Бедняжка Тео…

— Должно быть, Эвелин просто утомилась, пока нянчилась со мной. Ведь она воспитывала меня с тех пор, как мне исполнилось пять лет, а ей тогда было десять.

Со все возрастающим раздражением Эвелин наблюдала из окна своей спальни, как неуклюже двигается по теннисному корту младшая сестра. Дойдя до точки кипения, она отвернулась от окна.

— У Кейт был лучший тренер на свете, — сообщила она мужу. — И что из этого вышло? Либо пропускает мяч, либо падает на ровном месте, будто ей трудно удержаться на ногах.

— Кончай придираться, — скучающим тоном протянул Джейк. — И что ты все время на нее ворчишь?

Вместо ответа Эвелин быстро прошла в ванную комнату, открыла шкафчик, схватила с полки флакон и выпила две таблетки валиума.

— Смотри не пристрастись, — добродушно сказал Джейк. — Кстати, кто эта новая подружка Кейт?

— Никто! — сердито отрезала жена. Выхватив из пачки сигарету, она сунула ее в par и щелкнула зажигалкой. Движения Эвелин были нервными и порывистыми. — Ничем не примечательная девчонка. Мать ее, как я слышала, работает швеей.

— Швеей?

— Ну да, я что, неясно выразилась?

Эвелин снова подошла к окну. Некоторое время она молча смотрела вниз. Потом, не выдержав, высунулась и громко крикнула:

— Кейт! Следи за мячом! Не считай ворон! — С силой захлопнув окно, она снова отправилась в ванную и во второй раз за этот день вымыла голову.

А внизу, на корте, игра у Кэти совсем разладилась. Допустив несколько ошибок подряд, она бросила ракетку на гравий и спокойно произнесла:

— Все. Больше никогда не буду играть в теннис.

— Пойдем поплаваем, — быстро проговорила Джина. — Я совсем запарилась.

— Хорошо, — согласилась Кейт.

Джина подняла ракетку подруги.

— Оставь ее там, где она лежит, — сердито приказала Кейт. — Я же сказала, что с теннисом покончено.

— То есть она тебе больше не понадобится?

— Вот именно.

Джина пожала плечами.

— Такая хорошая ракетка, — беспечным тоном протянула она.

— Она твоя, дарю.

— Нет, спасибо, — отказалась Джина, хотя всем сердцем желала заполучить великолепную ракетку. Однако ничто на свете не могло заставить ее признаться в этом. Ничего, подумала Джина, настанет день, когда она тоже позволит себе выбросить в кусты дорогую ракетку. Нет… она не выбросит… Нет!

Целых три дня Джина не видела сестру Кейт, только несколько раз мелькнули в окне ее льняные волосы. Однажды из своей спальни Джина увидела Джейка, мужа Эвелин, стоящего у кромки бассейна. Высокий, смуглый, мускулистый молодой человек с упрямым подбородком и густой шевелюрой с первого взгляда напомнил ей Джона Кеннеди. Это было неудивительно, так как голова Джины была целиком заполнена мыслями о красавце сенаторе.

Долго не раздумывая, она крикнула:

— Привет!

Джейк вскинул голову, тоже поздоровался и быстро нырнул.

Почувствовав, что он не больно жаждет с ней разговаривать, Джина отправилась на поиски Кейт.

— Когда же наконец ты познакомишь меня с сестрой и ее мужем? Я же толком их и не видела. Пора, тебе не кажется? — спросила она прямо в лоб.

— Сегодня вечером. Мы устраиваем небольшой пикничок, будем печь мясо на решетке.

Нарядившись в джинсы и белую блузку, Джина спустилась к столу, накрытому у бассейна, где ее уже ждали.

Подруга предупредила, что ожидается обыкновенный пикник. Но то, что увидела Джина этим теплым летним вечером, надолго запечатлелось в ее памяти.

От пряного запаха запеченного мяса приятно щекотало в носу; кусты азалий и гибискусов были мягко освещены. Рядом у жаровни суетился повар.

Прежде чем Джина успела представиться сидящим за столом, ей вручили бокал шампанского. И Кейт, и ее родственники были одеты в белоснежные брюки. Зачем же тогда Кейт сказала, чтобы она надела джинсы? Могла бы предупредить, мимоходом подумала Джина.

— Добро пожаловать в Северн-Вудз, — ровным голосом произнесла сестра Кейт. — Меня зовут Эвелин, а это мой муж Джейк. Кейт давно следовало познакомить нас.

Джина изобразила на лице уверенную улыбку.

— Добрый вечер, Эвелин, добрый вечер, Джейк.

— Кейт сказала, что вы не катаетесь верхом.

— Я дала слово маме…

— Вот-вот, Кейт так и говорит, — вежливо отозвалась Эвелин. — Завтра я собираюсь выехать на Кловере, чтобы потренироваться в прыжках через барьер. Если хотите, можете посмотреть.

— О, с удовольствием! Я видела Кловера. Великолепное животное! — воскликнула Джина. — У него такой сверкающий мех на фоне…

— Шкура, — немедленно поправила Кейт.

— Что?

— У лошадей и собак шкура, а не мех, Джина. Это же не пушные зверьки.

— Хорошо. Черная шкура Кловера так блестела на фоне белого забора…

— Никогда не говори «забор», — снова прервала ее Кейт. — Ты видела его у барьера.

— Благодарю за преподанный урок, Кэти. — Лицо Джины вспыхнуло от негодования и неловкости ситуации.

— Эй, девочки, прекратите, шампанское нагревается с катастрофической быстротой! — разрядил обстановку Джейк, и все принялись за ужин.

Эвелин и Джейк предпочитали держаться уединенно, поэтому следующие десять дней девушки были предоставлены самим себе.

Они с удовольствием болтали, плавали, гуляли. Благодаря Мириам Штерн Джина хорошо знала историю местного края и всегда радостно соглашалась сопровождать Кейт в поездках в город.

За день до ее возвращения в Монкс-Бей они отправились в музей изобразительных искусств Вильямстауна, и там Джина познакомилась с Руфусом Картрайтом. Встреча была совсем недолгой, но девушка успела влюбиться. Навсегда.

Глава 23

Сначала Сесилия приписала внезапные вспышки раздражительности Джины и частые ссылки на головную боль тому, что ей пришлось вернуться из великолепия и роскоши, в которых она провела каникулы, в их маленький домик. Но вскоре у Джины поднялась температура, на лице и теле выступила легкая сыпь, и мать отвезла ее к врачу.

Когда тот поставил диагноз — краснуха, — Сесилия, как ни странно, обрадовалась.

— Каждая девушка, прежде чем выйти замуж, должна переболеть краснухой, — объяснила она Джине. — Когда ты была совсем крошкой, мы с Мириам даже хотели специально тебя заразить, но ничего не получилось.

— О мама! — поморщилась Джина. — Я ведь собиралась вернуться к работе на избирательном участке!

— Дорогая, это скоро пройдет. Побудешь несколько дней в постели — и все.

Назавтра Сесилии нужно было на целый день отправиться к миссис Кортни, о чем они договорились неделю назад. Констанс специально купила швейную машинку, чтобы Сесилия прямо на месте смогла подогнать по ее фигуре выписанные из Парижа наряды. Как же теперь быть? — размышляла она. У дочери краснуха, а ее не будет рядом.

— Но сегодня уже третий день болезни, мама, — нетерпеливо сказала Джина. — Доктор Бушнелл говорит, что краснуха проходит через четыре-пять дней.

— Пусть так, но мне очень не хочется оставлять тебя одну, любимая.

— О, мама, пожалуйста, не говори глупости! Я буду развлекаться у телевизора. Там сейчас интересный сериал.

Но когда Сесилия уехала, Джина, как ни старалась, не могла сконцентрироваться на бесконечных душевных переживаниях главных героев этой «мыльной оперы». Она вообще не могла думать ни о чем другом, кроме дней, проведенных в Северн-Вудз. Больше всего ее поражало то, что в имении ей и пальцем не позволяли шевельнуть. На стол подавали, посуду мыли, спальню пылесосили, ежедневно меняли простыни, стирали и гладили не только одежду, но и нижнее белье. Каждое утро она все находила чистым, так что ни о чем не надо было заботиться.

Джина включила радиоприемник и стала слушать шоу «Предсказание будущего». Рядом на кровати валялся блокнот. Джина пододвинула его ближе, улеглась на живот и принялась бездумно водить карандашом по бумаге.

Постепенно рисунок приобрел более четкие очертания. Девушка с удивлением вгляделась и поняла, что изобразила Руфуса Картрайта. Высокие скулы, четкая линия подбородка, ясный, открытый взгляд и даже небольшой шрамик на лбу. Портрет был так похож на оригинал, что Руфуса невозможно было не узнать.

Конечно, она для него слишком мала. Нечего и надеяться, что тогда, в музее, он обратил на нее внимание. Ведь он уже учится в Гарварде, а она кто такая? Всего лишь ученица колледжа в школьной форме. Ему и в голову не придет назначить свидание такой соплячке. А вдруг?..

На губах Джины заиграла мечтательная улыбка, и тут же, словно по волшебству, на щеках и подбородке появились славные ямочки. Она задумалась, почему ей так понравился Руфус, и наконец поняла — причиной тому была не внешность. Он, безусловно, очень красив: высокий, широкоплечий, похожий — как же иначе? — на Джона Кеннеди.

Все дело было в его голосе, негромком, с мягкими нотками, чувственном и одновременно интеллигентном. Слушая Руфуса, Джина ощущала себя как бы под его охраной, даже казалось, что он уделяет ей внимание. По крайней мере верилось в его искренность. Такой добрый голос мог принадлежать Гамлету, думала Джина.

Однако тут в ее мечты ворвался звонок. С сожалением вздохнув, она отложила в сторону блокнот и пошла открывать дверь.

Человек, стоявший на пороге, держал в руках вырезку из газеты с ее фотографией.

— Как только я увидел этот снимок и три ямочки, я сразу же понял, что это ты, — сообщил мужчина грубым голосом.

Джина отпрянула. Сыпь нестерпимо зачесалась, кровь бросилась в голову. Джине показалось, что у нее резко подскочила температура.

Инстинктивно она попыталась захлопнуть дверь, но мужчина ловко просунул в проем ногу. К глазам девушки прихлынули горячие слезы, и она вскинула к лицу ладони.

— Джина! Не бойся меня, — сказал мужчина. — Я твой папа, а ты моя маленькая дочка. Неужели твоя мама ничего не говорила обо мне? Я Ал Риццоли, твой отец.

— Нет!

— Посмотри же на меня, — сладко продолжил он. — Сейчас я улыбнусь, и ты увидишь. У нас одинаковые ямочки, они у тебя от меня. Ты моя дочка.

И он действительно улыбнулся.

Джина ахнула. Ее охватила такая слабость, что пришлось прислониться к стене.

— Убедилась? — спросил он и улыбнулся еще шире.

Джина почувствовала приступ тошноты.

— Я искал тебя, дорогая, — отрывисто произнес Ал. — Все эти годы я тебя искал.

— Входите, — неохотно пригласила Джина.

Ал переступил порог, снял бейсбольную кепку и огляделся с таким почтением, что Джину передернуло. Потом он последовал за ней в бело-розовую гостиную, неуклюже сел на стул и принялся мять кепку в руках.

Едва Джина увидела этого человека в привычной для нее обстановке, как ею овладела одна-единственная мысль: надо избавиться от него. Омерзительный тип! Он должен навсегда исчезнуть из ее жизни. Навсегда!

В ответ на вопрос, не хочет ли он что-нибудь попить, Ал попросил пива, но Джина решительно заявила, что они не держат в доме спиртного, и пошла в кухню налить ему кока-колы.

Вернувшись, она села напротив него и стала смотреть, как он пьет жадными глотками. Хорошо еще, подумала она, что он не грязный и от него не несет какой-нибудь гадостью. Но если станет известно, что этот грубый неотесанный человек с ярко выраженным итальянским акцентом, над которым они с подружками всегда издевались, — ее родной отец, она умрет прямо на месте.

Мама совсем другая, такая элегантная, такая… американка. Миссис Кортни частенько дарила ей свои великолепные платья и костюмы, мама слегка их переделывала и выглядела в них совсем молодой и изящной. У нее, правда, тоже был акцент, но настолько легкий, что его едва можно было различить.

Девушка содрогнулась. Подумать только, какая жизнь ожидала бы ее, если бы мама вовремя не ушла от этого человека.

Внезапно глаза Риццоли увлажнили слезы, и он прочувствованно произнес:

— Я так соскучился по тебе!

Горький ком подкатил к горлу Джины, она бросилась в ванну, и ее вывернуло наизнанку.

Вернувшись, она не вошла в комнату, а прислонилась к косяку.

— У меня краснуха, — слабым голосом произнесла она. — Я больна. Мне нужно скорее лечь в постель.

— Бедненькая! Краснуха, говоришь?

— Не могли бы вы зайти завтра, примерно в это же время? Может быть, мне станет немного легче.

Ал поднялся со стула, подошел к ней и обнял за плечи.

— А ты поцелуешь своего папочку? — сюсюкающим голосом пропел он прямо ей в ухо.

— Немедленно отпустите меня, — холодно проговорила Джина. — Я же сказала, что больна. Мне нехорошо.

Он сразу же послушался и отступил в сторону.

— Тебя, конечно, поразил мой неожиданный приход, да? Ну ничего, теперь мы будем встречаться часто, и ты лучше меня узнаешь. У нас все будет хорошо, детка. Завтра я приду. В это же время, говоришь?

— Да, в это же время. — Она направилась к входной двери, он послушно двинулся следом. — До свидания.

Едва Ал ушел, Джина кинулась в ванную и напустила горячей воды. Она чувствовала себя грязной, хотелось поскорее смыть с себя его прикосновения. А еще ее преследовала кошмарная мысль: никогда теперь она не будет чистой, раз у нее такой отец! Кровь от крови, плоть от плоти…

И тут Джину охватила ненависть — такая всепоглощающая, что даже стало трудно дышать. Раньше ей казалось, что она ненавидит Эвелин, но по сравнению с тем, что Джина чувствовала сейчас, это было лишь легкое раздражение, не больше.

Ненависть к отцу родилась в самой глубине ее сердца, это было что-то животное, инстинктивное, исходившее из самой глубины души, и называлось борьбой за жизнь, за будущее. Если бы в эту минуту отец был рядом, она бы просто его убила, настолько велика была ее ненависть к нему. До его следующего визита оставалось меньше суток, и за это время надо было что-то придумать, выработать план действий. Мысли теснились в полном беспорядке, но Джина твердо решила: ни в коем случае ничего не говорить маме. Та и без того достаточно пережила, зачем же ей знать, что этот человек вновь возник на горизонте?

…Когда Сесилия вернулась домой, Джина заявила, что чувствует себя гораздо лучше, только немного устала, поэтому ляжет в постель сразу после ужина.

— Но к моему возвращению, любимая, ты и так должна была лежать. Зачем ты поднялась?

— Было бы глупо валяться без дела, раз мне действительно полегчало, правда?

В каком-то смысле сейчас краснуха сыграла на руку Джине. Ей явно было не по себе, лицо горело, временами накатывала дрожь, колени подгибались, и все это можно было счесть за признаки болезни. Но надо держать себя в руках, решила девушка. Если так будет продолжаться и дальше, мама отменит завтрашнюю поездку к миссис Кортни, а это значит, что она неминуемо повстречается с тем животным. Поэтому весь остаток вечера Джина была с Сесилией трогательно нежна.

Всю ночь она не спала, лихорадочно думая, что теперь делать, но даже к утру не придумала ничего путного.

А вот стоило матери ступить за порог, как в мозгу Джины что-то щелкнуло и появился четкий план.

К тому времени ее ненависть приняла уже глобальные масштабы.

Глава 24

Как ни гнала Сесилия от себя эту мысль, но она понимала, что с нетерпением ждет поездок в Пенфилд. И хотя Сесилия по-прежнему называла его хозяйку миссис Кортни, а та обращалась к ней по имени, между ними установилась прочная дружба. Конечно, еще до гибели Майка Сесилия стала доверенным лицом миссис Кортни. Но постепенно отношения между работодателем и работником переросли в дружеские — благодаря огромному чувству уважения, которое обе испытывали друг к другу.

Когда Сесилия прибыла в Пенфилд, миссис Кортни усадила ее за стол и налила чашечку кофе — первую из великого множества, что они выпивали за день.

— Как Джина провела время в Северн-Вудз? — спросила Констанс.

— По ее рассказам, в Эвелин, старшей сестре, есть что-то странное, непонятное, — отозвалась Сесилия. — Та не хочет иметь ничего общего с собственным ребенком.

— Значит, у нее нечто вроде послеродовой горячки. Это неприятная штука.

— Честно говоря, впервые слышу.

— Такое иногда встречается, — оживилась миссис Корт-пи, — и в наше время, к сожалению, все чаще и чаще. — Вздохнув, она заговорщицким тоном проговорила: — Кейт сейчас, наверное, тяжело приходится. Я имею в виду последнюю выходку ее матери.

— А что она натворила на сей раз?

— На сей раз, дорогая, она просто выжила из ума. Отличилась до такой степени, что ее выставили из «Отель де Пари» в Монте-Карло. Ее именем пестрят колонки сплетен во всех газетах. Там пишут, что она устроила общественный стриптиз, то есть разделась на публике.

— О Господи! И когда же это произошло?

— Судя по газетам, вчера ночью.

— Бедная Кэти! Как она все это воспримет? По словам Джины, она очень застенчивая девочка.

— В мое время, — натянуто произнесла миссис Кортни, — родители непременно настояли бы на исключении из колледжа дочери такой женщины. Тэлбот заботится о своей репутации и не может позволить падения моральных устоев.

— Но ведь Кэти не исключат, правда? Это было бы так жестоко по отношению к бедняжке…

— Вопрос еще не решен, — голосом, лишенным всяких эмоций, произнесла миссис Кортни.

Усевшись возле телефонного аппарата, Джина в который раз перечитала приготовленные записи. Она почти выучила их наизусть, но не могла подвергнуть риску задуманную операцию. Нельзя было сказать ни одного неверного слова.

Джина набрала номер полицейского участка Монкс-Бей, но еще до того, как услышала ответ, положила трубку. Никогда в жизни она так не нервничала, но раньше ей и не приходилось бороться за свою жизнь, а вот теперь довелось. Как ужасно, что Майка О'Коннора нет рядом, с горечью подумала она. Уж он-то не растерялся бы, а спокойно сделал все, что нужно.

Наконец, собравшись с духом, Джина снова набрала номер, дождалась, пока снимут трубку, и попросила позвать лейтенанта Фаулера. Этого полицейского она знала очень хорошо, так как именно он занимался несчастным случаем с Майком, да и после похорон наведывался к ним.

Услышав голос Джины, Фаулер радостно сказал:

— Привет, девочка. Чем могу тебе помочь?

Как же начать? — отчаянно думала она, стараясь обрести начисто пропавший голос.

— Джина! Что-нибудь случилось?

— Да… случилось.

— Я очень хочу тебе помочь, девочка, но ничего не смогу сделать, пока не узнаю, в чем дело.

Сжав в кулаке свои записки, Джина прошептала в трубку:

— Этот человек… он хотел… хотел… — И снова замолчала. — Джина!

— Простите меня, лейтенант Фаулер, — всхлипнула она.

— Откуда ты звонишь?

— Из дома.

— Я сейчас приеду. Никуда не выходи, пока я не появлюсь.

Джина с облегчением вздохнула и положила трубку. Теперь все в порядке, скоро прибудет помощь. И тут она дала волю слезам, ярости и боли. Как смел вторгаться в ее жизнь этот ужасный человек, называющий себя ее отцом.

К тому моменту, когда приехал лейтенант Фаулер, Джина уже билась в истерических рыданиях. Открыв полицейскому дверь, она кинулась к нему в объятия, а он осторожно погладил ее по спине. Эту девушку, совсем еще подростка, лейтенант не только хорошо знал, но и всей душой уважал. Сейчас ее, опухшую от слез, с перекошенным от страдания лицом, покрытым красной сыпью, с трудом можно было узнать.

— Ну-ну, успокойся. Пойдем-ка в комнату. Я принесу тебе воды, а потом ты все мне расскажешь.

Джина послушно приняла из рук Фаулера стакан и выпила воду. Затем, отдышавшись и справившись с собой, поведала ему отрепетированную историю, которую так тщательно продумала заранее. При этом она попросила лейтенанта не говорить маме о том, что ей пришлось пережить. Джина рассказала, каким образом узнала, что Майк О'Коннор — не ее отец.

— Мне пришлось его впустить, — всхлипнула она. — Когда я увидела его ямочки на щеках, я не могла его не впустить…

— У тебя не было выбора, Джина, — полным сочувствия голосом сказал полицейский. — Я все понимаю.

От его слов она снова зарыдала.

— Попробуй рассказать, что он сделал.

— Это было ужасно! — Прижав к груди сжатые кулачки, Джина тихим, едва слышным голосом произнесла: — Он меня… трогал. Щупал меня своими руками… А потом поцеловал. А потом… — Снова последовали рыдания. — Он сказал, что вернется.

— Когда?

— Сегодня днем.

— Не бойся, я останусь с тобой.

— Но я не хочу, чтобы кто-нибудь обо всем этом узнал, — взмолилась Джина. — Только вам я могу довериться. Мне ведь не надо будет давать показания в суде?

— Обещаю тебе, Джина, что никому ничего не скажу. И, уж конечно, тебе не надо будет ходить в суд. Только сейчас мне нужно позвонить в участок, что я немного задержусь.

Набрав номер участка и сделав сообщение, лейтенант Фаулер попросил собрать для него информацию на Ала Риццоли.

Джина успокоилась. Когда появится этот тип, она будет в доме не одна, да и мама ничего не узнает. Снова и снова Джина повторяла заученную версию — как он ее обнимал, хватал на руки, целовал.

— Он меня трогал… везде. И хотел стащить с меня джинсы.

— Ублюдок! — взорвался лейтенант, не в силах больше держать себя в руках. — Подонок!

— Даже не знаю, что бы я делала, если бы вы не приехали. Пожалуйста, помогите мне! Я не могу рассказать маме о том, что случилось!

— Я подожду на кухне, чтобы он не догадался, что в доме есть еще кто-то. — Голос полицейского звучал сухо. — Как только понадобится помощь, я буду рядом с тобой.

Наконец в дверь позвонили. Тихо как мышь лейтенант Фаулер скользнул на кухню, а Джина открыла дверь своему отцу.

Риццоли держал в руках букет красных роз, и от него сильно пахло лосьоном после бритья.

— Розы для моей красавицы, моей Джины, — с чувством произнес он. — Доченька, моя маленькая девочка!

— Благодарю, — холодно сказала Джина и провела Ала в гостиную, где приняла у него цветы.

— А ты поцелуешь папочку, который принес тебе розы? — хриплым голосом спросил он. Сграбастав Джину в охапку вместе с букетом, он стал покрывать ее лицо поцелуями.

И тут она закричала. В мгновение ока рядом оказался лейтенант Фаулер и вырвал ее из рук отца.

— Отправляйся в свою комнату, Джина, — скомандовал он, — и запри дверь на ключ.

Когда девушка вышла, лейтенант повернулся и ледяным тоном произнес:

— Ал Риццоли, ты арестован.

— Что вы хотите сказать? Не понимаю.

— Отправлю тебя за решетку и оставлю там гнить, теперь понял? — Полицейский сделал шаг вперед и мягким, каким-то кошачьим движением ткнул кулаком в оплывший живот Ала. Унюхав запах лосьона, поморщился. — Господи, ну и воняет же от тебя!

— Вы не можете меня арестовать. Она моя дочь.

— Поговори у меня, сволочь! — Лейтенант больше не скрывал клокотавшую в нем ярость. — Слышал что-нибудь об инцесте, ты, дрянь? Кровосмесительство, если не знаешь. — С этими словами он схватил Ала за запястье и завернул ему руку за спину. — Ты двуногая жаба, сволочь, подонок!

Ал взвизгнул.

— Кончай пищать, дрянь. И в глаза мне смотри, когда я с тобой разговариваю, понял? — Фаулер развернул Ала так, что теперь они оказались лицом к лицу. — Оставь девочку в покое. Еще раз подойдешь к ней, и ты покойник. Понял?

— Понял, — пискнул Ал.

— Если я тебя еще когда-нибудь увижу, вышибу мозги из твоей башки, — каменным голосом процедил лейтенант. — Убирайся отсюда куда глаза глядят, хоть в Майами, это уже твое дело. Вон из штата Нью-Йорк! — Ребром ладони он нанес один-единственный рубящий удар по руке мгновенно скрючившегося Ала. — Пошел отсюда, мразь!

Того как ветром сдуло.

Когда сверху спустилась Джина, лейтенант был уже совершенно спокоен.

— Я понимаю, почему ты не хочешь рассказывать об этом матери, Джина. Но ты уверена, что тебе не надо поговорить с адвокатом? И психиатр у меня есть прекрасный. Я мог бы все это организовать, и платить тебе не потребуется.

— Спасибо, — слабо улыбнулась Джина. — Мне ни с кем не хочется это обсуждать. Хочу только одного — поскорее обо всем забыть.

Лейтенант Фаулер внимательно посмотрел на девушку. Надо же, меняется прямо на глазах. Болезненный вид уступил место решительности и уверенности в себе. Да, хладнокровная девица, нечего сказать! На какую-то долю секунды возникло сомнение, действительно ли отец собирался ее изнасиловать. Может, она просто таким образом решила избавиться от него?..

Но тут Джина снова всхлипнула, принялась благодарить лейтенанта за помощь, и он отогнал эту мысль. Девочка так чиста и наивна! Как он мог быть настолько несправедливым к ней?

Глава 25

Учебный год только начался, когда Джина случайно услышала разговор четырех подружек. Джоанна Салливан рассказывала о матери Кейт.

— Представляете, миссис Хиллз была совсем-совсем голая, ну как новорожденный младенец, и ее выставили вон.

— О ком это ты говоришь? — с интересом спросила только что подошедшая Фелисити Рассел.

— О матери Кейт, она разделась догола в клубе «Джимми» в Монте-Карло. Об этом было чуть ли не во всех газетах.

— Раньше ты называла «Отель де Пари», — вставила одна из приятельниц.

— Да какая разница, где именно этой женщине взбрело в голову устроить стриптиз на виду у всех? Она разделась, и это самое главное.

— Наверное, теперь нам придется исключить Кейт из «Фриарз», — мрачно произнесла Джоанна. — Надо созвать экстренное совещание.

«Фриарз» был небольшим клубом восьмерых избранных, основанным девушками в конце прошлого семестра. Никаких глобальных проблем они, конечно, не решали, а просто раз в две недели собирались у кого-нибудь в комнате и устраивали вечеринку.

Первым душевным порывом Джины было тут же заявить о собственной отставке, но, чуть подумав, она решила не предпринимать никаких решительных шагов, пока не поговорит с остальными. Может, вместе с ней захочет уйти кто-нибудь еще.

Джина инстинктивно чувствовала, что подруги относятся к ней как к лидеру и прислушиваются к ее мнению. Об этом в последнем отчете писала и директриса, сделавшая особый акцент на прирожденном таланте Джины как руководителя коллектива.

Спокойно и уверенно Джина приступила к осуществлению задуманного. В конце концов она назначила внеочередное собрание членов клуба и пригласила на него Джоанну Салливан, Фелисити Рассел и Стефани Джеймс. Так как предметом обсуждения должна была стать Кейт, ей ничего не сказали. Джина отправила к Кейт Марджори Филлипс, чтобы та отвлекала ее внимание, пока подруги решали, как быть.

Кейт — ее подруга, и Джина чувствовала себя обязанной встать на ее защиту. Глядя на лица собравшихся девушек, Джина размышляла, не возмутилась ли она сама точно так же, как они, если бы не та ужасная встреча с Алом Риццоли. Наконец Джина встала и произнесла проникновенную речь, которую завершила такими словами.

— Те из вас, Кто настаивает на исключении Кейт из «Фриарз», так как считает, что она виновна в грехах ее родителей, берут на себя миссию Господа Бога.

— Что ж, приступим к голосованию? — спросила Фелисити.

Джина спокойно улыбнулась:

— Да, конечно. Кто за исключение Кейт, поднимите руки.

Никто не пошевелился.

— Единогласно, — снова, но уже шире улыбнулась Джина. — Осталось последнее. Сейчас мы все должны поклясться на Библии, что никогда, ни при каких обстоятельствах не расскажем об этом Кейт.

Девушки произнесли торжественную клятву и, надо сказать, ее не нарушили. Однако много позже Кейт все-таки обо всем узнала, и случилось это довольно неожиданно.

В январе 1961 года Джон Фицджеральд Кеннеди вступил на пост президента. Радости Джины не было предела. Слова Кеннеди глубоко запали в ее душу: «Никогда нельзя задаваться вопросом, что должна сделать для тебя твоя страна. Напротив, задумайся, что ты сам можешь для нее сделать». Джина решила, что самый лучший способ жить по этому принципу — всю себя посвятить учебе.

И она добилась значительных успехов в Тэлботе. Стала членом дискуссионного клуба, а на третьем году обучения сыграла Офелию в школьной постановке «Гамлета». Джина так хорошо играла в теннис, что ее выбрали капитаном команды, а позже и старостой класса. Слова директрисы из последнего рапорта привели Мириам Штерн в полный восторг: «Она превосходна во всех отношениях».

День Джины был расписан по минутам, но она все же находила время, чтобы регулярно писать матери и Мириам, которым признавалась, что не может дождаться, когда поступит в Редклифф, хотя расставание ее и страшит.

Наступили весенние каникулы, последние перед выпуском из Тэлбота. Джина, Кейт и еще три девушки отправились в отель «Билтмор» в Бостоне, куда их пригласил брат Фелисити Рассел Брет.

Понимая, что для дочки такая поездка — целое событие, Сесилия подарила ей неописуемой красоты платье. Оно прибыло для миссис Кортни от Кардена, но Констанс решила, что слишком для него стара. Когда она отдала наряд Сесилии, та обрадовалась, хотя и не показала вида.

Подобный стиль — простой, лишенный излишеств — привнесла в современную моду Жаклин Кеннеди. Платье было длинное, чрезвычайно изящное и как нельзя лучше подходило молодой девушке. Слегка задрапированный лиф розового цвета очень красиво контрастировал с клетчатой юбкой переливающихся тонов. Элегантное, подчеркивающее фигуру платье отлично сидело на тоненькой как тростинка Джине.

На вечеринке в отеле Джина чувствовала себя очень уверенно в этом прекрасном наряде. Что-то подсказывало ей, что она необыкновенно хороша, красивее всех в зале ресторана. Мужчины бросали на нее откровенно восхищенные взгляды, любуясь очаровательной девушкой в великолепном платье.

Как бы то ни было, она ощущала себя красивой.

А когда к ней подошел Руфус Картрайт, Джина и вовсе расцвела. Руфус был студентом предпоследнего курса в Гарварде, а Джина еще училась в колледже, и все-таки он обратил на нее внимание. Какая победа, какой триумф!

После первой встречи в музее изобразительных искусств Джина перечитала массу литературы о светилах, окончивших Гарвардский университет, и теперь молодые люди разговорились о Джеймсе Расселе Лоуэлле, Оливере Венделе Холмсе и Генри Лонгфелло.

— Никогда бы не подумал, что ты так много знаешь, — с восхищением отметил Руфус.

— Я буду считать твои слова комплиментом, — с напускным спокойствием ответила Джина.

— Собираешься поступить в университет?

— Да, в Редклифф?

— Твердо решила?

— Конечно, у меня уже есть туда распределение.

— А специальность тоже выбрала?

— Нет, но на первом курсе разберусь, — рассмеялась Джина.

— Ну, раз ты так занята, придется назначить тебе свидание прямо сейчас. Давай встретимся на балу в Эллиоте, в сентябре, хорошо?

Лицо девушки словно осветилось изнутри.

— Я буду рада увидеться с тобой снова. Но сентябрь еще так нескоро… Может, встретимся пораньше? — тихо предложила она.

Оба прекрасно понимали, что Руфус не сможет присутствовать на балу в Тэлбот-холле. Даже для первокурсников, не говоря уж о студентах последних курсов университета, назначать свидания школьницам считалось предосудительным. Чуть поразмышляв, Руфус сказал:

— Есть выход. Ты когда-нибудь была в музее Фроста? Это на Бирли-стрит, прямо рядом с пиццерией Бирли.

— Ну как же! Насколько мне известно, тамошняя пицца славится по всей Новой Англии.

— Вот и чудесно, — обрадовался Руфус, — там мы и перекусим. Тебе ведь разрешают время от времени покидать Тэлбот?

— Да. Мисс Фотерингэм знает, что я пишу эссе о стилях мебели в нашем штате, поэтому никаких проблем не предвидится. А пиццерия Бирли открыта по воскресеньям?

Руфус улыбнулся.

— Открыта. Так до будущего воскресенья?

— До будущего воскресенья, — отозвалась Джина, чувствуя, как внутри поднимается радостная волна. Неужели ее давней мечте суждено сбыться?

Глава 26

— Джина встречается с парнем по имени Руфус, — поделилась Сесилия новостью с Мириам, когда они обедали в «Блуминдейле». — Его семья владеет «Картрайт фармацевтикалс».

Браслеты на руках Мириам возбужденно зазвенели.

— «Картрайт фармацевтикалс»? Ничего себе! Помнишь рекламу «счастливой улыбки»? Так это о зубной пасте для детей, которую там разработали. Да что я спрашиваю! Ты же наверняка опробовала ее на Джине.

— Конечно, и паста действительно оказалась чудесной.

Подруги обменялись понимающими улыбками.

Кое-кто находил странной многолетнюю дружбу высококвалифицированного фармацевта с малообразованной итальянской иммигранткой. Но подруги не обращали внимания на шепотки за спиной. Со временем их отношения приобрели почти сестринский характер, стали крепкими и надежными, защищая обеих, как прочный, выстроенный на века дом в непогоду.

Только вот о кредите Сесилия никогда не рассказывала Мириам, это была ее личная тайна.

— Раньше Джина не ходила ни на какие свидания, — продолжала Сесилия, — а сейчас даже написала, что собирается надеть.

— И мне тоже, — усмехнулась в ответ Мириам. — Юбку в черно-белую клетку, белый свитерок и легкий шарфик в тон.

— Должно быть, этот Руфус — важная птица…

— Господи, ну конечно! Между прочим, он учится в Гарварде, не говоря уж обо всем остальном. — Как обычно, когда Сесилия и Мириам обедали вместе или болтали по телефону, тема разговора сменилась без всякого плавного перехода. — Новая прическа тебе очень к лицу, детка.

Рука Сесилии непроизвольно взметнулась к голове. Прежде она всегда носила пучок, но недавно парикмахерше удалось убедить ее распускать волосы по плечам. Такая прическа начинает входить в моду, сказала она, и Сесилия послушалась.

— Никак не могу привыкнуть, — пожаловалась она Мириам. — Мне кажется, что голова стала намного тяжелее.

— Это потому, что твои волосы такие густые, не то что мои крысиные хвостики. Я всегда тебе завидовала. — На губах Мириам появилась озорная улыбка. — Ну-ка признавайся, проказница, ты с кем-нибудь познакомилась, а? Голову даю на отсечение, что у тебя появился воздыхатель.

— Нет, что ты! — воскликнула Сесилия, прижав ладони к груди. — Майк О'Коннор — единственный мужчина в моей жизни. И всегда останется им.

— Знаю, знаю. Ты же у меня однолюбка!

Женщины снова обменялись понимающими улыбками и рассмеялись, как обычно смеются люди, отлично знающие друг друга.

* * *

Сам себе удивляясь, что назначил свидание юной школьнице, Руфус принял решение никому об этом не рассказывать. Можно себе представить, что бы началось, вздумай он поделиться с друзьями! На ум сразу же приходили всевозможные подначки вроде «ах-ах, наш добрый папочка», «покачай-ка колыбельку!» или еще чего похуже. А ему меньше всего хотелось занимать оборонительную позицию. Чего ради?

Пусть она всего лишь ученица колледжа, но он сам видел, как в ресторане его друзья не могли отвести от нее глаз, так она их всех очаровала. Девушка явно обладала редко встречающимся сочетанием — безукоризненной красотой и ясностью ума, в чем он убедился еще во время беглого знакомства в музее изобразительных искусств.

Руфус был прирожденным романтиком, хотя и стал бы отнекиваться, если бы кто-нибудь высказал подобное предположение вслух. Даже облик у него был романтический, особенно когда, задумавшись, он принимался приглаживать свои каштановые волосы — густые и вьющиеся.

Необъяснимое волнение охватывало Руфуса, стоило ему только вспомнить о грядущем свидании с Джиной. Скорее бы наступило воскресенье, нетерпеливо думал он, то и дело ругая себя за глупость, ведь время нельзя торопить, всему свой черед. И все-таки…

Руфус никогда не ощущал недостатка в женщинах, однако, к сожалению, слишком часто приходилось сталкиваться с тем, что их в основном привлекали его деньги, а не духовный мир; красивая внешность тоже играла не последнюю роль. Считая отношения, строящиеся не на любви, а на чистом вожделении, чем-то примитивным, в глубине души Руфус был вынужден признать, что охота, которую устраивали на него женщины, льстит его самолюбию, а посему редко отказывался от плотских удовольствий.

Готовясь к свиданию с Джиной, он размышлял над тем, что физическое влечение — это одно, а предстоящая встреча — совсем другое. Джина наверняка еще девственница, а Руфусу вовсе не хотелось выступать в роли грубого насильника.

В том, что она девственница, нет ни малейшего сомнения. То, что в ней таится бездна страсти и чувственности, о чем можно только мечтать, сомнений тоже не вызывает. И что же, одно исключает другое? Руфус не мог дать четкого ответа. Он лишь знал, что хочет молоденькую и неопытную Джину так, как не хотел ни одну женщину из тех, что были у него до знакомства с ней.

Наэлектризованность встреч накоротке не прошла бесследно и для Джины — обнажилась одна глубоко упрятанная особенность ее натуры.

Надо сказать, что Джина не принадлежала к числу школьниц, витающих в облаках на уроках, однако теперь ее собранность, похоже, обрела крылышки. Джина впервые получила выговор от учителя истории за невнимательность. Потом второй, третий…

Она усердно смотрела в учебник, но постоянно ловила себя на мысли, что думает исключительно о женщинах в жизни Руфуса — прошлых, настоящих и будущих. Волна за волной накатывала не поддающаяся объяснению ревность, бороться с которой Джина не находила сил.

Если первая любовь — это еще и страдание, тогда она прекрасно обойдется без нее!

А между тем мысли одна эротичнее другой прочно овладели всеми ее помыслами и не выпускали из сладостного плена.

Наступило воскресение. По дороге в музей Джина и Руфус совершенно неожиданно столкнулись на перекрестке у светофора. Остановившись, они окинули друг друга восхищенными взглядами, а затем рука об руку зашагали в пиццерию на Бирли-стрит.

Сидя напротив Джины за столиком, покрытым льняной скатеркой в красно-белую клетку, на котором стояла бутылка из-под кьянти сплошь в подтеках оплывшего свечного воска, Руфус не отрывал глаз от девушки, втайне надеясь, что она не сочтет антураж слишком пошлым.

Из соседнего зала, где был включен магнитофон, доносилась душещипательная мелодия из «Богемы» Пуччини.

Подчеркнуто обстоятельно молодые люди принялись изучать чрезвычайно пространное меню.

— Что ты закажешь, Джина? — спросил наконец Руфус.

— То же, что и ты. Я полностью доверяю твоему вкусу.

— Рекомендую пиццу «Маргарита», она у них великолепна. Ты как?

— Я за.

— Какое вино?

— Нет-нет! Никакого вина мне не надо, — смущенно пробормотала она.

Не объяснять же, в самом деле, что ей всего семнадцать и что в общественных заведениях алкогольные напитки несовершеннолетним не подают.

— В таком случае у меня тоже нет желания, — охотно согласился Руфус. — Может, коку?

— Да, пожалуй.

— Вот и отлично! — сказал он, когда официантка приняла заказ. — Теперь мы можем поболтать.

— Конечно, — отозвалась Джина. Только о чем? — подумала она про себя. В горле мгновенно пересохло, мысли заметались. — Скажи, — неожиданно для себя выпалила она, — ты человек Кеннеди?

— Естественно! Иначе и быть не может, — заметил Руфус с улыбкой, очень вдохновившей Джину. — Я буквально выложился во время его избирательной кампании.

— Правда? А я работала в местном отделении штаб-квартиры демократов в Монкс-Бей.

— В самом деле? Это здорово, — произнес он уже серьезным тоном. — Должен признать, я делю людей на две группы — на тех, кто за него, и на тех, кто против.

— Представь себе, я тоже! — Джина неожиданно рассмеялась. — Кстати, раньше я как-то об этом не задумывалась. Только сейчас поняла, после твоих слов.

Теперь беседа зажурчала, как вешний ручеек — весело и плавно. Она не отводили глаз друг от друга, ну разве только на минутку, когда ножом и вилкой терзали вкуснейшую пиццу. Когда же с едой было покончено, Джина совершенно машинально стала отковыривать кусочки воска от бутылки из-под кьянти. Скатав пару шариков, она кокетливо заметила:

— Я всегда так делаю, уже в привычку вошло. Мне нравится лепить всякие фигурки. Смешно, правда?

Вместо ответа Руфус накрыл кисть ее правой руки ладонью и прижал к столу. Какое-то время они молча смотрели друг на друга, а потом Джина положила сверху левую руку, что можно было истолковать, как бессознательное приглашение к интимным отношениям. Ничего подобного прежде она не делала. Ее рассудок полностью подчинился желанию плоти — такое Джина испытывала впервые.

Поскольку возникла необходимость прозондировать почву на предмет будущего, они решили обсудить планы на лето. Руфус сказал, что собирается с родителями в Европу. А Джина, как член школьного совета, должна провести каникулы в лагере, на побережье Атлантики.

Руфус добавил, что ко всему прочему у него впереди серьезнейший экзамен по юриспруденции, а так как для него вполне реальна перспектива получить диплом с отличием, то не предвидится ни одной свободной минутки.

Джине ничего не надо было объяснять. Она как никто другой понимала мотивы, которыми он руководствовался.

Душевная гармония позволила им достигнуть договоренности: они начнут встречаться осенью, когда и она, кстати, станет студенткой университета.

А пока будут писать друг другу. И как можно чаще. Может, даже каждый день.

Глава 27

Почтовый роман тоже имел свою прелесть. Некая старомодность лишь придавала отношениям молодых людей особый шарм. И даже в какой-то степени стимулировала.

Излагая на бумаге свои мысли, Руфус, естественно, оставался наедине со своими чувствами, что способствовало его самосознанию. Понятнее стала ему и Джина.

Мало-помалу, сами того не замечая, они стали буквально заваливать друг друга посланиями. Писали, не дожидаясь ответа.

Именно Руфус начал писать дважды в день, просто у него возникла потребность черкнуть хотя бы пару слов, пусть даже на обыкновенной почтовой открытке. Правда, открытка запечатывалась в конверт, непременный атрибут тайны переписки.

Иногда он посылал фотографии с надписями: «Сегодня утром на водных лыжах», «Прибой, солнце и полный восторг»…

Как раз снимок, на котором Руфус борется с волнами, сильнее всего врезался в память Джины. Сильный, мышцы так и играют, широченные плечи взлетают над волнами, каштановые волосы намокли и потемнели — весь он в брызгах и солнечных бликах…

Ее письма отличались глубокомыслием. Например, она пространно излагала, как сложно детям приспосабливаться к жизни в престижном лагере. «Многие девочки и мальчики, — писала Джина, — производят впечатление совершенно заброшенных детей, тогда как других, наоборот, родители слишком опекают». Она довольна, что представилась возможность познакомиться с этой стороной жизни, так как только сейчас она смогла осознать самоотверженную и беззаветную любовь своей матери.

Что еще? Она лихо управляется с каноэ: стоя на одной коленке, несется по водной глади так, что дух захватывает. Она уже многих научила.

В лагере работает чемпион по теннису среди юниоров, что весьма кстати. Ему, должно быть, совсем неинтересно играть с такой рохлей, как Джина, но зато у нее теперь налицо неплохие результаты.

А самое-самое главное — это спектакль, который она ставит. Джина остановила свой выбор на пьесе Артура Миллера «Смерть коммивояжера», и, к ее величайшему изумлению, начальник лагеря, этот сноб из снобов, дал согласие. Она обратилась именно к этой пьесе, потому что хочет ненавязчиво познакомить отпрысков зажиточных семей с суровой действительностью, а если точнее — с экономическими трудностями, о которых те понятия не имеют.

Она обеспокоена слухами вокруг доктора Мартина Лютера Кинга. В средствах массовой информации появились сообщения, будто прямо в Олбани его и арестуют, если только он устроит молебен на ступенях муниципалитета.

Отдыхая на Ривьере, Руфус, конечно же, проявлял интерес к проблемам, будоражившим Францию. Поэтому в ответном письме провел параллель между французскими алжирцами и американскими неграми. И Руфус, и Джина возлагали большие надежды на Национальную ассоциацию содействия прогрессу цветного населения. Правда, Руфус не сообщил, что черпает информацию от студентки-француженки по имени Иветта, жених которой находится в данное время в Алжире. Джине вовсе не обязательно знать, что он и Иветта — любовники, поскольку это дело временное и ни о какой любви между ними даже не заходило речи.

В один прекрасный жаркий день Руфус с Иветтой решили отобедать в Болье. Они заказали «муль мариньер» и, как положено, бутылку охлажденного шабли. В ожидании блюда, требующего некоторого времени для приготовления — морские моллюски, сдобренные специями, особенно вкусны, если в меру проварены в сухом белом вине, — Руфус достал из кармана письмо, полученное утром.

Чтобы прочитать его, хватило нескольких минут. Когда, перегнув листок, Руфус вкладывал его обратно в конверт, он перехватил внимательный взгляд Иветты.

— Письмецо от твоей любовницы? — поинтересовалась она с упреком в голосе. — Мужчина, к твоему сведению, не читает посланий другой женщины в присутствии той, с которой все утро занимался любовью. Это, мягко говоря, неэтично.

— Прошу прощения, — немедленно отозвался Руфус, — но письмо вовсе не от любовницы.

— Но ведь оно от женщины?

Руфус кивнул.

— Тебя, наверное, удивляет, как я догадалась? — произнесла Иветта, растягивая слова на французский манер, что он находил чрезвычайно возбуждающим. — Просто когда ты читал, то улыбался, — продолжила она после небольшой паузы. — Той самой улыбкой, какой в определенные моменты одариваешь меня.

— Перестань, она еще школьница, — зло бросил Руфус.

— Ну и что?

— А то, что я заканчиваю Гарвардский университет.

Иветта рассмеялась — заливисто и звонко, но, заметив, как исказилось лицо Руфуса, оборвала смех и взяла его за руку.

— Ты, как я посмотрю, раб условностей, — произнесла она мягко. — И жутко наивен. А все потому, что англосакс. — И сразу же торопливо добавила: — Ей ведь, наверное, уже около восемнадцати? Будь ты французом, тебе бы и в голову не пришло стыдиться любовной связи с восемнадцатилетней девицей, тем более что самому-то чуть больше двадцати.

— Меня бы подняли на смех все мои сокурсники…

— Французу, между прочим, начхать на то, что думают о его амурных делах посторонние, да и близкие друзья тоже. — Иветта отвела взгляд от Руфуса и стала смотреть, как белоснежная яхта швартуется в нескольких метрах от ресторана. Средиземное море такое спокойное, подумала она. Водная гладь будто стекло. Разве это море? Вот Атлантика — совсем другое дело! — Ты, как я догадываюсь, ждешь, когда она станет студенткой?

— Конечно!

— Не делай этого, то есть я хочу сказать — не заставляй ее ждать, иначе совершишь большую ошибку, — заявила Иветта. — Стань ее первым, и тогда навеки будешь самой большой ее любовью. — На губах Иветты появилась чуть заметная улыбка. — Кроме того… — начала было она, но неожиданно умолкла.

— Кроме того — что? Продолжай.

— Ты потрясающий любовник, и она, без сомнения, это оценит, — Закончила Иветта, нисколько не смутившись. — Молоденькие девушки очень часто попадают в неумелые руки, и это травмирует их на всю жизнь. Парень торопится, делает все не так…

— Можно подумать, ты делишься собственным опытом.

— Конечно! Иначе откуда бы мне об этом знать.

— Между прочим, твой Стефан должен носить тебя на руках.

Иветта повела плечом. Небрежно, как истая француженка.

— Он так и делает!

Влияние Иветты не замедлило сказаться: в следующем письме Руфус предложил Джине пообедать на Бирли-стрит. «Она уже стала нашим местом. Но думаю, нужно взять за правило встречаться наедине. Если обстоятельства позволят, постарайся не занимать двенадцатое сентября, хорошо? Буду счастлив тебя видеть», — написал он.

Прочитав открытку, Джина расплылась в улыбке, обозначились все три ямочки.

Итак, лето 1962 года подошло к концу. Листья на деревьях полыхали тысячей оттенков желтого, с переливами от оранжевого к земляничному, малиновому и алому.

Сидя напротив Джины за столиком пиццерии, Руфус поймал себя на мысли, что видит только ее. Хотя высокие окна проектировались с расчетом на любование красотами осенней поры в Новой Англии, в присутствии Джины Руфус больше не замечал ничего вокруг. Глядя в ее глубокие сверкающие глаза, он ощущал себя так, будто подвергался воздействию какой-то гипнотической силы. Понимая, что такое происходит с ним впервые, Руфус чувствовал себя восторженным и… провинившимся глупцом.

Как же так? Она всего лишь школьница, а он испытывает поистине танталовы муки…

Не отводя взгляда от мерцающих белков ее глаз, он все время мысленно видел ее высокую грудь с острыми сосками, обтянутую сейчас свитером, и знал наверняка, что отныне постоянно будет стремиться к новым и новым встречам. Господи! Что же это такое? Неужели влюбился?

Стараясь разобраться в своих эмоциях, Руфус с трудом улавливал то, о чем так серьезно рассказывала Джина.

— Мисс Фипс, преподавательница истории, говорит, что мы живем в эпоху революционных преобразований в рамках гражданских прав черного населения Америки…

Неожиданно Руфус хихикнул, а затем радостно сообщил:

— А я купил тебе подарок!

Выражение ее лица мгновенно изменилось, оно засияло, как если бы его осветил луч прожектора мощностью в тысячу ватт.

— Подарок? — переспросила Джина восторженно. — Для меня?

— Ты прямо как маленькая девочка!

— Вовсе нет! — заявила она совершенно серьезным тоном. — Никакая я не маленькая девочка. Но и не большая. — Барабаня пальцами по скатерти, Джина добавила: — Вообще-то я предпочитаю считать себя женщиной.

— Слушай, женщина, а не хочешь ли ты узнать, что это за подарок?

Рассмеявшись, она кивнула.

— Джоан Байез вместе со своей гитарой. Последний диск, называется «Мы победим».

— Ой! Как ты догадался, что я мечтала об этом? — спросила Джина внезапно осипшим голосом.

Руфус хотел сказать, мол, потому что любит ее, однако произнес совсем другое:

— Как-то ты упоминала, что тебе нравится эта певица.

Где-то в начале октября они снова наведались в свою пиццерию. Когда Руфус появился на пороге, Джина уже ждала его за столиком.

— Джина, ты очень красивая, — услышал он собственный голос. — Больше того, ты самая красивая девушка… прошу прощения, женщина, которой я когда-либо назначал свидания.

В ответ она подалась вперед и взяла его за руку.

Совершенно неожиданно для себя Руфус с жаром произнес:

— Умираю, хочу тебя поцеловать!

— Я тоже.

— Уйдем отсюда?

— Да.

— Не возражаешь, если просто покатаемся на моей машине?

— С удовольствием, — улыбаясь, ответила она.

Эти ямочки определенно могут свести с ума, подумал Руфус. Но… все-таки она совершенный ребенок, слишком молода для него!

Он распахнул перед ней дверцу шикарной голубой спортивной «альфа-ромео».

— Надо же, я как раз обожаю эту марку! — сказала Джина, не скрывая восхищения.

— Не помню, говорил ли я тебе, что это бабушкин подарок, — проговорил Руфус, усаживая ее в машину.

— Твоя бабушка, она какая? — поинтересовалась Джина, когда взревел мотор и они рванули с места.

— Что? Я не расслышал.

— Я спросила про твою бабушку. Интересно, какая она. Наверное, необыкновенная, раз купила тебе «альфу». Видимо, она от тебя без ума.

— Она невероятно энергичный человек. И скажу тебе, таких бабушек — раз, два и обчелся, — заметил он с оттенком гордости. Или хвастовства, как подумала Джина. — Бабушка, если угодно, ярчайший представитель минувшего столетия. Я бы даже сказал, что именно она — глава нашего семейства.

Пройдет какое-то время, и Джина задумается, что же все-таки побудило ее проявить интерес к его бабушке. Ибо именно эта женщина изменит ее мировоззрение, устремления и даже в какой-то мере характер — прямо как настоящая колдунья, одним мановением волшебной палочки.

Наконец «альфа-ромео» замедлила ход, и Руфус свернул в тихую аллею, обсаженную по обеим сторонам раскидистыми вязами.

— Это гостиница «Шесть каминов». Мы частенько наведываемся в здешний ресторан. У них хорошая кухня. Сейчас, правда, никого нет: хозяева на зиму уезжают к себе в Австрию. Так что мы тут одни.

— Как это? Уехали и оставили дом нараспашку? — округлив глаза, спросила Джина.

— Нараспашку всего лишь усадьба, — объяснил Руфус и хохотнул тем особенным коротким смешком, к которому она уже успела привыкнуть.

Наклонившись, он притянул ее к себе. Их лица соприкасались, а его щека покоилась на шелковистых завитках ее волос. И хотя Джину никогда раньше не целовали, она пришла к выводу, что ничего приятнее до этого момента не испытывала.

Руфус зарылся в мягкую копну ее волос, время от времени губами отодвигая прядку и целуя в щеку.

Неторопливо, мягко-мягко его губы ласкали ее лицо, пока не овладели наконец ее ртом. Джина и не думала сопротивляться. Напротив, ее собственные губы проявили неожиданное радушие — распахнулись навстречу ему.

Их дыхания слились. Рука Руфуса проскользнула под свитер и коснулась нежной девичьей груди. Джина замерла, готовая отдаться охватившему ее желанию.

Наконец их поцелуй прервался, и Джина склонила голову на плечо Руфуса. Несколько минут они молча сидели в машине под пламенеющими кронами вязов. Джина прислушивалась к своему телу, которое только что ощутила впервые.

Спустя какое-то время Руфус мягко отстранился и хриплым голосом произнес:

— Я думаю, тебе пора домой.

Джина не ответила. Губы горели огнем. Неожиданно она вспомнила, как обслюнявил ее этот мерзкий человек, назвавшийся ее отцом. Джина вздрогнула, инстинктивно почувствовав, что необходимо эту память стереть, уничтожить, навсегда предать забвению… Прижавшись губами ко рту Руфуса, она с такой силой обняла его, словно от этого зависела ее жизнь.

Внезапно оборвав поцелуй, она сказала:

— Я предупредила, что вернусь к шести. Ничего не случится, если немного задержусь.

— Ты же староста класса, значит, обязана служить примером для остальных девушек, — поддел ее Руфус.

Они расхохотались. И долго не могли остановиться, потому что оба понимали: скоро их единение станет полным.

Глава 28

Три субботы подряд в его совершенно не приспособленной для жарких поцелуев и объятий машине довели Руфуса до разлада с самим собой.

— После Дня благодарения Лейн Фостер уедет со своей Шарлоттой на уик-энд в Принстон, — сообщил он Джине. — Сказал, что я могу воспользоваться его квартирой. Нужно только дать знать, хочу я или нет.

— Скажи, что хочешь! — немедленно отозвалась она. Желание его ласк сделало ее храброй. — Скажи, что очень хочешь!

Встречи с Джиной Руфус решил держать в секрете. И не только потому, что она все еще была школьницей. Честно говоря, он не испытывал особого желания стать объектом насмешек приятелей, но причина заключалась в другом. Благодаря этой девушке у него проявился инстинкт собственника, свойственный мужчинам, но еще ни разу не испытанный самим Руфусом. Он понял, что Джина считает все, что происходит между ними, священным, и сам чувствовал то же самое.

— Лейн знает? — встревоженно спросила Джина.

— Про нас?

Она кивнула.

— Нет, конечно. Он думает, что у меня роман с замужней женщиной.

Они рассмеялись; даже смех их объединял — его рокочущий вторил ее заливистому. И смеяться они кончили одновременно: оборвали смех и приникли друг к другу.

Руфус с удовольствием вдыхал запах ее волос. И ему, и ей казалось, что они — одно целое, как бывает, когда совершается полное единение тел. Джина — самая главная девушка в его жизни, думал Руфус. Вопреки всем планам и намерениям он влюбился.

Глава 29

День благодарения 1962 года Джина и Сесилия впервые праздновали раздельно.

Мэддоксы, друзья Мириам, жили в доме, выстроенном в типичном южном стиле — кирпичные стены, свежевыкрашенные в белый цвет, черепичная кровля, колонны у входа и большая веранда. Отведенная Сесилии спальня окнами выходила на подъездную дорожку, обсаженную высокими кедрами. В центре комнаты располагалась огромная кровать под балдахином, которую, видимо, водворили сюда, как только был построен дом, — еще до Гражданской войны.

Много лет назад Мириам подарила Сесилии «Унесенные ветром», первую книгу, которую та прочитала по-английски без посторонней помощи. Каждую деталь романа Сесилия запомнила на всю жизнь. Вот и теперь эта комната напомнила ей спальню Скарлетт О'Хара, тоже выходившую окнами на дорожку с кедрами, чтобы героине было видно, кто подходит к дому.

Боже, до чего Сесилия была несчастна в те времена… Всего боялась, трепетала от каждого громкого звука. А потом вместе с дочкой укрылась в детском приюте, где и встретилась с Майком О'Коннором…

Глядя на дорожку, Сесилия крепко обхватила себя руками, как делала всегда, когда оставалась одна и когда на нее обрушивались воспоминания. Какой же долгий путь прошли они с Джиной с тех пор! Сейчас Джина в Коннектикуте, гостит в усадьбе у Кейт Хиллз, где к ее услугам десятки слуг, а Сесилию пригласили друзья Мириам — университетские профессора, между прочим.

Как обычно, ее мысли обратились к Майку. Вот было бы хорошо, если бы он мог порадоваться вместе с ней!

Сесилия настояла, чтобы дочь приняла приглашение Кейт провести День благодарения вместе — пусть получше узнает уклад жизни других, богатых людей. Джина противилась, не хотела оставлять ее, и если бы Сесилия не отправилась с Мириам к Мэддоксам, ни за что не поехала бы к Кейт. Сесилия улыбнулась, вспомнив, как нежна была с ней дочка, когда вернулась из колледжа. А какие вафли пекла — пальчики оближешь! Вот если бы Майк мог их отведать…

Несмотря на царящую в Северн-Вудз роскошь и великолепие природы, нынешний День благодарения был самым отвратительным в жизни Джины. Никогда еще не доводилось ей испытывать такую панику.

Подняв телефонную трубку, она набрала номер в Новом Орлеане, который дала ей перед отъездом мать. Джина долго ждала, но никто не отозвался.

Тогда она вернулась в комнату Кейт и возобновила бдение у постели подруги. Кейт была так бледна, что ее лицо, казалось, светится изнутри. В испуге Джина в который раз опустила взгляд на ее грудь, ей хотелось удостовериться, что грудь Кейт еще вздымается. Слава Богу, дышит. Боль, очевидно, отступила, вот только ведет себя Кейт очень беспокойно.

Конечно, Кейт необходима помощь врача, но Джина так и не осмелилась потревожить прислугу. Всю ночь напролет боролась с собственной совестью, но не решилась позвать на помощь. Ведь на Библии поклялась: что бы ни случилось, она никому ничего не скажет.

И вот только что Джина решила позвонить матери. Уж кто-кто, а мама непременно даст необходимый совет. Но, к сожалению, там никого не оказалось дома. Именно в тот момент, когда она так ей необходима, мама куда-то ушла! От разочарования к глазам Джины подступили слезы, а из груди вырвался тяжелый вздох. Взяв себя в руки, она смочила холодной водой полотенце и положила его на полыхающий жаром лоб Кейт.

— Никакого доктора не понадобится, — уверяла ее тогда Кейт, — мне нужна только ты. Если подействует, все кончится через пару часов.

Что бы там она ни сотворила с собой, эта штука действительно подействовала. Целую вечность продолжались судороги и спазмы… Сколько же времени прошло? Джина посмотрела на часы — больше трех часов.

— Спасибо, — едва слышно прошептала Кейт.

— Тебе необходим врач!

— Ты обещала…

— Ну пожалуйста, Кейт!

— Ерунда, — прошелестела подруга одними губами. — Тебе сейчас гораздо труднее, чем мне. Я чувствую, что скоро все кончится, можно сказать — уже кончилось.

Джина снова намочила полотенце, а когда клала его на лоб Кейт, обнаружила, что он стал еще горячее, словно температура дошла до точки кипения. Кейт застонала.

Выскользнув из комнаты, Джина нашла свою телефонную книжку и трясущимися пальцами набрала номер Руфуса.

Англичанин-дворецкий снял трубку после первого же звонка.

— Резиденция Картрайтов.

— Будьте добры, могу я поговорить с Руфусом?

— Как о вас доложить?

— Это Джина О'Коннор.

— Да, но сегодня День благодарения и господин Руфус празднует со своей семьей. — В голосе дворецкого сквозило явное неодобрение. — Оставите сообщение, или мне все-таки оторвать его от стола?

— Пожалуйста, позовите его к телефону, — твердо сказала Джина.

— Одну минуту, мисс О'Коннор.

Издав долгий вздох, дворецкий зашагал по обшитому деревянными панелями коридору к столовой. В такой день беспокоить господина Руфуса! Склонившись над его стулом, дворецкий тихо проговорил:

— Простите, господин Руфус, но вас просят к телефону.

— Вы что, не могли принять сообщение? — с некоторым раздражением спросил Руфус.

— Это мисс О'Коннор. Говорит, что дело спешное.

— Ах вот как. Понятно. Благодарю вас, Алек. — Повернувшись к бабушке, Руфус с присущей ему вежливостью произнес: — Извини, бабушка, но мне надо подойти к телефону.

Откинув голову, Лючия Картрайт, дочь графини де Салавинчини ди Каполи, одарила его милой улыбкой.

— Конечно, сын мой, иди, раз нужно.

Едва он вышел, она вскинула бровь и взглянула на Марка.

— Что это еще за спешное дело?

Потом Лючия перевела глаза на стол и с удовлетворением оглядела вышитую флорентийскую праздничную скатерть — малую долю приданого, пятьдесят лет назад принесенного мужу. В ярких лучах люстры всеми гранями сверкали тяжелые хрустальные бокалы для воды и вина и тонкие, высокие — для шампанского. Изящное столовое серебро великолепно гармонировало со старинной, восемнадцатого века, посудой севрского фарфора. Стены украшали тоже старинные гобелены. Правда, невестка сперва воспротивилась, ибо на них были изображены сцены охоты, но потом все-таки согласилась и в конце концов сама влюбилась в изумительные гобелены.

На праздничном столе все было не только изысканно, но и чрезвычайно дорого. И все это когда-нибудь перейдет во владение Руфуса.

Кто же это посмел потревожить мальчика посреди торжественного ужина? Что ж, надо будет перекинуться парой слов с Алеком, решила Лючия.

В трубке раздались громкие шаги дворецкого. Вероятно, там мраморные полы, решила Джина и не ошиблась. Только вот топает он слишком медленно…

Наверное, ей не следовало звонить, может, она совершила непростительную ошибку. Такая оплошность — отрывать человека от праздничного стола! Но иного выбора у нее нет. Имение Картрайтов совсем недалеко от дома Хиллзов. Наверняка Руфус знает местных докторов.

Джину душил ужас, никогда еще она не чувствовала себя такой растерянной, никогда так не боялась. Страх вызывало не только состояние Кейт, но и собственная невежественность. Как Джина ни напрягала память, пытаясь вспомнить все, что когда-либо читала о выкидышах, на ум приходили лишь вопли истерзанных женщин.

Назвать имя отца так и не родившегося младенца Кейт категорически отказалась, иначе Джина непременно связалась бы с ним. Но стоило только заговорить на эту тему, как Кейт впадала в истерическое состояние.

В полном отчаянии Джина возвела глаза к небесам.

— Отец небесный, Пресвятая Дева Мария, Кейт не должна умереть. Помогите ей выжить! — взмолилась она.

Прошло не менее двух минут, показавшихся целой вечностью, прежде чем Руфус взял трубку в библиотеке, где их разговор никто не мог услышать.

— Джина, дорогая, что стряслось? — спросил он взволнованно.

— Кейт… — начала было Джина, но из-за спазмы в горле запнулась, не в силах продолжать.

— Кейт? Алло, Джина, ты меня слышишь?

— Да.

— Джина, если ты не объяснишь, в чем дело, я вряд ли смогу помочь.

Сглотнув слюну, Джина сказала:

— Кейт срочно нуждается во врачебной помощи. Мы сейчас в летнем поместье ее родителей. — Голос девушки упал. — Ей очень плохо… У нее выкидыш.

Значит, аборт, подумал Руфус, а вслух спросил:

— Хочешь, чтобы я позвонил нашему семейному доктору и…

— Если ты дашь его номер, я могу позвонить сама.

— Жди у телефона, милая, я тебе перезвоню. Ты в Северн-Вудз, верно?

— Да, — пробормотала Джина.

— Давай телефон, я запишу.

Лихорадочным шепотом она продиктовала номер.

Несколько часов назад, когда все только началось, Джина машинально схватилась за трубку, чтобы вызвать «скорую помощь», но Кейт тут же завопила дурным голосом:

— Что ты делаешь?

— Как что? Звоню в «скорую», — объяснила Джина.

— Идиотка! Если ты это сделаешь, меня привлекут к суду!

Время тянулось бесконечно. Наконец телефон зазвонил.

— Доктор Стрекелз связался с клиникой Парксайда, там уже готовы принять Кейт. — Руфус говорил кратко, четко, не тратя лишних слов. — Стрекелз с доктором Декстером будут ждать ее в клинике.

— Кейт сойдет с ума, если я вызову «скорую».

— «Скорая» уже выехала к вам, я сам ее вызвал. — Голос Руфуса стал мягче. — А ты пока подготовь подругу.

Когда Джина вернулась к Кейт, объяснять уже ничего не пришлось: та потеряла сознание. Джина со всех ног бросилась к кровати и схватила Кейт за запястье, пытаясь нащупать пульс.

— Долго же ты говорил, дорогой, — заметила Лючия, когда Руфус снова уселся за стол. — Надеюсь, ничего страшного не случилось?

— Нет-нет, все в порядке, — беспечно ответил он.

Но по затуманившимся глазам внука Лючия поняла, что мысли его витают сейчас где-то очень далеко; лицо встревожено, мышцы напряжены. Значит, он не хочет сказать ей правду. Лючия задумалась. До этого момента ей казалось, что Руфус всегда умел держать ситуацию под контролем и не терял головы. Сейчас она начала в этом сомневаться.

Интересно, кто эта девушка? Без сомнения, какая-то незнакомка. Заботливая Лючия давным-давно составила список девушек из хороших семейств, возможных кандидаток, из которых мальчик в дальнейшем выберет себе жену. В таком серьезном деле нельзя совершить ошибку, думала она, ведь не зря древние китайцы утверждали, что богатство — это власть.

Что ж, у Картрайтов имеются свои методы выяснения отношений с особами, не принадлежащими к их кругу.

В клинике Парксайда Джина с огромным облегчением передала Кейт на попечение доктора Декстера. И тут, избавившись от непомерного груза ответственности за жизнь подруги, внезапно разрыдалась; правда, с истерикой она справилась довольно быстро, так как поняла, что слезы могут перейти в хохот, а это уже серьезно.

Доктор Декстер сказал, что Джина правильно сделала, привезя Кейт в больницу, так как та потеряла очень много крови и теперь требуется срочная операция.

— Но… все кончится благополучно? — с надеждой спросила Джина.

— При любой операции существует элемент риска, — ответил врач.

Джину насторожило то, что Декстер уклонился от прямого ответа. Но если жизни Кейт угрожает опасность и для ее спасения необходимо удалить матку, пусть они это сделают.

Беспокойно меряя шагами небольшую комнатку, предназначенную для родственников оперируемых, Джина не сразу заметила появившуюся медсестру. Лишь когда та назвала ее имя, Джина остановилась как вкопанная.

— Мисс О'Коннор? — В тоне сестры слышалось то профессиональное сочувствие, от которого сразу же упало сердце.

— Да. — Джину охватил ужас. — Да, это я. Как Кейт? — единым духом выпалила она.

— Мисс Хиллз все еще на столе. Операции, как вы понимаете, занимают некоторое время. — Сестра хмыкнула. — Вам тут звонил мистер Картрайт, оставил свой номер и просил перезвонить.

Джина метнулась к телефону, стоявшему на небольшом столике, но не тут-то было.

— Этот аппарат не работает, мы как раз собирались вызвать мастера. В коридоре вы найдете платный таксофон.

Джина отправилась в указанном направлении и только у телефона-автомата поняла, что так торопилась доставить Кейт в больницу, что забыла взять кошелек. В кармане не было ни единой монетки. Делать нечего — придется звонить за счет вызываемого. И конечно, сейчас ее снова подвергнут допросу, насколько важен ее звонок.

К ее великой радости, заказ приняли немедленно и Руфус сам снял трубку. Лишь через много-много лет она поймет, что именно этот момент решил все: Джина полностью осознала, насколько сильно любит его — бесконечно, всем сердцем, навсегда. На спокойного, уверенного Руфуса можно было положиться в трудную минуту, и она не раздумывая отдала бы за него жизнь. Однако сейчас Джине это просто не пришло в голову, она обратилась к нему, потому что подруга, которая слишком много для нее значила, нуждалась в помощи.

— Ну, как она? — спросил Руфус.

— Кейт еще в операционной.

— Когда же что-нибудь станет известно?

— Я не знаю.

— Хорошо, жди меня в больнице. Я приеду через час. Только не вздумай куда-нибудь отлучиться, милая. — Джине показалось, что он улыбнулся. — Обязательно дождись меня!

К празднованию Дня благодарения Лючия относилась куда более серьезно, чем Теодор, поскольку для нее оно являлось неопровержимым доказательством того, что ей удалось с честью выполнить свое предназначение и воспитать детей и внуков настоящими американскими католиками.

Это торжество давно уже превратилось в семейный праздник. В клане Картрайтов никому не разрешалось покидать дом раньше, чем закончится воскресный обед.

Поэтому нетрудно представить, какой переполох вызвало сообщение Руфуса, что ему необходимо уехать. Его пытались всячески урезонить, но он остался непоколебим.

Когда шум мотора утих, дворецкий сообщил, что слышал, как Руфус назначал кому-то свидание в больнице. Бабушка и мама обменялись понимающими взглядами, расшифровать которые можно было так: неужели Руфус зашел в отношениях с незнакомкой слишком далеко и та попала в беду?

Джина сидела у окна и, бездумно наблюдая за медленным кружением пушистых снежинок, поджидала Руфуса. Операция закончилась успешно, и Кейт уже перевезли в отдельную палату. Сперва Джину напугала бледность подруги, но, когда ей объяснили, что это из-за наркоза, она успокоилась.

Войдя в вестибюль, Руфус сразу направился к ней. Джина не слышала его шагов и, когда он позвал ее, вздрогнула от неожиданности.

— Как дела?

— Хорошо, — ответила Джина. — Сейчас Кейт спит. Врачи говорят, что с ней все будет в порядке.

— Давай-ка уедем отсюда, — предложил Руфус. — Терпеть не могу больничные ароматы.

Он помог девушке усесться в машину, и они тронулись в путь. Некоторое время царила тишина, которую никто из них не нарушал. У Джины засосало под ложечкой, и только сейчас она вспомнила, что вот уже больше десяти часов ничего не ела.

— Я умираю от голода! — сообщила она.

Руфус открыл бардачок, достал оттуда плитку шоколада и протянул ей:

— Вот, подкрепись немного.

Быстро управившись с угощением, Джина довольно вздохнула:

— Спасибо! Это то, что мне было нужно.

У светофора Руфус притормозил и свернул налево. Странно, подумала Джина, дом Хиллзов в другой стороне.

— Куда мы направляемся? — поинтересовалась она.

Вместо ответа Руфус съехал на обочину и поставил машину на ручной тормоз. Затем обнял Джину и запечатлел на ее губах долгий поцелуй.

— Ты хочешь, чтобы я отвез тебя в дом Кейт? — наматывая на палец прядку ее волос, спросил он.

Джина отрицательно покачала головой.

— Я тут знаю одно местечко. Поедем туда?

Она молча кивнула. Зачем он спрашивает? Разве не знает, что с ним она готова ехать куда угодно?

— Только мне нужно предварительно позвонить. По пути остановимся у телефона-автомата.

Мотор снова взревел, машина выкатилась на шоссе. Через несколько минут Руфус остановился у будки и с кем-то переговорил. Вернувшись, он ровным голосом сообщил:

— Все в порядке. Здесь недалеко гостиница «Аллея вязов», туда мы и отправимся.

— Хорошо, — улыбнулась Джина.

Оба опять замолчали, почувствовав, как между ними словно проскочила молния. Даже воздух в машине показался наэлектризованным.

Снегопад сменился моросящим дождем. Вскоре Руфус свернул на извилистую подъездную дорожку, похожую на ту, что вела к дому Кейт.

Остановившись у здания в колониальном стиле, Руфус велел Джине подождать и вошел внутрь, но уже через минуту появился снова. Лицо его победно сияло, а на раскрытой ладони лежал ключ, прицепленный, как это водится в отелях, к солидного размера деревянной груше.

— Управляющий гостиницы — мой друг. Он предоставил нам гостевой домик.

Туда они и направились. Впустив Джину внутрь, Руфус снова уселся за руль, чтобы отвести машину на стоянку.

Джина нервно огляделась по сторонам. Ну точь-в-точь кукольный домик, подумалось ей. В крошечной гостиной окна занавешены шторками из яркого ситца в мелкий цветочек. В спальне — кровать под веселеньким покрывалом и с туалетным столиком в ногах, у стены два стула с обивкой в тон обоев.

Вернувшись, Руфус сразу заключил Джину в объятия. Не переставая целовать, поднял ее на руки и осторожно положил на высокую кровать.

Потом опустился рядом на колени, вытащил из-под Джины покрывало и принялся за одежду. Впоследствии она с трудом могла вспомнить, каким образом ему удалось так незаметно ее раздеть.

Чувства стыда не было и в помине. Нервозность — да, но не стыд. Все, что произошло дальше, было совершенно естественно, правильно и… неизбежно.

В подобных делах Руфус был уже достаточно опытен, поэтому он подготавливал девушку нежно. Лаская, обвивая руками, целовал ее обнаженное тело — сверху вниз, проходясь языком по самым интимным местечкам. И овладел Джиной лишь тогда, когда понял, что она сама этого хочет.

— Тебе не больно, любимая? Ты только скажи, и я немедленно прекращу.

— Нет-нет, не останавливайся! Прошу тебя, не прекращай!

Непроизвольно вскрикнув от боли, Джина почувствовала, что не только их тела, но и души полностью слились.

— Ты рождена для любви, — нежно проговорил Руфус чуть позже.

— Конечно, — с готовностью отозвалась Джина, — потому что я рождена для тебя. — И, заглянув в его глаза, пылко добавила: — Руфус Картрайт, ты — мой единственный мужчина, и, клянусь, я никогда больше не полюблю!

Они лежали в обнимку, целуясь, дотрагиваясь друг до друга, исследуя, покусывая. Он шептал, что обожает ее тело, особенно — высокую грудь, а она в ответ прижималась все теснее и теснее.

Совершенно забыв о Кейт, о всех перипетиях этого долгого ужасного дня, Джина полностью раскрылась навстречу любимому.

Рассвело как-то неожиданно, и так же неожиданно Джина пришла в себя и почувствовала угрызения совести.

— Мне нужно срочно позвонить в клинику, — пробормотала она, выскальзывая из постели.

Когда Джина снова забралась под одеяло, Руфус спросил:

— Как у нее дела?

— Врачи говорят, все будет хорошо. Кейт спокойно проспала всю ночь. — Помолчав, она неожиданно для самой себя сказала: — Хотела бы я знать, кто папаша. — Опять помолчала и, качая головой, добавила: — Надо же, я и понятия не имела, что Кейт встречается с парнем.

— С ней все в порядке, и это самое главное, дорогая. Иди ко мне.

Руфус обнял Джину и опрокинул на себя. И снова они любили друг друга, долго и исступленно.

Потом, обессиленные, заснули, просто провалились в сон. Было уже девять часов утра, когда Джина проснулась. Руфуса рядом не было, но, услышав шум льющейся воды, она поняла, что он принимает душ.

Ей тоже не мешает помыться, решила Джина и вошла в ванную. Они начали брызгаться, как малые дети, но, когда Руфус принялся намыливать ее тело — везде-везде, — опрометью кинулись в спальню, забыв выключить воду. И только много позже, резвясь и хохоча, вернулись под душ и хорошенько вымыли друг друга.

Настало время уезжать. Руфус полотенцем просушил прекрасные волосы Джины и принес кофе из крохотной кухоньки.

Всю дорогу до клиники Парксайда они держались за руки, даже когда ехали в машине. Подведя Джину к дверям больницы, Руфус спросил:

— Мне пойти с тобой?

— Я бы очень хотела, чтобы ты был рядом, но лучше этого не делать. Понимаешь, нельзя, чтобы у Кейт возникла хоть малейшая догадка, что такая ужасная для нее ночь была самой счастливой в моей жизни.

— А как ты объяснишь, где провела эту ночь?

— Ну, если она спросит, скажу, что просидела в ночной кафешке, а если не спросит, промолчу.

— Хорошо. А как доберешься до дома Кэти?

— Естественно, возьму такси.

— Я так и знал, что ты это скажешь, — произнес Руфус, с обожанием глядя ей в глаза. — Ты же кошелек забыла!

— Ой, правда, — Джина рассмеялась. — Похоже, мне придется просить у тебя денег, как это делают девицы по вызову.

— Вот, держи-ка. — Руфус протянул ей две двадцатидолларовые купюры.

— Я обязательно их верну, — серьезным тоном заверила она.

— Ну конечно, конечно, — пробормотал Руфус, однако Джина почувствовала, что думает он совсем о другом. — Джина, сообщи мне о состоянии Кейт, ладно?

— Никто не должен знать о том, что с ней случилось… — начала было Джина, но Руфус быстро вставил:

— И никто не должен знать о нашей волшебной ночи.

— Спасибо, что ты так сказал, за это я люблю тебя еще больше.

— Так позвонишь?

Ей совсем не улыбалось опять разговаривать с этим напыщенным дворецким! Но не сообщать же об этом Руфусу!

— Когда лучше всего?

— В любое время, я весь день буду дома.

Едва Джина вдохнула пропитанный лекарствами воздух больницы, ее обуял страх: а вдруг с Кейт что-нибудь случилось?

Глава 30

Высокий, сухощавый, подтянутый, Теодор Картрайт в свои семьдесят пять был все еще красив и чрезвычайно элегантен. На теннисном корте он, конечно, не мог показывать такие блестящие результаты, как в дни юности, но назвать его слабым игроком было никак нельзя. Чтобы играть круглогодично, он построил отличный корт, и, когда наезжал из Нью-Йорка — а это теперь случалось все чаще, — рядом постоянно находился Петер Андерсон, личный тренер Теодора, чтобы поддерживать его в форме.

С годами консервативный патриотизм Теодора разросся до непомерных размеров, и именно это послужило причиной того, что уважение и привязанность к сыну практически исчезли. Может, все было бы иначе, если бы Марк так не поддерживал Кеннеди. Марку, да и Фрэн тоже, не хватило здравого смысла помалкивать о своих привязанностях, поэтому отношения Теодора с семейством сына постепенно переросли в необъявленную гражданскую войну.

С точки зрения Теодора, если Франклин Рузвельт предал свой класс, то Кеннеди и вовсе мошенник. К тому же он не принадлежит ни к какому классу вообще. Выскочка, одним словом.

Сколько Теодор ни приглядывался к сыну, он не мог найти в нем ничего общего ни со своей женой, ни с самим собой. Старшие Картрайты всегда отличались силой воли, доминировали над окружающими, Марк же был мягок, учтив, обходителен, будто постоянно оправдывался за то, что родился в такой могущественной семье, считая сей факт чем-то несправедливым.

Даже то, что Марк и Фрэн завели не собак, а каких-то нечистокровных уродцев — помесь шотландской овчарки с борзой, — тогда как у родителей всегда жили немецкие овчарки, казалось Теодору явным проявлением непростительного инакомыслия. Сводило с ума и то, что сын с женой вносили огромные средства в поддержку двух невразумительных литературных журнальчиков, какого-то театрика, авангардистской художественной галереи и некоммерческой радиостанции. А ведь могли бы, кажется, делать постоянные вклады на кафедру Гарварда или, скажем, Принстона! Просто ребячество, да и только!

Отец не упускал возможности проявить здоровую конкурентоспособность, сын же в делах с партнерами выказывал добродушие характера.

Господи, недоумевал Теодор, и как только в их роду мог появиться такой парень? Одним словом, рохля. Не бизнесмен, а просто… либерал, всем желающий добра, ставящий престиж выше, чем выгоду собственного дела. «Ну ничего, ничего, вот поживу еще немного, — думал Теодор, — и передам дела фирмы в руки внука, Руфуса. Уж тогда-то все будет в порядке. У Руфуса прекрасно работает голова, он обладает обостренным чувством реальности, к тому же никакой женщине ни за что не удастся взять над ним верх». В этом Теодор никогда не сомневался.

А Марк… Что Марк? Ну нет у него хищнического инстинкта, и все тут. Ничего с этим не поделаешь.

Зато Руфус, его внук, унаследовал от него этот инстинкт, хотя на его отце природа и решила отдохнуть. Мальчик с раннего детства обладал практическим, трезвым умом, необходимым первоклассному бизнесмену.

Теодора раздражало только одно — почему Руфусу так нравится играть со смертью? Как ненормальный носится на машине, ныряет с аквалангом, активно занимается горными лыжами. Неужели уверовал в собственное бессмертие?

Бесшабашность внука его пугала. К тому же Теодор считал, что Руфус уродился чересчур красивым и это не принесет ему добра, но тем не менее время от времени ловил себя на том, что не может отвести глаз от лица внука.

Да, этот парень — слишком заманчивая добыча для женщин. Со своей пышной каштановой шевелюрой, умными голубыми глазами с пляшущими в них смешинками и благородно очерченными губами он был чересчур привлекателен для представительниц слабого пола. А как смеялся! Обычный заразительный смех, которым Руфус награждал друзей, в обществе женщин переходил в нежное интимное воркование. Правда, ему были свойственны и приступы оглушительного хохота, от которого буквально сотрясались стены и люстры звенели хрустальными подвесками.

Однако то, что Руфус покинул дом в День благодарения, было совершенно непростительно. И это понимали не только члены семьи, но и он сам. Его поступок можно было сравнить лишь с тем, как если бы вместо похорон тетушки Руфус отправился на лыжную прогулку…

— Ну и кто она такая? — спросил Марк жену, усевшись в удобное кресло их уютной гостиной.

Если бы сын не уехал в праздничный день, Марк не обратил бы внимания на какой-то неуместный телефонный звонок, ибо ему не было свойственно вмешиваться в чужие дела.

— Алек сказал, что звонила некая Джина О'Коннор, — пожав плечами, ответила Фрэн. — Говорит, голос молодой, намного моложе, чем у тех дам, что обычно просят Руфуса к телефону.

— Господи, с чего Алек это взял?

— Она вроде бы сказала, что звонит по крайне важному делу. Более зрелая женщина не была бы столь откровенна с дворецким. Алек не хотел отрывать Руфуса от праздничного стола, но из этого ничего не вышло. — Залюбовавшись золотыми часиками, полученными в подарок от мужа, Фрэн немного помолчала. — У твоей мамы сложилось впечатление, что эта Джина О'Коннор — очень настойчивая особа.

— Не понимаю, из-за чего вся эта суета? — Марк с осуждающим видом пожал плечами, будто не сам только что, затронул эту тему. — Парню скоро двадцать один, однако все почему-то уверены, будто звонок девушки в День благодарения непременно означает, что случилось какое-то несчастье!

Фрэн придвинулась поближе и положила голову на плечо мужа.

— Конечно, ты прав, дорогой. Вот только твоему отцу очень не понравилось вмешательство незнакомки в праздничный ужин, что он недвусмысленно дал мне понять. Теодор заявил, будто ему испортили торжество.

— О Господи! — взорвался Марк. — Если Руфус захотел завести подружку, пусть заводит. Какое до этого дело его деду?

Впрочем, их семья не была так независима от Теодора, как казалось окружающим и как бы хотелось им самим. Марк и Фрэн оказывали благотворительность тем организациям, к которым у них лежало сердце, что верно, то верно, однако счет на имя Марка был открыт его отцом. Да и загородный дом на территории, принадлежащей Картрайтам и подаренный пришедшему с войны победителем и героем Марку, в сущности, лишь наполовину можно было назвать собственностью младших Картрайтов, ибо Марк пока что владел им по доверенности, а записан он был на имя его отца.

Ровно в семь утра, минута в минуту, пунктуальный Теодор, никогда не изменявший своим привычкам, начал спускаться к завтраку. И вдруг замер как вкопанный: на пороге закрытой двери комнаты его внука с несчастным видом распластался Цезарь. Этот пес давно уже избрал Руфуса своим любимцем и, только когда объект обожания наезжал к деду и бабушке, он покидал свое место на кухонном коврике.

Если бы Руфус находился сейчас в своей комнате, Цезарь ни за что не лежал бы у его двери. Вывод прост: пес его ждал, следовательно, внук не ночевал дома. И это в праздничные дни!

Решив проверить, Теодор распахнул дверь в комнату Руфуса. Никого, кровать не тронута. Понятно, он провел ночь с той девчонкой, которая дерзнула потревожить их за столом в столь торжественный день…

В столовой Теодора уже ждала Лючия, не сомкнувшая глаз в ожидании внука. То, что она встала так рано, говорило о многом.

— Я решила, что в такой день можно забыть о щадящей диете, и приказала подать яйца с беконом. Ты не против, дорогой? — ровным тоном произнесла она.

Горничная тем временем поставила перед Теодором аппетитно пахнущую тарелку.

— Зачем же начинать утро с греха? — проворчал он и резким движением отодвинул от себя тарелку. — Что-то у меня сегодня начисто пропал аппетит.

Горничная вопросительно взглянула на хозяйку и, получив утвердительный кивок, безмолвно убрала тарелку.

— Будьте добры, — обратилась к ней Лючия, — принесите господину Картрайту стакан грейпфрутового сока.

— Этой ночью Руфуса не было дома, — подозрительно спокойным голосом сказал Теодор. — Хотелось бы знать, что это за девица, осмелившаяся прервать наш ужин.

— По-моему, ее зовут Джина О'Коннор.

— Может, ты возьмешь на себя труд выяснить о ней кое-что помимо ее имени?

— Конечно, милый, — спокойно ответила Лючия, — я позабочусь об этом. Ни о чем не беспокойся.

И они обменялись понимающими взглядами. Такое взаимопонимание вырабатывается в течение долгой совместной жизни. И каждый из них знал: дело Теодора — отливать пули, а уж его супруга будет производить смертельный выстрел.

Открыв дверь своим ключом, Руфус тихо прошел на кухню, чтобы через черный ход подняться по лестнице к своей спальне. Вот сейчас он примет душ, освежится и войдет в столовую как ни в чем не бывало. Однако на его пути стоял дворецкий, внимательно вглядывающийся в светящееся радостью лицо Руфуса.

— Доброе утро, господин Руфус. Ваши бабушка и дедушка сейчас завтракают. Не желаете ли к ним присоединиться?

— Благодарю, Алек, — широко ухмыльнувшись, ответил Руфус. — Я немедленно сяду за стол.

Камин в огромной столовой потрескивал сосновыми поленьями.

Руфус, как обычно, запечатлел легкий поцелуй на щеках бабушки и деда, после чего счел необходимым отметить:

— Что-то ты сегодня рано поднялась, бабуля. Плохо провела ночь? Должен признаться, я и сам устал.

— Вот-вот, — подтвердила Лючия, не поворачивая головы к мужу. — Я сразу почувствовала, что с тобой что-то неладно. Что случилось, милый?

— Один из моих друзей по университету попал в беду, — сказал Руфус, сам себе удивляясь, насколько легко с его губ слетела ложь. — Попросил свою подружку позвонить мне, чтобы я помог вытащить его. Мне не хотелось портить наш праздник, но, сами понимаете, что оставалось делать?

— Как я понимаю, ты решил проблему? — холодно поинтересовался Теодор.

— Ну, кое-что пришлось предпринять, — покачав головой, солгал Руфус. — Парень попал в неприятную историю, он просто слишком сильно хмелеет. — Единым залпом осушив стакан апельсинового сока, Руфус добавил: — Ну теперь-то я уверен, что спас еще одну заблудшую душу.

— Рад, что ты оказался на высоте, сынок, и исполнил свой долг с честью, — с улыбкой произнес Теодор. — Только так и надо обращаться с друзьями.

— Я не сомневался, что ты так скажешь, дед. — Руфус с облегчением вздохнул.

Не назвать имени попавшего в беду друга было, естественно, делом чести благородного семейства, и разговор плавно переключился на новый проект Теодора — вложить деньги в кафедру астрофизики Бриджуотерского университета.

Часы посещения кончились, но Джине удалось убедить администрацию больницы, что, кроме нее, у Кейт во всем штате никого нет, и ей позволили наконец пройти в палату. Теперь Джина молча сидела и смотрела, как в вену подруги из капельницы поступают кровь и физиологический раствор.

Не в силах сдержаться, она взяла свободную от трубок руку Кэти в свою и едва не лишилась чувств. На запястье Кэти, которое было сейчас белее лилии, пульс не прощупывался. Рот Джины мгновенно пересох. Нет, все нормально, грудь подруги ритмично вздымалась — вверх-вниз, вверх-вниз. Но все-таки что-то случилось, Джина это чувствовала. Опрокинув стул, она бросилась в коридор, чтобы вызвать сестру.

В считанные секунды у кровати Кейт оказалась сестра Осборн. Джине, молча наблюдавшей за неподвижным телом подруги, ее безжизненным лицом, вдруг неожиданно показалось, что все окружающее как-то совершенно нереально.

Сестра подняла голову и ободряюще улыбнулась Джине.

— С ней все будет хорошо, — твердо сказала она, — выкарабкается. Нужно признать, что ваша подруга — очень счастливая женщина, ей крупно повезло. — Она поправила капельницу. — Еще чуть-чуть, и все могло бы плохо кончиться.

Джина едва не бросилась ей на шею, но вовремя сдержалась.

— Значит, Кэти не умрет?

— Бедная девочка! — сочувственно вздохнула сестра Осборн. — Не самое легкое время для вас, да? Пришлось понервничать. Ну ничего, все уже позади. — Наклонившись к больной, она властно проговорила: — Ну-ка, Кейт, поздоровайтесь с подругой. Скажите ей, что все в порядке!

Удивительно, но глаза Кэти открылись. На мгновение. Потом ресницы снова опустились.

— Видите? — Сестра удовлетворенно улыбнулась. — Дела идут неплохо, так что не стоит волноваться.

— Меня зовут Джина О'Коннор, и я от всей души вас благодарю, — с жаром выпалила девушка.

Некоторое время сестра изучала ее внимательным взглядом, а потом тихо произнесла:

— Трудно быть женщиной… И так будет всегда. — Белоснежным видением она направилась к выходу, у самой двери обернулась и добавила: — Но все-таки дело стоит этих мучений.

День тянулся томительно долго. Джина не отходила от кровати Кейт, и та наконец заговорила, вернее, зашептала:

— Обещай, что никому-никому никогда об этом не расскажешь.

— Но я же тебе поклялась, помнишь?

— Я хочу услышать еще раз!

— Обещаю…

— Нет, скажи так: «Пусть Бог покарает меня, если я когда-нибудь выдам эту тайну».

Выхода не было. С тяжелым сердцем Джина повторила клятву.

Кейт слабо улыбнулась и снова погрузилась в сон.

«А ведь я ее предала, — удрученно думала Джина, вглядываясь в бледное лицо подруги. — Все рассказала Руфусу. Но что же было делать? И вообще, если вдуматься, именно Руфус спас жизнь Кэти… Как же это все тяжело!» Ей бы сейчас раскаиваться в том, что она нарушила обещание, но вместо этого Джина ощущала радостное возбуждение. И великое облегчение.

Глава 31

Для начала мая стояла небывалая жара. Даже после захода солнца в воздухе ощущался влажный зной.

Тина Риццоли, совершенно голая, лежала на кровати, тщетно пытаясь разглядеть кончики пальцев, невидимые из-за огромного вздувшегося живота. Она только что вернулась домой после визита к брату, находившемуся в госпитале Святого Луки.

По пухлым щекам женщины медленно катились крупные слезы, которые она и не думала утирать. Тоскливо посмотрев на свои обвисшие, никогда не знавшие радости кормления ребенка груди, она обхватила их ладонями.

Ал умирает, обширный инфаркт не оставлял ни малейшей надежды. Доктора подключили его к какому-то аппарату, на котором высвечивались данные о работе сердца, в нос воткнули трубки, подающие кислород в легкие.

Была единственная ниточка, связывавшая Ала с жизнью, — его дочка, которую он то и дело вспоминал.

— Девочка моя, милая, чудная девочка… — Впиваясь глазами в сестру, Ал захлебывался слезами. — Верни мне ее, пожалуйста, верни. Тогда я смогу умереть спокойно.

— Да не умираешь ты, чего завел эту песенку?

— Кончай, сестрица, я знаю, что говорю. — И он дрожащим голосом потребовал вновь: — Хочу мою малышку.

На стуле перед Тиной лежало огромных размеров платье. Раньше она практически не выходила из дома, а необходимую одежду покупал Ал. А теперь вот не только приходится ездить к нему в госпиталь, но нужно отправиться к этой девчонке.

Четыре года назад Ал вернулся после встречи с ней и напугал Тину неестественно вывернутой рукой, покрытой жуткими синяками. После обращения в травмпункт выяснилось, что у него перелом. О том, что произошло, Ал ни словом не обмолвился, но Тина кое-что поняла — не дура все-таки. С тех пор, насколько она знала, брат не виделся с дочерью, но каким-то образом следил за ее жизнью. Поэтому женщина точно знала, где ее искать: в престижном Тэлботе.

Ну уж стыдиться тетки Джине не придется — в таком-то чудесном цветастом платье, какое она сегодня купила! А то, что ее так разнесло, это и вовсе ерунда. В наши дни на улицах полным-полно тучных людей. Вот только туфли подвели. Налезали ей теперь лишь мужские ботинки, выглядевшие скорее как разношенные тапки… Да, в сущности, таковыми они и являлись.

Для Джины это будет шоком. Может, она и не знает, что у нее есть тетушка.

Никогда в жизни Тина не видела брата таким беспомощным, слабым настолько, что и злиться-то на нее у него не было сил. Он только и говорил, что о своей очаровательной дочке, которой так гордился. Переполнявшая его годами ненависть куда-то испарилась, словно лопнул воздушный шарик.

Несколько последних лет Ал подрабатывал по ночам уборщиком врачебных кабинетов. Когда случился приступ, его обнаружила медсестра. Доктора сказали, что ему повезло: он валялся без сознания всего около часа. Чуть-чуть дольше и…

В глазах Тины блеснули хищные искорки. Деньги, что были найдены при Але, отдали ей, и теперь она решила распорядиться ими по своему усмотрению, да и свой запасец тоже имелся, заначка от брата, так сказать. Платье она уже купила, теперь придется потратиться на поездку к Джине.

Ох уж эти автобусы! Тина брезгливо передернула плечами. Там такие высокие ступеньки, на них так трудно забираться. А в электричках полно народу, впору задохнуться от духоты, да еще и стоять придется.

Нет, надо нанять машину, решила она, и не просто машину, а лимузин. Уж там-то наверняка есть кондиционер. Она взяла трубку и привела свой план в исполнение. Девушка на другом конце провода приняла заказ и заверила, что завтра лимузин будет ждать у подъезда.

Тина почувствовала укол совести: брат при смерти, а она радуется завтрашней поездке в шикарной машине.

Уже за час до прибытия автомобиля Тина была готова. Сидя у кухонного окна на щербатой табуретке, она так мечтательно смотрела на пожарную лестницу, словно любовалась морским пейзажем под тихий плеск набегающих волн. Наконец прибыл заказанный лимузин.

Забраться в салон Тине помог водитель, назвавшийся Джерри. Усадив ее на сиденье, Джерри забрал из рук Тины две объемистые сумки и, открыв миниатюрный бар, встроенный в дверцу, предложил выпить.

— От пива я бы не отказалась, — торопливо произнесла Тина.

— «Шлитц» или «Шлотц»?

— «Шлитц».

Однако, сделав первый глоток, Тина поняла, что явиться в такое шикарное заведение, как Тэлбот, воняя пивом, не очень-то прилично. Достав из сумочки бутылку коки, она передала шоферу стакан с пивом.

— Надо думать, в такую рань мне лучше попить коки.

Стакан он принял, но слегка раздраженно сказал:

— Зачем вам пить свою воду? Наша фирма гарантирует отличное обслуживание, мадам. Вот, возьмите эту бутылку, она по крайней мере охлажденная.

— Спасибо, — смущенно отозвалась Тина. — А теперь, может, поедем? Мне не хочется опоздать.

Машина плавно тронулась с места, и Тина откинулась на спинку уютного кожаного сиденья, от которого пахло дорогой гаванской сигарой, что навевало какую-то смутную мысль. Силясь понять, кого напоминает этот запах, она тупо уставилась в обтянутую серой форменной курткой спину водителя. Вот, нате вам, дожила. Тина Риццоли едет в шикарный колледж в дорогом лимузине с ливрейным шофером, и наняла все это великолепие на свои собственные деньги, между прочим!

Страшновато, конечно, встретиться лицом к лицу с директрисой, этой, как ее, мисс Армстронг. Мысленно Тина стала снова проговаривать заранее заготовленную речь. Вспомнился и предыдущий разговор.

Свой номер телефона она передала секретарше и сообщила, что хочет переговорить с начальницей.

— С директором колледжа, — поправила секретарша.

— Ну да, с директором, и это очень срочно.

— Есть какой-то повод?

— Повод — одна из учениц.

— Хорошо, но вам придется подождать.

У телефона пришлось сидеть довольно долго. Наконец поздно вечером раздался звонок.

— Мисс Риццоли?

— Да-да, это я. А вы мисс Армстронг?

— Полагаю, вы хотели поговорить со мной по личному делу?

— По личному и очень важному. — Голос Тины дрожал от неописуемого волнения. — Иначе я не решилась бы вас беспокоить.

— Так о чем, собственно, идет речь?

— Видите ли, нам лучше встретиться и поговорить, — доверительным тоном сообщила Тина.

— Ну хорошо, — вздохнув, сказала мисс Армстронг. — Приезжайте завтра, в половине двенадцатого.

Девушка в компании по найму машин заверила ее, что поездка до Тэлбота займет два с половиной часа, но Тина, боясь опоздать, заказала лимузин к восьми тридцати.

И вот автомобиль въехал на извилистую дорожку, ведущую к главному зданию колледжа. У Тины захватило дух. Такое ей доводилось видеть только по телевизору. Но чтобы самой переступить порог такого дома!.. Стриженые газоны, ухоженные лужайки, теннисные корты — все здесь дышало роскошью и достатком, такое просто в голове не укладывалось. Ал, рассказывая о Тэлботе, был немногословен. «Большой. Несколько сот акров» — вот и все, что он счел нужным сообщить.

Самого-то его дальше кухни не допустили, так как прибыл он в качестве посыльного. Пришлось сознаться, что ошибся адресом. Но ведь как жестоко, даже подло поступила с ним родная дочь, его кровь и плоть…

И вот теперь он умирает. И хочет одного — увидеться со своей кровинкой. Что ж, эта дрянь, какой бы ни была, должна исполнить его просьбу.

У портика машина затормозила. Водитель обошел лимузин, чтобы помочь грузной пассажирке выбраться наружу, и только тут увидел, что она прижимает к необъятной груди пластиковую сумку. Джерри попытался отобрать у нее сумку, но Тина изо всех сил вцепилась в свою поклажу.

— Это не трогайте! — взвизгнула она.

— Но, мадам, я только помогу вам выйти и тут же отдам сумку прямо вам в руки, — вежливо проговорил Джерри.

— Даже и не думай, парень! — рявкнула женщина. — О ней я сама в состоянии позаботиться!

Шофер возвел глаза к небу в безмолвном отчаянии и пожал плечами.

— Как вам угодно, мадам.

Наконец, шаркая безразмерными ботинками, Тина последовала за встретившей ее прислугой в кабинет мисс Армстронг. Не обратив ни малейшего внимания на прошипевшую что-то невнятное секретаршу, она ввалилась в кабинет.

Мисс Армстронг подняла глаза от бумаг, разложенных на столе, и встала. Окинув быстрым взглядом тучную фигуру посетительницы, директриса поняла, что стул напротив не выдержит ее веса, и потому проворно подвела Тину к старому кожаному дивану, стоявшему здесь с момента открытия Тэлбота, то есть уже лет восемьдесят, если не больше.

Тяжело плюхнувшись на потертые подушки, Тина сморщила нос. Никакого сравнения с элегантным сиденьем привезшего ее лимузина! Этому дивану место на свалке, вот что.

— Чем могу быть вам полезна? — вежливо поинтересовалась мисс Армстронг, решив не терять времени зря.

Поглаживая плотно прижатую к груди сумку, Тина сказала:

— Да вот, приехала к вам, чтобы поговорить об одной из учениц.

— Понимаю. — Бровь мисс Армстронг поползла вверх. — А имя ученицы можно узнать?

— Джина Риццоли, это моя племянница.

— Боюсь, такая у нас не значится.

— Ну хоть это вы узнаете, надеюсь, — с победным видом выпалила Тина.

Очень шустро для своей комплекции она залезла в пресловутую сумку и выудила оттуда вырезку из газеты, где Джина с Сесилией красовались у трибуны будущего президента. Передав ее ошарашенной мисс Армстронг, она достала еще одну фотографию, на которой Ал был снят с дочкой, и на щеках обоих сияли такие узнаваемые ямочки.

Мисс Армстронг, приготовившись к нападению, выпрямилась.

И вот тут-то Тина произнесла коронную речь, заготовленную накануне:

— Эта ваша О'Коннор и есть моя племянница Джина Риццоли, и отрицать это совершенно бессмысленно! — На большее ее не хватило, и Тина с торжествующим видом замолкла.

— По-моему, тут какая-то ошибка… — начала было мисс Армстронг, но Тина возмущенно ее прервала:

— Ах вот как? Ошибка, говорите? Ее папаша — мой родной брат, и он вот-вот умрет, ясно? Так и доктор сказал. Помрет, говорит, и все тут. — Всхлипнув, она вытащила из сумки огромных размеров бумажную салфетку и громко высморкалась. Толстые плечи затряслись в истерических рыданиях, пухлые ладони закрыли оплывшее лицо.

Почему-то в этот момент руки непрошеной гостьи напомнили директрисе корявые ветви столетнего дуба. Вздохнув, она произнесла:

— Я очень сожалею, что ваш брат так болен.

— Вот-вот, и на смертном одре он умоляет о встрече с дочкой. А врач так и сказал: «Идите и настаивайте на своем».

— Вы правильно сделали, что приехали сюда, — тактично сказала мисс Армстронг.

Рыдания внезапно прервались.

— Я хочу видеть Джину. И прямо сейчас, ясно? — пронзительным голосом заявила толстуха.

Мисс Армстронг честно служила на своем посту вот уже двадцать два года и прекрасно знала особенности характеров и сокровенные тайны своих подопечных. Ей совсем не хотелось вызывать в кабинет Джину, чтобы та увиделась с этой кошмарной кучей жира, благоухающей пивом и виски, которая утверждает, будто является ее родной теткой. Нелепо, конечно, нет, просто абсурдно, что подобная особа может быть кровной родственницей воспитанницы такого великолепного заведения, как Тэлбот! Кстати, подумала мисс Армстронг, надо бы поставить об этом в известность мать девушки.

— К сожалению, при первом нашем разговоре вы не назвали имя девушки, — стараясь сдерживать раздражение, проговорила директриса, — а теперь я должна вам сказать, что ее нет в колледже. Она в лагере в штате Колорадо.

— Ну так созвонитесь с ней и дайте знать, чтобы она немедленно мчалась сюда. Тетка, так и скажите, желает ее видеть;

— Да, я, безусловно, так и поступлю, — улыбаясь, заверила гостью мисс Армстронг. — Будьте так любезны, оставьте номер вашего телефона, и мы известим вас, как только ребята вернутся из лагеря. Это будет сегодня ближе к вечеру.

— Ну да, ну да, — каким-то странно угрожающим голосом подтвердила Тина, едва не тыча фотографию Джины и Сесилии в лицо директрисы. — Вот они обе тут, на этой фотке, так-то мой братец ее и опознал, доченьку свою дорогую. А ведь не виделся с ней целых десять лет! — Она снова всхлипнула. — С кровиночкой своей! Ну вот, явился, значит, к ней в среду. Весь следующий день ходит такой счастливый, так и светится, а сам собирается снова к ней на свиданку. И тут, — она в полном негодовании хлопнула себя по колыхающимся бедрам, — появляется какой-то легавый. — Голос Тины упал и стал доверительным, словно она рассказывала что-то весьма сокровенное лучшей подруге. — Ну, прикиньте, что сделал этот легавый? Избил Ала так, что сломал ему руку, вот что. А вызвала этого типа сама дочка, так-то. А теперь мой брат валяется на больничной койке и того и гляди отдаст концы.

— Да, я понимаю, — тихо произнесла мисс Армстронг, потом встала и протянула руки к Тине, чтобы помочь ей подняться с места.

— А вот обстановочку вы могли бы и обновить, — сморкаясь, заметила Тина. Бросив оценивающий взгляд на кабинет директрисы, она протянула ей фотографии. — Это оставьте у себя, вам они еще понадобятся.

— Э-э, благодарю, это очень мило с вашей стороны.

— Не думайте, у меня есть негативы, а то ни за что не отдала бы такое в ваши руки, — заверила ее посетительница.

Проводив Тину до ожидающего ее лимузина, мисс Армстронг вернулась в свой кабинет и принялась изучать фотографии. Строгое и обычно спокойное лицо директрисы прорезали сосредоточенные морщинки: на оставленном снимке сходство отца и дочери было явным. Перехватив фотографии эластичной лентой, мисс Армстронг засунула их в тридцатитомное издание Оксфордского словаря.

Что же теперь делать?

С подобными обстоятельствами ей еще не приходилось сталкиваться. Однако выход все-таки есть, надо встретиться с матерью Джины — Сесилией О'Коннор.

Глава 32

В сложившейся ситуации мисс Армстронг меньше всего хотелось беспокоить мать Джины, но делать было нечего. Она набрала номер телефона и, тщательно подбирая слова, медленно произнесла:

— Миссис О'Коннор?

— Да, я вас слушаю.

— Это мисс Армстронг из Тэлбота. Джина чудесная ученица, и нам всем будет ее очень недоставать, когда она уедет в Редклифф.

— Спасибо за такие слова, — звенящим от гордости голосом сказала Сесилия.

— Однако, если это возможно, мне бы хотелось встретиться с вами, и как можно скорее, миссис О'Коннор. Не могли бы вы приехать сюда?

— С Джиной что-то случилось? Она здорова?

— Конечно, здорова. Уверяю вас, с ней все в порядке. И все здесь очень ею довольны.

— А она знает, что вы вызываете меня в колледж?

— Нет, ей об этом неизвестно. Я… как бы это сказать…

— Умоляю, мисс Армстронг, скажите, в чем дело? — Голос Сесилии задрожал. — Ведь просто так вы бы не позвонили.

— Мне хотелось бы переговорить с вами наедине.

— Так я и знала! С Джиной что-то случилось!

— Да нет же, с ней все в порядке.

— Тогда вы не стали бы мне звонить, мисс Армстронг, я же понимаю. Я, конечно, немедленно приеду, но намекните хоть словечком, в чем проблема!

Мисс Армстронг вздохнула и быстро произнесла:

— Сегодня утром меня посетила женщина, назвавшаяся Тиной Риццоли. Довольно неприятная особа. Сказала, что ее брат, Ал Риццоли, лежит при смерти в больнице и желает видеть Джину.

— Господи! — выдохнула Сесилия.

— А еще она привезла с собой фотографии. Они сейчас у меня.

— Все ясно, я сейчас же еду к вам, — безжизненным голосом произнесла Сесилия. — Джина знает о том, что случилось?

— Пока нет. Я хотела сначала поговорить с вами.

Как всегда в трудную минуту, Сесилия обратилась за помощью к лучшей подруге. Мириам приехала немедленно.

— Не знаю, как бы я справилась без тебя, — сказала Сесилия, глядя на нее огромными глазами, полными слез.

— Ну куда я от тебя денусь, малышка? Садись-ка скорее в машину, и поедем.

Эти две женщины были так близки, что особых слов не требовалось. Какую-то часть пути они проехали в полном молчании, а потом Сесилия тихо пробормотала:

— Я всегда знала, что он нас найдет, мне только почему-то не приходило в голову, что сделает он это на смертном одре…

— Да, малышка, все это действительно неприятно, что уж тут говорить…

Сесилия обхватила себя руками, как делала всегда в трудные минуты.

— Сначала Джина узнала, что Майк — не ее родной отец, а теперь еще обнаружит родство с чудесной тетушкой…

Мириам только тяжело вздохнула. Что тут сказать?

— И все эта чертова фотография в газете, — убитым голосом продолжала Сесилия. — Директриса сообщила, что Тина оставила вырезки у нее…

Наконец Мириам припарковала машину у подъезда главного здания Тэлбота. Проходя по широкому коридору, она еще раз спросила:

— Слушай, девочка, ты действительно хочешь, чтобы я присутствовала при вашем разговоре?

— Да, очень хочу.

— По-моему, мы приехали немножко раньше, чем она назначила.

— Какая разница? Я сказала, что приеду, как только смогу.

И снова в кабинете мисс Армстронг появились посетительницы. Мать Джины и еще какая-то дама, звенящая браслетами.

— Бога ради, извините, что врываюсь к вам, но Сесилия — моя лучшая подруга.

— Какая ерунда! — Мисс Армстронг радушно улыбнулась. — Дружбу, настоящую, искреннюю, я всегда ценила больше всего на свете.

Беседа потекла своим чередом.

— Святая Дева Мария! — обхватив голову руками, твердила Сесилия. — Столько лет Джина не видела отца, а тут вдруг он предстанет перед ней на смертном одре! Что же с ней после всего этого будет? Такое потрясение для девочки!

— Теперь вы понимаете, почему я вам позвонила. Хотела с вами посоветоваться, ведь ситуация складывается довольно напряженная.

— Это мягко сказано, — скорбно качая головой, вставила Мириам.

— Выбор решения, конечно, остается за самой Джиной, — продолжила мисс Армстронг, словно не слыша слов Мириам.

— Значит, нам надо ей рассказать? — ужаснулась Сесилия.

— Иного выхода, как мне кажется, у нас нет, — твердо проговорила директриса.

— Но если вы намерены все рассказать Джине, — звенящим от волнения голосом вмешалась Мириам, — значит ли это, что вы заодно посоветуете ей отправиться в больницу?

Через час, после долгих и жарких дебатов, было решено, что поставить Джину в известность о тяжелом состоянии ее отца просто необходимо. Узнав о том, что он при смерти, Джина непременно поедет в больницу. Мириам, правда, с последним выводом не согласилась.

— Да ни за что на свете ее туда не вытащить, вот увидите!

Мисс Армстронг отправила секретаршу на поиски Джины. К тому времени как девушка наконец появилась, кабинет уже успел наполниться сизым дымом от выкуренных Мириам сигарет.

— Ой, мамочка, здравствуй! Привет, Мири! — Джина подбежала к гостям и по очереди расцеловала их. — Что случилось? Что-нибудь с Кейт? — У Кейт началась депрессия, и ее отослали домой.

— Нет-нет, с Кейт все в порядке, она поправляется, — поспешила успокоить девушку мисс Армстронг. Переведя дыхание, она сказала: — Даже не знаю, как тебе сообщить…

Но тут из-за закрытых дверей донеслись возбужденные голоса.

— Говорю же вам, мисс Армстронг нельзя сейчас беспокоить! — взывала секретарша. — Вам сюда нельзя.

— Черта с два вы меня остановите! Мне нужно с ней увидеться…

В следующее мгновение на пороге возникла жирная фигура Тины Риццоли. Сесилия испустила короткий вскрик.

— Что здесь происходит? — нервно спросила Джина.

— Я твоя тетушка Тина, вот что происходит. Твой папа умирает и просит тебя приехать проститься.

— Вы моя тетя? — взвизгнула девушка. — Нет! Никогда! — И она опрометью бросилась вон из кабинета.

Чуть позже Джина снова сидела у мисс Армстронг.

— Понимаете, когда вы меня вызвали к себе, я решила, что Кейт стало хуже…

— Нет, — тепло улыбнулась директриса, — если бы с ней что-то было не так, мы бы давно об этом узнали. Плохие новости долетают быстро.

— Конечно, вы правы. Какая же я все-таки глупая!

— Но откуда же тебе было знать, по какому поводу я тебя позвала?

— Теперь я даже жалею, что не из-за Кейт… — Губы Джины скривились, из глаз потекли слезы. — Клянусь, если бы рядом со мной тонули этот человек и мерзкая крыса, я бы кинулась спасать крысу, а не его!

— А ты с ним виделась? — неожиданно спросила мисс Армстронг. — Я имею в виду — недавно?

— Да, — с мрачным видом кивнула Джина, — но я никому об этом не сказала. Ума не приложу, как вы догадались.

— Все очень просто, Джина. Я поняла, что между вами произошло, так как сама побывала в подобной ситуации. Теперь ты понимаешь, почему я смолчала при маме и ее подруге?

— И с вами такое случилось?

— Да, — сцепив перед собой руки, кивнула мисс Армстронг. Директриса никогда не проявляла привязанности к какой-нибудь отдельной ученице, но теперь вдруг наклонилась вперед и импульсивно взяла Джину за руки. Осторожно подбирая слова, она продолжила: — То зло, что встретилось на нашем с тобой пути, неизбежно. Так было и так будет. Но добро всегда побеждает зло. На себе я это уже испытала, и, поверь мне, так будет и с тобой.

Лицо Джины выражало изумление. Она медленно переводила взгляд с уставленных книжными полками стен на огромную вазу старинного хрусталя, полную цветущего дельфиниума — ему почему-то отдавали предпочтение в Тэлботе, — а когда вновь посмотрела на элегантную даму, сидящую перед ней, почувствовала облегчение и грусть.

Некоторое время они посидели в тишине, потом мисс Армстронг прервала молчание:

— Учти, девочка, никто не может принудить тебя поехать к нему.

А еще чуть позже разговор плавно перешел на подготовку к выпускному вечеру, до которого осталось всего три недели.

Мириам медленно вела машину вперед. Голова раскалывалась, поэтому разумней всего не заниматься обгонами на трассе. Начался дождь, мягкое шуршание шин по мокрому асфальту и поскрипывание «дворников» по стеклу кое-как скрашивали царившую в салоне тишину. Наконец, звякнув браслетами по рулю, Мириам произнесла:

— Мы не вправе заставлять ее ехать в больницу!

— Я понимаю, Мири, — тихо отозвалась Сесилия. — Я сама к нему поеду.

— Ты? Дорогая, ты что, рехнулась?!

— Он умирает, Мири, — просто, без аффектации сказала Сесилия. — Какой вред он может причинить мне в таком состоянии?

— Но…

— Меня совесть замучает, если я с ним не повидаюсь перед смертью. Моя мачеха Маручча всегда говорила, что человек, отказавшийся прийти к умирающему, приближает свой собственный конец.

— Но он желает видеть Джину, а не тебя.

Сесилия смутилась.

— И меня тоже, я это знаю.

— С чего ты взяла?

— Тина сказала, что Ал все время повторял, будто хочет видеть свою маленькую девочку с «Хартона», а это название того самого корабля, на котором мы впервые с ним встретились. — Она повернула измученное лицо к подруге. — Ты не можешь подвезти меня к больнице и немножко подождать?

— Вот еще глупости! Я тебя не оставлю, пойду вместе с тобой, малышка.

— Спасибо, Мири, — дрожащим от накопившихся слез голосом произнесла Сесилия. — Я знала, что ты так скажешь.

— Но прежде давай где-нибудь перекусим, не то я сейчас умру с голоду.

Когда время подошло к полуночи, мисс Армстронг нарушила ею же заведенное правило: дала Джине снотворное и сидела возле ее кровати до тех пор, пока та не заснула.

Сесилия и Мириам прибыли в больницу тоже в полночь. Тина не солгала, Ал действительно находился при смерти.

В палате было сравнительно тихо, если не считать мерного попискивания реанимационных приборов и тяжелого дыхания умирающего. Сюда его перевели всего час назад, чтобы хоть в мир иной он мог отойти в уединении.

Свет в палате притушили, но в склонившейся у кровати женщине Сесилия тут же узнала Анну, ту самую женщину, на которой Ал должен был жениться восемнадцать лет назад. Да, конечно, прошло именно столько времени, ведь Джине скоро восемнадцать.

Когда Сесилия медленно приблизилась к кровати, Анна, не издав ни звука, исчезла за дверью. В оцепенении Сесилия остановилась перед умирающим и совершенно неожиданно для себя ощутила прилив какого-то светлого чувства. Как верно она поступила, что приехала принять последний вздох человека, вдвоем с которым они вдохнули жизнь в их ребенка. Все эти годы дочкины три ямочки не давали Сесилии покоя, постоянно напоминая, что в Джине не только ее гены, но и бывшего мужа.

Теперь ей вдруг почему-то стало спокойно. Положив руку на лихорадочно горящий лоб Ала, она произнесла:

— Это я, Сесилия.

Глаза его открылись и непонимающе уставились на нее.

— Я Сесилия с «Хартона» — Она перешла на итальянский. — Ты не забыл тот корабль, на котором вернулся с войны? Он назывался «Хартон».

Едва заметное движение головы означало кивок.

Теперь, когда с лица Ала исчезло выражение ненависти и постоянной озлобленности, оно снова стало изысканным и утонченным, подумала Сесилия.

Погруженная в свои мысли, она не заметила, как в палату вошел медбрат и засуетился в ногах кровати.

— Простите, но нам надо продуть легкие.

— О да, конечно, конечно, — опомнилась Сесилия.

— И, если вы не возражаете, нам не стоит утомлять больного. — Он выразительно посмотрел на дверь. — Сейчас одного посетителя вполне достаточно, верно? Скоро сюда придет его сестра. — Раскладывая шприцы на подносе, он вздохнул. — А вы можете посетить больного завтра утром.

Завтрашнее утро для Ала уже не наступило.

Ал Риццоли скончался, его больше не касались земные тревоги.

Что же до Сесилии, то в последние часы ей удалось примириться с человеком, отравившим ее душу своей ненавистью, и лишь теперь она поняла, какой сильной была все это время ее собственная ненависть.

Глава 33

Как это ни странно, но уход из жизни человека, которого Сесилия не видела почти пятнадцать лет, стал ее искуплением, освобождением и от неправедного замужества, и от чувства греха перед церковью. Ведь по церковным канонам она все эти годы оставалась его женой, хоть и считала мужем совсем другого.

Да что там лукавить, и юридически вплоть до момента смерти Ала они были мужем и женой. Ал скончался, не оставив завещания, а из этого следовало, что его пенсия должна была теперь перейти Сесилии.

— У тебя на это все права, — разъясняла ей Мириам.

— Знаю, Мири, но мне это все не нравится.

— Только потому, что не все законное обязательно морально, — заметила Мириам, выжидая момент, чтобы сказать подруге, что Джина наотрез отказалась принять причитающуюся ей часть.

«Это грязные деньги, — заявила ей девушка чуть раньше, — настолько грязные, что их нельзя даже отдать на благотворительность. Пусть все забирает эта жирная свинья, его сестрица. Только сама поговори об этом с мамой».

Мириам решила, что сейчас самое время довести до сведения Сесилии волю ее дочери.

— Кстати, Джина хочет, чтобы вы обе отдали свою долю Тине.

— У девочки слишком щедрое сердце, она совсем не думает о будущем, — едко парировала Сесилия. — Надеюсь, ты не поощряешь ее в отказе от денег?

Не удостоив подругу ответом, Мириам продолжила:

— Ты же не ожидала от него никакого наследства, правда? Значит, особой потери и не почувствуешь.

Днем Сесилии нужно было побывать у Констанс Кортни, чтобы обшить гипюром рукава нового платья от Ива Сен-Лорана, а заодно посоветоваться, как быть. В конце концов именно миссис Кортни финансировала обучение Джины в Тэлботе.

Миссис Кортни обладала великим даром выслушивать собеседника и к проблемам Сесилии отнеслась с пониманием.

Не тратя лишних слов, она спросила:

— Ваша золовка действительно нуждается в деньгах?

— Да.

— Оставьте себе его армейскую пенсию по нетрудоспособности — до поры до времени, — последовал совет.

— До поры до времени? — озадаченно переспросила Сесилия.

— Ну конечно, дорогая, это же так просто, — улыбнулась Констанс, щелкая серебряной сигаретницей. — Пусть ее переводят в банк, а как только вам или Джине понадобятся деньги, воспользуйтесь ими.

Наконец обучение в Тэлботе подошло к концу. В мае, перед выпускным вечером, Джине все время казалось, что ее жизнь складывается из каких-то крохотных сегментов, требующих от нее невероятного напряжения сил. Тут тебе и обязанности старосты класса, и режиссирование школьным спектаклем…

Однако все дела разрешались сами собой, и разрешались успешно, словно ее действиями кто-то управлял.

— Не понимаю, как у тебя все получается! — с ноткой зависти в голосе спрашивала ее Кейт. — И выглядишь прекрасно, и улыбка не сходит с лица, и никакого волнения…

— Впереди так много интересного! — пылко отвечала Джина. — Знаешь, я чувствую, что только сейчас начинается моя настоящая жизнь!

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Глава 34

Еще до выпускных экзаменов Руфус оговорил за собой право на отдых в фамильном коттедже Картрайтов, расположенном в Адирондаке, в довольно дикой местности, однако недалеко от Бальзама — небольшого городка к северу от озера Саранак-Лейк.

Своими планами на лето Руфус поделился с дедом. Теодор Картрайт всегда был убежден, что они с внуком очень близки, и даже как-то рассказал ему, что первые несколько лет после женитьбы никак не мог избавиться от грешков молодости и при первой же возможности приударял за красивыми женщинами, из которых составил целую коллекцию.

Если бы Руфус сообщил, что собирается ехать в Адирондак с девушкой, Теодор не только порадовался бы, но и зааплодировал обеими руками. Но тот, всеми силами скрывая от окружающих существование Джины, объяснил, что хочет вместе с друзьями — Джоном Тайером и Клайдом Бартлеттом — немного порыбачить и отдохнуть на природе. Так или иначе, в коттедж был послан слуга Джим Хокинс, чтобы проветрить дом и навести порядок к приезду гостей.

Итак, впереди две чудесные недели наедине с Джиной — целых четырнадцать дней и четырнадцать ночей! Представить только, он будет просыпаться по утрам и видеть рядом любимую! А пока что мысли о том, как они будут заниматься любовью, не давали Руфусу спать по ночам. Ведь Джина совсем еще девчонка, и восемнадцати-то нет, а сумела полностью завладеть всем его существом.

Что же в ней есть такое, что отличает ее от всех предыдущих женщин в его жизни? Да все очень просто: помимо быстрого, пытливого ума и фантастической красоты, она обладала сильным характером и уверенностью в себе, какие ему еще не встречались. От нее исходила энергия такой же силы, как от вспыхнувшей молнии, и в то же время она умела быть тихой и ласковой, как ее удивительный смех.

Иногда Руфусу казалось, что Джина очень похожа на его бабушку Лючию, но, когда он вспоминал, как бесстрашно и яростно она отдавалась ему в первую ночь, сходство моментально пропадало. Глупости, между ними ничего общего, две совершенно разные женщины.

В 1963 году, когда вовсю шла сексуальная революция, многие женские проблемы решались сами собой. Джина купила противозачаточные таблетки. Сперва она думала посоветоваться с Мириам — как-никак та была фармацевтом, — но потом отказалась от этой мысли, поскольку, как и Руфус, не хотела открывать тайну их связи.

Джина тоже солгала насчет поездки. Сказала матери, что едет в Адирондак с Гарриет Сандерс и Моникой Кэнфилд. Все трое вместе поступали в Редклифф, поэтому Сесилия не стала возражать: девочкам надо узнать друг друга получше. Естественно, телефона в коттедже не было, и посему Джина обещала матери звонить через день и с тем отправилась в Нью-Йорк, где должна была встретиться с Руфусом.

Машину он вел медленно, чтобы Джина могла полностью насладиться красотами пейзажа. От вида величественных гор и прозрачных озер захватывало дух. Доехав до коттеджа, они не сговариваясь остановились на веранде и огляделись вокруг. Поросшие густой растительностью скалы отвесно вздымались в небо. Они были вдвоем посреди этой первозданной красоты, и от сознания этого на душе становилось спокойнее.

Так, не произнеся ни единого слова, они отправились в просторную спальню, где их поджидала большая двуспальная кровать. И так же безмолвно слились друг с другом — медленно, нежно, отдавая себя целиком, — а потом одновременно воспарили во вспыхнувшие фейерверком небеса, куда унес их волшебный ураган страсти.

Позже, ощутив чудовищный голод, прямо голышом отправились на кухню и перекусили хлебом с сыром, запивая все это холодным вином, которое предусмотрительно захватил с собой Руфус.

— А знаешь, — сладострастно потягиваясь, произнесла Джина, — мне и в голову не пришло запастись провизией. — У меня в мыслях было лишь одно…

— Что же? — спросил он, прекрасно зная ответ.

— Как мы с тобой будем заниматься любовью.

От этих слов, хоть он и ожидал их услышать, к глазам Руфуса подступили неожиданные слезы. Он поднялся, подошел к Джине и, прижавшись лицом к ее высокой упругой груди, нисколько не стесняясь, дал волю своим эмоциям.

Ее реакция последовала моментально. Склонив к нему голову, Джина запустила пальцы в густую каштановую шевелюру Руфуса, и через мгновение они уже плакали вместе, охваченные каким-то странным, невесть откуда взявшимся внутренним ощущением, что ничего хорошего в дальнейшем их не ждет.

Когда оба успокоились, Руфус сказал:

— Через месяц мне исполнится двадцать один год. И я хочу жениться на тебе.

— Знаю, — чистым, сильным голосом отозвалась Джина. — Я знаю, что ты хочешь на мне жениться.

— Я не так выразился. Я женюсь на тебе!

— Думаю, твоя семья не придет в восторг от такого решения. К чему им дочь швеи и падчерица садовника, когда они с легкостью найдут для тебя куда более достойную невесту?

— Вздор, — отрезал Руфус.

Джина промолчала, только бросила на него откровенно лукавый взгляд.

— Мне совершенно безразлично, что они подумают, — выдержав паузу, заявил он.

На следующий день они отправились на прогулку. Руфус с удовольствием показал Джине несколько живописных прудов с уютными бухточками, потом привел к своему любимому колодцу, и они напились чистейшей ледяной воды. Джина призналась, что такую воду пьет впервые в жизни.

— А вот мне, представь, довелось испить из более чистого источника.

— И что это за источник такой? — поинтересовалась Джина.

— Ты. С тобой не сравнить никакой колодец в мире.

Он обнял ее, уста их слились в поцелуе, а тела зажглись огнем желания. Руфус отнес девушку в тень сосновой рощи, и там, на мягком ковре из хвои, окруженные душистой россыпью грибов, они любили друг друга так жадно, так яростно, словно другого такого случая им могло больше не представиться.

Когда они вернулись домой, в небе уже появилась луна. Джина приготовила яичницу на тостах. Они с аппетитом поели, сокрушаясь, что придется ехать в ближайший магазин за провизией.

— Погоди-ка, — вдруг воскликнула Джина, — мы ведь можем наудить рыбы!

— Верно! Будем удить на мух.

Рыбалка удалась на славу: они поймали несколько радужных форелей, а по пути домой насобирали грибов. Потом Джина вспомнила, что еще ни разу за эти дни не звонила матери, и Руфус отвез ее в Хиллтопс. Наврав с три короба Сесилии, Джина не ощутила никакой вины.

И все-таки на четвертый день им пришлось выбраться в магазин. Накупив всяческих круп, соусов и консервированных фруктов, они решили не покидать больше свой маленький рай, ну разве только для того, чтобы сделать очередной звонок Сесилии. Нагруженные свертками, они собрались уже уходить, как вдруг Джина вспомнила, что они забыли купить свечи.

— Ладно, жди меня тут, а я сейчас быстренько их принесу, — беспечно бросил Руфус, укладывая свертки у ее ног.

Ох уж эти свечи! Если бы не пришлось за ними возвращаться, они бы уже находились милях в пяти от магазина в Бальзаме и не столкнулись бы нос к носу с сенатором Диком Пауэллом и его супругой — старинными друзьями Лючии и Теодора. Чета Пауэлл узнала Руфуса как раз в тот момент, когда он, передав пакет со свечами Джине, нежно поцеловал ее в губы.

— Э-э, да это же Руфус Картрайт! — воскликнула Вероника Пауэлл. — Ваш дедушка говорил, что вы будете в этих местах с… — Тут она осеклась, осознав, что Руфус приехал только с этой девушкой и никаких гарвардских друзей с ним нет.

Нарушив возникшую неловкую паузу, Руфус с гордостью произнес:

— Сенатор Пауэлл, миссис Пауэлл, разрешите представить вам мисс Джину О'Коннор.

— Рады познакомиться с вами, мисс О'Коннор, — сказал сенатор.

— Ну, раз уж мы так неожиданно встретились, давайте выпьем кофе или по кружечке пива, — предложила Вероника, кивнув в сторону маленького ресторанчика, примыкающего к магазину.

Отказаться было неудобно, и уже через несколько минут все четверо, обжигаясь, пили крепчайший кофе, которым славился ресторан. Разговор сначала шел о Редклиффе и Гарварде, а потом каким-то образом перескочил на президента Кеннеди.

— А я участвовала в его предвыборной кампании, — невинным голоском сообщила Джина.

— Неужели? А известно ли вам, что Джон Кеннеди был единственным сенатором от демократов, кто не голосовал за резолюцию в осуждение сенатора Джозефа Маккарти? — ледяным тоном поинтересовался Пауэлл.

— Нет, сэр, — тут же вступил Руфус, — мы об этом ничего не знали.

— Наш президент вложил три тысячи долларов в кампанию Маккарти в 1952 году… — настойчиво продолжал сенатор.

— Сенатор Пауэлл — республиканец, — пояснил Руфус Джине.

— Вы давно уже тут? — живо спросила миссис Пауэлл, чтобы сменить опасную тему.

— Четыре дня, — ответила Джина.

— И надолго думаете остаться?

— О, нас ждут еще десять чудесных дней, — с улыбкой произнесла девушка.

— Ах, как это прекрасно! Нам с мужем ни разу не удавалось выбраться сюда на две недели! — В голосе мисс Пауэлл зазвучала неподдельная зависть.

— Знаете, я впервые в этих местах, — сияя глазами, заявила Джина, — и буквально влюбилась в здешние красоты.

* * *

— Лучше бы мы с ними не встречались, — отъезжая от ресторана, сказал Руфус. — Но тут уж ничего не поделаешь.

Лицо его напряглось, голос звучал жестко.

— Тебе неприятно, потому что тебя увидели вместе со мной? — прямо спросила Джина.

Вопрос остался без ответа. Уж Руфус-то нисколько не сомневался, что едва миссис Пауэлл доберется до телефона, как тут же позвонит его бабушке, чтобы сообщить сенсационную новость. Однако, слушая болтовню Джины о том, как она была потрясена, узнав о связи Кеннеди с сенатором Маккарти, скоро отвлекся от нехороших предчувствий.

Даже не распаковав покупки, миссис Пауэлл бросилась к телефону. Сенатор нахмурился.

— Неужели необходимо звонить так срочно?

— А почему бы и нет? — огрызнулась супруга. — Мне не терпится рассказать Лючии, что мы видели невесту ее внука. Она имеет право об этом знать, между прочим.

— Ох уж эти женщины! — проворчал сенатор, неодобрительно качая головой. — Парень приехал отдохнуть с девушкой, и на тебе — она уже его невеста!

— Да ты просто слепец! Неужели ты не заметил, что Руфус безумно влюблен? — Она мечтательно вздохнула. — Ах, надо обязательно сообщить обо всем Лючии.

Сенатор передернул плечами: теперь ее уже не остановить. Любая попытка в этом направлении только усилит ее стремление поделиться последней новостью — или сплетней. К тому же девушка — сторонница Кеннеди, значит, ее вообще не стоит принимать во внимание. Умом она, конечно, не обижена. А вот интересно, вяло размышлял сенатор, из каких это она О'Конноров? Вероятно, из семьи того, кто занимается нефтью, решил он. После чего, подобно Руфусу, выбросил встречу с молодыми людьми из головы.

— Лючия, дорогая! — воскликнула миссис Пауэлл, когда их наконец соединили. — У нас была такая неожиданная встреча сегодня, что я просто не могла не позвонить.

На том конце провода Лючия покачала головой и улыбнулась своей спокойной, величавой улыбкой. Такова уж Вероника Пауэлл, сплетница из сплетниц, этого у нее не отнять.

— Я слушаю тебя. Кого вы там сегодня увидели?

— Будущую жену твоего внука! — С оживившимся лицом миссис Пауэлл быстро затараторила: — Конечно, они еще слишком молоды, и он, и она, но такую старую лису, как я, не обманешь, они без ума друг от друга. Как говорили когда-то, уже слышны свадебные колокола.

— Вероника, дорогая, не могу взять в толк, о чем ты говоришь.

— Не о чем, а о ком. О Руфусе, о ком же еще? И о его девушке, Джине О'Коннор. Потрясающая красотка, должна признаться, такое открытое, честное лицо. — Переведя дыхание, Вероника переключилась на излюбленную тему — о своей невестке. — Ах, если бы мой дурачок Гордон нашел себе такую же стопроцентную американскую девушку вместо этой невежественной иностранки…

Эту историю Лючия знала наизусть.

— Ты сказала — Джина О'Коннор? — прервала она подругу.

— Ты уже с ней встречалась? Дик считает, что она из семьи нефтяных О'Конноров. Умненькая девочка. Кстати, поступает в Редклифф.

Сохраняя самообладание, Лючия произнесла:

— Спасибо, милая, что сообщила мне вести о Руфусе. Но о свадьбе говорить рано, Руфусу еще нет двадцати одного года. К тому же ты всегда говорила, что он похож на своего деда. Так вот, я уверена, что Руфус не женится до тридцати.

— Ты же знаешь, я никогда с тобой не спорю, Лючия, но от общения с этими детьми я даже сама помолодела. Они так влюблены и так подходят друг другу, это какое-то чудо!

Когда разговор подошел к концу, Лючия откинула голову на спинку высокого кресла. Виски заломило. Джина О'Коннор… Кто же это такая? Как Лючия ни напрягала память, вспомнить не удавалось. Между тем голова болела все сильнее, словно кто-то невидимый сжимал ее.

Лючии Картрайт исполнилось шестьдесят четыре года, она долгие годы была супругой президента «Картрайт фармацевтикалс», но никакая сила не могла заставить ее принять болеутоляющие таблетки. Вместо этого она поднялась с кресла и направилась в оранжерею, чтобы срезать зеленый салат к обеду.

Как приятно, думала она, принести в дом свежие овощи или цветы, особенно на такие семейные праздники, как День благодарения, или Рождество, или чей-либо день рождения. Стоп! На последний День благодарения она принесла из теплицы свежую клюкву…

Секатор упал на пол.

Лючия вспомнила.

Джина О'Коннор! Та самая, которая вытащила из-за праздничного стола Руфуса. Она еще намеревалась навести справки об этой особе, об этом попросил Теодор, но все откладывала расспросы, а потом и вовсе забыла о девушке.

Ладно, еще не поздно. Не может быть и речи о том, чтобы Руфус женился в двадцать один год, даже на самой прекрасной девушке из самой респектабельной семьи.

Мальчик еще так молод!

К тому же в семье Картрайт разводы не приняты. Такого еще не случалось.

Час спустя у Лючии состоялась приватная беседа с шефом службы безопасности «Картрайт фармацевтикалс». И уже вечером в Адирондак отправился неприметно одетый человек, целью которого являлось фотографирование безмятежно отдыхающей на природе парочки.

Ровно через два дня инспектор принес Лючии кипу фотографий, некоторые из которых он потрудился увеличить. На одной из них Джина одной рукой держала удочку, а другой — ладонь Руфуса. Совершенно непонятно, каким образом агенту удалось заснять их, так как оба смеялись прямо в объектив. Лючию потрясло выражение лица внука — полное, безмятежное счастье. Захотелось порвать фотографию, но она не решилась. После долгих раздумий Лючия просто перевернула ее изображением вниз — только бы не видеть!

С этого момента Джиной всерьез заинтересовались.

Две недели подошли к концу. Быстро, слишком быстро… Руфус отправился в Монте-Карло, чтобы присоединиться там к своим родителям в «Отель де Пари» на десять дней, после чего он должен был ехать в Женеву на совещание дочерней фирмы «Картрайт фармацевтикалс». Все вместе это должно было продлиться полтора месяца.

Это было первое задание Руфусу, и выполнить его следовало достойно. Только как же это сделать, когда голова полна любовью?

И снова Руфус и Джина стали закидывать друг друга письмами. Марк и Фрэн быстро поняли, что у сына появилась какая-то серьезная пассия, иначе он не ждал бы с таким нескрываемым нетерпением очередного письмеца. Наконец Джина прислала ему гранки журнала, где ее фото красовалось на первой странице обложки; и только тогда Руфус решился рассказать о ней родителям — просто не мог удержаться, чтобы не похвастаться такой красавицей.

— Когда мне исполнится двадцать один, вы обязательно с ней встретитесь, — с гордостью произнес он.

— А зачем ждать, сынок? — поинтересовался отец.

Щеки Руфуса подозрительно зарделись.

— Ну, всему свое время, отец.

— Ничего, нас это вполне устраивает, — ласково заверила сына Фрэн. — Мы подождем.

— Очаровательная девушка, — сказала она мужу, когда Руфус вышел из комнаты. — Джина О'Коннор… Это из тех, что занимаются нефтяными буровыми?

— Представления не имею, — задумчиво протянул Марк. Потом взял оставленный Руфусом журнал и вгляделся в фотографию. Стройная фигурка, загадочная улыбка на чувственных губах надолго приковала его взгляд. — Кого-то она мне напоминает, — озадаченно проговорил он наконец. — Только вот кого, черт побери?

А в это время в Коннектикуте, в Картрайт-хаусе, Лючия уселась в кресло и принялась изучать только что полученный подробный отчет шефа службы безопасности. Дойдя до конца, она брезгливо сморщила прямой, как у истинной римлянки, нос и отложила бумаги в сторону, чтобы чуть позже снова их перечитать. То, что девица дочь портнихи и падчерица садовника, — еще куда ни шло, но вот то, что ее отец — какой-то безработный неудачник по имени Ал Риццоли, уже никуда не годилось!

Кандидатура будущей невесты Руфуса в семье даже не обсуждалась — и без того ясно, что мальчик может породниться только с респектабельной, уважаемой семьей. Любая девушка, у которой на репутации имелось хоть малейшее пятнышко, исключалась из списка автоматически. А список Лючия начала составлять уже очень давно.

«По всей видимости, Альберт Риццоли в свое время был связан с мафией, — эту часть доклада Лючия даже прочитала вслух. — Возможно, именно по этой причине его дочь отказалась повидать его на смертном одре».

Кроме того, что Джина отказала отцу в последней просьбе, сведения шефа службы безопасности касались ее успехов в Тэлботе, основных черт характера, но Лючию это мало интересовало.

Какой грех может быть тяжелее, чем отречение от родного отца, тем более — умирающего? Какими бы ни были обстоятельства, оправдания такому кощунственному поступку Лючия найти не могла. В ее понимании это было просто ужасно.

Так или иначе, этот рапорт надо пока что припрятать, запереть в ящике и никому о нем не говорить. Придет время, и она покажет его Теодору, а если понадобится, и Руфусу.

Да, Руфуса непременно следует с ним ознакомить… Заперев отчет в ящик секретера, Лючия переключилась на составление меню для праздника, который они с Теодором решили закатить по случаю совершеннолетия внука. Мальчику исполняется двадцать один год! Гостей ожидается человек сто пятьдесят, не меньше. Так подавать горячие блины с красной икрой или нет?..

Глава 35

Мириам с удовольствием наблюдала за оживленным лицом подруги, рассказывающей о том, как волнуется Джина перед предстоящим балом.

— Что же тут удивительного? Это же день рождения ее друга.

Женщины уютно расположились в библиотеке Мириам. Сесилия, недавно увлекшаяся вышиванием, склонилась над маленькой подушечкой для своей дорогой Мири. Они дружили уже семнадцатый год и не мыслили жизни одна без другой.

— Да нет, — задумчиво проговорила Сесилия, — мне кажется, она нервничает не потому, что ее пригласил Руфус. Скорее, ее немного страшит то, что она целых три дня будет гостить в его доме.

— Вздор! Его родственники придут от девочки в восторг, — заявила Мириам. — Джина всем нравится, ты же знаешь.

— Фотографию его бабушки я частенько вижу в светских хрониках различных газет. Вот и вчера тоже я внимательно ее изучала. По-моему, в ней есть что-то царственное…

— А мне она кажется довольно чопорной и напыщенной, — фыркнула Мириам, утаив, что тоже чуть ли не час вглядывалась во вчерашнюю фотографию.

Сесилия отложила рукоделие.

— Чуть не забыла показать тебе платье. Вот как я волнуюсь! А ведь специально принесла его с собой.

Извлеченное из квадратной коробки платье было скромным, выдержанным в строгом стиле. Белоснежное, с рукавами в три четверти, небольшим вырезом на спине и длинной, до пола, юбкой, оно будет выгодно подчеркивать стройную фигурку Джины.

— Боже, какая прелесть! — воскликнула Мириам, осторожно дотрагиваясь до нежнейшего шелка.

— Спасибо, дорогая, я рада, что тебе понравилось. — Сесилия любовно уложила наряд обратно в коробку. — Мы решили, что волосы нужно убрать наверх, как ты считаешь?

— Джина уже не маленькая девочка. — В голосе Мириам слышалась гордость, однако с неким налетом грусти, как всегда бывает, когда говорят о незаметно повзрослевших детях. — Теперь она юная женщина. — Опустив голову на плечо подруги, она тихо добавила: — И к тому же очень красивая.

— Знаешь, мне почему-то за нее страшно, — призналась Сесилия. — Сама не пойму почему.

— А что ты думаешь о Руфусе? — ни с того ни с сего спросила Мириам.

— По-моему, он очарователен. У него такие же прекрасные манеры, как и внешность. Мы встретились неделю назад, когда он заехал за Джиной. Он только-только вернулся из Швейцарии. — Чуть помолчав, Сесилия заговорила снова, голос дрожал от переполнявших ее чувств: — Представь, я лишь мельком на него посмотрела. Все время глядела на Джину. Девочка не отводила от него взгляда! И глаза так и сверкали, так и сверкали, у меня даже сердце защемило… Она вся прямо светилась от любви!

Мириам выслушала подругу в полном молчании. Подумать только! Немногословная Сесилия разразилась такой тирадой! Мириам потянулась за сигаретой, и ее неизменные браслеты тут же переливчато зазвенели. Затянувшись, она стала ждать продолжения рассказа Сесилии.

— Нет, ты не думай, я, конечно, и к нему приглядеться успела, хотела понять, что у него за душой, но… Дочка была так счастлива, из ее глаз лился такой свет, что у меня все в голове смешалось.

Воцарилось молчание: Обе женщины погрузились в свои мысли. Мириам думала о Сесилии, ибо прекрасно знала, что Джина всю жизнь являлась для подруги центром мироздания. У бездетной Мириам подобный фанатизм вызывал какой-то безотчетный ужас.

— Боже мой! — воскликнула наконец Сесилия. — Только бы этот Руфус оказался честным человеком! Ведь девочка буквально сходит по нему с ума.

— Джина — сильная натура.

— Это правда, — улыбнулась Сесилия, — но Руфус — ее слабое место.

Бал назначили на 30 мая, в субботу, но приглашенные начали съезжаться еще в пятницу. Среди них ближайшие друзья Руфуса — Говард Райт, с которым он жил в одной комнате в Гарварде, и Эдвард Брюс, с кем прошло его детство. Родственники тоже приехали: генерал Тимоти Берн с супругой, несколько дальних тетушек и дядюшек со своими отпрысками, да еще сенатор Марк Пауэлл с Вероникой. Короче, всех вместе накануне торжества собралось больше двадцати человек. Гости прекрасно разместились в просторном доме Картрайтов.

Лючия лично проверила готовность каждой гостевой комнаты. При трех, самых удобных, имелись даже небольшие гостиные; они предназначались для родителей Руфуса, генерала Берна и сенатора Пауэлла. В каждой комнате красовались огромные вазы, наполненные всевозможными фруктами, на столиках стояли свежесрезанные цветы.

Совершая обход, Лючия заглянула в ванные комнаты, чтобы удостовериться, что полотенца и банные халаты в должном порядке. Теперь осталось проверить, чтобы на журнальных столиках лежали свежие номера «Вог», «Нью-йоркер» и «Тайм».

Удовлетворенная, она спустилась вниз, тихонько напевая себе под нос. Лючия никогда не делала секрета из того, что Руфус был ее любимцем. С внуком ее связывали более крепкие узы, чем с собственными детьми, и балу в честь совершеннолетия обожаемого Руфуса она придавала огромное значение.

Кроме всего прочего, у нее были веские основания считать, что день рождения внука станет решающим в его жизни. Пока задуманное оставалось в секрете, но уж она постарается, чтобы все прошло без сучка без задоринки. И сделает это с той же тщательностью, с какой только что обходила гостевые комнаты.

Лючия никогда и ничего не пускала на самотек, иначе она не смогла бы быть женой такого человека, как Теодор Картрайт. Как это ни странно, Лючия с радостью приняла подчиненную роль: так было удобнее, так она чувствовала себя защищенной. Лидер в семье должен быть один, и таковым, естественно, являлся Теодор.

С той же дотошностью, с какой Лючия обходила гостевые комнаты, Джина собирала свои чемоданы — те самые, подаренные ей Констанс Кортни, когда она уезжала в Тэлбот.

Кроме сенатора Пауэлла с женой, ей еще не приходилось встречаться с кем-либо из окружения Руфуса. Мать не ошиблась — Джина ужасно нервничала. А как могло быть иначе? Четыре дня лицом к лицу с членами его семьи!

Руфус часто рассказывал ей о своих родных. Джина слушала, не упуская ни слова, и очень скоро поняла, что хоть он и любил своих родителей, но вот в деде и бабушке действительно души не чаял. Именно с деда, а не с отца старался брать пример.

Когда Руфус вернулся из Швейцарии, Джина не решилась покинуть материнский дом. Было решено, что он каждый вечер станет заезжать за девушкой и увозить в нью-йоркский отель, где он остановился. Целых шесть недель они провели в разлуке, и когда снова занялись любовью в его номере, это было поистине прекрасно. Сейчас, аккуратно складывая теннисные принадлежности, Джина вздрогнула: кожу до сих пор покалывало от его нежных прикосновений. Господи, как же он ей нужен! Присев на кровать, она в который раз задумалась над тем, что ждет ее в Картрайт-хаусе. Примут ли ее? Пару дней назад Джина хотела спросить об этом Руфуса, но вовремя сдержалась, поняв, что в подобных делах он предпочитал брать все на себя.

Покончив с чемоданами, она собрала туалетные принадлежности. Лавандовое мыло дала ей мать. Сесилии этот запах напоминал собственную свадьбу на борту «Хартона», когда сестра Биллингтон подарила ей такое мыло. Никогда раньше она не говорила дочери о том давнем периоде своей жизни, а тут вдруг разразилась воспоминаниями:

— Представляешь, вокруг война, а тут такой подарок! Я даже понятия не имела, что существует такая роскошь. Обертку я сохранила. По-моему, она до сих пор лежит где-то среди старых вещей.

— Ты была очень бедной, мама?

— Как церковная мышь. — Сесилия вздохнула. — Но моя мачеха была куда хуже окружавшей меня нищеты и военной разрухи, это уж точно.

— Да, знаю, ее звали Маручча, — пробормотала Джина. — О, мамочка, какое счастье, что у меня есть ты! — воскликнула она в страстном порыве.

— Какой же я была наивной дурочкой! Да нет, просто идиоткой! Решила, что Ал Риццоли — само совершенство. И почему? Только потому, что он говорил по-английски!

Тут лицо Джины омрачилось. Одно упоминание имени отца наполнило ее глухой яростью.

— Я все для тебя сделаю, мама. Когда-нибудь у тебя будет собственная прислуга и мраморная ванна с золотыми ручками. Ты этого заслуживаешь. Ты у меня самая лучшая!

Вспомнив этот разговор, Джина тряхнула головой. Уж у Картрайтов-то наверняка золотые ручки в ванных комнатах…

Она приняла душ и вымыла свои длинные густые волосы. Сердце радостно подпрыгивало в груди. Не пройдет и двух часов, как Руфус усадит ее в свой новый «мустанг» — подарок матери на день рождения — и помчит в Картрайт-хаус!

Глава 36

Едва машина плавно въехала на подъездную дорожку, Джина затихла. Уроки архитектуры не пропали даром: она сразу распознала, что летняя резиденция построена в стиле эпохи короля Георга. Тенистая липовая аллея вела к главному входу, по ней прошуршал шинами сверкающий «мустанг».

Через минуту Джина рука об руку с Руфусом стояла во внушительном холле высотой в три этажа. Искоса бросив взгляд наверх, она увидела вместо потолка стеклянный купол.

Голос дворецкого Алека она помнила с тех пор, как впервые услышала его в телефонной трубке. Теперь Джина поняла, почему ему потребовалось так много времени, чтобы подозвать Руфуса к телефону: дворецкий вышел встретить их так степенно, словно был урожденным лордом.

— Добрый день, Алек, это мисс О'Коннор. — Руфус повернулся к Джине. — Алек в нашей семье так давно, что почти стал ее членом.

— Как поживаете, мисс О'Коннор? — вежливо справился дворецкий. — Кажется, однажды я имел удовольствие говорить с вами по телефону.

Потом он сопроводил молодых людей в библиотеку, где их уже поджидали Лючия и Теодор. По окончании представлений Теодор сообщил, что родители Руфуса присоединятся к ним несколько позже.

— Мы решили устроить традиционное английское чаепитие, — улыбнулся он. — Пшеничные лепешки, сандвичи с огурцом и все такое прочее. Теодор окинул Джину внимательным взглядом и добавил: — Одобряю твой вкус, мой мальчик. Мисс О'Коннор, безусловно, очень красива.

— Я знал, что она тебе понравится, дед. У нас с тобой одинаковый вкус.

— Мистер Картрайт, пожалуйста, называйте меня Джина, прошу вас.

— Хорошо, раз вы сами попросили. — Теодор снова улыбнулся. — Я предполагаю, что Джина — сокращенно от Джорджины. Это так?

Разговор перешел на Джима Дэйвиса, дирижера оркестра, который будет играть на балу. Недавно Джим проявил себя героем. Дело было так: Харрисоны закатили шикарную вечеринку. Танцплощадкой должен был служить бассейн, поверх которого был устроен настил. Внезапно настил резко осел, и несколько человек попадало в воду. Не раздумывая ни секунды, Джим Дэйвис вырубил электричество, оставив всех в полной темноте, но предотвратив тем самым неминуемую беду.

С трех сторон стен почти не было видно из-за высоких стеллажей со старинными книгами, тускло посверкивавшими золочеными переплетами. Зато на четвертой, обшитой деревянными панелями, висел прекрасный женский портрет.

— Это же Джон Сингер Сарджент! — радостно воскликнула Джина, импульсивно вскочив с места. — Какая прелесть! Действительно, он великий мастер накладывать почти невидимые мазки. Виртуоз!

Тут же рядом оказался Руфус.

— Это Агнес Вилльямс Картрайт, моя прабабушка.

— Сарджент написал портрет моей матери в 1909 году, — с гордостью произнес Теодор. — Одна из его последних работ, знаете ли.

Разглядывая портрет, молодые люди повернулись спиной к старшим Картрайтам. Теодор и Лючия, воспользовавшись этим обстоятельством, обменялись понимающими взглядами. «Умненькая девочка, очень умненькая. Однако будем по-прежнему держаться разработанной стратегии, а там посмотрим».

В соответствии с этой самой стратегией во время ужина, накрытого на двадцать персон, с Джиной обращались как с почетным гостем. Невестка Теодора всегда садилась от него по правую руку, но сейчас это место было предоставлено Джине. Рядом сидел профессор Прескотт, с которым Джина быстро разговорилась. Нашлись общие темы — например, о том, что в Белом доме появился наконец президент-интеллектуал, у которого хватило ума пригласить на аудиенцию Роберта Фроста, прочитавшего стихотворение, посвященное церемонии инаугурации.

Задавшись целью испытать, как Джина станет выкручиваться из неловкого положения, Теодор заявил:

— Кеннеди строит из себя ревностного католика, однако ни для кого не секрет, что он частенько флиртует с женщинами.

— Президент очень обаятелен, даже красив. Люди просто завидуют его внешности, умению вести себя, отсюда и сплетни вокруг его имени, — серьезным тоном отозвалась Джина. Скромно опустив глаза, она добавила: — Руфус очень похож на него. Поэтому он и стал моим героем.

«Да, тут девица ошиблась, — подумала Лючия. — Во-первых, Теодор терпеть не мог нового президента, а во-вторых, ей не следовало так открыто говорить о своих чувствах. Да что с нее взять — с дочери портнихи?» Поручение мужа Лючия выполнила с блеском, все разузнала об этой особе. Теперь ясно как Божий день: Джина О'Коннор — никто, пустое место. И таковой останется навсегда.

Намного позже, включив на полную мощь струю воды, чтобы их не услышали, Руфус и Джина занялись любовью прямо на полу ванной комнаты.

Перед тем, как уйти к себе, Руфус сказал:

— Дед считает тебя очень умной.

— Скажи, неужели его мнение волнует тебя больше, чем отцовское? — спросила Джина.

— Мне казалось, тебе известно, что дед — глава нашей семьи, — прохладно ответил Руфус. — Мы с ним очень близки.

— А, понимаю, — таким же прохладным тоном произнесла Джина. — Его величество король Теодор. Предупредил бы заранее.

Назревала ссора, и Руфус решил пойти на примирение.

— Дедушка — глава рода и нашей фирмы. Никакой он не король. Он — Большой вождь Острый Глаз.

Оба расхохотались, а потом снова любили друг друга. Инцидент был исчерпан.

Но через несколько дней Джина о нем еще вспомнит. И пожалеет, что сдалась с такой легкостью. Обрати она большее внимание на этот, казалось бы, незначительный эпизод, ей уже тогда стало бы понятно, что Руфус не тот человек, каким она его себе представляла.

Но стоило ему только обнять ее, прижать к себе, как все сразу же вылетало из головы, и Джина отдалась ему с радостью, как всегда.

* * *

В тот день, когда должен был состояться долгожданный бал, молодым людям велели поиграть в теннис, искупаться в бассейне, отправиться на конную прогулку — в общем, заняться чем-нибудь, только не болтаться под ногами. Приехали поставщики провизии, прибыл огромный шатер с импровизированной кухней — закипела предпраздничная суета.

Ужин должен был начаться с артишоков, начиненных различными дарами моря. Потом — креветки, устрицы, сочные кусочки очищенных омаров, обложенные трюфелями. Все это Лючия продумала заранее. Потом подадут перепелов с гусиной печенкой и грибами в розовом соусе, а на десерт — нежнейшее суфле.

Итак Джина, Руфус и остальная молодежь отправились купаться в бассейн, своими размерами напоминающий олимпийский. Джина пришла в восторг, увидев вышку для прыжков в воду: вот где она могла показать свое спортивное мастерство. Ах, какими влюбленными глазами следил Руфус за выверенными движениями ее совершенного тела! После каждого прыжка она подбегала к нему и так страстно прижималась, что у присутствующих возникало непроизвольное сексуальное желание.

Сверху, из своей спальни, Теодор наблюдал за происходящим в бинокль, не в силах оторвать глаз от окуляров. По его телу тоже невольно пробегала дрожь: он и представить не мог, насколько сексуален его внук.

Когда стемнело, все деревья в поместье Картрайтов вспыхнули гирляндами разноцветных огней. Джину попросили спуститься к восьми часам в бальный зал, где она вместе со всем семейством будет встречать приглашенных.

Инициатором подобного решения был Теодор.

— Пусть Руфус думает, что мы приняли ее в свой круг, — пояснил он жене.

Полностью одетая и готовая к выходу, Джина стояла у окна, наблюдая за лебедями, грациозно плавающими в одном из дальних прудов.

Потом она подошла к высокому зеркалу и вгляделась в свое отражение. Великолепные волосы убраны в искусную прическу, и хотя она давно умела пользоваться декоративной косметикой, сегодня Джина решила только чуть-чуть подкрасить ресницы и тронуть губы розовой помадой. Никаких румян — ее пышущие здоровьем щеки в них не нуждались.

Белоснежное платье оттеняло великолепный загар. Импульсивным движением Джина сняла жемчужное ожерелье — то самое, что подарила мама, когда они впервые ехали в Тэлбот, — и, уложив его в обшитую бархатом коробочку, сунула в косметичку рядом с противозачаточными таблетками. Какое-то шестое чувство подсказывало, что без украшений она будет еще прекрасней.

Торопиться не хотелось, поэтому она решила спуститься вниз на десять минут позже, чем было велено.

Ей удалось выбрать верный стиль: сами того не желая, Лючия и Теодор следили за ней восторженными глазами. Ее элегантность, грация, сияющая красота приковывали всеобщее внимание.

Когда она заняла свое место подле Руфуса, Лючия содрогнулась от ужаса — ей показалось, что Джина вот-вот поцелует его в губы прямо на виду у всех. Но нет, обошлось, Джина даже за руку его не взяла. Слава Богу!..

— М-да, довольно необычная девица, — прошептала Лючия Теодору.

— Вздор, — отрубил тот, — обычней не бывает. — А сам снова вспомнил сцену в бассейне и эффект, произведенный на него этой парочкой. Подспудно именно ее Теодор винил за то, что, взяв бинокль — о позор! — он стал за ними подглядывать. — Бесстыдная девка, вот она кто!

Как обычно, первыми прибыли сенатор Уэйн Фэйрфилд с супругой, и, как обычно, Корделия с места в карьер принялась сетовать на неуместную пунктуальность мужа. Картрайты переглянулись: все идет как всегда, бал можно начинать.

Когда гости вышли из-за стола, заиграла музыка, и все перешли в танцевальный зал. Фрэн и Марк, наблюдавшие за сыном и его девушкой, пришли к выводу, что они очень подходят друг другу — оба красивые, стройные, элегантные. Родители Руфуса практически ничего не знали об избраннице сына, но с первого взгляда одобрили ее.

К Фрэн и Марку твердым шагом подошел генерал Тимоти Берн. На его лице светилась добрая улыбка.

— Очаровательная молодая особа эта Джина О'Коннор! — Улыбка стала еще шире. — Она успела прочитать мою книгу, вот даже как. — Книга, названная им «Энца», вышла меньше двух лет назад.

— Мальчик еще так молод, — грустно вздохнула Фрэн. — Всего-то двадцать один год. Но я уверена, что такой девушки, как эта, ему больше никогда не встретить.

— Конечно, оба они слишком молоды, — согласился генерал. — Со свадьбой не стоит торопиться. — Склонив голову, он спросил: — Фрэн, могу ли я пригласить вас на танец?

Марк решил пригласить свою мать. Отношения между ними всегда были несколько напряженными, возможно, потому, что к нему не благоволил отец, а для Лючии на первом месте был муж, а уж потом сын. Слово мужа было для нее законом.

Приглашение сына Лючия отвергла, сославшись на то, что ей надо переговорить кое с кем из охранников, присутствующих на балу. Если поведать Марку о происхождении Джины, размышляла она, он, естественно, не поймет, с чего весь сыр-бор. Такие уж у него взгляды.

Переходя от одной группы гостей к другой, Марк предлагал охлажденное шампанское и развлекал всех веселыми рассказами, заражая своим смехом.

Чуть позже к нему подошла Фрэн и едва заметно кивнула, что, мол, хочет сказать ему пару слов. Марк улыбнулся и повел жену в круг танцующих.

— Ты не знаешь, что могло так расстроить твою мать? — озабоченно спросила Фрэн.

— С чего ты взяла, будто она чем-то расстроена?

— Лючия сообщила мне, что, как только внесут праздничный торт, она собирается покинуть гостей.

— Ну, наверное, просто утомилась, все-таки ей уже немало лет.

— Нет, она сказала, что у нее еще есть серьезное дело. — Фрэн держала в руке зажженную сигарету, хотя курила очень редко. Теперь она нервно затягивалась. — Да и вообще на нее не похоже покидать ею же задуманные вечеринки, ты не находишь?

Их пару разбил Руфус. Марку было приятно наблюдать за женой и сыном, кружащимися в вальсе, но необычное поведение матери все-таки запало в душу.

Верная своему слову, Лючия ушла из зала. Вскоре после этого к Марку подошел отец и сообщил, что тоже поднимается наверх.

— Не беспокойся, с нами все в порядке, и я, и мама чувствуем себя отлично. Но у нас возникли кое-какие проблемы, которые следует обсудить.

— Могу я чем-нибудь помочь?

— Думаю, нет. Кроме того, нельзя, чтобы вся семья бросила гостей! Это неприлично.

Повернувшись на каблуках, Теодор быстро вышел из зала. Лючию и инспектора Джима Нилсона он нашел в уютной гостиной жены.

Оба молча смотрели на раскрытую косметичку, лежавшую на мраморном кофейном столике. Возле косметички Теодор заметил брошь Лючии, выполненную в виде бабочки с распластанными крыльями. Золотая, с эмалевыми прожилками, усыпанная бриллиантами, бабочка была как живая. Руфусу впервые позволили взять ее в руки, когда ему исполнилось десять лет.

Глава 37

— Я никак не могла ее найти, поэтому попросила инспектора Нилсона и его помощника Дэйва Хэннинга осмотреть дом, — ледяным тоном проговорила Лючия.

— Где же она была найдена?

— В комнате Джины О'Коннор.

Воцарившуюся тишину нарушил громкий шепот Лючии:

— Брошь лежала рядом с противозачаточными таблетками!

— Так, что же теперь делать? — задал Теодор риторический вопрос.

— Решать тебе.

— Ты никому ничего не скажешь, — деловым тоном произнес глава семьи. — Только так можно избежать нежелательной огласки. — Он повернулся к Нилсону: — Надеюсь, инспектор, вам не надо объяснять, что происшедшее следует держать в тайне? Это входит в ваш контракт.

— Конечно, сэр.

— Отлично. В таком случае прошу вас вернуться к вашим обязанностям.

Когда тот, щелкнув каблуками, вышел, Лючию словно прорвало:

— Гости разъедутся только к четырем часам утра. Марк и Фрэн к тому времени наверняка уйдут, они редко задерживаются после полуночи. Пошли Алека за Руфусом в четыре часа или чуть раньше, если останется всего несколько человек.

— Понимаю. Ты хочешь рассказать об этом самому Руфусу. А Марк и Фрэн узнают о краже после него.

— Именно. И пусть сам Руфус решает, как ему поступить со своей подружкой.

Лицо Теодора омрачилось.

— Мальчику придется нелегко, — заметил он.

— По-моему, он ничего о ней толком не знает. Наверняка она не стала посвящать его в тонкости своего происхождения и сомнительных связей своего отца с мафиозными структурами.

— Так ты намерена показать ему секретный отчет?

Лючия выпрямилась в кресле.

— Думаю, это будет лишним. Но если потребуется, обязательно покажу.

Как и предсказывала Лючия, Фрэн и Марк уехали сразу после полуночи. Оба пребывали в радостном настроении — всегда приятно видеть собственного ребенка счастливым, а Руфус так и светился от переполнявшего его счастья.

К трем часам утра гости начали разъезжаться. Алек, получивший соответствующие инструкции, подождал, пока осталось восемь человек, и подошел к молодому хозяину.

— Прошу прощения, сэр, вас хотят видеть дедушка и бабушка.

— Что, прямо сейчас? — Брови Руфуса в изумлении полезли вверх.

— Они ждут вас в гостиной миссис Картрайт. И еще они просили передать, что, если бы не дело чрезвычайной важности, они бы вас не побеспокоили.

— Эй, ребята, как ни жаль, но вечеринка, по-моему, закончена. — Обвив рукой талию Джины, он добавил: — Я скоро приду. Обязательно дождись меня, дорогая.

Руфусу и в страшном сне не могло присниться, какая сцена разыграется наверху. Едва он появился в гостиной, Теодор поднялся с места и запер дверь.

— Не хочу, чтобы нам мешали, — мрачно прокомментировал он свой поступок.

— Что случилось? — Руфус в изумлении уставился на деда.

Ответ последовал незамедлительно.

— Узнаешь эту брошь? — Теодор указал на кофейный столик.

— Конечно, — улыбнулся Руфус. — Это же бабочка, с которой я так любил играть в детстве.

— Твоя бабушка хотела надеть ее сегодня, но с утра не могла ее нигде отыскать.

— Я не понимаю… — начал было Руфус, но дед прервал его:

— Не хотелось бы смущать тебя, сынок, но задам еще один вопрос. Узнаешь ли ты эту сумочку для косметики?

— Да, — медленно ответил он. — Эта сумочка принадлежит Джине.

— Нам это известно, — пробурчал Теодор.

— Не понимаю, в чем дело?

— Когда твоя бабушка сказала мне, что не может найти брошь, я поступил так, как обязан был поступить: приказал Джиму Нилсону обыскать дом.

Руфус вздрогнул.

— Мне неприятно говорить об этом, но брошь обнаружили в комнате Джины, в той самой сумочке, которую ты видишь перед собой.

— Это невозможно! — взорвался Руфус. — Джина все время была со мной. К тому же она не воровка!

— Нет, Руфус, — невозмутимо сказал Теодор, — вы не все время были вместе. Мы с тобой довольно долго беседовали по поводу пакета акций «Картрайт фармацевтикалс», помнишь?

Еще бы ему забыть! Это был совершенно неожиданный подарок ко дню его рождения.

— А она как раз отправилась принять душ и вымыть волосы! — воскликнул Руфус, вскакивая со своего стула.

— Она, без сомнения, очень милая девушка, — медленно произнес Теодор, — но… не совсем честная, к сожалению.

— Брошь подбросили! Это чьи-то гнусные происки. Я знаю Джину, она не способна на кражу!

— Вот ты говоришь, что знаешь ее. Кхм, а тебе известно, что ее отец был чуть ли не бродягой, да еще с криминальным прошлым?

Вцепившись пальцами в волосы, Руфус промычал что-то нечленораздельное.

— На смертном одре отец умолял ее прийти, чтобы он мог с ней попрощаться, но она не пошла. Предала собственного отца, давшего ей жизнь, кровь которого течет в ее жилах.

Руфус бессильно рухнул на стул.

— Откуда вы все знаете? — слабым голосом спросил он.

— Отчим ее был садовник. Тебе об этом известно?

— Нет.

— А мать — портниха. Хоть это-то ты знаешь?

— Да. — Убитый горем Руфус поднял на деда взгляд. — Но кто вам все это рассказал?

В разговор вступила молчавшая все это время Лючия:

— Я получила анонимное письмо, и твой дедушка был вынужден нанять частного детектива, чтобы проверить факты.

— Так или иначе, — вставил Теодор, — мы не собираемся предъявлять ей обвинение, в полицию тоже заявлять не будем.

Совершенно раздавленный, Руфус обмяк на своем стуле.

— Я хочу, чтобы ты сам разобрался в создавшейся ситуации, сынок, — мягко добавил Теодор. — Если решишь отослать ее домой, скажи, и я велю Картеру быть наготове.

— Спасибо, — механически отозвался Руфус.

Сняв белоснежное платье, Джина аккуратно повесила его на спинку стула. Посмотрела на часики — начало пятого. Странно, спать совсем не хочется, видимо, перевозбудилась.

Чудесный был вечер! Вот только бы ему понравился подарок — небольшая литография двух играющих теннисистов.

Сколько времени она провела, раздумывая, что бы подарить любимому на день рождения, и, как всегда, помогла Мириам. Как она и предполагала, Руфус получил огромное число запонок от Тиффани, ручек с золотыми перьями, несколько одинаковых брелоков для ключей от Картье, поэтому выбор Мириам казался девушке особенно удачным. Сегодня она найдет подходящий момент и подарит Руфусу изящную литографию.

Единственной ночью, которая могла сравниться с сегодняшней, была первая ночь их любви. А ведь именно тогда Кейт решилась прервать беременность…

Джина вытащила из волос шпильки и отправилась в ванную комнату причесаться. Увидев в высоком зеркале свое отражение, она откровенно залюбовалась им: на нее смотрела высокая загорелая девушка в кружевном лифчике и трусиках, по плечам которой струился водопад прекрасных сверкающих волос.

Что-то Руфус задерживается. Идти к нему в спальню, естественно, невозможно — совсем рядом располагаются комнаты бабушки и деда.

Решив воспользоваться кремом, Джина потянулась за своей косметичкой, но, не найдя ее на столе, где видела в последний раз, не удивилась. Кровать была свежезастелена, а в ванной висели чистые полотенца — значит, в комнате прибиралась горничная и положила косметичку в другое место. Завтра надо спросить куда.

В ожидании Руфуса Джина забралась под хрустящие простыни и незаметно для себя заснула.

На следующее утро в восемь часов в дверь постучала Кармелита. Раздвинув шторы, горничная сообщила:

— С вами хочет поговорить господин Руфус. Он ждет в библиотеке.

С этими словами Кармелита поставила поднос с завтраком Джине на колени и направилась к двери.

— Большое спасибо. Кстати, Кармелита, вчера я не могла найти свою косметичку. Она не попадалась вам на глаза?

— Извините, мисс, — натянуто ответила та, — я ее не видела.

Глава 38

Раздосадованная тем, что проспала, Джина откусила от тоста и залпом осушила стакан апельсинового сока, так и не притронувшись к остальной еде.

Теперь надо побыстрее принять душ. Но где же купальная шапочка? Ах да, все в той же косметичке. Ну да не беда, еще раньше она заметила в ванной несколько шапочек. Спрятав волосы, Джина вступила под упругую струю воды и через двенадцать минут после ухода Кармелиты, облачившись в теннисную форму, спустилась вниз.

Едва она появилась в библиотеке, Алек вышел из комнаты и плотно затворил за собой дверь. Полученные инструкции гласили: стоять с той стороны, никого не впускать и ожидать, когда его позовут.

Руфус и Теодор поднялись ей навстречу.

— Извините, я немного проспала, — улыбнулась им Джина, отметив при этом, что Руфус, как ни странно, надел не форму для тенниса, о чем они договорились накануне, а костюм и галстук. Странно…

— Не соблаговолите ли присесть? — холодно, без тени ответной улыбки осведомился Теодор.

Под влиянием царившей в библиотеке атмосферы Джина тоже напряглась.

— Благодарю вас, сэр.

Что случилось? — забилась в голове беспокойная мысль.

— Надеюсь, вам удобно, — усмехнулся Теодор. Ничто не беспокоит?

— Спасибо, все в порядке.

Взгляд хозяина дома остановился на кофейном столике. Джина тоже посмотрела в ту сторону. Выкинув вперед руку, Теодор указал перстом на косметичку.

— Вам знаком этот предмет? — с явным сарказмом в голосе спросил он.

— Вот она где! — воскликнула Джина. — А я ее обыскалась. Но как она сюда попала?

— Спокойнее, мисс О'Коннор, я всего лишь спросил, узнаете ли вы эту вещь, — недобро сверкнув глазами, произнес Теодор.

Джина в изумлении повернулась к Руфусу:

— Что происходит? Это допрос?

Не успела она договорить, как была прервана Теодором, не желавшим, чтобы под влиянием ее требовательного взгляда Руфус начал оправдываться.

— Потрудитесь ответить, мисс О'Коннор, знакома ли вам эта косметичка! — Он снова ткнул пальцем в злосчастную сумочку. — А заодно и вот эта брошь.

Джина вгляделась и невинным тоном произнесла:

— О да, конечно, я видела точь-в-точь такие в музее Метрополитен.

Теодор чуть не подпрыгнул на месте. Это уже слишком — девчонка еще смеет дерзить!

— Ваш тон неуместен! — рявкнул он.

— Руфус! Я ничего не понимаю. В чем меня обвиняют?

— Миссис Картрайт приготовила брошь, чтобы надеть ее к празднику, и, как всегда, положила в бархатный футляр, а его, в свою очередь, оставила на столе. — Взяв ручку, Теодор принялся вертеть ее в длинных пальцах.

— Вы хотите сказать…

— Позвольте мне закончить и в дальнейшем прошу не прерывать, — властно заявил Теодор. — Так вот, вечером миссис Картрайт оделась и стала искать брошь, однако та исчезла.

Джину охватила дрожь, рот мгновенно пересох, ладони вспотели, ноги сделались ватными. Она хотела что-то сказать, но в горле застрял противный комок. Сидеть больше не было сил. Она вскочила и, чтобы не рухнуть в обморок, к которому была очень близка, ухватилась за спинку стула.

— Итак, — тем же тоном продолжил Теодор, — нам ничего не оставалось, как вызвать нашу службу безопасности и попросить обыскать дом. Брошку обнаружили в кармашке вашего несессера рядом… — он чуть помедлил, а потом дрожащим от омерзения голосом сказал: — рядом с противозачаточными таблетками.

Тут уж задрожал голос Джины.

— Руфус! — взмолилась она. — Неужели ты в это поверил? Я воровка?!

— Руфусу было очень нелегко. А от того, что вы скрыли от него факт, что вашим отцом являлся Альберт Риццоли, легче, естественно, не стало!

Джина как подкошенная рухнула на стул и закрыла лицо руками. Исчезло все — гордость, чувство собственного достоинства, — осталась только боль. Из горла вырвались хриплые рыдания.

Она не знала, сколько времени проплакала, как вдруг услыхала хохот Теодора.

— Дай-ка ей воды, мой мальчик, а не то мы тут оглохнем!

Рыдания оборвались, наступила долгая пауза.

Наконец Джина заговорила:

— Руфус, ты так ничего и не сказал. Ни единого слова. Ответь же — прямо сейчас, глядя мне в глаза, — что поверил всему тому, что тут обо мне говорилось. — Ее голос дрогнул. — Ну же, скажи, что считаешь меня лгуньей и воровкой.

Руфус по-прежнему молчал. Однако Джина настаивала, и тогда он заявил:

— Картер отвезет тебя домой. — Лицо его исказилось от боли. — Чемоданы уже уложены в багажник.

Джина поднялась и направилась к двери. На пороге она резко остановилась и сделала шаг в сторону Теодора.

— Советую подать на меня в суд, мистер Картрайт, я с радостью предстану перед присяжными. — Быстрыми шагами она подошла вплотную к Руфусу и безжизненным тоном проговорила: — А тебя, Руфус, мне жаль. Хотя бы потому, что твоя бабушка пала так низко, что подкинула в мою сумочку брошь. — Взяв его за отворот пиджака она добавила: — А еще мне тебя жаль потому, что ты оказался слишком слаб и безволен и не решился поговорить со мной сам. Как все трусы, ты предпочел выполнить грязную работу чужими руками!

На полпути к дому Джина повернулась к Картеру и попросила отвезти ее к Мириам. В воскресное утро она надеялась застать ее дома. А может, остановить Картера и доехать до Нью-Йорка автобусом? Нет, лимузин домчится куда быстрее.

Мириам проводила Джину в кухню, усадила ей на колени котенка и дала хорошенько выговориться. Сперва Джину всю так и трясло, но, гладя пушистый комочек, она постепенно стала успокаиваться.

Подбадриваемая Мири, Джина ничего не упустила. Начала с той самой ночи, когда Кэти сделала аборт, а они с Руфусом впервые познали друг друга, потом рассказала, как их любовь разгоралась все сильнее, о том, как втайне от всех они провели чудесное время в Адирондаке и как Руфус расстроился, наткнувшись там на семейство Пауэлл. Не забыла поведать и о том, с каким теплом Картрайты пригласили ее вместе с ними приветствовать гостей на чествовании Руфуса.

Предыстория оказалась длинной. И только тогда, когда Мириам была введена в курс их любовных отношений, Джина перешла к рассказу о мучительной, инквизиторской пытке, которой ее подвергли несколько часов назад.

— Я думала, он такой сильный, — всхлипывала она, — а он оказался самым настоящим слабаком. Даже не поговорил со мной, не выслушал… Как мне будет его недоставать, — повторяла она жалобным голоском. — Хочу его ненавидеть и не могу. Не могу!

Мириам-то знала — ненависть охватит девочку скорее, чем та думает. И еще она понимала, что сексуальная тяга к Руфусу станет затухать постепенно. Будучи фармацевтом, Мириам не сомневалась: Джина будет страдать куда сильнее, чем завзятый наркоман при отвыкании от сильнейших наркотиков.

— Мы можем привлечь их к суду за клевету, — произнесла наконец Мириам.

— За клевету?

— Конечно. Как-никак Картрайты нанесли серьезный удар по твоей репутации.

— При этой сцене не было свидетелей. — Джина свела брови на переносице. — Только Руфус. А он поверил всему, в чем обвинял меня его дед.

Мириам покачала головой.

— Я уважала этого парня.

— Им было легко втоптать меня в грязь, — горько усмехнулась Джина. — Кто я такая? Да никто!

— Что за вздор ты несешь? — возмутилась Мири. — Что значит «никто»? Это ты-то «никто»? Чушь собачья!

Однако она видела, что Джина ее не слушает, что в мыслях она снова с предавшим ее возлюбленным. Мириам так хотелось обнять девочку, прижать к себе, успокоить, но сейчас у погрузившейся в себя, в свое горе Джины был слишком неприступный вид. Котенок зашевелился во сне, но девушка больше его не гладила. Мириам забрала котенка с ее колен и прижала к себе так же ласково, как жаждала прижать эту страдающую девушку.

Наконец она поднялась и приготовила кофе. Вернувшись к столу, Мириам увидела, что Джина гордо выпрямилась на своем стуле, опухшие от слез глаза яростно сверкали. Не сводя с девушки глаз, Мириам молча поставила перед ней дымящуюся чашку.

— Спасибо, Мири, — с чувством произнесла Джина.

Снова воцарилось молчание.

Когда же Джина заговорила вновь, Мириам поняла, что девушка полностью овладела собой.

— Его дед сказал, что брошь нашли вместе с противозачаточными таблетками.

— Сволочь! Какая же сволочь!

— Я почувствовала себя какой-то шлюхой. Он все опошлил, сделал наши отношения грязными. А они не были такими, Мири, честное слово, не были. Они были прекрасными!

Последовал новый взрыв безудержных рыданий. Когда Джина наконец успокоилась, то потребовала у Мириам сигарету. Раньше она никогда не курила, но Мириам не посмела отказать.

— У меня еще все впереди, — твердо заявила девушка. — И отныне я буду делать все, чтобы доказать этим Картрайтам, что я не «никто» и кое-что собой представляю в жизни!

— Вот это правильно, дорогая! — пылко воскликнула Мириам.

— Засунули меня в свой роскошный лимузин, словно я не человек, а мешок со старьем, который они намерены отправить в приют для бедняков, — с горечью продолжала Джина. — А к этой минуте и вовсе забыли о моем существовании. Все, даже Руфус! — Подняв с пола котенка, она прижала его к щеке. — Но меня, Джину О'Коннор, так просто не забывают. Не знаю, как, Мири, но я заставлю их ответить за то, что они со мной сделали. Я расквитаюсь с Картрайтами!

«Господи, как же она молода, — подумала Мириам, — пройдет время, и все забудется, время — отличный доктор…» Вслух же она сказала:

— Ну конечно, расквитаешься, милая.

Джина бросила на нее укоризненный взгляд.

— Ты не веришь мне, не принимаешь меня всерьез, а я клянусь — они будут вспоминать обо мне постоянно, каждый день.

По крайней мере, подумала Мириам, девочка пришла в себя, а это уже хорошо.

— Тип из этой их службы безопасности действительно нашел брошь, — монотонно продолжала Джина, с силой сжимая и разжимая пальцы, — и я знаю, кто ее подкинул в мою косметичку — Лючия Картрайт!

Наконец-то до нее дошло! Мириам поняла это с самого начала. Ну ничего, скоро девочка оправится…

Мириам ошибалась. На всю жизнь Джина запомнила позор, пережитый этим воскресным утром.

Глава 39

Первый учебный семестр в Редклиффе начался незадолго до восемнадцатилетия Джины. Как и ее мать когда-то, выглядела она гораздо старше своих лет, однако причиной тому были не физические страдания, не страх за собственную жизнь, а пережитое разочарование. Юная доверчивость и непосредственность исчезли, уступив место зрелой красоте.

Однокурсники — все как один — признали ее потрясающей красавицей, но, хотя она вела себя ласково и приветливо, не могли избавиться от ощущения, что девушка эта была изваяна из мрамора и льда, что ее заморозили и теперь ей не оттаять никогда.

Джина никому не отказывала в помощи, дружеском совете, а иногда и в наставлении, но ни с кем не делилась своими мыслями, не впускала посторонних в свой внутренний мир.

Для парней она была лакомым кусочком, она привлекала, но в то же время и отталкивала их своей холодностью. Ко второму семестру за ней упрочилось прозвище Снежная королева, которое она носила с гордостью.

Больше всего однокурсников волновало, была ли она еще девственницей. На эту тему заключались пари, но никто не мог похвастаться, будто хоть что-то знает, как складывалась ее личная жизнь. Да, это не секрет, когда-то она встречалась с Руфусом Картрайтом, пребывающим ныне в Женеве, но продолжалось это недолго и ничем «таким» не завершилось, в этом были твердо уверены абсолютно все.

Конечно, Джина не вела жизнь затворницы. Из многочисленной толпы поклонников она выбрала троих: Леонарда Уилкса, Франклина Фиппса и Кристофера Мэддена; благожелательно принимала их ухаживания, уделяя им время поровну, позволяя каждому верить, что, когда она будет готова к более серьезным отношениям, он и только он станет счастливым избранником.

О том, чем закончилась дружба дочери с Руфусом Картрайтом, Сесилия ничего не знала. «Нечего волновать маму», — распорядилась Мириам в тот день, провожая Джину до двери, чему та несказанно обрадовалась.

Придет день, и она расскажет матери, как жестоко с ней обошлись, но к тому времени боль перестанет терзать сердце, поскольку Джина сумеет расправиться с ненавистными Картрайтами.

Побудительной причиной мести часто являются повышенные амбиции, а уж их-то Джине не занимать. Просто раньше не было повода для их проявления. А вот теперь… теперь никто ее не остановит.

Как и предполагалось, в семье все, включая Руфуса, были уверены, что сразу после летнего отдыха он приступит к работе в «Картрайт фармацевтикалс». Сперва наберется опыта администрирования в главном управлении компании, расположенном в Нью-Йорке, а после переберется в дочернюю фирму в Швейцарии.

— В Женеве ты расправишь крылышки, сынок, — говорил дед. — Ответственность на твои плечи ляжет немалая: будешь там главным финансовым директором, ни больше ни меньше.

Однако теперь, после того, что случилось, Теодор изменил первоначальные планы. Будучи человеком чрезвычайно твердых убеждений, он решил, что гораздо надежнее сразу отправить внука за океан и держать его там подольше, чтобы оградить от случайных встреч с авантюристкой Джиной.

Няня Руфуса, француженка по национальности, частенько говаривала, что Швейцария ужасно скучная страна, где живут крайне неулыбчивые люди, но всегда добавляла, что это как бы центр Европы и оттуда рукой подать и до Германии, и до Парижа. Аэропорт находится в десяти минутах от Женевы, и путешествовать оттуда настолько легко, что этот город многие называют большим перевалочным пунктом.

Отличный лыжник, Руфус радостно предвкушал чудесные уик-энды где-нибудь в горах. Приехав в Женеву, он обосновался в отличной квартире с видом на Женевское озеро и величественную вершину Монблан, и зимой, и летом сверкающую снегами. А через две недели купил быстроходную моторную лодку. Теперь-то ему уж точно скучно не будет.

Понимая, что спешной отправкой в Швейцарию он обязан своей связи с Джиной, Руфус до какой-то степени радовался тому, что их теперь разделяет океан. Возможно, так скорее удастся ее забыть. Джина его предала, украв ту злосчастную брошь, но все же сердце его болело от разлуки. В вине Джины Руфус не сомневался и уже через месяц после происшедшего инцидента отбросил мысль написать ей письмо.

Джине еще крупно повезло, что она решилась на такой поступок в доме Картрайтов: случись подобное в любой другой семье, на нее немедленно подали бы в суд. Дед ясно дал ей это понять, и теперь она вряд ли когда-нибудь снова поддастся искушению совершить кражу…

Вскоре после приезда в Женеву у Руфуса появилась любовница. Встреча с Фабрицией, единственной дочерью графа де Пайо, представителя одного из пяти крупнейших банкирских домов Швейцарии, была неизбежна. Компания «Картрайт фармацевтикалс» являлась постоянным и хорошо зарекомендовавшим себя клиентом «Банка де Пайо».

Шел 1963 год, с того времени, как в Штатах женщинам было разрешено принимать участие в голосовании, прошло уже сорок три года, а в тихой нейтральной Швейцарии они все еще были лишены избирательных прав. Жители этой страны полагали, что представительницы слабого пола обязаны быть послушными и покорными — ну совсем как тучные коровы, дающие молоко, из которого делают знаменитый во всем мире шоколад.

Однако Фабриция никоим образом не вписывалась в общепринятый стереотип, она не желала походить на бессловесную корову. Высокая, стройная, с царственной грацией в движениях и странной смесью невинности и искушенности на прелестном лице, она буквально сводила с ума любого мужчину, встречавшегося на ее пути.

В конце пятидесятых генерал де Голль распорядился отметить одной из высочайших наград Франции Брижит Бардо, ибо та наравне с Пежо внесла огромный вклад во французскую экономику. Иллюзий в отношении консервативно-бюрократической власти Фабриция никогда не питала, а тут и вовсе ощутила прилив омерзения. Поэтому, покинув Женевский университет, она отправилась в Америку, в Беркли, где дала волю своей сексуальной свободолюбивой натуре.

Не желая походить на неопрятных хиппи, она тщательно следила за чистотой своих длинных с медным отливом волос, что окружающие почему-то считали еще одним признаком ее аристократического происхождения. В расходах она себя не ограничивала, просто никогда не думала о деньгах, тем не менее они постепенно таяли.

Завоевавшая сомнительную славу «символа сексуальности», Фабриция неожиданно для себя порвала все свои порочные связи и увлеклась музыкантом Лероем Коллинзом. Чтобы доказать, насколько сильно он любит Фабрицию, Лерой ушел от своей жены Мардж, с которой прожил в счастливом браке пятнадцать лет.

Кое-какие деньги у Фабриции еще оставались, по крайней мере на год хватило бы с лихвой. Но через четыре месяца после того, как они сошлись, Лерой скоропостижно скончался от передозировки наркотиков. Мардж пригласила Фабрицию на похороны, и там, когда Фабриция остановилась у раскрытого гроба, к ней подошла дочка Лероя и свойственным одиннадцатилетним подросткам самоуверенным тоном громко спросила:

— Папа такой красивый, правда, Фабриция? А мамочка говорит, что он умер из-за тебя!

Из-под черной вуали Фабриция посмотрела на умершего. И в этот момент раздался вопль его матери:

— Уберите отсюда эту женщину! Она убила моего сына! Выкиньте ее вон, не то я задушу ее собственными руками!

Фабриции удалось с достоинством удалиться. Она не стала разыгрывать из себя убитую горем любовницу: в конце концов она уже давно подумывала уйти от Лероя. Но так как Фабриция об этом ни слова ему не сказала, то вполне оправданно и не винила себя в смерти Лероя.

В сумочке оставалось ровно девяносто долларов и тридцать центов. На них она сняла на одну ночь номер в отеле «Четыре стороны света». Приняв ванну, Фабриция завернулась в пушистый халат и на остаток денег заказала телефонный разговор с Женевой.

* * *

В два часа утра в замке «Бо Сьель» зазвонил телефон. Поскольку как раз в этот день должен был отмечаться шестидесятилетний юбилей графини де Пайо, и отец, и мать с нетерпением ожидали звонка дочки. Никому из них и в голову не пришло отправиться спать.

— Вас вызывают Соединенные Шта…

— Да-да, соедините, пожалуйста! — рявкнул граф, не давая телефонистке договорить.

— Я же сказала, что она не забудет о мамочке в день рождения! — победно заявила графиня.

А ее супруг уже возбужденно бубнил в трубку:

— Девочка моя дорогая, твоя мама не сомневалась, что ты вспомнишь о ней в день шестидесятилетия, да и я, естественно, тоже. Ты умница, моя милая!

Графиня нетерпеливо вырвала трубку из рук мужа, а он помчался из спальни в кабинет к параллельному аппарату.

— Фабриция, дочка, твой звонок — самый лучший подарок для меня, дороже не бывает!

— Поздравляю, мамочка, — нисколько не смутившись, сказала Фабриция, напрочь забывшая о юбилее матери. — Желаю тебе здоровья и еще много-много дней рождения. Благослови тебя Господь!

Не в силах сдержать радостное возбуждение, граф спросил:

— Скажи же нам, родная, где ты находишься?

— В Сан-Франциско.

— А, тогда все понятно! — торжествующе взревел он. — Ты просто забыла учесть, что временная разница между Сан-Франциско и Женевой — восемь часов, а не пять, как с Нью-Йорком, поэтому и звонишь нам так поздно — или рано: у нас сейчас два часа ночи.

Тут отец и мать радостно засмеялись в обе трубки.

— Папа, мама, вы, как всегда, правы. — В голосе Фабриции неожиданно зазвенели слезы. — Я так… так соскучилась, так хочу вас видеть…

— У тебя закончились деньги? — спросил отец.

— Когда ты возвращаешься? — спросила мать.

— Я позвоню в наш нью-йоркский филиал, чтобы тебе немедленно перевели определенную сумму в Сан-Франциско. Тебе не надо ходить в банк, деньги принесут прямо по твоему адресу, — сказал отец.

— Билет на ближайший рейс доставят тебе прямо в руки, — сказала мать.

Едва сдерживаясь, чтобы не разреветься, Фабриция взмолилась:

— Эй-эй, минуточку! Мне трудно сосредоточиться, когда вы говорите одновременно.

— Конечно, моя радость, конечно, — поспешно согласилась графиня.

Фабриция быстро объяснила, что ей действительно требуется определенная сумма, так как случилась трагедия, погиб ее хороший приятель, и у него осталась семья. А в Женеву она согласна вылететь сразу же, как уладит эти дела. Родители выслушали ее со вниманием и под конец разговора записали и адрес отеля, где она остановилась.

На следующий день Фабриции доставили авиабилет до Женевы, а уже через час она расписалась в гроссбухе за получение двух конвертов, в каждом из которых было по пять тысяч долларов. Оставив себе две, Фабриция вложила восемь тысяч в один конверт и отправилась к вдове Лероя. В ее доме она оставалась ровно столько, сколько требовалось, чтобы сунуть деньги опешившей Мардж Коллинз.

После этого Фабриция посетила модный магазин, где приобрела красивый наряд, а потом парикмахерскую, в которой ей уложили волосы в великолепную прическу.

В среду утром прямо на бетоне аэродрома ее встречали счастливые родители. Фабриция вела себя сдержанно, но была так ослепительно хороша, что в воздухе то и дело проносился восхищенный вздох: «Господи, да эта девушка — само совершенство!»

А тремя месяцами позже, в сентябре, в Женеве появился Руфус Картрайт. Чета де Пайо приняла это как знак свыше: сами обуздать дочку они не могли, а такая свободолюбивая девица могла в любую минуту выскочить замуж за какого-нибудь бродягу.

К тому же Фабриция по-прежнему тянулась ко всему американскому и к самим американцам. А Руфус был не просто американцем, в его жилах текла еще и благородная европейская кровь. Руфус был внуком дочери маркиза ди Сика…

Глава 40

Талантливая, усидчивая, блещущая умом, Джина училась великолепно, далеко опережая остальных студентов, но в ее сердце все еще бушевала ярость. Именно это чувство, тщательно скрываемое ею от всех, по-видимому, и подстегивало исходящую от нее энергию. Ее эссе были самыми лучшими; она не только входила в теннисную команду университета, но и являлась активнейшим членом редколлегии университетской газеты. Одним словом, как однажды выразился ее профессор по математике: «Джина О'Коннор — тот редкий тип студента, что встречается раз в столетие и преподавать которому не только удовольствие, но и огромная ответственность».

И только один человек в мире знал, что всеми ее талантами движет единственное чувство — жажда мщения. И этим человеком была Мириам Штерн.

Родители Фабриции понимали, что дочь, вернувшись из Сан-Франциско, где она вкусила все радости свободы, не станет жить с ними в замке «Бо Сьель», и поэтому купили для нее чудесную квартиру в старой — и самой респектабельной — части города. Из окон открывался вид на знаменитую стену древней крепости, прославившуюся тем, что когда-то, в глубине веков, на нее забрались женщины и прогнали осаждающих город врагов, поливая их сверху обжигающе горячим супом.

— Не может этого быть, — засомневался Руфус, когда Фабриция поведала ему историю позорного бегства захватчиков. — Наверняка это очередная романтическая выдумка.

— Ну, выдумка или нет, но мы, женщины Женевы, считаем эту историю чистой правдой.

Это было ее любимое выражение — «мы, женщины». Ярая феминистка, видевшая в законе о равной оплате труда 1963 года победу американских «нас, женщин», Фабриция включалась в такую же кампанию для женщин Швейцарии и посему поддерживала идеи левых сил. «Мы, женщины, — существа, созданные для политики», — твердила она.

Руфуса забавляли убеждения Фабриции; откровенно подтрунивая над ней, он не сомневался, что она, хотя и была на три года старше его, пройдет через эту фазу и забудет о ней.

Фабриция, настоящий сгусток энергии, увлекала Руфуса своей загадочностью, непостижимой таинственностью, неутомимой сексуальной активностью.

Обладая прирожденным талантом возбуждать, она понимала, что Руфусу безумно интересно узнать, как она проводила время в Америке, и со смаком рассказывала о разнузданных оргиях, в которых принимала участие — с представителями разных национальностей и разной сексуальной ориентации. Мечтательно поднимая глаза к потолку, она поясняла, что, не являясь лесбиянкой, часто отправлялась с ними в кровать.

— Да? И как часто? — возбужденно спрашивал Руфус.

— Ну, сейчас и не припомнить… — томно вздыхала она.

Это его подхлестывало, сводило с ума. Стоило ему представить Фабрицию в объятиях женщин, как он бросался на нее и овладевал ею с таким неистовством, будто жаждал доказать, что он гораздо лучше. Доводя Фабрицию до умопомрачения, Руфус сжимал ее в своих сильных руках, и, если она была отличным учителем, то он — отличным учеником.

Руфус сам удивлялся, как это он ухитряется еще и ходить на работу. Как бы бурно и неутомимо ни вела себя Фабриция в постели, она непременно настаивала, чтобы ночевал он у себя дома. Поэтому чаще всего Руфус добирался до своей квартиры в шесть утра, перехватив по дороге горячую булочку в кафе за углом.

Как-то в одном американском издании появилась короткая заметка, написанная Фабрицией, и с тех пор она предпочитала называть себя журналисткой. Сейчас она собирала материал для статьи о развитии гольф-клубов в Швейцарии. Да и вообще без дела не сидела. Даже добровольно работала в доме для престарелых и время от времени просила Руфуса отвезти какого-нибудь несчастного, забытого всеми старика повидаться с бессердечной семьей.

Как и предсказывал дед, по-французски Руфус говорил теперь вполне уверенно, но тем не менее не забывал настроить приемник на волну «Голос Америки». Слушая родную радиостанцию, он и узнал о чудовищном убийстве президента Кеннеди. Тогда, в этот ужасный вечер, ровно через два месяца после приезда в Швейцарию, Руфус отменил очередное свидание с Фабрицией и в полном одиночестве напился.

А затем в почти невменяемом состоянии заказал телефонный разговор с Редклиффом.

Ни для кого не секрет, что общее горе способно примирить, заставить забыть нанесенные обиды. Бывшие влюбленные проговорили целый час — вместе рыдали, вместе пытались осознать смысл происшедшего.

Через необозримые просторы океана до него донеслось чирканье спички, а затем сильный выдох.

— А я и не знал, что ты куришь, — удивился Руфус.

Уж он-то должен знать о ней все, говорил его тон.

— Я не крала ту брошь, — совершенно спокойно проговорила Джина.

— Знаешь, ты можешь мне не верить, но я это понял только сейчас, — задумчиво сказал Руфус.

— Ну отчего же? Я тебе верю, — отозвалась Джина и холодно добавила: — По крайней мере мне так кажется.

Руфус скрежетнул зубами.

— Знаю, такое не прощается. Но, может, ты дашь мне шанс?

— Ничего не могу обещать. Пока.

— Я приеду домой на Рождество.

— Вот как?

— Смогу я повидаться с тобой?

— Не знаю. — Джина нахмурилась. — Не уверена. Поживем — увидим. Больше говорить с тобой не могу, тут кое-кому требуется телефон.

И в то же мгновение она бросила трубку. Надо сразу же перезвонить, подумал Руфус, услышав гудки отбоя. Наверняка разговор стал Джине неприятен, и она придумала отговорку.

Едва Руфус положил трубку на рычаг, раздался звонок.

— Милый, я так за тебя волнуюсь, — услышал он голос Фабриции.

— Пойми же, я не в состоянии сейчас разговаривать. Погиб президент моей страны. В него стреляли. Он убит!

— Да, но у тебя так долго было занято, — надулась Фабриция.

— Вполне естественно. Я разговаривал с Америкой.

— Со своей бывшей любовницей?

— И как это ты догадалась? — с явным сарказмом поинтересовался Руфус.

— Мы, женщины, такое сразу чувствуем, — укоризненно заявила она.

— Ах, Боже мой, Фабриция, давай оставим эту тему…

— Нет, я очень беспокоюсь о твоем состоянии. Буду у тебя через десять минут.

Вздохнув, Руфус передернул плечами и принялся разжигать огонь в камине.

Ни норковая шубка, ни высокие кожаные сапоги не спасли Фабрицию от пронизывающего холода: ее так и трясло. Поплотнее закутав шею меховым воротником, она подошла к камину.

— У тебя есть коньяк?

Ничего не ответив, Руфус направился к столику на колесиках, где стояли бутылки со спиртным, налил «Наполеон» в два хрустальных бокала и подал один Фабриции. Сделав большой глоток, та вдруг грациозно опустилась на пол, прямо где стояла.

Длинные, с медным отливом волосы засверкали в отблесках мерцающего огня, а во всей позе было что-то до боли беззащитное, беспомощное.

Лишь потрескивание поленьев в камине нарушало тишину.

Медленно потягивая коньяк, Фабриция принялась расстегивать шубку.

— Ну вот я и согрелась, — сказала она наконец.

Тут она изящным движением сбросила шубку и — о Боже! — предстала перед Руфусом абсолютно обнаженной, если не считать кожаных сапог.

Сперва он затаил дыхание. Потом застонал. А затем настолько резко бросился к ней, что бокал полетел на пол.

— Фабриция! — вскрикнул он. — О, Фабриция!

— Подожди, милый, — прошептала она, — сейчас все будет готово.

Расправив шубку, Фабриция расстелила ее под ними мягким пушистым покрывалом и всем телом прижалась к Руфусу. В следующее мгновение он овладел ею, хриплым голосом повторяя ее имя.

Рано утром, когда она еще сладко спала, Руфус неслышно оделся и отправился за горячими булочками.

— Между прочим, — сказал он, вернувшись, — заметь, я не гоню тебя из своей постели в целях соблюдения приличий.

Фабриция весело рассмеялась, выхватила у него из рук булочку и с набитым ртом сообщила, что ей нужно уходить.

— Мама всегда звонит мне ровно в восемь.

Как только она покинула квартиру, Руфус принялся подсчитывать, который теперь час в Бостоне.

Примерно два часа ночи. Черт побери, слишком рано!

В течение следующих трех недель он звонил Джине несколько раз. Та отвечала уклончиво, голос ее звучал чисто по-дружески, и только, но Руфус уже не сомневался, что она согласится встретиться по его возвращении.

Но судьбе угодно было распорядиться иначе. Отправившись вместе с Фабрицией и еще кое с кем из друзей в горы, чтобы покататься на лыжах, Руфус сломал ногу и на Рождество остался в Швейцарии. Глупо все получилось: он и на лыжах-то в этот момент не стоял, просто поскользнулся на обледеневшей дорожке. Но это дела не меняло — на «скорой помощи» Руфуса отвезли в больницу и тут же положили на операционный стол. После его сильно лихорадило, температура скакала вверх-вниз, поэтому в больнице его задержали на целую неделю.

После выписки Руфус вернулся в тот же маленький домик, возле которого так глупо растянулся. Лежа с загипсованной ногой на залитой солнцем веранде в Швейцарских Альпах, он страдал от собственной беспомощности и от ярости на самого себя. В таком состоянии он просто не мог позвонить Джине.

В гипсе предстояло провести ни много ни мало — шесть недель.

Друзья разъехались, и они с Фабрицией остались одни. Непостижимо, но загипсованная нога возбуждала ее еще больше, заставляя выдумывать все новые и новые позы.

На второй день после выписки Руфуса они сидели на веранде и вдруг увидели, что к дому подъехала машина графини.

— О Господи! — вырвалось у Фабриции, и она резво сбежала вниз по ступенькам навстречу матери.

Прислушиваясь к щебетанию женщин, Руфус почувствовал, как на него накатывает волна тревоги. Потом до его слуха донеслись слова графини о том, что больному необходимо правильно питаться, поэтому она захватила с собой икру, шампанское и всевозможные деликатесы для поддержания аппетита у несчастного инвалида. Руфус понял, что обречен.

И не ошибся: его судьба — по крайней мере на ближайшие несколько лет — полностью вышла из-под его контроля.

День за днем Джина старательно убеждала себя, что вовсе не ждет звонка от Руфуса. Но он все-таки позвонил.

Лучше бы он этого не делал! Она только-только начала оправляться от нанесенного оскорбления, даже стала подумывать о возможности дружеских отношении между ними, но его звонок разбередил свежие раны.

Нет смысла думать о нем, говорила она себе снова и снова, однако воспоминания, поселившиеся в ее сердце, не оставляли девушку ни на минуту. Ворочаясь бессонными ночами, Джина понимала, что душа ее принадлежит Руфусу, и только ему.

Зная, что за глаза ее прозвали Снежной королевой, Джина изо всех сил старалась сбросить маску неприступности, но ничего не могла с собой поделать. Стоило кому-нибудь из кавалеров расхрабриться и приблизить к ней лицо, как губы ее упрямо сжимались, тело напрягалось, а взгляд прищуренных глаз резал острее бритвы.

Она вовсе не стремилась хранить верность Руфусу, но мысль о физической близости с другим мужчиной вселяла в нее отвращение. Да и как можно лечь в постель с нелюбимым?

Как раз в это мучительное для нее время вышел первый номер нового журнала «Элегантность», там были напечатаны фотографии десяти самых красивых женщин Америки. К своему удивлению и великой радости, в одной из них Джина узнала себя. Но праздник был испорчен осознанием того, что Руфус не увидит этот журнал.

Руфусу журнал все-таки переслали. Через несколько месяцев. Увы, к тому времени его судьба была решена.

Глава 41

В итоге, после продолжительных дебатов, семейство де Пайо пришло к выводу, что серьезный разговор с Руфусом обязан провести отец Фабриции. В конце концов у него имелся немалый опыт успешных переговоров и встреч с представителями крупнейших концернов и банков, ему не привыкать.

Какой же выбрать тон, размышлял граф, спускаясь по лестнице в подвал, чтобы лично подобрать подходящее для такого случая вино. Каждая бутылка хранилась в специальной пронумерованной ячейке и выдерживалась не одно десятилетие.

Итак, тон должен быть деловым, а разговор будет вестись по-английски: по неписаным дипломатическим законам использование родного языка означало уважение к партнеру и подчеркивало важность темы.

С соблюдением всех мер предосторожности Руфуса привезли в дом. Когда он уселся в кресло у камина, поставив рядом костыли, граф расположился напротив. Откашлявшись, он начал:

— Мы, швейцарцы, славимся своей практичностью. Именно поэтому предпочитаем пить вино, производимое в собственной стране.

Руфус засмеялся, поняв, что старик, по-видимому, шутит.

— Но сегодня у нас особый повод, а посему я осмелился предложить вам бутылочку красного бордо — «Шато-Лафит» 1951 года.

Откупорив бутылку, он разлил вино по бокалам. Руфус нервно смотрел в огонь камина.

— Ваше здоровье! — сказал граф.

— Ваше здоровье.

— Видимо, вы считаете меня слишком старым, чтобы быть отцом столь юного создания, как Фабриция…

— Что вы такое говорите, сэр!

— Вы чересчур добры и хорошо воспитаны, молодой человек. Когда она родилась, мне было уже сорок восемь, а сейчас семьдесят два. — Как ни старался граф сохранить деловой тон, эмоции захлестнули его, голос потеплел. — А когда я впервые взял ее на руки… Ах, это был самый волнующий момент в моей жизни. Ни одно дело, даже основание «Целлерхоф фармацевтикалс», что впоследствии принесло мне миллионные доходы, не может идти ни в какое сравнение с тем днем, когда я первый раз держал на руках мою малышку. — Сделав глоток, он задумчиво повторил: — М-да, миллионное состояние.

— О да, я помню историю с «Целлерхоф»…

— Давайте говорить начистоту, — перебил его старик, с удовлетворением отметив, что щеки Руфуса слегка покраснели.

— Начистоту?

— Вот именно. Деликатное дело, которое я намерен с вами обсудить, требует честного и прямого подхода. Позвольте, я налью вам еще немного. — Забрав у Руфуса бокал, он наполнил его душистым вином, а потом ткнул бокалом в сторону окна, за которым виднелись покрытые снегом вершины Альп. — Поднимитесь на минуту. Там, перед домом стоит автомобиль, вы его сможете отсюда увидеть. И, смею думать, он вам понравится.

С этими словами граф протянул Руфусу костыли.

— Благодарю. — Руфус неуклюже поднялся на ноги.

Граф де Пайо сопроводил его к окну.

— Я опасался, что солнце зайдет прежде, чем я смогу показать вам эту красавицу, поэтому велел шоферу включить фары.

Руфус посмотрел в окно и не смог сдержать восхищенного возгласа, увидев у дверей великолепную, сверкающую черной краской «феррари».

— Действительно красавица! Это «Феррари-330 ГТ»? — Руфус облокотился о подоконник и тихонько присвистнул.

— Машина ваша, — будничным тоном произнес граф.

— Что вы сказали?

— Вы меня прекрасно слышали.

— Но я не понимаю…

— Хорошо, садитесь в ваше кресло, и я все объясню. — Подождав, пока Руфус устроится возле камина, граф снова разлил вино по бокалам. — Машина уже зарегистрирована на ваше имя.

— На мое имя? Что вы имеете в виду, сэр?

— Мы с графиней имеем удовольствие преподнести вам этот автомобиль в качестве подарка.

— Ничего не понимаю. Какого подарка?

— Свадебного, — спокойно пояснил граф. — Для невесты мы выбрали старинное украшение, переходящее в моей семье из поколения в поколение.

Уже зная ужасный ответ, Руфус все-таки спросил, едва шевеля непослушными губами:

— Это Фабриция вам сказала?

— Да. Она очень счастлива. — Преодолев внезапный порыв треснуть этого американца по голове его же костылем, граф добавил: — Ввиду сложившихся обстоятельств обручению не будет придана широкая огласка.

— Обстоятельств? — Схватив костыли, Руфус рванулся из кресла.

Голос графа посуровел:

— Вот именно. По-моему, я ясно выражаюсь. А вам лучше все-таки сесть.

Ошеломленный Руфус послушно рухнул в кресло.

— Все подтвердилось, — издав долгий вздох, продолжил старик. — Доктор Портьер не оставил никаких сомнений.

Руфус секунду помолчал.

— Но почему она сама мне не сказала?

— Потому что она стесняется, потому что ей в конце концов стыдно! — рявкнул граф, забыв о решении говорить спокойно и по-деловому. — Девочка волнуется, как вы воспримете эту новость, но я посмел уверить ее, что вы поступите как честный человек. Я сказал, что редко ошибаюсь в людях и поэтому не сомневаюсь — вы ее не бросите в таком положении.

Не в силах больше оставаться на месте, а также чтобы дать Руфусу время собраться с мыслями, граф встал и подбросил полено в огонь. Оно сразу же занялось, пламя взметнулось ввысь, комнату заполнило приятное потрескивание. Руфус, который не мог ни думать, ни тем более говорить, неуклюже зашевелился в своем кресле.

Пауза затягивалась. Первым не вытерпел граф:

— Ну? Что скажете?

— Когда назначена свадьба? — бесцветным голосом спросил Руфус.

— Дата будет назначена всеми нами — мной, графиней, Фабрицией и вами. Только так это делается в приличных семействах.

«Феррари»! Вот, значит, как его купили! Все это было настолько нелепо, что Руфус горько рассмеялся.

Истолковав смех американца как знак согласия, старик бросился ему на шею, расцеловал в обе щеки и заявил, что сейчас будет маленький праздник. С этими словами он позвонил горничной и велел позвать дочь.

Через минуту вкатили столик с шампанским и икрой. В кабинет в сопровождении матери вошла Фабриция.

Руфус наблюдал за всей этой суетой со спокойной безучастностью зрителя, перед которым разворачивается действие второсортного фарса.

Вот таким образом Руфус узнал, что в августе 1964 года станет отцом, а женится в Женеве, в среду, 22 января. И только когда вскользь было упомянуто, что все де Пайо — рьяные католики, Руфус вспомнил о деде и бабушке. Пронзила мысль, что, как и дедушка, он женится на иностранке, только тому было тридцать, а Руфусу всего двадцать один. Девять лет жизни можно списать со счета.

В течение этого импровизированного так называемого маленького праздника о «феррари» никто не обмолвился ни словом. Зато позвонили родственникам Руфуса и сообщили о приятном событии. Руфус выслушивал радостные поздравления родных и мрачно думал, что все это донельзя похоже на торжество после заключения удачной сделки.

Старинное украшение, упомянутое графом, оказалось обручальным кольцом с огромным изумрудом. Кольцо торжественно вручили Руфусу, чтобы он надел его на палец Фабриции. Это послужило поводом для новых восторженных тостов. Шампанское лилось рекой, и Руфус осушал бокал за бокалом, словно его мучила нестерпимая жажда.

Наконец, после веселых подтруниваний, было решено отвести его в постель, поскольку он «слегка подвыпил».

Около пяти утра Фабриция прокралась к нему под одеяло. Длинные шелковистые волосы возбуждающе ласкали его грудь, шею, плечи, и очень скоро вялое сопротивление Руфуса перешло, как обычно, в безумную страсть. И, как всегда, они взлетели к высотам любви одновременно. Руфус нашел в темноте руку Фабриции и поцеловал обручальное кольцо. О беременности не было сказано ни слова.

Последней мыслью Руфуса перед тем, как он погрузился в сон, было заняться новым видом спорта. Автогонками.

Ровно через час Руфус проснулся как от толчка. Все было бы совсем по-другому, происходи Джина из респектабельной семьи! Она сказала, что не брала ту брошь, и на какое-то время — дня на три-четыре — он поверил, а потом… В конце концов брошь обнаружили в ее косметичке, сама по себе она не могла там появиться. Кто мог ее подбросить? Горничная? Но зачем ей это нужно? Значит, брошь украла Джина, похоже, ее привлекало его богатство.

А вот Фабриция не нуждалась ни в его деньгах, ни в положении в свете. Всем этим она и сама была обеспечена в избытке.

С этими мыслями Руфус снова заснул и проснулся только в десять утра. Очнувшись, он вспомнил, что скоро станет отцом. Охваченный смешанным чувством радости и растерянности, Руфус нащупал пальцами гипс на ноге и застонал вслух:

— Господи! Да когда же я избавлюсь от этой штуки?!

Кожа под гипсом нестерпимо зудела. Внезапно показалось, что все его будущее точно так же заключено в гипсовую повязку. Но тело, свободное от гипса, хранило запах Фабриции, тепло ее рук; оно так и кричало о страсти к ней, не поддающейся никакому контролю с его стороны. Любовь и секс — две разные вещи, в этом Руфус был убежден всегда. А теперь… Муж, отец. Секс. Он попал в западню. Стал как все.

* * *

Говорят, что, когда дует северный альпийский ветер, он остужает камни и разбивает сердца, а в самой Женеве в это время резко подскакивает число самоубийств. Поэтому ясно, что большинство горожан не назначает свадьбы на этот период.

Однако у Руфуса и Фабриции все прошло на удивление гладко. Нога жениха зажила, невеста блистала ослепительной красотой, а их сексуальное тяготение друг к другу приятно возбуждало гостей. Когда же началось обсуждение возможной даты появления на свет первенца, церемония и вовсе превратилась в веселую вечеринку.

В отличие от бабушки и деда Руфуса Фрэн и Марк не видели особого повода для веселья, наблюдая за сыном: улыбка его была какой-то натянутой, а в глазах таилась печаль. Даже попытка Фрэн обнять его закончилась провалом — он стоял как каменный.

Грациозно расхаживающая меж гостями невестка понравилась Фрэн, хоть и была на три года старше Руфуса. Но что же случилось с его прошлым увлечением? Каким образом завершился роман сына с той прелестной девочкой? И что с ней теперь? Фрэн охватило странное предчувствие: коль свадьба состоялась так скоропалительно, супружество вполне могло так же быстро и завершиться.

Она вздохнула. Что за бред! На свадьбе сына думать о будущем разводе! Но нелепая мысль все не выходила из головы.

Журналистам запрещалось посещать замок «Бо сьель», а уж тем более — фотографировать интерьер. Однако на сей раз граф и графиня сочли повод достаточно серьезным и пригласили репортеров из «Сплендид», модного французского журнала, завоевывающего в последнее время мировой рынок.

Когда очередной номер вышел в свет, Теодор и Лючия Картрайт прочитали статью, посвященную бракосочетанию любимого внука, и остались довольны. Всю картину портила одна деталь: упоминание о том, что «феррари», на котором уехали молодые, являлся подарком родителей невесты. Излишнее откровение, единодушно решили Картрайты.

А в университете города Монтре, где училась Кейт Хиллз, каждая студентка мечтала когда-нибудь появиться на страницах «Сплендид» и потому подписывалась на него. Где-то в начале марта Кейт прочитала статью о том, что Руфус Картрайт обзавелся семьей. К этому времени Кейт не только стала прекрасно говорить по-французски, но и значительно углубила свои познания в европейской культуре.

— Надо же, Руфус Картрайт! Он встречался с моей подругой Джиной… — Оборвав себя на полуслове, Кейт передала журнал Монике.

Изогнув бровь, та удивленно сказала:

— А невеста — Фабриция де Пайо.

— Ты ее знаешь?

— Да, это одна из подружек моей сестры.

— И какова она, эта Фабриция?

— Та еще штучка. — Моника хихикнула. — Говорят, ее родители подарили жениху «феррари» модели 330 ГТ. По-видимому, только так можно было втянуть его в этот брак.

Разъехавшись из Тэлбота, Кейт и Джина редко связывались друг с другом. Решив было вырезать статью, Кейт тут же передумала: лучше вложить записку и послать журнал целиком.

«До меня дошли сведения, — писала она, — что свадьбу сыграли скоропалительно. Сестра моей подруги Моники знает эту самую Фабрицию. Так вот, она уверена, что та форменным образом соблазнила Руфуса. К тому же она его старше. Сама посуди, зачем двадцатичетырехлетней женщине встречаться с парнем, которому только-только исполнился двадцать один год? Ответ прост: с единственной целью женить его на себе. Кстати, в Женеве о ней ходят нехорошие слухи, поскольку эта Фабриция вела очень беспорядочный образ жизни. Говорят, она самая настоящая шлюха, и поэтому все прочат им скорый развод».

Джина в Редклиффе прочитала записку, внимательно изучила фотографии молодоженов и поспешила на лекцию по психологии. Однако как она ни старалась сосредоточиться, мысли разбегались.

Решив развеяться, Джина вечером отправилась на свидание с Бретом Дэрроу, но была так холодна, так неприступно-сдержанна, что у Брета отпала всякая охота даже дотронуться до нее. Позже, вспоминая, как она провела тот ужасный день, Джина поняла, что если в ней и не все умерло, какая-то ее часть определенно застыла. Навеки.

Как обычно, за помощью она обратилась к Мириам. Та тоже несколько раз прочитала письмо Кэти и долго вглядывалась в фотографии, после чего заметила:

— Похоже, детка, тебе крупно повезло, что вы вовремя расстались.

Джина горько рассмеялась, но Мириам, не обращая внимания, продолжала:

— Я говорю серьезно, Джина, тебе повезло. Фотографии отлично изобличают его характер. Только посмотри на эти жестокие глаза, на эту сжатую челюсть! — Она ткнула пальцем в снимки, звякнув многочисленными браслетами.

Джина лишь передернула плечами.

Мириам еще долго продолжала в том же духе, хотя и понимала, что говорит что-то не то. Но так трудно в подобной ситуации найти верные слова…

— Да, мы расстались уже несколько месяцев назад, — безжизненным тоном проговорила наконец девушка. — Но как представлю, что он женился и скоро станет отцом близнецов…

Голос ее прервался рыданиями. Мириам, расчувствовавшись, подалась вперед и заключила ее в объятия. Зря она сделала поспешный вывод, что, раз Джина еще так молода, она легко забудет о предательстве своей первой любви. Разбитое сердце ничего не забывает, поэтому не имеет возраста.

Джина никогда не забудет Руфуса, он навсегда останется в ее жизни.

ЧАСТЬ ПЯТАЯ

Глава 42

На лето Джина устроилась на работу в рекламное агентство Хаммера, где хоть как-то удавалось отвлечься от безрадостных мыслей. Университету удавалось сохранять конкурентоспособность среди подобных учебных заведений, но жизнь на Мэдисон-авеню была куда более открытой и свободной. Законы джунглей если и существовали в Редклиффе, то тщательно скрывались, а в агентстве только по ним и жили.

В пьянящей атмосфере постоянно возникающих экстренных ситуаций, свойственных любому рынку, Джина чувствовала себя намного лучше, чем в чопорном Редклиффе. Тут она ощущала дух соревнования, который владел ею сильнее, чем попранная любовь, и даже сильнее, чем стремление к мести.

Однажды, узнав, что президент агентства куда-то отлучился, Джина попросила его секретаршу Мардж Бэнсон показать его кабинет.

— Нет, боюсь, я не могу это сделать, — заколебалась та. — Да и зачем тебе?

— Считай, мною движет тщеславие. Может, я хочу стать такой же, как ты, добиться положения секретаря крупного агентства, — не моргнув глазом солгала Джина.

— Но ты же еще студентка!

— Все верно, но образование нужно мне для того, чтобы в дальнейшем стать хорошим секретарем.

— Ну ладно, заходи. — Мардж распахнула дверь.

С первого взгляда Джина распознала картины Моне и Сезанна на стенах просторного кабинета. Письменный стол поражал своими размерами. Дубовый паркет покрывали дорогие восточные ковры.

— Видишь, офис почти такой же большой, как Овальный кабинет в Белом доме, — с гордостью сказала Мардж.

— У тебя тоже очень милый кабинет, — отозвалась Джина.

— С твоими амбициями ты многого добьешься. Уверена, что и у тебя будет такой же, — с одобрением в голосе заверила ее Мардж. — Я работаю у господина Хаммера восемнадцать лет, но за это время ни одна девушка, кроме тебя, не попросила показать кабинет президента.

Джина скромно опустила глаза.

— Спасибо, что провела меня сюда.

Однако на уме у нее было совсем другое. Именно в этот момент Джина решила, что когда-нибудь непременно сядет в такое кресло, не в секретарское, конечно, а в директорское.

Покинув величественный кабинет, она вернулась в свою каморку и задумалась. Может, действительно стоит заняться рекламой? Как говорится в одной из них: «У меня только одна жизнь, и я возьму от нее все».

Вернувшись в Штаты, Кейт Хиллз привезла с собой мужа, с которым только что сочеталась браком. Она сразу же познакомила его с Джиной.

— Ты первая, потому что ближе у меня нет человека, только ты была всегда по-настоящему со мной добра, — объяснила она за ленчем.

Жан-Пьер был лыжным инструктором. Став мужем Кейт, он понятия не имел, чем станет теперь заниматься.

— Почему бы ему не выбрать работу, связанную со спортом? — небрежным тоном посоветовала Джина.

— Что ты имеешь в виду? — спросила Кейт. — Лыжный инвентарь?

— Я говорю о спортивной одежде, например. — И задумчиво добавила: — А что? Хорошую спортивную одежду достать трудно. Здесь в легкой промышленности явная брешь.

— Эй, подруга, я и не знала, что ты такой эксперт в бизнесе! — изумленно воскликнула Кэти.

— С некоторых пор я начала регулярно читать «Уоллстрит джорнэл», — смутившись, призналась Джина. — Однако Жан-Пьер наверняка разбирается в этом лучше меня и понимает, что сейчас лыжный спорт вошел в моду, а значит, лыжный инвентарь и спортивная одежда будут пользоваться большим спросом.

— Много туристов. Тратят на форму для лыж больше денег, чем на авиабилеты. Это… как сказать?.. постыдно.

— Не вижу ничего постыдного. Спрос рождает предложение, — засмеялась Джина. — Как бы то ни было, если решишь посвятить себя этому делу, обещаю написать для тебя текст рекламы.

Смеялась-то она весело, а думала о своем: хорошо таким, как Кейт и ей подобные, у них есть деньги и они не должны потом и кровью завоевывать себе место под солнцем. А что делать ей, Джине? Как начать собственный бизнес?

— Кстати, Кэти, я же не знаю твою новую фамилию, — сказала она.

— Гаше, — быстро ответила Кейт, — но в Швейцарии я пользуюсь двойной фамилией Гаше-Хиллз. Там это разрешено.

— Отлично, — рассеянно проговорила Джина. — Но сейчас, как это ни прискорбно, мне пора бежать. Если я не поспешу, то опоздаю на занятия. — Потом она сняла со спинки стула сумку с учебниками и добавила: — Да, Жан-Пьер, не забудь о главном: разрабатывай идею создания спортивной одежды только для женщин. Наступило время специализации в какой-то области. А рекламу сделаем отличную. Подумай об этом.

Глава 43

Летом 1965 года Сесилия и Джина переехали из своего домика в нью-йоркскую квартиру. Обменяться предложил некий фанатик гольфа, недавно овдовевший и столь же недавно ставший членом «Монкс-Бей кантри». Естественно, ему хотелось жить как можно ближе к своему любимому клубу.

Считавшая себя скорее сельской жительницей, нежели горожанкой, Сесилия принялась обставлять квартиру в Манхэттене так, чтобы чувствовать себя в ней уютно, комфортно и спокойно, так, словно прожила там всю жизнь. Гостиную украшали два мягких дивана с бежевой обивкой, на которых грудой были навалены вышитые самой Сесилией подушки. На них так славно отдохнуть! В комнату дочки Сесилия поставила неширокую кровать под бледно-розовым балдахином с белыми кружевами по краям, а стены оклеила обоями в тон, что, по ее мнению, являлось олицетворением истинной женственности.

Но настоящим сердцем нового жилища стала кухня с удобными деревянными шкафчиками и с паркетным полом.

Джина закончила второй курс. Хотя учеба была крайне напряженной, о нормальных каникулах не могло быть и речи. Джина снова явилась в рекламное агентство Хаммера, где ее радостно встретили и предложили работу на летние месяцы.

Теперь почти все вечера она проводила за столом, составляя различные проекты для новой компании Кейт и Жан-Пьера.

Предложение заняться производством женской спортивной одежды было с энтузиазмом подхвачено ими обоими, и теперь Джина обдумывала, как создать хорошую рекламу. Однажды, ужиная с молодыми супругами, она полушутя сказала:

— Предлагаю назвать вашу фирму «Высокой модой».

Жан-Пьер ухватился за эту идею.

— «Высокая мода». Отличное название!

Когда Маршалл Лит, опекун Кэти, понял, что этот иностранец, лыжный инструктор из Швейцарии, всерьез решил заняться бизнесом, он ссудил его десятью тысячами долларов. Обдумав ситуацию, Жан-Пьер предложил открыть магазин «Высокая мода» в Портленде, поскольку именно в этом городе проживало большинство его бывших учеников. Поначалу все были уверены, что Кейт наотрез откажется переезжать в Портленд, но она, как ни странно, согласилась. Сестра Кейт не знала, ругать ее или хвалить за то, что она решилась последовать за мужем.

Денег на обширную рекламу не хватало, поэтому новоиспеченные бизнесмены рассчитывали, что Джине удастся придумать что-нибудь яркое и короткое.

— Чтобы бросалось в глаза, — сказал Жан-Пьер. — Что-то вроде: «Так же по-американски, как яблочный пирог!»

В конце концов после долгих телефонных переговоров Джина придумала: «Шик в спорте всегда в моде».

— Понимаешь, — убеждала она Жан-Пьера, — вы будете продавать не только свою продукцию, нет, вы предложите покупателям нечто большее…

— А, понимаю. Будем продавать теннисные…

— Это само собой, — оборвала его Джина. — Но «Высокая мода», кроме одежды, должна предлагать надежду. Любовь. Радость.

— Ну, это ты слишком замахнулась! — воскликнул он.

— В таком случае ты не совсем понимаешь, что такое реклама, — возбужденно заявила Джина. — Реклама — это умение заинтересовать человека, заставить его не только заглянуть в твой магазин, но и сделать покупку. Покупаешь ты суп или флакон духов, выбор зависит от тебя. Иными словами, покупка должна улучшать жизнь.

— Ладно, — хихикнул на том конце провода Жан-Пьер, — согласен.

Итак, с предложений Джины, с ее проектов началось победное восхождение «Высокой моды». Она нутром чувствовала побудительную роль рекламы и, как впоследствии убедилось семейство Картрайт, добилась в своем деле фантастических успехов.

Джину вызвал к себе президент их рекламного агентства. Входя в его «Овальный кабинет», Джина в очередной раз дала себе клятву, что со временем непременно будет сидеть за таким же столом. В таком же офисе.

— Хочу предложить вам постоянную работу в нашем агентстве, когда вы окончите Редклифф, — торжественно произнес президент. — А платить вам станут так, как если бы вы получили диплом с отличием.

— Вы очень добры, сэр. Должна признаться, что ваше предложение довольно неожиданно для меня. Хотя диплом с отличием не будет неожиданностью.

— Рад слышать. — В голосе президента послышалось раздражение. Ну и сила воли у этой девчонки, подумал он.

— Я хотела бы обдумать ваше предложение, — заявила Джина.

Ну и ну! Не девушка, а мужик в юбке! Совсем помрачнев, президент произнес:

— Можете не торопиться с ответом.

Неудивительно, что, когда начался следующий семестр, Джина стала всерьез задумываться о том, нужна ли ей учеба в Редклиффе. Университетская жизнь интересовала ее все меньше, все дальше отходила на задний план. Но Джина никогда не бросала начатое дело и поэтому решила остаться.

Особенно раздражали ее занятия по литературной критике. Неужели нельзя читать книги просто так, для удовольствия? Так нет же, тебя постоянно заставляют делать скучнейшие разборы непонятных мест в произведениях крупнейших писателей, например, Натаниэля Хоторна. Тем не менее до какой-то степени именно благодаря Натаниэлю Хоторну изменилась ее жизнь.

Случилось это так.

Джина поехала в «Олд-Мэнс», дом, в котором Хоторн не только прожил два года, но и провел свою первую брачную ночь. И тут за ней увязался очаровательный щенок спаниеля с золотистой шерсткой и влажными янтарными глазами. Куда бы Джина ни пошла, щенок следовал за ней как приклеенный, словно она была его хозяйкой. Когда Джина читала собственноручную надпись Хоторна, которую он сделал на оконной раме в кабинете, к ней подошел хранитель музея.

— Прошу прощения, мисс, но в музей они не допускаются.

— Что вы сказали? — переспросила Джина в полном недоумении.

— Если вы привели с собой собаку, надо держать ее на поводке.

Щенок прижался к ногам Джины, и она посмотрела вниз. Широко улыбнувшись, от чего на ее щеках появились знаменитые ямочки, Джина сказала:

— Какая жалость, что он не мой!

— Так это не ваша собака?

— Впервые в жизни ее вижу.

— Но щенок ходит за вами с тех пор, как вы тут появились, — подозрительно сощурился смотритель. — Я давно за вами наблюдаю.

— Очаровательное существо, правда? — Джина наклонилась и погладила щенка. — Совсем еще маленький.

— Да, похоже, ему не больше трех месяцев, — согласился служащий.

— Тем не менее он не мой. Наверное, потерялся. — Джина выпрямилась. — Мне пора уходить. Щенка я возьму с собой и попробую отыскать владельца.

— Каким образом?

— Сама не знаю, — призналась Джина. — Может, напишу объявление.

Медленно, чтобы хозяин заметил своего питомца, она направилась к дверям. Щенок крутился возле ее ног. На улице он вдруг замер на месте. Вот и хорошо, подумала Джина, значит, учуял хозяина. В следующую секунду раздался визг тормозов, щенок взлетел в воздух, шлепнулся на землю, а машина скрылась из виду.

Издав вопль ужаса, Джина бросилась к сбитому щенку, лежащему на тротуаре с закрытыми глазами и слабо попискивающему. Подхватив его на руки, Джина прижала слабое тельце к себе и беспомощно расплакалась.

Она даже не заметила, как вокруг стали собираться люди. Зарывшись лицом в мягкую шерстку, Джина не видела подошедшего вплотную мужчину и не слышала его вопроса:

— Могу я чем-нибудь помочь? Может, подвести вас в ветеринарную лечебницу?

Когда она ничего не ответила, мужчина легонько похлопал ее по плечу и повторил свой вопрос. Подняв залитое слезами лицо, она коротко кивнула. Тогда незнакомец взял ее за локоть и быстро повел к машине. Через несколько минут они на полной скорости мчались в лечебницу.

— Я везу вас к доктору Гарланду. Это прекрасный специалист, особенно, когда речь идет о неотложной помощи. Недавно он буквально вытащил с того света кошку моей кузины.

Доктор Гарланд забрал щенка из рук Джины, положил на стол и приступил к осмотру. Через три минуты он выпрямился и с грустью покачал головой.

— К сожалению, никакой надежды. Единственное, что я могу сделать для вашего щенка, это усыпить его, чтобы ему не пришлось мучиться.

— Щенок не мой, — всхлипывая, пробормотала Джина.

— О, извините. — Гарланд повернулся к спутнику девушки. — В таком случае он ваш?

— Нет, и не мой, — криво усмехнулся тот. — Я сам думал, что собака принадлежит этой юной леди. Дело в том, что мы с ней незнакомы. Меня зовут Морган Гибсон. Расходы за осмотр и усыпление я беру на себя.

— Я Джина О'Коннор, — дрожащим голосом произнесла Джина.

— Ну что ж, теперь вы знаете друг друга, — прокомментировал Гарланд. — Пойду сделаю то, что должен сделать с несчастной собакой. А денег никаких не надо.

Когда они подходили к машине Моргана, Джина проговорила:

— Спасибо вам за помощь.

— Не хотите ли выпить чашку кофе? — заботливо спросил он.

— С удовольствием, — сразу согласилась Джина.

В этот утренний час в кафе было безлюдно. Достоинство, с которым Морган заказал две чашки кофе и горячие булочки, странным образом успокоило Джину. В обществе этого слегка лысеющего человека, которому по внешнему виду можно было дать лет тридцать с хвостиком, она расслабилась, чего давно уже себе не позволяла. Не дерзила, не отпускала ядовитые замечания. Напротив, разговорилась и разулыбалась.

На его довольно невыразительном красноватом длинном лице выделялись красивые прозрачно-зеленые глаза, светившиеся такой теплотой, что Джина даже сочла его привлекательным.

Морган рассказал, что окончил Гарвард, а теперь занимает должность заместителя директора по сбыту в небольшой фармацевтической компании «Кип инк». Этот в общем-то уже зрелый человек совершенно не походил на тех парней, что раньше увивались за Джиной. Морган настолько увлекался классической музыкой, особенно Бахом, что некоторые считали его скучным занудой.

Жил и работал он в Нью-Йорке, и если бы в аптеке Бенсона, одном из крупнейших клиентов их компании в Новой Англии, не высказали желания повидаться с ним лично, Морган никогда не встретился бы с Джиной.

Сплотило их и несчастье, случившееся с бедным щенком. Оба искренне горевали над его судьбой. Между ними сразу же возникла духовная близость. Они беседовали так легко, будто знали друг друга уже очень давно. Со стороны можно было подумать, что встретились близкие друзья, которые какое-то время были разлучены и теперь все никак не могут наговориться.

Поведав Моргану о том, что она все лето проработала в рекламном агентстве Хаммера, Джина, к своему великому удивлению, попросила у него совета, стоит ли ей бросить Редклифф и принять предложение президента агентства.

— Можно задать тебе нескромный вопрос? — с доброжелательной улыбкой спросил Морган.

— Какой угодно, — усмехнулась Джина. — Мне важно знать твое мнение, иначе я не затрагивала бы эту тему.

— Родителям трудно платить за твое обучение?

— Мой отец умер, — спокойно ответила Джина. — Так или иначе, с тех пор, как я поступила в Тэлбот, все финансовые заботы взяла на себя подруга моей мамы. — Она оборвала себя на полуслове. Да что это с ней творится? Ни с кем никогда ей не приходило в голову делиться такими вещами. Исключение составляла Мириам, но ведь она давно стала почти что членом их семьи… — Констанс Кортни достаточно богата, ей ничего не стоит оплачивать мое обучение.

— В таком случае я не вижу причин оставлять Редклифф.

Внезапно ее глаза увлажнились.

— Господи, как же мне жаль владельцев несчастного щеночка! Мы даже не можем известить их о случившемся…

Морган хотел было сказать, что щенок наверняка брошенный, но не решился. Зачем причинять девушке лишнюю боль.

— Когда-то у меня был пес. Колли. Я назвал его Геркулесом.

— Конечно, в честь великого сына Зевса, — улыбнулась Джина.

— Я получил его в подарок, когда мне исполнилось десять лет. Я хотел, чтобы он был таким же сильным и храбрым, как этот древнегреческий герой.

— И он оправдал твои ожидания?

— Конечно. — Голос Моргана упал. — К несчастью, у меня вскоре началась астма, и родители отослали Геркулеса обратно. Выяснилось, что у меня аллергия на собачью шерсть.

* * *

Вот так и получилось, что Джина О'Коннор и Морган Гибсон — такие непохожие друг на друга люди — начали регулярно встречаться, что вызвало бурные дебаты среди студентов Редклиффа. Кое-кто откровенно подтрунивал над их свиданиями, кое-кто хватался за голову от досады. Во всей округе практически не было парня, который не пытался бы ухаживать за Джиной. Так что же привлекло первую красавицу университета в этом лысеющем типе тридцати четырех лет от роду, единственным положительным качеством которого было наличие приличной работы?

— Да ты только посмотри на нее — она же счастлива, — уверяла Мириам Сесилию, растерявшуюся и недоумевавшую не меньше остальных. — С ним она себя чувствует как за каменной стеной.

— Именно поэтому я и не могу взять в толк, зачем она с ним встречается, — резко ответила Сесилия и покачала головой. — Джине необходимы риск, вызов, игра с опасностью; она никогда не поменяет это на спокойную жизнь за высоким забором в окружении прекрасных роз.

— Морган Гибсон — милый молодой человек! — вознегодовала Мириам. — Из него получится отличный муж.

— Если под словом «милый» ты подразумеваешь «посредственный», то я вполне с тобой соглашусь!

Мириам невольно вспомнила ту растерянную юную итальянку, какой Сесилия была когда-то. Вслух она ничего не сказала, только посмотрела на подругу долгим взглядом и передернула плечами.

— Запомни, Морган Гибсон — хороший человек! По крайней мере он лучше этих длинноволосых хиппи, с которыми могла бы гулять Джина. Такая перспектива мне ненавистна, это все, что я хотела довести до твоего сведения.

* * *

— Ты, наверное, недоумеваешь, что я в нем нашла, — предположила Джина, обедая с Мириам.

— Почему же? — возразила та. — Я прекрасно понимаю. Он хороший парень, а ты настолько умна, что распознала в нем честного, искреннего человека. Таких теперь днем с огнем не сыщешь.

— Конечно, он хороший, но самое главное — он воспитанный и культурный, — глубоко затянувшись сигаретой, заметила Джина.

— То есть не тянет тебя в постель? Ты это имеешь в виду?

— Это тоже, но и многое другое, — с воодушевлением заявила девушка. — Он просто ходячая энциклопедия, да и только, однако достаточно честен, чтобы признать, что голова его набита всякой ненужной информацией.

— А еще, наверное, он курит трубку и божественно готовит.

— Готовит он действительно чудесно.

— Ты его любишь?

— Наверное. — Джина нахмурилась. — По крайней мере я о нем все время думаю. А он и вовсе живет моими интересами. Обо всем спрашивает, дает советы…

— Иными словами, он-то тебя любит, а ты…

— Ну и что с того? Лучше, если бы было наоборот?

— Ей-богу, Джина, ты рассуждаешь, как глупая неопытная дурочка!

— Ты кое-что забыла, Мириам, — холодно произнесла Джина. — Я любила Руфуса. Я отдала ему всю себя без остатка, а он выкинул меня вон, как надоевшую игрушку. Выставил за дверь, словно ему не терпелось поскорее от меня избавиться. — Затушив сигарету в вечно переполненной пепельнице Мириам, она медленно и горько добавила: — А я… я так его… любила…

— Привкус горечи может испортить самое прекрасное вино, — спокойно отозвалась Мириам.

— Что ты хочешь этим сказать?

— То, что ты прямо купаешься в своей горечи, упиваешься ею. — Мириам мрачно уставилась на свой бокал с вином, а затем продолжила: — Ты связываешь свою будущую жизнь с событием, которое к этой жизни совсем не относится и вряд ли будет относиться.

— Да знаю я, знаю, Руфус давно выкинул меня из головы. Нечего постоянно мне об этом напоминать! — взорвалась Джина. — В этом-то все и дело, неужели ты не понимаешь? Я не позволю, чтобы меня забыли, словно ставший ненужным телефонный номер. Я заставлю его вспомнить обо мне. Я всех Картрайтов заставлю вспомнить о моем существовании!

Глава 44

Двумя месяцами позже, в последнюю субботу января 1965 года, когда Джине только что исполнилось двадцать, они с Морганом стали мужем и женой. Место, где должно было состояться венчание — церковь Святого Жан-Батиста, — одобряли все как один, и все как один осуждали Джину за то, что она решила бросить учебу в Редклиффе.

Поддерживали ее лишь два человека. Первым, конечно, был Морган, считавший, что, раз Джина будет теперь жить с ним в Нью-Йорке, совместить с этим учебу в Бостоне просто невозможно.

Ну и нет нужды говорить, что Джон Хаммер, президент рекламного агентства, не только пришел в восторг от решения Джины, но и значительно повысил первоначально обещанное ей жалованье.

Бракосочетание прошло скромно, в узком кругу.

В подвенечное платье невесты Сесилия вложила всю свою материнскую любовь. Изысканное, с длинной расклешенной юбкой, высоким лифом с сорока крохотными пуговками и бледно-розовым бархатным кушачком, туго обхватывающим тонкую талию Джины, платье было одновременно скромным и очень сексуальным. Вместо традиционной фаты на Джине красовалась очаровательная белая соломенная шляпка с широкими полями. Она так красиво подчеркивала точеные черты ее лица, что Джина решила носить такие шляпки, когда придет нужное время.

Главной подружкой невесты была, конечно, Кейт, а шафером Морган выбрал своего бывшего соседа по общежитию в Гарварде Джорджа Витали, слегка обалдевшего от приглашения на столь почетную роль, но, естественно, не подавшего вида. Во-первых, они давно уже не поддерживали связь с Морганом, а во-вторых, того всегда считали закоренелым холостяком.

Свадебный прием в ресторане «У Пьера» устроила Констанс Кортни, не устававшая повторять, что Джина ее протеже, и не скрывавшая своего разочарования от новости, что та бросила университет. Мистер Кортни немного приболел и не смог приехать на церемонию.

Присутствие мисс Армстронг, директрисы Тэлбота, никого не удивило: она всегда посещала свадьбы бывших учениц. Однако в числе гостей неожиданно оказалась Молли Льюис, повариха Тэлбота, известная своим острым язычком. Вскоре выяснилось, что Джина случайно увидела ее, восседающую в инвалидной коляске, в супермаркете и с тех пор делала для ставшей беспомощной женщины кое-какие мелочи.

Морган, со своей стороны, пригласил только президента фирмы, где он работал, и двух кузин. Окидывая взглядом собравшихся, Джина поняла, насколько узок круг общения ее мужа.

Мириам, не отходившая от Сесилии, в открытую плакала.

Не ограничившись устройством приема, Констанс Кортни не только заказала для молодых прекрасный номер в отеле, но и распорядилась доставить туда шампанское и икру.

— Вот здорово! — воскликнул Морган. — Я еще ни разу не пробовал икру.

Джина улыбнулась, но промолчала. Ее мысли в который раз унеслись в прошлое. Она вспомнила, как Фрэн Картрайт рассказывала об эпизоде в римском отеле, когда они с мужем обнаружили в своем номере икру и шампанское. «Мы приехали в Италию с единственной целью — чтобы Марк мог встретиться с однополчанином. Они договорились об этом еще во время войны. А тот улетел из Рима как раз в день нашего приезда». Джине нравилась Фрэн; более того, интуиция подсказывала ей, что ни Фрэн, пи Марк даже не подозревали об истории с брошью.

Да что это с ней? В свою первую брачную ночь думать о Картрайтах? Но она ничего не могла с собой поделать — мысли об этих людях не оставляли ее ни на минуту.

Морган подал Джине наполненный бокал и мягко произнес:

— О чем ты думаешь, дорогая?

— О том, как изысканно пел хор.

— А ты хоть знаешь, как изысканна сама?

Поцеловав жену, он начал неуклюже расстегивать крохотные пуговки на ее платье. Джина чувствовала, как он дрожит. Конечно, она могла бы ему помочь, но понимала, что делать этого не стоит. Возня с пуговками только разожжет его желание. Вплоть до брачной ночи она не допускала никаких интимных отношений с Морганом. Уж если опыт с Руфусом ее чему-то и научил, так это тому, как важно заставить мужчину ждать.

Зная, что Джина католичка, Морган не сомневался в ее невинности, однако сам был настолько неопытен, что Джина была уверена: он ничего не поймет. Ведь Морган не раз говорил ей, что не только никого еще не любил, но даже не ухаживал прежде ни за одной женщиной.

Наконец платье было расстегнуто. Когда оно упало к ногам Джины, перед Морганом предстала полуобнаженная жена — в кружевном лифчике, кружевных трусиках и в чулках, настоящих чулках, а не в этих дурацких колготках, которые теперь носили все девушки. Морган смотрел на нее с обожанием. Как-то ему удалось достать номер журнала, где Джина рекламировала купальники, но это было единственное неглиже, в котором он ее видел.

— О моя любовь! — охрипшим голосом пробормотал Морган. — Моя жена, моя прекрасная женушка!

Пальцы его перестали дрожать. Уверенными движениями он снял с Джины нижнее белье, словно занимался этим всю жизнь.

Когда на ней остались только туфельки, Морган подхватил ее на руки и отнес на кровать. Затем в одну секунду освободился от одежды.

С губ Джины не сорвалось ни единого слова.

В душе ничего не шевельнулось.

Ею овладело одно чувство — полная и безграничная отрешенность. Когда Морган вошел в нее, она, как и было задумано, издала короткий крик, будто испытала боль. Очень быстро все было кончено. Морган откатился в сторону и с благодарностью улыбнулся Джине, но она, хотя и выдавила ответную улыбку, не испытывала ничего — совсем ничего.

На следующее утро молодожены вылетели в Палм-Бич, где царило вечное лето и где в отеле «Брэйкерз», выстроенном в стиле французского замка, им предстояло провести свой медовый месяц.

Внутреннее оцепенение не отпускало Джину, но ей успешно удавалось скрывать от мужа свою холодность. Одно хорошо — страстное желание, которое охватывало ее всякий раз, когда она думала о Руфусе, тоже пропало.

Назвать ее несчастливой было нельзя: Морган окружил ее исступленной любовью.

* * *

Сразу же по возвращении Джина с головой окунулась в лихорадочную атмосферу работы в рекламном агентстве, находя при этом время для обустройства холостяцкой квартиры Моргана.

И все же — пусть без проявления страсти — она по-своему любила мужа. С ним ей было спокойно. Он не заслуживал, чтобы его обманывали, поэтому она старалась сделать все, чтобы не поселять в муже сомнений в искренности ее чувства.

Стремясь во всем достичь совершенства, Джина научилась великолепно готовить. Да и как иначе, ведь ее наставницей была Сесилия, обычно навещавшая дочь по субботам, когда Морган работал в своей компании.

Как-то раз Джина замешкалась и не сразу открыла матери дверь.

— Извини, мама, я была в ванной, — пояснила она, впустив наконец Сесилию в квартиру.

— Пустяки, дочка, все в порядке, — заверила Сесилия. — Что-то ты сегодня бледненькая. Ты себя хорошо чувствуешь?

Ответа она не получила: Джина снова бросилась в ванную.

— Наверное, я съела что-то не то, — вяло пробормотала она, вернувшись, но тут же побежала обратно.

Сесилия разобрала постель.

— Тебе надо прилечь.

— Да, — дрожащим голосом пролепетала Джина. — Господи, мама, мне так плохо!..

Облачив дочь в ночную рубашку, Сесилия быстро прошла на кухню, чтобы намочить полотенце. Не успела она вернуться, как Джина вихрем промчалась по известному маршруту.

Лежа в постели с холодным компрессом на лбу, она сказала:

— Кажется, мне полегчало.

— Вот и хорошо, дорогая. — Сесилия погладила дочь по взмокшему лицу.

— Ты так добра ко мне, мама!

Взяв обеими ладонями запястье дочери, Сесилия задала наконец вопрос, который давно собиралась задать:

— Когда у тебя была последняя менструация?

По мгновенно вспыхнувшим глазам Джины Сесилия поняла, что у нее мелькнуло подозрение. Однако дочь тряхнула головой и рассмеялась.

— Так когда? — не отставала Сесилия.

— Я принимаю противозачаточные средства, — последовал холодный ответ.

— Знаю, — спокойно произнесла Сесилия. — И все-таки когда? До свадьбы или после?

Джина передернула плечами.

— До. Но если тебе взбрело в голову, что я беременна, то ты глубоко ошибаешься. Я же предохраняюсь! Это невозможно!

Прикидывая что-то в уме, Сесилия промолчала.

— Нет, это невозможно, — повторила Джина.

— По собственному опыту я знаю, что иногда случаются самые невозможные вещи.

— Нашла время философствовать! — грубо оборвала ее дочь.

— Ноябрь, — сообщила вышедшая из задумчивости Сесилия.

— Ты о чем?

— Твой ребенок увидит свет в ноябре.

— Но противозачаточные таблетки — самое надежное средство предохранения от беременности!

— Согласна, надежное, но полной гарантии они не дают.

— О нет! — застонала Джина. — Я не готова к этому! Я не хочу сейчас ребенка!

— Я тоже не была готова, — пробормотала Сесилия, — и тоже была молода. — Внезапно ее глаза заволокло слезами. — Да что там! Еще моложе, чем ты сейчас. Но я тебя уверяю, что ты — самое дорогое, что у меня есть.

Перевернувшись на живот, Джина уткнулась лицом в подушку, а мать звенящим от волнения голосом сказала:

— И все же я не оставляю надежды когда-нибудь обрести человека, которого я полюбила бы так же, как тебя. Или даже больше.

Конечно, как же иначе, подумала Сесилия, наблюдая, как дочь повернула к ней лицо, чтобы лучше слышать. Она так же любопытна, как и раньше. Вслух Сесилия произнесла:

— Я имею в виду твоих детей, моих внуков. Не зря же говорят, что внуки всегда более любимы, чем собственные дети.

И тут, вспомнив эпизод из недавно виденного документального фильма, Сесилия почувствовала, как в сердце закралось недоброе предчувствие. «Иногда, — говорил голос за кадром, — только что родившие кошки пожирают своих котят».

Глава 45

— Вот видишь, — сказала Джина Мириам, когда была на последних неделях беременности, — так или иначе мне бы пришлось бросить учебу.

Едва доктор Роджерс заверил, что токсикоз, мучивший ее по утрам и ночам, остался позади, в Джине проснулись чувства, свойственные всем женщинам, носящим под сердцем дитя. Ожидание появления первенца растопило холод в душе, и хотя Джине не удалось полностью избавиться от воспоминаний о Руфусе, его образ значительно померк.

Прислушиваясь к мягким толчкам в животе, Джина твердо решила: раз отцом ее ребенка является Морган, то ему и надлежит занять главное место в ее жизни.

Теперь ей еще больше нравилось играть роль хозяйки дома. Каждый вечер Моргана ждал восхитительный ужин, и он направлялся к телефону, чтобы пригласить Сесилию. Джина с увлечением занималась составлением новых соусов и перестала покупать спагетти фабричного изготовления.

Не забывали супруги и Мириам, а так как кухарка из нее была никакая, она в основном вязала приданое для малыша.

Мать, дочь и зять проводили вместе чудесные вечера. Джина приобрела льняную скатерть в крупную клетку, а свечи в двух бутылках из-под кьянти и вовсе превращали каждый ужин в настоящий праздник.

Чаще всего на стол подавались различные виды спагетти, и Морган никак не мог выбрать, какие ему больше по вкусу — по-неаполитански, по-сицилийски или же по-болонски. Благодаря прекрасному питанию и внимательному отношению со стороны жены и тещи мучившие его раньше приступы астмы случались все реже и реже.

Джина хотела рожать сама, без всяких родовспоможений, поэтому Морган стал посещать курсы будущих отцов.

— Знаешь, мне приснилось, что у нас будет мальчик, — как-то утром сообщила ему Джина. — Осталось две недели… Нет, я просто не сомневаюсь, что это именно мальчик.

— Мальчик, девочка — какая разница? Кто бы ни родился, я буду счастливейшим человеком на свете!

— Назовем его Джоном.

— А почему Джоном? — Морган редко противоречил жене, но суеверно полагал, что давать имя ребенку до его рождения — плохая примета.

— Все очень просто, — улыбнулась Джина, — в честь Джона Фицджеральда Кеннеди.

Вопреки чаяниям Джины ребенок — девочка — появился на свет посредством кесарева сечения. Ей так хотелось рожать естественным путем, но пуповина дважды обвилась вокруг шеи младенца, и без хирургического вмешательства дочка бы просто не выжила. Джина была так расстроена, что наотрез отказалась вскармливать дочь грудью.

— Она заставляет врачей давать ей таблетки, чтобы остановить приток молока, — рыдая, твердила Сесилия своей подруге. — Моя внучка будет вскармливаться искусственно! Это ужасно, ужасно!

— Да, да, дорогая, — сочувственно кивала Мириам.

— Она перевязала грудь, да так крепко, как это делали со стопами ног китайские девочки, чтобы размер оставался маленьким.

— Это все потому, что Джина считает себя неудачницей, раз не смогла родить сама, — сердито заявила Мириам. — Вот к чему приводит повальная мода на естественные роды, когда муж сидит позади и массирует спину жены. Если же этого не случается, женщина начинает думать, что потерпела полный крах.

Сесилия задумалась.

— Возможно, ты права. Странно, что эта мысль не пришла мне в голову. Никогда прежде Джина не терпела поражений, она привыкла всегда и во всем быть первой.

Лицо Мириам омрачилось. Как же, много ты знаешь! Самым главным своим поражением Джина считала разрыв с Руфусом, и это вызвало у нее единственное желание — мстить. Оставалось надеяться, что в случае с новорожденной малышкой подобного не произойдет.

— В чем дело, Мириам? Что тебя гложет?

Чтобы сменить тему разговора, Мириам спросила:

— Они уже придумали имя дочке?

— Представь себе, придумали! — с живостью отозвалась Сесилия. — Решили назвать ее в мою честь — Скарлетт.

— Скарлетт?

— Что, удивляешься, каким образом это имя связано с бедной иммигранткой Сесилией Тортелли?

— Ну, в общем, да, — рассмеялась Мириам.

— Дело в том, что «Унесенные ветром» — это первый американский фильм, который я посмотрела. Еще тогда, на корабле. В свое время я рассказала об этом Джине, и она не забыла, как видишь. Вот и назвали девочку в мою честь.

— Что ж, прекрасное имя.

А что, если Джина на подсознательном уровне возложит на ребенка свою так называемую вину? Такие вещи время от времени случаются. Да нет же, все это бредни! Однако… бредни или нет, но и доктор Роджерс не исключает такой возможности.

Как бы то ни было, выяснилось, что страхи и опасения подруг не подтвердились. Джина объяснила, что перетянула грудь, чтобы та не обвисла, а вовсе не потому, что не хотела вскармливать новорожденную.

— Какая разница? Результат остается тем же, — подытожила Сесилия.

— Ну не скажи, — отозвалась Мириам. — Если бы она не желала кормить Скарлетт, это можно было бы расценить как акт агрессии по отношению к малышке. — Она помедлила и, затянувшись сигаретой, выдохнула в сторону подруги струйку дыма. — Однако никакой враждебности я здесь не усматриваю. Что тут предосудительного, если женщина хочет сохранить хорошую фигуру?

За долгие годы верной дружбы Сесилия и Мириам стали ближе друг другу, чем родные сестры, но тем не менее Сесилия удержалась от замечания о том, что если отказ от кормления и нельзя назвать проявлением враждебности, то уж эгоизма ее дочери не занимать. Почему-то ей казалось, что, если не говорить об этом факте, он как бы и не существует в действительности.

«Может, я просто старомодна? — размышляла Сесилия, наблюдая, как Джина кормит из бутылочки свою крохотную дочку. — Ведь у некоторых малышей даже возникает аллергия на материнское молоко, и их приходится вскармливать искусственными смесями. Может, так лучше?»

Иногда девочку кормил Морган, но тогда Джина становилась беспокойной, в конце концов забирала у мужа дочь и сама заканчивала кормление. Что ж, неудивительно, думала в такие моменты Сесилия, материнское чувство взяло верх.

Джина стала еще более нежна по отношению к Моргану и в конце концов почувствовала к нему физическое влечение. Впервые за все время замужества она начала проявлять интерес к собственному телу. Подолгу стоя голышом перед зеркалом в ванной, Джина рассматривала свое отражение. Да, беременность не испортила ее фигуру, напротив — пробудила к жизни былую сексуальность.

Тем временем у Сесилии вошло в привычку ежедневно навещать Джину. Она делала необходимые покупки, стирала, гладила, получая от хлопот по дому истинное удовольствие. Когда-то Ал и Тина лишили ее счастья ухаживать за собственным ребенком, и теперь Сесилия поняла, что имеет на это полное право.

Глава 46

Даже в Швейцарии, слывущей родиной шоколада, огромный торт в виде шоколадного поезда поражал воображение. Граф де Пайо лично сходил в самую лучшую кондитерскую и отнес туда игрушечный состав, чтобы он служил шаблоном для этого замечательного торта. И хотя в Швейцарии не принято выставлять напоказ собственную расточительность, в день рождения внука, которому исполнилось два года, граф де Пайо все-таки позволил себе столь значительную трату.

Роды у дочери начались преждевременно и едва не стоили ей жизни. Стоя под дверью родильного отделения, отец и мать в ужасе слушали крики и стенания Фабриции, зовущей к себе Руфуса. И хотя граф знал, что Руфус улетел в Нью-Йорк на заседание правления всего на два дня, а до предполагаемого дня родов оставалось не менее пяти недель, в эту минуту он ненавидел зятя.

Когда Фабриция корчилась в муках, Руфус уже сидел в самолете. Прямо с аэродрома он бросился в клинику. Мальчикам-близняшкам было уже около четырех часов отроду. Каждого поместили в отдельную кювету. Однако внутрь палаты Руфуса не впустили. С залитым слезами лицом он сквозь стекло наблюдал, как беспомощные комочки борются за жизнь. Трудно описать горе Руфуса, когда, прожив пятнадцать часов, младший сын умер.

Молодые родители затаив дыхание ждали несколько дней, но их старший сынишка выжил. Когда он был уже вне опасности, его с соблюдением всех мер предосторожности увезли домой. Первое время молодые мама и папа так и светились счастьем. В прекрасной груди Фабриции оказалось столько молока, что часть приходилось сцеживать и отдавать в клинику, где им кормили малышей, у чьих мамаш молоко так и не пришло.

Однако вскоре Руфус и Фабриция успокоились, их родительские чувства несколько притупились, и, когда нянька Томаса объявила, что малыша уже не нужно больше кормить грудью, они с радостью оставили Томаса на ее попечении.

Теперь, в августе 1966-го, ему исполнилось два годика, и они приехали из Монте-Карло на праздник.

— Самое важное для воспитания детей — это иметь любящих бабушку и деда, — заявила Фабриция, увидев грандиозный торт.

День рождения Томаса отмечался в замке «Бо сьель», так как новый дом Руфуса и Фабриции еще не был достроен.

— Сейчас я тебе кое-что покажу, — сказал граф, увлекая дочь вверх по винтовой лестнице на третий этаж в комнату, ранее служившую бильярдной. — Ну как?

Фабриция ахнула.

На бильярдном столе расположилась железная дорога с путями, стрелками, семафорами и вокзальными зданиями. Второй стол являл собой миниатюрные бега. Маленький диванчик и расставленные по стенам детские стульчики были завалены медвежатами всевозможных размеров.

— Да тут целый игрушечный магазин! — воскликнула восхищенная Фабриция.

— Надеюсь, Руфусу тоже понравится, — радостно хихикнул ее отец.

— Конечно, понравится.

Фабриция широко улыбнулась, чтобы скрыть поселившуюся в душе тревогу. В последнее время Руфуса ничто уже не радовало. С ним, постоянно раздраженным, мятущимся и усталым, надо было вести себя очень осторожно и предусмотрительно.

Когда Фабриция уличила Руфуса в измене, он прокомментировал это так: «А, всего лишь пустое увлечение, все уже кончено». Инстинктивно чувствуя, что для него был важен сам факт победы, а о глубокой любви говорить не приходилось, она поверила и простила. К тому же в постели Руфус стал еще неистовее, чем прежде, а это ее вполне устраивало.

Граф осуждал Руфуса как зятя, однако не мог не признать его деловых качеств. За два с половиной года, что Руфус работал в компании «Бернхайм — Картрайт», членом правления которой являлся граф, доходы от продаж значительно увеличились. Кроме того, под руководством Руфуса компания стала более интенсивно заниматься исследованиями и разработками.

Он организовал новое объединение и не мудрствуя лукаво назвал его Научно-исследовательским центром Марка и Фрэн, что в немалой степени удивило всех, кто знал Руфуса, ибо впервые в его жизни обозначился Марк, да еще в названии любимого детища.

Хитроумный граф никак не мог взять в толк, почему на зятя огромное влияние имеет не отец, а дед. При разговоре Руфуса и Марка граф, естественно, не присутствовал, но зять повторил все слово в слово, так как нуждался в поддержке тестя: он намеревался переманить к себе доктора Джозефа Брэдли, ведущего химика одной из крупнейших фармацевтических компаний Англии.

— Не контролируй этого великого ученого, сынок, — сказал тогда Марк. — Позволь ему заниматься своим делом, и тогда, уж поверь, все пойдет отлично.

— Что-то я не понимаю тебя, отец, — не скрывая раздражения, ответил Руфус. — Ты что, хочешь сказать, чтобы я все пустил на самотек? Ха! Тогда исследователи станут заниматься черт знает чем.

— Начнем с того, Руфус, что никогда нельзя настоящего ученого ставить в один ряд с рядовыми исследователями, — возразил отец. — Если он только заподозрит, что ты так о нем думаешь, то сочтет тебя нахалом.

— Ну, если ты уже закончил урок хороших манер…

Игнорируя вопиющую наглость сына, Марк продолжил:

— Ученые, я, конечно, имею в виду настоящих ученых, как правило, чрезвычайно чувствительны, их очень легко обидеть. — Он наклонился вперед. — Многие знают о ранимости артистической богемы, а вот об ученых практически ничего не известно. На самом деле великий ученый, ученый с большой буквы относится к своему труду, как Шопен относился к созданным им произведениям, как Моне — к своим картинам.

— Да, я понимаю. — Презрение исчезло из голоса Руфуса, сменившись почтительным уважением. Он тоже подался вперед. — Продолжай, папа.

— Хорошо. Ты слышал об индерале?

— Конечно.

— Федеральная комиссия пока что запрещает его ввоз на территорию США, и совершенно напрасно, — с досадой сказал Марк. — Этот препарат используют в Европе для лечения сердечных заболеваний. Проще говоря, это крупнейшее открытие, шаг вперед в медицине, это открытие способно изменить ход одной из самых страшных болезней нашего века…

— Изменить ход болезни? — прервал его Руфус. — Но до этого еще далеко, не так ли?

— Дай я закончу свою мысль, сынок.

— Прости, — несвойственным ему покаянным тоном проговорил Руфус. — Я слушаю.

— Так вот. Кое-кто из ученых мужей, насколько мне известно, тоже ищет в этой области, ставит эксперименты, старается создать нечто уникальное, что может повлиять на химический процесс в клетке…

Разговор продолжался не один час, и в результате теперь в Научно-исследовательском центре Марка и Фрэн сотрудничали несколько ученых с мировыми именами.

Будучи крупнейшим банкиром, граф быстро прикинул, что начинание зятя, к которому его подтолкнул Марк, может принести немалые барыши. Да, Руфуса ждет большое будущее — в коммерческом плане. А вот в семейном…

Глава 47

Примерно в это же самое время, то есть в августе 1966-го, Джиной стало овладевать то же беспокойство, что вселилось в Руфуса.

Много позже Сесилия, размышляя над отношениями дочери и внучки, пришла к выводу, что причиной отчуждения между ними все же был отказ от естественного вскармливания.

Джина стала очень нервной, раздражительной. Материнство тяготило ее, давило своей ответственностью. Кроме того, все чаще она стала выказывать мужу свою досаду по поводу его работы.

— Какой смысл быть заместителем директора по сбыту, если у тебя нет своей доли в компании? — спросила она как-то ночью, не скрывая раздражения.

— Не понимаю, что тебя тревожит. Работа хорошая, она мне нравится, да и жалованье я получаю очень даже неплохое.

— Скажешь тоже — неплохое! — издевательски усмехнулась Джина.

— Послушай, в компании я пользуюсь авторитетом, к моему мнению прислушиваются в конце концов.

— Ха! О каком авторитете ты говоришь?

— О том, что принес мне уважение сотрудников, а это самое главное.

— Хотелось бы знать, что это за работа такая, где заместителя директора по сбыту уважают, видишь ли, правда, платят мало, а его, выпускника Гарварда, это вполне устраивает!

Такие споры продолжались несколько недель подряд. Достаточно подготовив мужа, Джина начала настаивать на том, чтобы Морган получил свою долю в компании Кина. Дошла даже до того, что принялась звонить ему на работу чуть ли не по три раза на дню и, если не заставала мужа на месте, оставляла сообщения, чтобы Морган немедленно перезвонил, как только появится.

В конце концов ему это надоело, и он взмолился, чтобы Джина прекратила отвлекать его своими звонками.

— Мистер Кин уже интересовался, почему ты так часто звонишь…

— Да? А вот меня интересует, каким образом ему стало это известно, — подозрительно сощурилась Джина.

— Твои сообщения записывает секретарша.

— И складывает их в общую кучу?

— Нет. У каждого сотрудника есть своя личная папка, а секретарша, как ты знаешь, у нас одна на всех.

— А мистер Кин читает все сообщения, даже такие личные, как от жены мужу?

— Вот именно.

— Ничего себе! Ты же не клерк какой-нибудь, а все-таки заместитель директора по сбыту.

— Так было заведено с момента основания фирмы.

Джина презрительно передернула плечами, но промолчала.

На следующий день, едва рассвело, Джина включила настольную лампу и разбудила Моргана.

— У меня великолепная идея! — возбужденно сообщила она.

— Какая еще идея? — проворчал Морган. — Ты с ума сошла? Сейчас половина пятого. Да выключи же этот чертов свет, дай поспать!

— Я прекрасно знаю, который час, мягко проговорила Джина, — я всю ночь не сомкнула глаз, а сейчас мне не терпится поделиться с тобой.

— Ну, это может подождать до утра…

— Морган, такое ведь в первый раз, правда? Неужели ты не понимаешь, насколько это серьезно, если я бужу тебя в такую рань?

Нет, она не отстанет, пока не добьется своего. Морган вздохнул и устало поинтересовался:

— Ладно, что ты там придумала?

— Ты говорил о другой компании, которая постоянно натягивает нос мистеру Кину и занимается производством тех же товаров, что и вы.

— Ну да, это компания Дэвида Минтона. И какое он имеет отношение к тому, что ты меня разбудила?

— Самое прямое. Как бы отреагировал мистер Кин, если бы узнал, что ты хочешь работать с Дэвидом Минтоном?

— Никак бы не отреагировал, потому что мне и в голову не придет сделать что-нибудь в этом роде!

— Да я же не говорю, что ты должен уйти от Кина. Я еще не совсем свихнулась. — Джина вскочила с кровати и торопливо закурила сигарету.

— Тогда что же у тебя на уме?

— Мистер Кин подумает, что мистер Минтон хочет переманить тебя к себе, а ты серьезно обдумываешь его предложение. — Выпустив струйку голубоватого дыма мужу в лицо, она спросила звенящим от возбуждения голосом: — Он же всегда читает сообщения, оставленные сотрудникам по телефону, так?

— Так, и что из того?

— Так как же он отреагирует, если в один прекрасный день прочтет пару сообщений на твое имя с приглашением пообедать вместе с мистером Дэвидом Минтоном? И что сделает, узнав, что некий мистер Эгнелл будет счастлив встретиться с тобой в своем офисе в то время, когда ты должен трудиться на компанию мистера Кина?

— Что сделает? Уволит меня, естественно.

— Думаешь, он захочет расстаться с тобой? Такого работника, как ты, не так-то просто заменить. Есть в вашей фирме такой человек?

— Нет у нас такого человека!

— Вот и отличненько, на это я и рассчитывала. — Джина неожиданно захихикала. — Раз уж мистер Кин знакомится даже с личными сообщениями, пусть узнает, что Дэвид Минтон уговаривает тебя перейти к нему!

— Рискованная затея… Однако продолжай, что-то в этом есть, что-то есть…

— Через две недели мистер Кин предложит тебе повышение, — ровным тоном подытожила Джина.

Морган рассмеялся.

— Ничего смешного. Он предложит тебе повышение, а ты скажешь, что должен подумать. — Она затушила в пепельнице сигарету и тут же закурила новую. — А когда он услышит, что ты хочешь подумать, то сразу все поймет. — В возбуждении она ткнула мужа под ребра. — А когда поймет, то испугается, потому что решит, что Минтон предложил тебе нечто большее!

— Твоя идея начинает мне нравиться…

— Тогда он тоже увеличит ставку, а ты опять скажешь, что тебе нужно это обдумать, понимаешь? Пробормочешь под нос, что повышение и доля в компании — не одно и то же. И на этом покинешь его офис, то есть точку в вашем разговоре поставишь ты, а не он.

— Хорошо, поставлю. Что потом?

— Через день, максимум через два он предложит тебе пять процентов акций компании. И если ты на это согласишься, я с тобой разведусь! — Джина от души расхохоталась.

— Что тебя так рассмешило? — с недоумением спросил Морган, уставившись на жену.

— То, что ты потребуешь десять процентов и заявишь, будто в противном случае подумаешь над другими предложениями, — задыхаясь от смеха, пояснила Джина.

За окном стало совсем светло, наступило утро.

— Пойду приготовлю яичницу на тостах. — Она улыбнулась. Ну как тебе мой план?

— Он великолепен.

— Да, и еще одно. Что бы ни случилось, выиграем мы или проиграем, мы никогда никому ни о чем не должны проговориться.

Ровно через две недели, как и предполагала Джина, Кин предложил Моргану десять процентов акций своей компании, однако запросил взамен слишком большую сумму от дохода за пять лет.

— И что ты ответил? — поинтересовалась Джина.

— Что мне необходимо подумать, — улыбнулся Морган. — Ведь именно этого ты от меня ждала?

— Конечно, этого, черт побери!

Морган помрачнел.

— У нас нет таких денег…

— Ты имеешь доступ к его балансу?

— Да.

— Это хорошо.

Джина сглотнула. Наступил ответственный момент операции: Морган мог испугаться и отказаться от дальнейших действий. Дрожа от возбуждения, она протянула мужу фотокопию какой-то бумаги, похожей на официальный документ. Всего одна страничка, в самом низу которой было оставлено место для подписи Арнольда Кина.

— Подпишешь это, пойдешь в банк Джеймса Баррета, ну, ты знаешь, небольшой филиал, где у нас контрольный счет, и они дадут тебе в долг.

— Но это же мошенничество! Ты даже не сходила в нотариальную контору, а напечатала это сама!

— Совершенно верно, — спокойно согласилась Джина. — Это и было бы чистой воды мошенничество, если бы хоть на йоту расходилось с соглашением, к которому вы с Кином пришли.

— Это против моих правил, — напыщенно произнес Морган. — Мы так с ним не договаривались.

— Это не твоя головная боль, а заломившего несусветную цену Кина, так что перестань пыжиться! Ты предъявишь в банк официальный баланс своего шефа. Соглашение останется неподписанным, и если они попросят его подпись — а они непременно попросят, — ты ее принесешь. К тому времени акт о заеме будет уже готов, и деньги компании перейдут на твой счет.

Морган недоверчиво потряс головой — и сделал все, как велела Джина.

Уловка сработала.

Но Джина на этом не успокоилась.

— Скажи мистеру Кину, что тебе нужна собственная секретарша.

— На такое он никогда не пойдет.

— Хочешь на спор? — Она весело засмеялась. — У меня есть прекрасная кандидатура. Правда, без университетского диплома, зато будет работать за мизерную плату.

— И что же это за кандидатура? — подозрительно спросил Морган.

— Я, — просто ответила Джина. — Прекрасная кандидатура — это я. А университет, как тебе известно, я действительно не окончила. — Голос ее задрожал. — Только таким образом я получу возможность заняться бизнесом, и я ее не упущу!

— Но как же Скарлетт?

— Мама будет счастлива сидеть с внучкой. — В этом Джина не сомневалась. Помолчав, она уже другим тоном добавила: — Без мамочки я, конечно, никогда бы не смогла посвятить себя работе… Жаль вот так оставлять нашу малышку, но ведь за ней будет отличный уход…

Если Руфус стал уделять основной работе минимум внимания, с головой уйдя в роль первого плейбоя Французской Ривьеры, то Джина всю душу и сердце отдала бизнесу.

Мистеру Кину уже шестьдесят четыре года, размышляла она, обе дочери удачно вышли замуж за преуспевающих врачей. Следовательно, он не откажется передать бразды правления Гибсонам, а уж они со временем сумеют прибрать компанию к рукам. Фирма, конечно, маленькая, но у нее хорошие перспективы роста.

Позже и журналисты, и конкуренты, и даже подчиненные пришли к единому мнению, что залогом успеха карьеры Джины была ее бьющая через край энергия. Джину такие суждения смешили. Одной энергии мало, нужны энтузиазм, любопытство, уверенность в себе, стремление к победе и напористость. Всего этого у нее хватало с лихвой. А самое главное качество, которое она ценила в себе, и в остальных, — выносливость. С ее энергией и упорством Джина недолго просидела в секретаршах.

Хотя она приложила столько усилий, чтобы добиться места в компании Кина, в тот день, когда надо было приступать к работе, Джина впервые переступила ее порог. Поскольку мистер Кин и его супруга строго придерживались правила не держаться с подчиненными на короткой ноге, Джина постаралась заранее поподробнее разузнать о будущем боссе.

— Ты говорил, что мистер Кин вспыльчив, нервозен, хорошо одевается, но я хочу знать больше, — обратилась она к Моргану за ужином при свечах. — Чем он увлекается?

— Боксом и бейсболом, — с ноткой отвращения в голосе ответил тот. — На стене его кабинета висит подписанная фотография Джо Димаджио.

Джина сморщила носик. Презрение к этим двум видам спорта сплотило их с Морганом с самого первого дня знакомства.

— Бокс и бейсбол! Какой кошмар. Фу! Только не говори, что у него есть фотография и Джо Льюиса!

Морган издал короткий смешок.

— Неподписанная.

— Понятно. Видимо, мистер Кин очень недоверчивый человек.

— Недоверчивый? — удивился Морган. — С чего ты взяла?

— Ну, это проще простого. Если бы он вам доверял, неужели стал бы читать оставленные для вас послания? Да ни за что! — Она усмехнулась. — Ясно одно — он не дурак. Далеко не дурак.

Выросшая в уютном доме матери, Джина на следующий же день после своего вступления в должность выкинула в мусорный контейнер старые, давно не мытые кофейные чашки с обкусанными краями и заменила их на новые. Вскоре с ее подачи рабочие выкрасили закопченные стены офисов и еще более грязные стены фабричных цехов в белый цвет.

— Когда кругом чистота, люди лучше работают. Как вы относитесь к душу? — при первой же возможности спросила она Кина.

— Что может быть лучше? Как только я возвращаюсь домой, сразу же принимаю горячий душ.

Излишне говорить, что этих слов босса было для Джины достаточно. Выводы она сделала сама.

Фабрика в основном занималась упаковкой фармацевтической продукции. С помощью различных станков и матриц кортикостероидные мази и кремы фасовались в тюбики, баночки и флакончики. Там же из всевозможных хитроумных ингредиентов составлялись капли от насморка и порошки от кашля, которые тут же паковались в специальные коробочки.

Джина очень быстро разобралась, что широкую сеть заказчиков для фирмы создал именно Морган, но до поры до времени она предпочитала держать язык за зубами. И как это он за столько лет не вытребовал себе долю в компании? Такое просто не укладывалось в голове. Ничего, надо только выждать, а потом… За время работы в рекламном агентстве Джина не раз слышала, как его президент Хаммер говорил, что в бизнесе самое главное — уметь выждать подходящий момент. А жизненная позиция Джины была проста: на чужом опыте не учится лишь полный идиот.

Ее привел в ужас слабый контроль за акциями компании. Компьютеры теперь не только стали широко использоваться, но в них можно было заложить программу соответственно пожеланиям заказчика. Следовательно, такая техника необходима фирме для обеспечения ее безопасности.

Все свои предложения и сообщения о нововведениях она передавала шефу через Моргана, сама не лезла. Но владелец компании уже обратил внимание на обладающую острым умом секретаршу.

Через полтора месяца мистер Кин предложил ей называть его по имени — Арнольд.

— Для этого я вас слишком уважаю, — возразила Джина, к вящему его разочарованию. — Вы не против, если я стану называть вас мистер К.?

Приближалось Рождество, а в компании все работали по обычному графику. Джина не уставала удивляться: как же можно упускать возможность широкой рождественской распродажи? Однако она продолжала воздерживаться от комментариев.

Памятуя, какая прекрасная кулинарка ее мать, Джина решила провести эксперимент. Кремы Кина для рук и ног были достаточно эффективны и пользовались спросом, но чего-то в них не хватало.

Джина попросила мать определить, чего именно.

Сесилия опробовала оба крема.

— Крем для рук успокаивает кожу, крем для ног тоже. Но ты не ошиблась: кое-что надо добавить.

— Мама, у тебя такой вид, будто тебе так и хочется их лизнуть, — расхохоталась Джина.

Сесилия рассмеялась вместе с ней. Ей было радостно видеть, какой счастливой выглядела Джина в последнее время. Да, в состоянии спокойствия ее дочь не может существовать!

— А я их и так уже лизнула, дорогая. — И тут Сесилия сделала то, чего Джина никак от нее не ожидала: она подмигнула. — Не волнуйся, девочка, все будет в порядке, я обязательно догадаюсь, чего в них не хватает.

— Тогда поторопись. — Джина подмигнула в ответ. — И Елена Рубинштейн, и Элизабет Арден ушли в мир иной, их место на рынке пустует.

Действительно, продукция компании Кина несколько устарела, сбыт ее упал. Компания удерживалась на плаву только потому, что несколько постоянных клиентов продолжали делать заказы.

— Мы торгуем фармацевтической продукцией, а не косметикой, — заявил Морган, когда Джина заговорила с ним на эту тему.

— Но признай, ведь доход от косметических кремов выше, чем от стероидных.

— Да, это так.

Пока суд да дело, Сесилия вычислила недостающие ингредиенты: в крем для ног она добавила миндальную эссенцию, которой пользовалась, когда пекла свои знаменитые миндальные пироги с глазурью, а в крем для рук — огуречный экстракт.

К августу 1967-го, то есть через полгода, Джина и Морган отшлифовали план и стратегию своих дальнейших действий.

Морган продиктовал текст контракта, Джина отпечатала его на машинке. Прочитав то, что получилось, Морган остался доволен: все было предельно отчетливо и ясно, без пустых слов. Вести переговоры он предоставил жене.

На следующее утро Джина приступила к делу.

— Мистер К., нам надо поговорить, — твердо заявила она.

— Хоть сейчас, дорогая, — учтиво ответил тот. — Для вас у меня всегда найдется свободное время.

— Разговор предстоит нелегкий. — Она раскрыла свой ежедневник. — В следующий понедельник вас устроит?

— Но сегодня же только среда. Намекните хотя бы, о чем вы хотите поговорить.

— Извините, но тема не из приятных.

Джина возликовала, увидев, как тяжело заходил его выступающий кадык. Первый раунд она выиграла. Теперь Кин точно капитулирует, в этом не оставалось никаких сомнений. Старик сильно сдал, в последнее время его одолел артрит, да и стремление бороться у него ослабло. Пятидневное ожидание, которое вытребовала Джина, сведет его сопротивление практически на нет.

Поставленные ею условия были просты и жестки. Либо владелец компании за полцены продает им свои девяносто процентов акций, либо они продают имеющиеся у них десять процентов Дэвиду Минтону, уходят от Кина и основывают собственную фирму, уже, кстати, зарегистрированную.

— Не сомневайтесь, что клиентура, найденная для вас Морганом, исчезнет с нашим уходом, поскольку предпочтет работать с нами.

— Жена никогда вам не доверяла. — Кин грустно покачал головой. — И предупреждала меня, что вы приберете к рукам мое дело.

— Коли так, не продавайте нам эти акции.

— Надо было прислушаться к мнению жены…

— Так вы принимаете наши условия, мистер К.?

Старик кивнул.

— В таком случае наш адвокат составит текст контракта и предоставит его вашему.

Говорить, что готовый, тщательно продуманный контракт лежит в ее портфеле, Джина не стала.

Глава 48

Прислушавшись к совету отца, Руфус назначил директором Научно-исследовательского центра Марка и Фрэн доктора Джозефа Брэдли, бывшего главного биохимика «Солении». Доктор Брэдли, уже опубликовавший сотни научных работ и вынашивающий еще столько же в своей голове, действительно оказался тем самым гением от науки, о которых говорил Марк.

Основным направлением своей деятельности Брэдли считал разработку процессов оздоровления клетки, а не поиски путей, по которым течет заболевание.

С самого начала ему удалось достичь видимых результатов.

В августе 1967-го исполнилось три с половиной года с тех пор, как Руфус и Фабриция поженились. За это время ее красота расцвела еще ярче, еще сильнее стало и чувство к мужу, превратившееся в какое-то наваждение. Где бы они ни находились — на званых вечерах, на яхтах, в казино, в шале, — Фабриция вдруг замирала и смотрела на Руфуса так, словно видела его впервые. Ей и в голову не приходило прятать свою любовь от окружающих — она могла дать отпор любому насмешнику.

Талантливый руководитель, умеющий всегда и во всем находить самое лучшее, Руфус практически не знал поражений в делах. Детали его не интересовали, только целое, неизбежно приводящее к положительному результату. Все ему удавалось легко, а это приводило к тому, что он быстро уставал от однообразия и предавался всевозможным развлечениям.

Иногда у Руфуса мелькала мысль, что, если бы рядом с ним находилась Джина, все было бы совсем иначе. Без нее он постепенно превращался в светского повесу, которому некуда девать время и деньги.

— Вот игра никогда не утомляет, — говорил он Фабриции. — Когда выигрываешь, это возбуждает, а проигрываешь — волнует.

— Да, я тоже без ума от игры, — твердила Фабриция, кривя душой, но только таким образом она могла постоянно держать мужа в поле зрения.

Однако вскоре Руфус пресытился и рулеткой, и блэк-джеком, где все зависело от слепой удачи, а ставки делались наугад. Ему не хватало противостояния ума и нервов. То ли дело покер! Тут никогда не угадаешь, какая комбинация на руках у партнера.

Как-то в Лондоне британский коллега доктора Брэдли доктор Поль Кинкейд-Смит повел его в игорный зал шикарного пятизвездного отеля «Фаунтейнз». На сей раз Руфус запретил Фабриции следовать за собой.

В первый вечер он выиграл двадцать тысяч фунтов, во второй проиграл сорок тысяч. В пылу охватившей его черной ярости Руфус опрометчиво заявил:

— Сплошное шулерство.

— Вас не затруднит повторить свои слова? — холодно поинтересовался тот, кто выиграл наибольшую сумму.

— С удовольствием. Сплошное шулерство.

— Я не ослышался?

— Нет, сэр, не ослышались. Но если вы не доверяете своим ушам, могу повторить еще раз.

Голова с блестящими седыми волосами резко дернулась налево. Последнее, что увидел Руфус, были быстро подскочившие два здоровяка с бычьими шеями. Избили его так, что в первую же минуту он потерял сознание.

Руфус пришел в себя только через два дня в лондонской больнице. Фабриция сообщила ему то, что успела узнать: покалечили его достаточно сильно, а спасением своей жизни он обязан каким-то двум американцам, которые наткнулись на него, когда его выкинули на улицу. Американцы положили Руфуса в машину и доставили в больницу. После чего исчезли в ночи, не назвав своих имен…

ЧАСТЬ ШЕСТАЯ

Глава 49

В мае 1970 года Руфуса и Фабрицию известили, что они должны немедленно приехать в Штаты, поскольку Теодор находится при смерти. Оба сразу же выехали в Картрайт-хаус. Сидя у постели умирающего и прислушиваясь к его ломкому, болезненному голосу, они с первых слов поняли, что даже на смертном одре тот не забывал о своем патриотизме.

Родная Америка сильно его разочаровала, жаловался Теодор. Что это за общество, которое с терпимостью относится к разгулу черных, зато, видите ли, осуждает самое святое — исполнение долга во Вьетнаме во имя того, чтобы оградить и Штаты, и весь мир от опасного коммунистического засилья? Но вы еще увидите — и тут он оказался прав, — гибель четырех студентов во время разгона антивоенной демонстрации в Кентском университете будет иметь ужасающие последствия для всего семейства Картрайт.

Хотя Теодор с великим презрением относился к актам массового сожжения призывных повесток, в глубине души он даже радовался тому, что внука избили в Лондоне, ибо это сделало того непригодным к воинской службе.

Оглядывая выдержанную в коричневато-желтых тонах спальню, Фабриция размышляла о том, что на обстановке этой комнаты патриотизм Теодора отразился мало. В огромной кровати под балдахином в стиле Наполеона III, в мягких восточных коврах, в обивке диванов угадывался стиль Второй империи, все вокруг дышало спокойным достоинством. Фабриции и раньше доводилось бывать в домах, выстроенных во французском или в итальянском стиле, но только Лючии Картрайт удавалось сохранить подлинность атмосферы. Да и большая часть мебели принадлежала ее семейству на протяжении многих поколений.

Покончив с ненавистным ему движением за женские права, сексуальной революцией, роком, наркотиками и культурой андерграунда, Теодор произнес:

— А теперь, дорогая Фабриция, я прошу вас оставить меня наедине с внуком. Нам надо обсудить кое-какие дела.

Фабриция мгновенно поднялась со стула, чмокнула старика в высохший лоб и игриво сказала:

— Ваш правнук будет счастлив предстать перед вами к вечеру. Вас это устроит?

— Буду с радостью его ждать, — улыбнулся Теодор.

Руфуса охватило смятение. Судорожно сжав руки, он подумал: «Господи, только не сейчас, только не сейчас!»

От глаз деда, даже такого больного и слабого, ничего не могло укрыться.

Спокойным, ровным голосом, как духовник на исповеди, он проговорил:

— Талант к лидерству отличал меня всю жизнь. — Вздохнув, Теодор медленно продолжил: — Ты унаследовал это качество, мой мальчик. От меня.

— Да, но…

— Настоящее чувство лидерства наследуется, научить ему нельзя. — Старик говорил терпеливо, словно школьный учитель. — К великому сожалению, твоему отцу это чувство несвойственно. Вместо того чтобы управлять своей совестью, он следовал за ней.

Наступила тишина. Руфус, чувствуя, что дед собирается с мыслями, не мешал ему сосредоточиться.

— Именно поэтому он ничего не добился. Его больше волнует престиж, положение в обществе, чем выгода и доход. — Теодор поднял руку и саркастически рассмеялся. — Не пойми меня превратно, мой мальчик. Твоему отцу тоже не нравится проигрывать.

Смех утомил старика. Глазами он показал Руфусу на кувшин с водой. Тот вскочил и налил полный стакан. Он знал, что дед слишком горд, поэтому передал ему стакан прямо в руки. Сделав несколько маленьких глотков, Теодор отдал стакан Руфусу.

— Твой отец излишне добродетелен. Уверен, что и на посторонних женщин он никогда не обращал внимания, только твою мать и любит.

У Руфуса внезапно мурашки побежали по телу.

— Но ты, конечно, не можешь похвастаться подобным качеством, не так ли? Чрезмерная добродетельность — удел неудачников.

Поняв, что дед пошутил, Руфус издал слабый смешок.

— Будучи главой семьи, я обязан знать как о сильных, так и о слабых сторонах характера каждого ее члена. Пристрастие к женскому полу никогда не наносило нашей компании крупного урона. — Снизив голос до шепота, Теодор глубокомысленно заключил: — А вот игра способна это сделать.

— Я знаю. — Знаешь? И только это ты можешь мне сказать?

— Я целиком с тобой согласен.

— Вот и хорошо.

Старик протянул руку, и Руфус вцепился в нее, словно ждал этой минуты всю жизнь. Только когда Теодор слегка пошевелил пальцами, он отпустил руку деда.

— Знаешь, в чем секрет успеха «Картрайт фармацевтикалс»? — ослабевшим голосом спросил Теодор и тут же сам ответил: — Самое главное — заниматься тем, что непременно приведет к крупным достижениям. А наша сфера — химия и биология. К тому же мы придаем огромное значение результатам наших исследований.

Лючия приказала накрыть стол к ленчу так, как это делалось всегда. Доктор Фэйрбарн предупредил, что в любой момент может произойти непоправимое, поэтому Фрэн и Марк переехали из Нью-Йорка в тот самый дом, который отец подарил вернувшемуся с войны сыну.

Присутствие маленького Томаса скрашивало напряженную обстановку, но все же Руфус вскоре извинился и вышел из-за стола. Ему нужно было побыть одному.

Покой он обрел на берегу живописного озера, возле небольшого водопада. Усевшись на валун, Руфус вдруг вспомнил, как они с Джиной пили холодную колодезную воду, как проводили время в маленьком уютном домике. Семь неспокойных, тревожных лет прошло с тех пор. Как они были тогда молоды, как уверены в завтрашнем дне! К глазам Руфуса подступили слезы, и он, опустив голову на колени, заплакал. Он оплакивал своего любимого деда, тот вакуум, что образовался в душе после разрыва с Джиной, и неясное будущее, в котором он совсем не был уверен.

У озера Руфус провел несколько часов.

Вечером он вместе с женой и сыном снова пришел в спальню умирающего.

Глядя на мальчика со светло-каштановыми волосами, так похожего на его внука, Теодор едва слышно пробормотал:

— Нужно было назвать его, как меня — Теодором.

— Ну конечно, дедушка! — воскликнул Руфус. — Сейчас еще не поздно. Отныне он будет Теодором. Чарльз Бриггс уладит все формальности.

— Бриггс? Кто это? Какой-то знакомый? — спросил дед.

Едва ли не сорок лет Бриггс был семейным адвокатом и поверенным Картрайтов.

Стоявшая у постели мужа Лючия твердым голосом произнесла:

— Давайте оставим его в покое. Сестра Холлоуэй должна сделать очередной укол.

Укол оказался последним в жизни старого Теодора.

Таким образом семилетний Томас Гастон Картрайт стал зваться Теодором Гастоном. Руфус выполнил последнюю волю своего деда. Однако мальчик потребовал называть его Тео.

Через два месяца, когда лето было в полном разгаре, а на клумбах вовсю цвели пионы и розы, Марк Картрайт объявил, что он намерен оставить административную деятельность в «Картрайт фармацевтикалс».

Как это ни странно, но он унаследовал от отца чувство патриотизма. С его точки зрения, война, развязанная в Юго-Восточной Азии, была бесполезной и аморальной. «Для того, чтобы победить вьетнамцев, — говорил Бенджамин Спок, — надо уничтожить всю нацию». Главный сторонник немедленного прекращения войны Джордж Макговерн, сенатор от Южной Дакоты, кроме всего прочего предлагал проводить широкую программу социальных и политических реформ. Взгляды сенатора вполне совпадали со взглядами Марка, поэтому он решил работать вместе с Макговерном.

В узких кругах поговаривали, что Макговерн станет следующим кандидатом в президенты от демократов.

— Дедушка часто говорил, что у тебя чересчур сильно развито чувство общественного сознания! — взорвался Руфус, услыхав последние новости. — Ты бы ни за что не сделал ничего подобного, если бы он был жив. Что, специально ждал его смерти? Конечно, теперь ты наконец обрел свободу.

«Я ещё слишком молод! — хотелось ему выкрикнуть в лицо отцу. — Я еще не готов! Не готов!»

Успокаивало одно: скоро внутреннее волнение уляжется и все войдет в норму. Просто надо выкурить сигарету с марихуаной, и страхи отойдут на задний план.

Вот так случилось, что двадцатидевятилетний Руфус стал президентом «Картрайт фармацевтикалс».

Глава 50

Просматривая, как обычно, «Уолл-стрит джорнэл», Джина узнала о назначении Руфуса президентом компании. Интересно, подумала она, что бы он сказал, узнав, что она сама является президентом «Гибсон и Кин»?

Разозлившись, что ее занимают такие глупости, Джина скомкала газету и швырнула ее в мусорную корзину. Сейчас еще слишком рано, презрительно усмехнулась она, всему свое время.

Джина снова развернулась к столу и принялась размышлять над текстом рекламы своего нового продукта — чудесного дневного крема для деловых женщин. Но только что прочитанное сообщение о Руфусе настолько выбило ее из колеи, что даже кухня, где она устроилась, показалась Джине уже не такой уютной, как обычно. Время близилось к полуночи; она обещала Моргану закончить работу пораньше, но засиделась и уже опаздывала на целых полчаса.

Джина устало потерла глаза и представила себе мужа, ожидающего ее в кровати. Недавно у него разыгралась застарелая грыжа, и сейчас он наверняка сидит, облокотившись на подушки…

Ах, если бы на месте Моргана был Руфус! Джина невольно вздрогнула, словно Руфус только что обнял ее. Увы! Морган — это Морган, и ему никогда не стать хоть мало-мальски похожим на Руфуса. Скучный, надоедливый и такой надежный, он совсем не волновал ее физически, не горячил кровь. Зато Джина бесконечно ему доверяла, так же как собственной матери. От Моргана исходило ощущение силы и спокойствия.

Мысль о том, что он когда-нибудь может ей изменить, претила Джине, внушала одновременно и безотчетный страх, и отвращение. Муж не может предпочесть ее другой, это немыслимо. Но сейчас, когда она ясно представила себе, как Морган, дрожа от возбуждения, ждет ее появления в спальне, чтобы заняться с ней любовью, Джину передернуло, губы ее сжались в тонкую прямую линию. Интимные отношения с мужем редко вызывали у нее ответное желание, превратившись со временем в формальное исполнение супружеского долга.

Так как же все-таки назвать новый крем? «Утренняя бодрость»? «Утренняя свежесть»?

Что же выбрать?

Не прошло и четырех лет, как Джина начала заниматься составлением и производством лосьонов и кремов для ухода за кожей. Хотя ее компания вполне могла позволить себе завести собственное рекламное бюро, Джина всегда сама выдумывала привлекательные названия и заботилась о том, чтобы стоимость продукции была меньше, чем у конкурентов, а прибыль — выше. Опыт работы в агентстве Хаммера не прошел даром.

На счету у Джины было уже три продукта: очищающее молочко, гель для удаления косметики и ночной крем. И вот теперь она билась над названием для нового многоцелевого крема, которое должно быть броским и красивым.

Этикетка обязана привлекать внимание.

«Утренняя свежесть»?

Завтра она поделится своими идеями с мамой — та уже не раз давала ей ценные советы. На губах Джины появилась победная улыбка. Какой большой путь удалось пройти с тех пор, как мама добавила огуречный экстракт в тот крем для рук!

Аккуратно собрав в стопку разбросанные по столу бумаги, Джина почистила зубы и отправилась в спальню. Там она сбросила одежду и улеглась рядом с мужем, который тут же обнял ее и стал покрывать поцелуями.

Когда он наконец заснул, Джина вновь предалась размышлениям о своей компании — компании Джины Гибсон. Ее продукция должна продаваться только в крупных аптеках, это придает покупателю уверенность в надежности товара. Упаковка тоже должна этому соответствовать — быть простой и как можно больше напоминать лекарственные препараты. В конце концов все кремы Джины основаны на лекарственных травах и успешно прошли дерматологическую экспертизу.

Ярко-зеленые буквы на белом фоне прекрасно читаются и не утомляют глаз…

Джина придавала особое значение таким вещам, как чутье и вкус. Ее продукция предназначалась исключительно для женщин, а женщины испокон веков понимали толк в чутье и вкусе. Эти чувства развиты у них куда лучше, чем у мужчин…

— Как ты думаешь, мужчины обладают шестым чувством? — на следующее утро спросила она Кейт.

Теперь, после отъезда Кейт, подругам приходилось встречаться гораздо реже, чем прежде, но на помощь приходил телефон, и они болтали друг с другом почти ежедневно.

— Шестое чувство? У мужчин? — Кейт презрительно фыркнула. — Да эти чурбаны про интуицию слыхом не слыхивали!

Джина улыбнулась. Они с Кейт частенько перемывали косточки представителям сильного пола, начисто лишенным каких-либо добродетелей, и, поскольку обе были отъявленными феминистками, приходили к однозначному выводу, что мужчины являются неизбежным злом, с которым приходится мириться.

Положив трубку на рычаг, Джина задумалась. Как все-таки чудесно, что в ее жизни есть такая подруга, как Кейт! Кстати, в последнее время «Высокая мода» превратилась в процветающую компанию, и это искренне радовало Джину.

Скарлетт Гибсон, которой вскоре должно было исполниться пять лет, с мамой виделась редко. Сесилия очень волновалась по этому поводу. Девчушка скрашивала ее жизнь, расставаться с ней она не собиралась, но стала подумывать о покупке новой квартиры — поближе к Джине, а если получится, то прямо в доме, где жила дочь.

Как всегда, Сесилия решила поделиться своими соображениями с Мириам.

— Конечно, ты права, подруга, девочке нужно чаще общаться с родителями. Только я категорически не согласна с тем, что ты для нее слишком стара. Полная чушь! В свои сорок семь ты и сама еще вполне можешь родить!

— Перестань болтать глупости. Я говорю о серьезных вещах. Никак не могу решить, что лучше: поговорить сначала с Джиной или прежде купить квартиру, а потом рассказать ей о переезде.

Мириам посмотрела на Сесилию в упор и резковато спросила:

— Думаешь, ей понравится, если ты станешь жить в непосредственной близости от нее?

— Понятия не имею. — Сесилия помрачнела. — Я как-то не думала об этом…

Подруги начали прикидывать, какой может быть реакция Джины, потом — Моргана, а тут уж разговор плавно перешел к обсуждению их брака, что больше всего волновало Сесилию.

— Понимаешь, Мириам, по-моему, она его совсем не любит, ее занимает только бизнес, только в него она и влюблена. Ей нравятся интриги, борьба, преодоление…

Ее слова были прерваны страшным грохотом: желая привлечь к себе внимание беседующих женщин, Скарлетт схватила одну из разноцветных пивных кружек, которые с такой любовью коллекционировала Мириам, и трахнула ее об пол.

— О Господи! — воскликнула Сесилия. — Мири, я обязательно куплю тебе такую же. Не понимаю, что на нее нашло.

— Нельзя винить ребенка, она просто устала развлекать саму себя. Мы же о ней совсем забыли.

Глаза Мириам быстро обежали комнату. Чем бы занять девочку?

И тут ее осенило: пианино! Подхватив Скарлетт на руки, она подошла к инструменту, усадила девчушку к себе на колени и, нажимая на клавиши ее маленьким пальчиком, заиграла давно забытую песенку «Мерцай, мерцай, крохотная звездочка».

Мириам проиграла мелодию несколько раз подряд, потом решила, что девочка утомилась, перешла к гаммам и наконец прошлась справа налево по всей клавиатуре.

— Теперь я! — потребовала Скарлетт.

Мириам снова взяла было ее пальчик, но Скарлетт вырвалась и с негодованием воскликнула:

— Нет, я сама! Сама хочу!

— Скарлетт нравится быть независимой, — с умиленной улыбкой пояснила Сесилия, и женщины обменялись понимающими взглядами.

С необыкновенной легкостью, словно она просто играла в мячик, девчушка повторила «Звездочку». Затем промурлыкала себе под нос колыбельную, которую перед сном напевала ей бабушка, и так же легко подобрала ее на пианино.

— Слушай, да у нее же настоящий талант! — торжественно провозгласила Мириам. — Ее необходимо учить музыке! Надо же, просто фантастика какая-то.

— Ты так думаешь? — засомневалась Сесилия. — Но где найти хорошего преподавателя?

— Здесь нужен толковый совет. — От волнения Мириам раскраснелась. — Важно, чтобы с ней занимался настоящий мастер. Знаешь, малышка, по-моему, наша Скарлетт вундеркинд!

— Вундеркинд?.. — протянула Сесилия.

— А что? Все может быть. — Мириам ткнула ее кулаком в бок. — Между прочим, Иегуди Менухин выступил с первым концертом, когда ему было всего семь лет, вот так-то!

Это решило судьбу Скарлетт.

Глава 51

Иногда любовная связь начинается после длительного периода ухаживания, а иногда чисто спонтанно, без всякой предварительной подготовки. «Это получилось само собой», — признаются в таких случаях любовники друг другу. Если же они решаются рассказать о своих отношениях кому-то из близких людей, то, как правило, стремятся оправдать себя так: «Нас потянуло друг к другу».

Любовная связь между мужем Джины Морганом и ее лучшей подругой Кейт «получилась сама собой», потому что их «потянуло друг к другу».

Собственно говоря, все началось в тот день, когда Джина — как всегда в последний момент — отказалась пойти с ними в театр, сочтя, что куда важнее отточить текст рекламы для нового крема, который она в конце концов решила назвать «Земным раем».

Жан-Пьер уехал в Швейцарию к заболевшей матери, и Кейт, оставшись соломенной вдовой, при первой же возможности навестила дом подруги.

«Сестра Сюзанны» оказалась на редкость скучной и затянутой пьесой. Казалось, что тягучее действие может прийти к логическому завершению дней через десять, не меньше.

— Автор, видимо, написал текст, но не удосужился проговорить его вслух, — сказала Кейт во время антракта.

— Ты абсолютно права, прямо в точку попала. — Морган рассмеялся, что бывало с ним довольно редко.

— Это не моя мысль. Один режиссер высказался так о каком-то музыковеде.

— И что же он сказал? — поинтересовался Морган.

— Что музыковеды читают по нотам, а саму музыку не слышат.

— Это верно… — Помолчав, он признался: — Знаешь, у меня что-то нет желания смотреть второй акт.

— Прекрасно, — согласилась Кейт. — Я ждала, что ты это скажешь. Меня пьеса совсем утомила.

Морган легонько дотронулся до ее руки.

— А не пойти ли нам куда-нибудь поужинать?

Ничего не ответив, Кейт кивнула, и они направились к выходу.

На улице Морган остановил такси и, усаживая Кейт в салон, спросил:

— Куда поедем? В «Каравеллу»?

Она снова молча кивнула.

Когда такси тронулось, Морган достал флакон вентолина и несколько раз попрыскал целительной жидкостью в рот.

— Тебя все еще мучают приступы астмы? — с сочувствием спросила Кейт.

— Теперь намного реже. — Морган замялся. — Здесь душновато, а твои духи… Не возражаешь, если я открою окно?

— Ну конечно! Прости, я не знала…

— Ерунда, теперь все в порядке, — поспешил заверить ее Морган.

— А ты всегда носишь с собой этот спрей?

— Только когда куда-нибудь выхожу. Дома вентолин стоит в каждой комнате, чтобы все время был под рукой.

Сидя напротив Моргана в уютном полуосвещенном зале «Каравеллы», Кейт пристально вглядывалась в него и размышляла о том, что за семь лет он сильно изменился. Худое лицо с выступающими скулами пополнело, а горбинка на носу придавала ему какую-то неповторимую мужественность.

Когда она впервые увидела Моргана на свадьбе Джины, то никак не могла понять, что нашла в нем ее подруга. Теперь, наблюдая за тем, как он делал заказ официанту, она решила, что Джине, видимо, импонировала исходящая от него спокойная уверенность.

В свою очередь Морган, заглядывая в ясные глаза Кейт, обрамленные длинными, загнутыми вверх ресницами, думал, что в их глубине прячется странная грусть, которая придает лицу некий налет таинственности.

Ужин подходил к концу, подали кофе. И совершенно неожиданно Морган попросил:

— Расскажи о своей матери. Я слышал, она недавно вышла замуж, да?

— Это ее пятый брак и пятый муж. Мама никогда не стремилась жить скромно. Ее имя постоянно мелькает на страницах газет, но все равно я всегда буду делать для нее все, что смогу.

— У тебя доброе сердце, Кейт.

— Дело не в этом. Она моя мать, и я ее люблю, а все остальное меня не волнует.

Моргану вспомнилось, что Джина как-то рассказывала, как в Тэлботе Кейт из-за непристойного поведения матери даже собирались исключить из членов клуба. Кажется, та где-то в Монте-Карло голышом прыгнула в бассейн или что-то в этом роде… Решив сменить щекотливую тему, он перевел разговор на сына Кейт Мэтью.

Лицо Кейт мгновенно озарилось самой нежной улыбкой, какую ему когда-либо приходилось видеть.

— На днях его фотографировал Макс Санфорд. Хочешь посмотреть? — Не дожидаясь ответа, она быстро достала из сумочки фото Мэтью.

Ведущий светский фотограф Макс Санфорд не только запрашивал неимоверную цену за свою работу, но и с величайшей тщательностью отбирал модели.

— А я и не знал, что он снимает детей.

— Да, это не в его правилах, — согласилась Кейт. — Но моей маме очень хотелось иметь фотографию внука, и Санфорд согласился.

Морган сменил очки на другие — для чтения — и взял в руки снимок. Вглядевшись в лицо ребенка, он неожиданно присвистнул.

— Да ведь он же просто копия Жан-Пьера!

— Ты прав, — спокойно проговорила Кейт. Она забрала из его рук фотографию и, глядя на нее с неимоверной любовью, добавила: — Мы решили усыновить ребенка задолго до нашей свадьбы. Я не скрывала, что у меня не может быть детей, поскольку удалена матка.

— Знаю, ты сделала аборт.

Услышать подобное заявление от человека, исполненного чувства собственного достоинства, было так странно, что между ними сразу воцарилась атмосфера доверия и интимности.

— Это так, — улыбнулась Кейт, — но ты прав: Мэтью действительно сын Жан-Пьера.

— Расскажи поподробнее, — попросил Морган. — Но если не хочешь — не надо, я пойму.

— Клодин, мать Мэтью, и Жан-Пьер были влюблены друг в друга чуть ли не с пеленок. Они вместе росли, почти не расставались, и все как один считали, что они непременно должны пожениться. — На губах Кейт появилась слабая улыбка. — Наша любовь вспыхнула сразу, с первого взгляда — по крайней мере с моей стороны. Знаешь, катание на лыжах, романтика… Чувств своих я от Жан-Пьера не скрывала, так все напрямик и выложила. О существовании Клодин мне в ту пору ничего не было известно. Но даже если бы я о ней и знала… Я часто думаю, что бы тогда сделала, но ответа так и не нахожу.

Жан-Пьер общался с ней вплоть до нашей свадьбы. Весь день и всю ночь накануне ее они провели вместе. Домой он явился за два часа до брачной церемонии. Его родители чуть с ума не сошли! Спустя несколько лет Жан-Пьер признался мне, что они знали, с кем он провел ночь…

Но я немного тороплю события.

Через четыре месяца после свадьбы я обнаружила письмо. Судя по штемпелю, оно было отправлено три недели назад. Клодин сообщала, что беременна, что, будучи католичкой, собирается рожать и что безумно любит своего дорогого Жан-Пьера. Но и я его очень любила.

Жан-Пьеру я ни словом не обмолвилась, что прочитала письмо. Моя мать в то время находилась в Риме. Я позвонила ей и попросила, чтобы она немедленно вызвала меня к себе, что она и сделала, прислав телеграмму. Я сказала мужу, что уеду дня на три, если он, конечно, не против.

Ты упомянул, что у меня доброе сердце. Теперь ты понимаешь, почему я на все готова ради матери: как только она мне понадобилась, не задав ни одного вопроса, мать пришла на помощь.

Клодин написала свое письмо на банковском бланке. Этот банк находился в небольшом городке Вернье, где они с Жан-Пьером и выросли. Я немедленно вылетела в Женеву и связалась с Клодин по телефону. Сказала, что нам надо переговорить. Клодин согласилась, но, когда я примчалась в Вернье на такси и позвонила ей из автомата, она сказала, что не хочет, чтобы нас видели вместе. Тогда я вернулась в Женеву, а на следующий день Клодин сама приехала ко мне в отель «Интерконтиненталь».

Разговор состоялся серьезный и откровенный. Я сообщила Клодин о том, что у меня удалена матка. Потом сказала, что беременность, нежелательная для нее, — самый лучший выход в нашей с Жан-Пьером ситуации. В общем, предоставила ей право решать самой.

И тогда она показала мне его ответное письмо. Жан-Пьер обещал ей помочь всем, что в его силах, но предупредил, что никогда меня не оставит и на ней не женится.

Итак, я предложила Клодин финансовую сделку. Пятьдесят тысяч долларов в обмен на ее ребенка.

Уж не знаю, каким образом поверенному удалось уговорить моих опекунов, но деньги я получила в срок и отдала их Клодин. Все было оформлено на законном основании. Мы с Жан-Пьером усыновили Мэтью. Я присутствовала при родах. Клодин рожала посредством кесарева сечения, и я держала на руках младенца уже через несколько минут после его появления на свет.

Клодин напомнила о себе только один раз. Написала, что родила еще одного ребенка, тоже мальчика. Я ответила, что очень за нее счастлива. А о том, что Жан-Пьер — настоящий отец Мэтью, никто не знает.

На протяжении всего рассказа Морган держал руки Кейт в своих ладонях.

— Вы собираетесь рассказать все Мэтью, когда тот подрастет? — спросил он наконец.

— Мы еще не решили, — со вздохом призналась Кейт.

Разжав ладони, Морган с присущей ему старомодной церемонностью произнес:

— Прошу прощения, мне нужно на минуту отлучиться. Подожди меня. Я скоро вернусь.

Поделившись своей тайной с Морганом, Кейт почувствовала облегчение, будто освободилась от гнетущей тяжести. Впервые со дня свадьбы она была так откровенна, даже с Жан-Пьером она не чувствовала себя настолько свободной и раскованной. Интуиция подсказывала, что и с Морганом происходит то же самое: очутившись вне дома и работы, он перестал ощущать себя неким придатком своей властной жены. То, что Кейт и Морган провели весь вечер вдвоем, обоим пошло на пользу.

Когда Морган вернулся и снова уселся напротив, по телу Кейт пробежала дрожь. Что это? Неужели его присутствие так ее взволновало?..

— Ты знаешь отель «Коммодор»? — спросил Морган, вновь завладев ее ладонями.

— Слышала, но бывать там не доводилось.

— Я только что заказал номер на завтра. Буду ждать тебя там с половины одиннадцатого утра…

— Морган! — едва не задохнувшись, воскликнула Кейт. — Что ты такое говоришь? Ушам своим не верю!

— А ты поверь, Кейт. До завтрашнего утра у тебя будет время подумать. Если ты придешь, сделаешь меня счастливейшим из смертных, если же нет, я смирюсь и никогда не напомню тебе о своем предложении. Ну как, договорились?

— Мне нужно закурить, — нервно проговорила Кейт.

— Ждать буду до четырех часов.

Морган жестом подозвал официанта и расплатился по счету. Наблюдая за ним, Кейт улыбнулась.

— Спасибо за прекрасный вечер.

Позже они признались друг другу, что возникшее с самого начала желание было так велико, что никто из них нисколько не сомневался, чем это все закончится.

Проворочавшись с боку на бок всю ночь, Кейт только к утру осознала, что ни Морган, ни она за весь вечер так и не затронули тему их семейной жизни.

К полудню Кейт подъехала к «Коммодору», посетив по пути супермаркет, где накупила всякой всячины: копченого лосося, ветчину, ледяное шампанское и свежий французский хлеб. Все продукты она упаковала в красивую плетеную корзинку, предусмотрительно захваченную из дома. И вот что странно: Кейт, никогда не любившая магазины, сейчас получала истинное наслаждение, прохаживаясь между полками и стеллажами. Но ведь она покупала для Моргана!

Устроив корзинку на заднем сиденье, Кейт снова уселась за руль своего спортивного «мерседеса» и посмотрелась в зеркальце. Наверное, она окончательно рехнулась — вместо парикмахерской пошла в магазин! Ни одна нормальная женщина, отправляясь на первое свидание с любовником, ни за что бы так не поступила.

За все это время она ни разу не задумалась, что собирается — и довольно хладнокровно — изменить своему мужу.

Едва Кейт переступила порог заказанного номера, как Морган отобрал у нее корзинку, не глядя, поставил ее на пол, нетерпеливо раздел Кейт, сорвал одежду с себя — и два тела слились в едином порыве, обретя наконец мир и душевное равновесие.

На протяжении двух последующих лет они встречались регулярно, не меньше двух раз в неделю, но только в дневные часы. Снятую для свиданий мансарду на Кэнел-стрит Кейт обставила с такой любовью, с какой украшала собственный дом сразу после свадьбы.

Часто случается, что кто-то из любовников — а может, и оба сразу, — ощущает непреодолимое желание поделиться с кем-нибудь своей жгучей тайной. Видимо, их разжигает чувство повышенного риска: ведь тогда они не будут застрахованы от опасности разоблачения перед родными и общественностью, а их отношения могут стать всеобщим достоянием.

В случае с Морганом и Кейт все обстояло иначе: их союз для обоих был священным — равно как и семейные узы. Оба прекрасно понимали, что дома они не очень счастливы. И Джина, и Жан-Пьер были полностью поглощены работой, а Морган и Кейт оставались для них где-то в стороне. Но это не значило, что любовники хоть на минуту задумывались о разводе.

Все обстояло до предела просто: оба сознавали, что их тайная связь только упростила семейную жизнь каждого.

Глава 52

Открылось все совершенно неожиданно, чуть больше чем через два года, и случилось это после того, как Кейт опрометчиво выдала себя и их тайну.

Как и раньше, семейства Гаше и Гибсонов продолжали встречаться раз или два в месяц.

Однажды вечером, когда все четверо вернулись из театра и расположились в гостиной, у Моргана начался приступ астмы. Привычным жестом, словно за зажигалкой, он потянулся к своему спрею, но флакон оказался пуст.

— Черт возьми, — пробормотал он сквозь зубы, и в ту же секунду Кейт машинально раскрыла сумочку и достала из нее новую упаковку вентолина.

Так же машинально Морган взял лекарство и побрызгал в рот. Инцидент занял какие-то мгновения, разговор плавно продолжался: друзья обсуждали открытие нового, тридцатого по счету магазина «Высокая мода».

Но от цепкого взгляда Джины ничто не могло укрыться. Мелочи, которым она раньше не придавала особого значения, как в детском калейдоскопе, сложились в целостную картину.

С некоторых пор сексуальное влечение к ней мужа значительно ослабло, это ее не особо удивляло, учитывая, что они были женаты уже около десяти лет. Более того, подобное поведение неугомонного раньше Моргана ее даже радовало. Но вот теперь… Теперь до нее дошла истинная причина не только его охлаждения, но и непонятного интереса, который он стал проявлять к гороскопам для Стрельцов — под этим знаком родилась Кейт.

За ужином у Джины все внутри так и кипело от негодования, но она вела себя сдержанно, решив до поры до времени держать язык за зубами.

Ночью она впервые за долгие годы приняла снотворное, конечно, изготовленное в ее собственной компании.

А наутро поехала в частное детективное агентство.

Услуги стоили недешево, но Джина велела следить за Морганом целый месяц.

— Исключая ночное время, — добавила она. — Муж все ночи проводит со мной.

— Из чего следует, что он встречается с замужней дамой, если, конечно, он действительно вам изменяет, — заключил детектив Сэм Харви.

Джина никак не отреагировала на его реплику, но Харви заметил, как сжались ее губы.

— Послушайте, миссис Гибсон, если у вас есть хоть малейшее подозрение на какую-нибудь конкретную женщину, вы должны им со мной поделиться, иначе мы попросту будем терять время.

Джина замялась.

— Наблюдайте за ними не месяц, а три недели, — бесцветным голосом произнесла она и дала координаты Кейт. — Четырнадцать лет мы с Кейт Гаше были лучшими подругами. — Голос ее стал грустным. — Еще в колледже жили в одной комнате…

— Так часто бывает, — цинично усмехнулся Харви.

— В каком смысле?

— Лучшей подруге, как правило, доверяют.

Взглянув на часики, Джина распрощалась и поспешила в свой офис. Как же это все не вовремя, раздраженно думала она. Компания «Гибсон и Кин» недавно проглотила одного из своих главных конкурентов — фирму «Фарнсуорт», — и теперь Джина готовилась принять на себя руководство новым, чуть ли не вдвое расширившимся производством. Как ни странно, в дело со своими капиталами вошла и Сесилия. Если все пойдет хорошо, мать получит свою долю во вновь образовавшейся компании.

Основной продукцией «Фарнсуорта» были красящие средства для волос, и Джине было необходимо обдумать будущую стратегию на рынке сбыта.

— Черт побери! — вслух произнесла она.

Что делать, если ее худшие подозрения подтвердятся? Для Джины верность являлась главным, основополагающим качеством, которое она больше всего ценила, в людях. Она была предана своему персоналу, и сотрудники отвечали ей тем же. Жесткая, проницательная деловая женщина, она знала, как справляться с предательством — в любой жизненной сфере.

Сейчас же ее предали самые близкие люди — муж и любимая подруга! В груди Джины холодной волной поднималась ярость…

Глава 53

С чувством гордости оглядывал свой кабинет Руфус. Не прибегая к услугам профессионала-декоратора, он сам подобрал мебель и все остальное. Легкой конструкции письменный стол — ибо Руфус не нуждался во всевозможных выдвижных ящичках, — чуть меньших размеров, но не менее изящный кофейный столик, выполненный известным британским мастером Фрэнком Бентриджем, уставленный коллекцией старинных микроскопов, обитые кожей бежевого цвета диваны, драпировки в древнетаиландском стиле, практически полностью скрывающие обшитые темными деревянными панелями стены.

Все в кабинете Руфуса говорило о пристрастии его хозяина к культуре Востока, о чем уже и так немало судачили.

Впрочем, ходившие о Руфусе сплетни — в частности, о том, что он употребляет опиум, — были сильно преувеличены. Время от времени он пользовался транквилизаторами, чтобы поддерживать себя в надлежащей форме, и принимал снотворное на ночь. А иногда выкуривал и сигаретку с марихуаной — развлечение, к которому прибегали не только хиппи, но и представители высшего общества, чтобы скрасить свое существование.

С тех пор, как доктор Брэдли со своей группой талантливых химиков и биологов переехал из Женевы в нью-йоркский филиал фирмы «Картрайт фармацевтикалс», прошел ровно год. Ученые не теряли даром времени: ларок — уникальное средство от повышенного давления, созданное Брэдли, этим гением науки, — уже прошел испытания в Федеральной медицинской комиссии и пользовался огромным успехом на потребительском рынке.

Правда, имелась одна загвоздка. Ларок можно было купить только по рецепту врача, поэтому потребители, а ими в основном были женщины, предпочитали более доступные транквилизаторы. Примером чего служила жена Руфуса.

Следовательно, требовалась эффективная и нешаблонная рекламная кампания.

Вот тогда-то Руфуса и посетила счастливая мысль скооперироваться с авиакомпанией, обслуживающей внутренние рейсы и также нуждающейся в саморекламе. В крупнейших газетах появились объявления о том, что любой доктор, прописавший ларок для понижения давления, или его пациент, купивший это лекарство, обеспечивается бесплатным перелетом в радиусе тысячи миль от места вылета. Нечего удивляться, что к 1976 году доход от продажи уникального лекарства составил миллиард долларов.

Один из богатейших и удачливейших магнатов, чье имя с завидной регулярностью появлялось в светских колонках всех крупных газет западного мира, Руфус Картрайт очень быстро и без всяких усилий со своей стороны возглавил список общепризнанных «светских львов». В любое время года в машине, в самолете или поезде — в зависимости от того, что подсказывало ему воображение и состояние духа, — он мчался куда-то в поисках развлечений.

Некоторые предполагали, что Руфус ведет столь экстравагантный образ жизни, начитавшись высказываний известного повесы шейха Ауда. «Мой отец, — говорил тот, — брал золотую монету и бросал ее на пол, покрытый ковром. Естественно, монета падала беззвучно. Тогда отец кидал ее на мраморный пол, и на звук сбегались чуть ли не все слуги. Я это хорошо запомнил и всем советую: от вас и только от вас зависит, как тратить свое состояние — тихонько, как мышь, запертая в погребе, или ни от кого не таясь, как это делаю я. Но своим мотовством я добился того, что обо мне знает весь мир. И мне не надо искать деловых встреч, бизнесмены сами едут ко мне отовсюду и предлагают выгодные сделки».

Примерно то же происходило и с Руфусом, его даже немного утомляло то, что удача сама плыла к нему в руки. Если постоянно делать ставки на карту, заведомо зная, что выпадет именно она, в конце концов становится скучно.

Руфуса же привлекала неизвестность. Все чаще он стал посещать частные и государственные казино. И в одном из таких частных заведений, находящемся на яхте, поставил однажды на карту двести пятьдесят тысяч долларов.

Власть Руфуса над Фабрицией приобрела столь необъятные размеры, что ей наконец удалось убедить себя не испытывать ревности к похождениям мужа. Отец и мать уже покинули грешную землю, задушевных подруг у Фабриции не было, поэтому в поисках совета и утешения она обратилась к Сорайе, известной телепатке из Египта. Выслушав рассказ Фабриции о ее горестях, Сорайя поведала, что ислам не осуждает мужскую неверность, а вот женская считается смертным грехом.

— Но я же говорю о Руфусе! — воскликнула Фабриция. — При чем тут ислам?

— Более тысячи лет назад, — рассудительно ответила Сорайя, — великий пророк Магомет признал ту разницу между мужчиной и женщиной, о которой я толкую. Он и сам имел десять жен и по меньшей мере трех наложниц.

— Ну и ну! — возмутилась Фабриция. — Еще расскажите, что Коран допускает существование рабства!

Сорайя пропустила ее слова мимо ушей.

— Дайте-ка мне еще раз вашу ладонь, — спокойно произнесла она. — Ну вот, теперь я явственно вижу, что вас ожидает удача. Ваш муж однолюб и никогда не увлечется другой женщиной. Никогда!

Только Фабриции не суждено было узнать, что женщина, о которой говорила прорицательница, не она.

С надеждой смотрела она в бездонные, как пропасть, глаза египетской гадалки и находила в них утешение, в котором так нуждалась.

Фабрицию нисколько не смущало то, что она нанесла визит телепатке. Напротив, она гордилась своей храбростью, которую могла бы оценить по достоинству только ее мать, будь она жива.

— Вы подумали о том, что вам потребовалась определенная смелость, чтобы прийти ко мне, — неожиданно заявила Сорайя.

— Как вы догадались?

— Объяснить это я не могу, — негромким музыкальным голосом ответила прорицательница. — Прошу только понять одну простую вещь, тогда ваша жизнь станет намного проще.

— Я вас слушаю. — От волнения Фабриция подалась вперед. — Говорите скорее.

— Всем индивидуумам свойственны одни и те же чувства и инстинкты, и нельзя разделять людей на восточные и западные нации или на приверженцев той или иной религии. Инстинкты у всех одинаковы, они, так сказать, универсальны.

— Не понимаю, к чему вы это говорите. В чем тут логика?

— Вот вы и проявили себя как западная женщина. Неужели так уж необходимо искать логику в чувстве, скажем, материнства? Оно тоже абсолютно универсально. — На лице Сорайи появилась лукавая улыбка. — И есть ли логика в любви?

— Не знаю, — тихо пробормотала Фабриция.

— Ответ лежит на поверхности, и вы это понимаете. Любовь и логика — два совершенно несовместимых понятия. — Сорайя покачала головой и презрительно добавила: — Иногда мне кажется, что ненависть гораздо логичнее любви.

Фабриция понимающе улыбнулась.

— Вы, люди с западным складом ума, поразительно наивны, вы верите, что все ценности построены на логике. А вы когда-нибудь задумывались, подходит ли теория Фрейда о сознательном и подсознательном поведении арабам?

— Признаюсь, нет. Во времена Фрейда в Австрии не было моды на гаремы.

— Женщине, живущей в гареме, никогда не пришло бы в голову ревновать мужа к другим. Чем больше жен у него появилось, тем почтительнее к нему относились.

— Я не желаю ненавидеть Руфуса, — внезапно вырвалось у Фабриции, — и не хочу его любить. Все на свете отдала бы, чтобы не испытывать к нему вообще никаких чувств!

Глава 54

Сразу после полудня Джина выскочила из своего офиса, взбешенная до такой степени, что не могло быть и речи о том, чтобы самой сесть за руль. Она поймала такси и назвала домашний адрес. Сильные удары сердца гулко отдавались в ушах. Сжав губы, она скосила глаза на портфель, где среди обычных деловых бумаг лежал последний отчет Сэма Харви.

Харви принес его только что, и она сразу же расплатилась наличными, как он и просил. Джину это вполне устраивало: не хватало еще, чтобы в офис пришел счет за услуги частного сыщика.

В отчете говорилось, что Морган и Кейт сейчас — вот в эту минуту — вместе. Она мчится домой, а ее муж и подруга — лучшая подруга! — наслаждаются друг другом в постели. Когда такси подъезжало к Центральному парку, Джина резко сказала:

— Остановите здесь.

В надежде, что прогулка охладит пылающие щеки и подступающая к горлу тошнота наконец пройдет, она зашагала по аллее парка, мысленно споря сама с собой.

— Тебе же он безразличен. Признайся: его отношение к тебе устраивает тебя, так ведь?

— Ну и что с того?

— А то, что это еще не означает, будто ты испытываешь к нему пылкие чувства. Ты его не хочешь, но при этом считаешь, что он не должен достаться никому другому.

— Я вовсе не собака на сене. Но ведь он изменил мне с моей лучшей подругой!

— По-твоему, было бы лучше, если бы он изменил тебе с незнакомой женщиной?

— И эта мысль приводит меня в ужас, но то, что любовницей стала именно Кейт, ужасно вдвойне.

— Почему?

— Да потому что Кейт всегда — всегда! — мне завидовала!

— Вот если бы ты его любила, он ни за что бы тебе не изменил».

— Хватит! Довольно! — вслух выкрикнула Джина и, очнувшись от резкого звука собственного голоса, бросилась к дому.

Захлопнув входную дверь, Джина тут же прошла в спальню — необычный для нее поступок, так как не в ее привычках было использовать эту комнату не по прямому назначению.

Джина уселась было перед зеркалом, но сразу отвернулась, не в силах видеть отражавшуюся на ее лице боль.

Не так давно, когда они обедали с Кейт, Джина обратила внимание, что подруга оживлена и прекрасно выглядит. Зеленые глаза, словно изумруды, сверкали на похорошевшем лице, и ярко-зеленый шарфик на шее подчеркивал их блеск. С тех пор как Кейт вышла замуж за Жан-Пьера, она начала одеваться подчеркнуто элегантно, маскируя тем самым недостатки внешности… И еще Джина вспомнила, что в последнее время Кейт стала удивительно уверена в себе. Теперь все стало на свои места.

Лицо Джины перекосилось. Какая же она дура! Так легко позволить этим двоим провести себя! Наверняка эта мерзкая парочка издевалась над ней во время своих тайных встреч…

К глазам невольно подступили слезы. Джина решительно тряхнула головой. Она не будет плакать. Ни за что на свете! Слезы не для нее, ничто не заставит ее поддаться женским слабостям, которые она презирала раньше и будет презирать всегда.

Облегчение принесет только месть. Да, она отомстит им обоим за свою поруганную честь.

Не придумав ничего конкретного, Джина позвонила матери. Едва та взяла трубку, она надломленным голосом произнесла:

— Мама!

Почуяв неладное, Сесилия быстро спросила:

— Что случилось, дочка?

Джина сглотнула подкативший к горлу комок.

— Ничего, все в порядке. Просто я хотела спросить, можно ли оставить Скарлетт у тебя на ночь?

— Естественно! Тут вся ее одежда, все игрушки. Знаешь, она так чудесно исполняла сегодня Шопена…

— Хорошо, — прервала Джина мать. — Позвоню завтра.

Неужели они все еще занимаются любовью? Или, покончив с любовными утехами, отправились в ванную?

А может, лакомятся копченой семгой… Из отчета Сэма Харви Джина узнала, что эта предательница Кейт, отправляясь на свидания с Морганом, всякий раз заезжает в магазин и накупает всяческих деликатесов: копченое мясо, семгу, манго, свежую клубнику, шведский шоколад «Тоблерон», икру…

В отчете также отмечалось, что любовное гнездышко оплачивает сама Кейт.

Раздумывая, какой способ мести выбрать, Джина рассеянно оглядывала спальню. Драпировки в серовато-зеленую с красным клетку придавали комнате уютный вид — хоть сейчас на обложку журнала «Ваш дом и сад». Даже не потребуется специального предупреждения, чтобы успеть навести порядок. Все чисто, все на своем месте. Картину портил флакон вентолина, стоящий на тумбочке Моргана.

Да, он здесь явно лишний. Казалось бы, чего проще взять да и убрать его в ящик, так нет же, Моргану хочется все время иметь лекарство под рукой, чтобы прибегнуть к его помощи при первых же признаках надвигающегося приступа.

Изогнув бровь дугой, Джина схватила вентолин и пошла было в ванную, намереваясь поставить его в аптечку, где и должны находиться лекарства, но передумала. Отныне ванная комната будет принадлежать только ей. Джине потребовалась буквально минута, чтобы собрать туалетные принадлежности Моргана и перенести их в ванную Скарлетт.

В спальне остались его очки для чтения. Джина выдвинула ящик, чтобы достать их, и увидела запасной флакон вентолина. Ну нет! Спать он тут больше не будет. Джина бросила спрей в пластиковый пакет и унесла его в гостевую комнату.

А ярость тем временем продолжала бушевать в ее груди. «Как же подло ты поступила со мной, Кейт! И это после всего того, что я для тебя сделала. За что?»

Что же такое придумать, что предпринять?

Ноги его больше не будет в ее спальне! Джина вытащила из сумочки пачку сигарет и с решительным видом закурила, чего раньше почти никогда не делала, чтобы не вызвать приступа астмы у мужа.

Однако, почуяв запах дыма, Морган сразу поймет: случилось что-то неладное. А его нужно застать врасплох.

Поздно. Не успела эта мысль мелькнуть в голове Джины, как Морган вошел в дом.

— Скарлетт, солнышко! — послышался его голос из прихожей. — Скорей беги сюда. Я тебе кое-что принес.

Наверняка шоколадку «Тоблерон», недобро усмехнулась Джина. Теперь она знала, откуда брались лакомства, которые Морган с некоторых пор стал приносить дочери. Не сдерживая перехлестывающей через край злости, она заорала:

— Скарлетт у мамы!

— Вот как? — По голосу Джина поняла, что у мужа разочарованно вытянулось лицо. — А почему?

— Иди сюда, и я объясню, не кричать же, как в лесу!

— Ты где? В спальне? — Так, теперь со свойственной ему педантичностью он вешает на плечики пальто и пиджак. Появившись на пороге, Морган внимательно посмотрел на жену и встревоженно спросил: — Джина, что случилось?

Резко повернувшись в его сторону, Джина ответила вопросом на вопрос:

— Что ты там принес? «Тоблерон»?

— Конечно. Но я спросил, что слу…

— Итак, для Скарлетт нашлась только плитка шоколада, — оборвала его Джина подозрительно спокойным тоном. — А как же копченая семга, земляника и прекрасное белое вино с берегов Луары? Что же ты не захватил для дочки этих деликатесов?

Лицо Моргана помрачнело — он все понял.

— Чудесное меню, даже, я бы сказала, изысканное, — продолжала Джина, — вот только лично мне больше по душе хлебная водка…

— Когда ты узнала? — сухо спросил Морган. Чувствовалось, что у него пересохло горло.

— Да какая разница? Подумал бы лучше, что предпримет Жан-Пьер, когда я ему все расскажу.

— Ты этого не сделаешь, Джина, — взмолился Морган. — Ты не можешь ему рассказать.

— Это еще почему?

— Сама подумай, что с ним будет, если он все узнает.

— Не знаю, что с ним будет, да, честно говоря, мне на это наплевать.

— О Боже! — В отчаянии Морган вскинул ладони к лицу. — Он уйдет и заберет с собой малыша. Она потеряет Мэтью!

Джина изумленно подняла брови.

— Вот оно что! Так Мэтью на самом деле ребенок Жан-Пьера? Вот, значит, каким образом они его усыновили… — Глаза ее хитро сощурились. — Слезливая история, которые так любит печатать «Нэшнл инкуайрер»: «Что гуманней и справедливей — отдать мальчика под опеку настоящего отца или приемной матери?» Ах-ах.

По мере того как в ее груди поднималась жгучая волна гнева, набирал силу и голос. Не желая больше сдерживаться, Джина перешла на срывающийся крик, из глаз брызнули слезы — началась истерика. В конце концов Джина повалилась на пол и принялась кататься по нему, как раскапризничавшийся ребенок.

И только тогда, когда наконец немного успокоилась, услыхала тяжелое, хриплое дыхание мужа.

— Опять приступ, — презрительно пробормотала она. — Ну конечно, очень удачный ты выбрал момент. — Поднявшись с пушистого ковра, она визгливо заявила: — Уверена, что на тебя подействовало французское вино. Обыкновенная аллергия на новый сорт. Хотя… для тебя оно, вероятно, давно уже не новое.

Морган жадно ловил ртом воздух.

— Джина, пожалуйста, дай мне вентолин… Я… тебя… умоляю…

Вот пусть теперь помучается, пронеслась холодная мысль. Сам виноват. Спокойно спит с моей подругой, а как узнал, что их мелкая афера раскрыта, испугался, как бы я не рассказала все ее мужу. Гримаса исказила лицо Джины, злая ухмылка скривила красиво очерченные губы. Ничего, ничего, пусть подождет. Принесу ему этот чертов вентолин, но только тогда, когда сама сочту нужным.

Взгляд непроизвольно упал на изящный будильник от Тиффани, стоящий на ночном столике. Еще одно доказательство! Он сказал, что купил его сам на свой день рождения. Лжец! Жалкий лжец и подонок! Внезапно Джина вспомнила, что собиралась сегодня обязательно посмотреть по телевизору новый блок рекламы. Она отправилась на кухню. Так и есть, все на свете пропустила!

Решительными шагами Джина вернулась в спальню.

И тут ее внимание привлекло прерывистое дыхание мужа, с неестественным свистом вылетающее откуда-то из глубины бронхов. Морган сидел, откинувшись на подушки, полуразвязанный галстук висел на напряженной груди, пара оторванных пуговиц валялась рядом. Больше всего испугало Джину посеревшее лицо Моргана, искаженное предсмертной судорогой.

Где же этот ингалятор?

Ах да, вспомнила.

Боже, Боже, молилась она. Скорее в ванную Скарлетт… Вот он, вентолин… Теперь назад в спальню…

Засунуть ингалятор ему в рот… И нажимать, нажимать на вентиль… Только не умирай, не оставляй меня! Я ничего не скажу Жан-Пьеру… Господи, какое страшное дыхание, неужели агония?..

* * *

Поняв, что попытки спасти жизнь Моргану бесполезны, Джина бросилась к телефону. Трясущимися пальцами она набрала номер «Скорой помощи», лечащего врача, привратника и, конечно, Мириам.

Мири настояла, чтобы доктор Бенсон вкатил Джине двойную порцию успокоительного. Снова, как и десять лет назад, когда так рано и так нелепо погиб Майк, на плечи этой преданной женщины свалились все заботы и хлопоты, связанные со смертью и похоронами близкого человека.

Больше уколов Джина себе делать не позволила. Совершенно убитая горем, раздавленная чувством собственной вины, все последующее время она провела как во сне. Почти не разговаривала, автоматически подчинялась тому, что ей говорили окружающие.

Но все это было после, а теперь — теперь в квартире появились друзья и коллеги, которые принесли свои соболезнования и исчезли. Естественно, приехал и Жан-Пьер — в одиночестве.

— Известие о неожиданной смерти Моргана совершенно подкосило Кейт, — нервно сжимая и разжимая ладони, объяснил он. — Она говорит, что в таком состоянии не сможет оказать тебе реальную помощь и поддержку… Кейт умоляет ее простить, но уверяет, что, как только сможет найти в себе силы, она обязательно приедет. Знаешь, она чувствует себя такой виноватой, но…

— Я все понимаю, — слабым голосом отозвалась Джина. — Скажи ей, что все это совершенно излишне. Волноваться и переживать не нужно, хорошо?

Нечего и говорить, что последним человеком, которого хотела бы в эту минуту видеть Джина, была ее «любимая подруга» Кейт. Но выбора не было — нужно притворяться, что ничего не произошло и между ними по-прежнему царят мир и дружба. И пусть эта предательница думает, что секрет их тайных свиданий Морган унес с собой в могилу.

Господи! Господи!.. Что же она натворила, зачем убрала лекарство?

Со Скарлетт на руках прибежала Сесилия. До завтрашнего утра Джина не хотела сообщать матери о несчастье, но, позвонив Жан-Пьеру и еще кое-кому из друзей, Мириам настояла на своем:

— Этого Сесилия никогда мне не простит и будет права.

При виде осиротевшей дочки Джину охватил такой приступ вины и безысходности, что она опрометью кинулась в ванную. Вернувшись, обессиленно упала на диван.

Кейт появилась через два часа.

— Я не могла оставить тебя в такую минуту, — захлебываясь слезами, проговорила она.

Джина лишь молча кивнула.

— Ей сейчас очень тяжело, — шепнула Мириам на ухо Кейт.

— До чего же она бледна! — ужаснулась Сесилия. — В лице ни кровиночки!

Прижав ладони ко рту, Джина прошептала:

— Меня сейчас вывернет.

Мать сорвалась с места и через мгновение появилась с тазиком в руках. Придерживая голову дочери, она кивком отослала Мириам и Кейт из комнаты.

Глава 55

Позже Джина признавалась себе, что без помощи матери не смогла бы выдержать напряжения самых первых ужасных дней вдовства.

— Ты же у меня сильная, храбрая девочка, — все время повторяла Сесилия.

Так-то оно так, но сейчас Джина лишилась собственной воли и, словно манекен, покорно подчинялась матери. Сесилия ни о чем не спрашивала и, даже если материнский инстинкт подсказывал ей, что за таким необычным смирением кроется нечто большее, нежели потеря мужа, ничем этого не показывала.

Уйдя в себя, отгородившись от всего мира, Джина снова и снова погружалась в тяжелые думы. Что такое убийство? Это когда один человек лишает жизни другого. Нет, она, конечно, не стреляла в Моргана, не травила его ядом. Однако помочь ему могла, но намеренно не дала вовремя лекарство, в результате чего наступила смерть. Это убийство или нет?

С какой стороны ни посмотри на случившееся, выходит, что она — убийца. А может, глубоко в подсознании она хотела, чтобы Морган умер? Она сознательно, находясь в здравом уме и твердой памяти, убрала все ингаляторы, а когда муж умолял принести вентолин, решила заставить его помучиться.

На восьмой день после смерти Моргана Джину посетила мысль о самоубийстве. Муки совести не давали ей покоя, и с каждым днем становилось все хуже. Зачем же ждать? — с горечью думала она. Сегодня тяжелее, чем вчера, а завтра будет совершенно невыносимо.

Решение расстаться с жизнью ни на секунду не покидало Джину два дня подряд, и на третий день она приступила к исполнению задуманного. Все должно быть наверняка: она просто прыгнет с балкона. Тринадцатый этаж — не шутка, конец предрешен. Сердце остановится еще до того, как она достигнет земли.

С залитым слезами лицом Джина вошла в спальню дочери, склонилась над ее кроваткой и поцеловала девочку в лобик. Кто знает, хотела ли она разбудить ее своим поцелуем или нет, но так или иначе Скарлетт ее спасла. «Не умирай, мамочка!» — эхом стучал в висках Джины лепет дочери.

Выпрямившись, Джина тихонько выскользнула из спальни и пошла в ванную вымыть голову. Это был первый разумный ее поступок со дня смерти Моргана. К шести утра она полностью привела себя в порядок и решила просмотреть неотложную почту, которую ее преданнейшая секретарша Моника Мартинс ежедневно приносила прямо Джине домой.

Новая продукция, основанная на травах, была доведена почти до совершенства. Отлично потрудились и химики, и фармакологи, и в итоге получилась великолепная коллекция шампуней, увлажняющих кремов, лосьонов, лаков и красителей для волос. Дело оставалось только за названием. И тут Джину осенило: «Воля к жизни». Только обладая волей к жизни, женщина стремится быть неотразимой и пользуется чудесной косметикой, не приносящей вреда здоровью.

«Воля к жизни»…

Без всякого сомнения, в нее лично волю к жизни вдохнула малышка Скарлетт, когда, не просыпаясь, тоненьким голоском пролепетала: «Не умирай, мамочка!»

Скарлетт была центром ее вселенной, в ней сосредоточился смысл ее существования.

Спустившись к завтраку, Сесилия и Скарлетт застали Джину за кухонным столом, заваленным бумагами.

— Мамочка, тебе уже лучше? — спросила девочка.

— Да, дорогая, гораздо лучше. — Джина погладила дочку по голове и ободряюще взглянула на мать, как бы говоря, что кризис миновал. — Мне намного лучше, — твердо повторила она и принялась собирать бумаги.

Вскоре на столе появились вкуснейшие сахарные вафли, которые бесподобно пекла Сесилия.

— А мамочка приходила ко мне, когда я спала, — объявила Скарлетт бабушке. — Она плакала.

Взгляды Джины и Сесилии снова встретились. В глазах Сесилии засветилось понимание: да, ночью действительно был кризис, но теперь все позади. Не сговариваясь, женщины в один голос произнесли:

— Все хорошо, дорогая.

После завтрака взрослые стали наводить порядок, чем Джина не занималась с момента смерти Моргана. Она не только не мыла посуду, но даже в холодильник не заглядывала. Всем управляла Сесилия. Взявшись снова за домашние дела, Джина открыла дверцу холодильника и первым делом увидела на полке пышный шоколадный торт.

— Торт Кейт, — вырвалось у нее.

— Да, она забегает каждый день, — улыбнулась Сесилия. — То пирожки принесет, то тортик. Прямо не знает, как тебе получше угодить.

— А копченую семгу? — Голос Джины прозвучал холодно и сухо.

Сесилия покачала головой:

— Нет, дочка, никакой семги Кейт не приносила.

— И то слава Богу.

— А тебе что, не нравится семга? — удивленно спросила Сесилия и, спохватившись, добавила: — Пойду позвоню Кейт. Я обещала сообщить ей, как только тебе станет лучше.

Джина болезненно поморщилась:

— Не сейчас, мама, еще не время.

В ее груди полыхала ненависть к бывшей подруге, но тем не менее рано или поздно встретиться с ней все-таки придется, и к встрече этой нужно подготовиться. Сейчас же Джина могла выдать себя. Кейт достаточно маленького намека, и она все поймет: ведь всего за два часа до смерти Моргана она занималась с ним любовью.

Глава 56

Даже отлично зная Кейт, Джина все же недооценила, насколько сильны были подозрения ее подруги относительно того, что их связь с Морганом раскрыта. Дни складывались в недели, недели в месяцы, а подозрения все росли в душе Кейт, и для нее делалось все более невыносимым изображать перед Джиной преданную подругу, а перед Жан-Пьером — любящую супругу.

С самого начала их отношений Кейт и Морган совершенно искренне и по обоюдному согласию решили ни в коем случае не разводиться. Семья для обоих была священна, а мысль о ее попрании казалась кощунственной.

Но все-таки хотелось иметь собственное гнездышко, и тогда Кейт сняла мансарду на Кэнел-стрит. Финансовый вопрос ее, дочь влиятельного банкира, не волновал, денег у нее хватало. В этой мансарде ей было хорошо, только тут она чувствовала себя дома, только тут могла расслабиться.

После смерти Моргана Кейт не нашла в себе силы отказаться от уютного гнездышка, где все предметы напоминали о любимом. Чудилось, что он на минуту вышел и вот-вот вернется назад.

Сейчас, лежа на широкой кровати, Кейт вдруг вспомнила, как Морган однажды сказал:

— Знаешь, Кейт, наши отношения нельзя назвать связью.

— Как так? — всполошилась Кейт.

Запечатлев на ее губах долгий поцелуй, он пояснил:

— У нас с тобой самая настоящая любовь, дорогая. Я придаю этому чувству очень большое значение и ценю каждый час, проведенный вместе.

— Да, понимаю, что ты хочешь сказать. Каждый лень наедине с тобой навсегда останется в моем сердце.

И она не кривила душой. Теперь, когда Морган покинул ее навеки, Кейт только и делала, что предавалась мыслям о любимом.

В который раз она взяла с прикроватного столика вентолин и погладила гладкий прохладный флакончик. При вскрытии врачи констатировали смерть от чрезмерного расширения бронхов. Морган же прекрасно знал, что передозировка неминуемо чревата летальным исходом — ведь он болел астмой очень давно. Так почему вдруг потерял осторожность и начал неумеренно впрыскивать в рот аэрозоль?

Этот вопрос не в первый раз приходил ей в голову, и ответ напрашивался сам собой: значит, ингалятора не оказалось под рукой, когда начался приступ, и Морган, добравшись наконец до спасительного вентолина, уже настолько не владел собой, что допустил передозировку. А где в таком случае находилось лекарство? Кто убрал его с привычного места возле кровати? И из ванной?

Морган часто рассказывал Кейт и о лечении астмы, и о вентолине. В частности, он как-то упомянул, что временами может показаться, будто флакон опустел, а на самом деле его достаточно просто встряхнуть. И если бы она не поторопилась вытащить запасной флакон из сумочки в тот вечер, когда они вернулись из театра, Морган с легкостью привел бы в действие свой.

Как же он мучился, бедный!

Как всегда, мрачные размышления приводили к ужасному выводу. Если Джина узнала об их отношениях, то непременно вызвала Моргана на прямой разговор, спровоцировав тем самым приступ, ибо стресс и астма неразлучны. А перед тем, решив наказать изменника, убрала вентолин…

Действительно ли Джина ее ненавидит? Или такими страшными мыслями управляет тяжкое бремя собственной вины? Кейт совершила непоправимый поступок — предала лучшую подругу. Правда, было в их отношениях что-то неправильное, что давно уже угнетало Кейт. Она могла положиться в этой жизни исключительно на Джину, тогда как у той были мать и Мириам…

Поднявшись с кровати, Кейт включила их любимую пленку с записью концерта ми-бемоль Моцарта, который также называют «маленьким».

Еще до смерти Моргана Кейт собрала в альбом тайные фотографии, которые они делали в своей мансарде, слегка разбавив их семейными снимками. Больше всего ей нравился тот, что запечатлел совместный поход в зоопарк. Джины, как всегда заваленной работой, с ними не было.

Кейт жадно вглядывалась в фотографию, вернее, в радостное, светящееся любовью лицо Моргана, держащего на плечах хохочущую Скарлетт… Господи, какой же тусклой, бесцветной, бессмысленной стала без него жизнь!

Концерт Моцарта закончился. Кейт перемотала пленку назад, чтобы послушать снова. Вспомнилось, как Морган объяснял, какая огромная разница — слушать музыку в записи и «живьем». «В студии трудно судить о настоящем мастерстве: любое неудавшееся место можно переписывать по нескольку раз. Это то же самое, что любоваться полотном гениального живописца или рассматривать его репродукцию».

Кейт обожала мужественное лицо Моргана и во время этого разговора, как обычно, не могла оторвать глаз от его твердых губ.

— Если уж слушать пленку, так только запись прямой трансляции. Это настоящее чудо!

— Ты сам у меня настоящее чудо…

Не успела она договорить, как Морган страстно обнял ее и увлек на кровать.

Сейчас Кейт лежала на любовном ложе, и слезы заливали ее лицо. Только здесь, в их любовном убежище, она могла позволить себе поплакать всласть.

Накануне вечером Жан-Пьер вдруг сказал, что Морган, оказывается, был застрахован на очень крупную сумму.

«Надо признать, что смерть мужа на руку Джине, без средств она не осталась», — всплыли в памяти его слова.

Кейт тогда вспыхнула от негодования.

— Что ты такое говоришь?! — возмутилась она.

— Я знал, что ты так это воспримешь. — Жан-Пьер сделал нетерпеливый жест рукой. — Ты всегда ее защищаешь, потому что не способна объективно взглянуть на свою подругу.

— Какие глупости! Ты несправедлив.

— Ничего подобного, Кейт. Если бы ты хоть на минуту взглянула на нее глазами беспристрастного наблюдателя, то сразу бы поняла, какая она холодная, расчетливая дрянь. В ее жилах — ледяная кровь!

Чтобы закончить неприятный разговор, Кейт сказала:

— Мне сейчас некогда. Нужно пойти…

— Она перекрасилась в блондинку, — прервал ее муж. — Прическу поменяла — подстриглась под молоденькую девочку.

— Перекрасилась? Джина? Стала блондинкой? Ты в своем уме?

— Видел собственными глазами. Она объясняет это тем, что ей нужно поменять стиль. — Жан-Пьер коротко хохотнул, презрительно скривив губы. — Позвала меня к себе и предложила продавать теннисные туфли в комплекте с ее новым кремом для ног.

— И ты согласился? — машинально спросила Кейт.

— Естественно! Из этого может выйти толк. — Он передернул плечами. — Знаешь, самое удивительное, что она действительно изменилась. Она всегда была красавицей — в классическом стиле, — сама элегантность и очарование. А теперь…

— Теперь? — подстегнула его Кейт.

— Теперь вокруг нее витает какой-то магический ореол кинозвезды первой величины. По-моему, она совершенно равнодушна к сексу. Какой-нибудь кретин может решить, что, если будет действовать настойчиво, то приучит ее к страстной любви. Ерунда! Она, конечно, может время от времени предаваться любовным утехам, но и тогда останется неуловимой, словно тонкая паутинка. И никогда не будет принадлежать какому-то конкретному мужчине.

Вернувшись к реальности, Кейт поднялась с кровати и развернула приготовленный сверток размером с добрый плакат. Такой подарок она выбрала не случайно. Это был постер, сильно увеличенная фотография Моргана и Скарлетт, до того красивая, хоть помещай ее на обложку семейного журнала.

Интересно, как Джина отреагирует на подобный подарок?

Недавно она купила фешенебельную квартиру на верхнем этаже небоскреба, но вечеринки по этому поводу еще не устраивала. «Ничего, — решила Кейт, — подождем удобного случая».

У мадам Розенштайн, преподававшей Скарлетт музыку, случился удар. Начались активные поиски нового учителя, и наконец Джина, Сесилия и Мириам решили обратиться к самому господину Марсо. Для Скарлетт — все самое лучшее!

Сержа Марсо сравнивали с такими гениями, как Владимир Горовиц, Артур Рубинштейн и Вильгельм Кемпф. Сейчас у великого пианиста брал уроки всего один ученик, двенадцатилетний Джереми Гудмен, недавно отметивший свои успехи концертом в «Карнеги-холл».

Организацией прослушивания занялась Мириам. На Джину, естественно, снова свалились какие-то совершенно неотложные дела, поэтому сопровождать дочь она не смогла.

— Оно и к лучшему, — заявила Сесилии Мириам. — Не хотела тебе говорить, но у меня складывается впечатление, что в присутствии Джины девочка становится нервозной.

Сесилия вздрогнула, она уже давно ощущала это. Вскинув глаза на подругу, Сесилия осторожно спросила:

— Почему ты так думаешь?

— Честно?

— Что за вопрос?

— Честно-честно?

— Как на духу.

— Джина постоянно раздражена, когда находится рядом со Скарлетт. Говорит отрывисто, двигается нервно, словно хочет немедленно уйти. Будто у нее на Скарлетт аллергия.

— Да, ты права, — с болью в голосе отозвалась Сесилия. — Но почему? Почему? — С ее губ сорвался мучительный стон. — Девочка ее обожает!..

— Скарлетт удивительно похожа на Моргана. Такие же зеленые глаза, тот же нос с маленькой горбинкой, те же полные, красиво очерченные губы. Поразительно, но она унаследовала даже отцовскую застенчивую улыбку!

— Ну так что?

— Как это что? Скарлетт — его копия, а Джина упорно стремится избавиться от Моргана.

— Морган и так мертв, — ровным голосом проговорила Сесилия. — Не болтай глупости.

— Я не так выразилась. Джина стремится избавиться от любого напоминания о Моргане. Именно по этой причине она переехала в другую квартиру, а всю мебель, все вещи — включая чайные ложки — продала. Это не мои досужие вымыслы, Джина сама мне рассказала. И еще сказала, что отдала тебе все фотографии и кинопленки.

— Правильно. Но фотографии причиняют ей боль!

— Вот в этом-то все и дело. Подумай сама, детка: раз ей невыносимы его фотографии, то каково видеть перед собой живое воплощение Моргана?

Сесилия смешалась. Снова ее мысли совпали с тем, что говорила подруга, но она старалась гнать их прочь. А сейчас почему-то припомнилось, что Джина отказалась кормить новорожденную дочь…

— Как это ни неприятно, Мириам, но я вынуждена согласиться с тобой: без Джины Скарлетт будет чувствовать себя увереннее.

За долгие годы немало юных дарований видел господин Марсо в своем доме в Гринвич-Виллидже, и всегда в сопровождении гордых за талантливых чад родителей. Сегодня же он с нескрываемым удивлением признался Сесилии:

— Впервые будущая пианистка приходит на прослушивание в обществе бабушки и ее подруги!

Трепещущая от нервного возбуждения Сесилия вытолкнула Скарлетт вперед. Мэтр пожал девочке руку.

— О, широкая, сильная, как раз такая, какая требуется для долгих серьезных упражнений. Ну, что будете играть, юная леди?

— «Гран-Полонез» Шопена, — ответила Скарлетт.

— Ах вот как, это пиршество грусти! — провозгласил господин Марсо. — Слушаю вас.

Скарлетт уселась за рояль. Полились первые звуки. Подавшись вперед, маэстро весь обратился в слух.

Только тот, кто хоть раз испытал счастье и муки любви, может так же проникновенно и светло исполнять музыку великого Шопена, как эта маленькая девочка, думал он. Странно, очень странно. Хотя… эти грустные глаза, это появление с бабушкой и ее подругой… Может, бедное дитя — сирота?

Ребенок, совсем еще ребенок. А как играет! Сколько чувства вкладывает в каждый звук! Заниматься с этой девочкой будет занятно… и чрезвычайно трудно.

И Серж Марсо согласился. Таким образом, за несколько месяцев до того, как ей исполнилось десять лет, Скарлетт стала ученицей великого пианиста. А тот, заметив, что она слишком низко ставит кисть, решил не откладывать дело в долгий ящик и сразу же начать первый урок.

Вечером Скарлетт, Сесилия и Мириам с нетерпением поджидали Джину.

— Так все и скажем, когда она появится на пороге! — в который раз повторяла Сесилия.

Наконец Джина открыла дверь, и Сесилия привычно залюбовалась элегантной стройной красавицей, сумевшей к тому же добиться грандиозного успеха в жизни. В ее сердце вспыхнула гордость, на какое-то время затмившая даже те чувства, которые она испытала, когда дочь холодно и отчужденно произнесла:

— Я была абсолютно уверена, что маэстро Марсо согласится заниматься со Скарлетт. Сколько он хочет за урок?

Мириам передернуло.

— Мы не поинтересовались.

— Ничего, успеем спросить, — примирительно сказала Джина. — Интересно, он женат?

— С мадам Марсо мы виделись мимолетно, — довольно резко ответила Мириам, а про себя подумала, что Джина окончательно превратилась в бессердечную расчетливую дрянь. — Почему тебя это интересует?

— Скарлетт могла бы подарить его супруге полный набор моей косметики «Воля к жизни», — саркастически ухмыльнулась Джина. — Такой ответ тебя устраивает, Мириам?

«Спокойно, — приказала себе Мириам, — только спокойно. Держи себя в руках. Сегодня у Скарлетт великий день, нельзя портить девочке праздник».

— Великолепная идея, Джина. Мадам Марсо будет в полном восторге.

Джина улыбнулась.

— Между прочим, дорогие мои, у меня для вас тоже хорошие новости. Я купила для своей любимой мамочки квартиру мистера Кайзера. — Повернувшись к Мириам, она пояснила: — Бедняга Кайзер жил прямо над нами, на двадцатом этаже.

С присущей ей прямотой Мириам спросила:

— А почему мистер Кайзер «бедняга»?

— Его закладная на квартиру оказалась просроченной. А для тебя, Скарлетт, я решила купить «Стейнвей». Как видишь, я нисколько не сомневалась, что ты с блеском пройдешь сегодняшнее прослушивание.

— «Стейнвей»! — радостно воскликнула девочка.

— Да. Я вспомнила, что как-то видела этот чудесный инструмент у Констанс Кортни, и утром созвонилась с ней.

— Ты позвонила Констанс?! — От неожиданности Сесилия всплеснула руками. — Как она поживает? Я пыталась с ней связаться, но мне сказали, что она уехала в Лондон.

— Правильно, туда я и позвонила, — терпеливо вздохнув, произнесла Джина. — Она согласилась продать мне «Стейнвей». Что до твоего вопроса, мама, то дела у Кортни идут не очень хорошо. До меня дошли слухи, что они были вынуждены буквально за гроши продать свой дом колледжу.

— Боже мой! — горестно воскликнула Сесилия. — Как это ужасно! Миссис Кортни всегда была так добра ко мне. И к тебе, Джина.

— Я не забыла — и никогда не забуду, — что она оплатила мое обучение в Тэлботе, — ровным тоном сказала Джина.

— Констанс Кортни не только оплатила твое обучение! — Браслеты Мириам негодующе звякнули. — Она организовала твою встречу с мисс Армстронг. Это ты тоже помнишь, не забыла еще?

— Как я могу это забыть? Констанс Кортни всегда нравилось играть роль госпожи Щедрости. — Джина фыркнула. — Этакая всемогущая леди прошлого века, раздающая беднякам пирожки с барского стола.

— Джина! — в ужасе вскрикнула Сесилия. — Неужели тебе неведомо чувство благодарности?

— Ну почему же? Я ведь предложила ей продать «Стейнвей» и тем самым поправить ее финансовое положение, и она с радостью ухватилась за такую возможность.

Джина окинула Скарлетт неприязненным взглядом и резко приказала:

— Скарлетт, немедленно выпрямись! Плечи назад, голову выше! Сколько раз тебе говорить, чтобы ты не сутулилась, как твой отец? Прямо конек-горбунок какой-то.

Развернувшись на каблуках, Джина вышла из комнаты. Сесилия и Мириам с ужасом смотрели ей вслед.

И снова Сесилию охватили грустные мысли. Джина ненавидит Скарлетт, ненавидит собственное дитя. Может быть, она вела бы себя иначе, если бы Скарлетт была мальчиком? Может, тогда у нее проснулось бы чувство материнства?

Тяжело вздохнув, Сесилия плотнее закуталась в старенькую шаль. Джине всего тридцать один, но, овдовев сравнительно давно, она по-прежнему оставалась одна. И это при том, что она такая красавица! Неужели ей вообще не нужен мужчина, неужели она может обойтись без любви? А ведь всегда ухожена, всегда в приподнятом настроении, так ведут себя только влюбленные женщины. Да, все верно, пришла к мрачному выводу Сесилия, ее дочь и в самом деле влюблена — в свою работу.

Как-то Джина полушутя заверила мать, что ни один мужчина в мире не может соперничать с ее «Волей к жизни» и что по Моргану она совсем не тоскует.

— Но, дочка, женщина нуждается в мужской поддержке.

— Глупости! Я сама в состоянии обеспечивать и себя, и своего ребенка. А развлекать и доставлять мне удовольствие так, как это делает компания «Гибсон и Кин», не сможет никто!

— Но… но как же с сексом?

Джина презрительно хмыкнула.

— Секс! Скажешь тоже! Слава Богу, мне больше не нужно исполнять супружеские обязанности. — Увидев, что мать расстроилась, Джина смягчила тон. — С Морганом у нас тоже не все ладилось по этой части.

— Вы что, не жили с ним как муж и жена?

— Я не об этом, мама.

— Ты думаешь, у него была другая женщина?

Джина пожала плечами.

— Не знаю.

— Неужели ты никогда не любила Моргана? — грустно спросила Сесилия.

— Думаешь, я не способна на высокие чувства? Однажды меня уже постигло горькое разочарование, с меня достаточно.

— Глупенькая! Ты еще встретишь на своем пути любовь.

— Это вряд ли. — Джина нахмурилась. — В каком-то смысле я сейчас счастлива, как никогда. — Перебирая пальцами двойную нитку жемчуга от Картье, она добавила: — Когда-то я перенесла много горя, и причинил мне его горячо любимый человек. С тех пор я дала себе слово не связываться больше с мужчинами.

— Но, Джина, тебе же всего тридцать один год!

— Верно, но я не тороплюсь связывать себя с другим человеком, как, между прочим, не торопишься и ты.

— Господи, девочка моя, о чем ты говоришь? Я ведь уже бабушка!

— Согласна, мама, ты уже бабушка, а я — деловая женщина.

И Джина завершила разговор веселым, чистым, как колокольчик, смехом.

Время от времени Джина посещала различные приемы в сопровождении мужчин, иногда это даже были «голубые». Сексуальная ориентация ее совершенно не смущала, главное, чтобы сопровождающий был холост.

Странно все-таки, с горечью думала Сесилия, дочь так легко призналась, что не тоскует по мужу.

А вот Сесилия скучала по Моргану. Она всегда с глубокой нежностью относилась к этому человеку, и он отвечал ей взаимностью. Кроме всего прочего, он дал жизнь существу, ставшему самым дорогим в ее жизни, — ее внучке Скарлетт.

Глава 57

Едва Кейт вернулась из мансарды, где приняла твердое решение при первой же возможности подарить Джине увеличенную фотографию Моргана и Скарлетт, как ей непреодолимо захотелось позвонить в Париж своей матери. Та время от времени связывалась с Кейт, оставляла какие-то невнятные сообщения, после которых дочь искала ее по всему городу и находила то в парикмахерской, то в ресторане, то в ночном клубе.

Когда Кейт наконец дозвонилась до «Георга V», ее соединили с консьержкой, которая дрожащим от волнения голосом сообщила, что мадам попала в аварию и ее «с тяжелыми травмами увезли в американский госпиталь».

В тот же вечер Кейт и Мэтью вылетели в Париж. В жизни нередко случается, что девушка, которую родители раньше постоянно отвергали, проявляет себя нежной и преданной дочерью. Старшая сестра Эвелин появлялась довольно редко, лучше сказать — эпизодически, поэтому на помощь матери приходила Кейт. К чести Жан-Пьера надо сказать, что он тоже не оставался в стороне и, как только предоставлялась малейшая возможность, прилетал в Париж. Но, когда наступила трагическая развязка, у смертного одра матери Кейт оказалась одна.

Практически все оставленное ей в наследство имущество Кейт тут же продала или отправила на аукцион Сотбис. Себе она оставила лишь маленькую резную, увитую виноградными лозами беседку, изготовленную древнекитайскими мастерами. И хотя Сотбис предлагал за нее огромные деньги, Кейт не могла расстаться с этой изысканной вещицей. С раннего детства она манила и зачаровывала ее утонченной игрой света и тени. Кейт эта вещь казалась волшебной, в ней как бы был воплощен переход от жизни к вечному бессмертию.

Итак, она созвонилась с Джиной и, сделав вид, что не слышит нетерпеливых ноток в ее голосе, договорилась о встрече. Холодным февральским вечером 1976 года Кейт выполнила то, что давно задумала, — подарила Джине фотографию улыбающегося Моргана и хохочущей Скарлетт.

Незадолго до этого Джина стала устраивать у себя дома так называемые субботние чаепития в английском стиле.

Раз уж она пригласила Кейт и Мэтью, будет уместно включить в список Сесилию, Скарлетт и Мириам, решила Джина. Тем более что недавно она купила новый «Стейнвей», а Скарлетт пообещала поиграть на нем и таким образом опробовать инструмент. Оглядывая серебряные подносы с печеньем и пирогами и хрустальные вазочки с вареньем нескольких сортов, Джина осталась довольна собой: пусть Кейт оценит, что она не забыла гостеприимства, оказанного ей когда-то в Северн-Вудз.

Только Джина собралась объявить, что Скарлетт хочет исполнить ноктюрн Шопена, как Кейт вышла в прихожую и вернулась с завернутым в подарочную упаковку свертком.

— Благодарю, — сухо проговорила Джина и прислонила сверток к стене, давая понять, что не намерена распаковывать подарок до ухода гостей.

Кейт такая реакция не удивила. Мило улыбнувшись, она сказала:

— Это вам обеим, Джина, тебе и Скарлетт. — Потянувшись за сандвичем с огурцом, она добавила: — Надеюсь, тебе понравится.

Поняв, что делать нечего, Джина устало вздохнула:

— Хорошо, Скарлетт, посмотри, что там. Ну, чего сидишь? Я же сказала: встань и открой сверток.

Девочка привычно подчинилась, и через несколько мгновений с постера слетела красочная оберточная бумага, однако два слоя папиросной все еще скрывали от зрителей то, что было изображено на увеличенном снимке. Джина, потеряв терпение, наклонилась вперед и сорвала прозрачный покров.

— Это же папочка! — изумленно воскликнула Скарлетт. — Папочка и я!

Не совладав со своими чувствами, Джина резким движением перевернула фотографию лицом к стене.

— Господи, Кейт! — рявкнула она. — Ты же прекрасно знаешь, что я не выношу у себя дома изображений Моргана! — Понимая, что ее гнев выходит из-под контроля, она сжала руки в кулаки и более спокойным тоном спросила: — Как ты могла сделать такое?

Кейт знала Джину многие годы, от ее внимания не укрылись и сжатые кулаки, и алые пятна на щеках. В одну секунду она поняла: Джина все знает. Она, Кейт, лучшая подруга Джины — или бывшая лучшая подруга? — предала ее самым постыдным образом.

Долгое время Кейт пыталась докопаться до истины — почему Джина ни словом не обмолвилась о предательстве подруги, и ответ напрашивался один: причина ее молчания крылась в том, что Джина каким-то образом была связана с гибелью Моргана…

Разузнав об их амурных делах и будучи не тем человеком, который прощает причиненную ему боль, Джина неминуемо должна была нанести молниеносный ответный удар.

Морган страдал астмой… Она спрятала от него лекарство, заставила задыхаться, а потом впрыснула слишком большую дозу.

Взгляды женщин скрестились, и обе поняли, что взаимная ненависть связала их навек.

Кейт никогда и никому не откроет тайну Джины, ибо в этом случае всплывет ее тайная связь с Морганом. Жан-Пьер не раз угрожал, что отнимет у нее Мэтью, если хоть раз услышит об измене жены.

Джина же никому не расскажет об измене мужа, так как в противном случае соответствующие органы могут более серьезно отнестись к протоколу вскрытия.

В комнате стояла мертвая тишина, даже браслеты на руках Мириам перестали позвякивать, что случалось нечасто.

— Если фотография Моргана тебя так расстраивает — а я прекрасно понимаю, почему, — отдай ее Скарлетт.

— Я повешу ее у себя в комнате, — звенящим голосом сказала девочка. — Она там будет здорово смотреться.

— Хорошо, Скарлетт, можешь ее взять, — холодно отчеканила Джина. — Отправляйся вместе с Кейт и повесь постер. — Нетерпеливо забарабанив пальцами по ручке кресла, она проговорила: — Прямо сейчас, поняла? И поскорее возвращайтесь, мы ждем обещанный ноктюрн.

Улыбнувшись, Кейт подняла фотографию.

— С радостью помогу тебе повесить ее, Скарлетт, — сказала она.

И снова последовал обмен враждебными взглядами.

Мириам, внимательно следившая за этой сценой, с тревогой подумала: «Между лучшими подругами явно пробежала черная кошка. Это может плохо кончиться».

Скарлетт предстояло участвовать в школьном концерте, но Джина прийти не смогла. Тому было две причины, и она сама не могла выбрать, какая из них важней: появление в ее жизни нового любовника, Кларенса Фаулера, или жуткая история с краской для волос фирмы «Картрайт фармацевтикалс».

Вот уж она не думала не гадала, что ей так повезет. Надо же такому случиться, чтобы Джина именно в этот день и в этот час оказалась в знаменитой парикмахерской Ги-Жака и видела все своими глазами!

Едва Фабриции Картрайт наложили на волосы краситель, как шея ее покрылась ярко-красной сыпью, а дыхание стало прерывистым. Фабриция велела помощнику парикмахера немедленно смыть краситель. Льюис откинул голову клиентки назад и промыл волосы. Тем не менее шея женщины превратилась в одно сплошное алое пятно.

— Боже, мои уши, — пробормотала несчастная, — они пульсируют… что-то бьется… — Голос ее затих.

— Вы можете поднять голову, миссис Картрайт, я уже все смыл, — взволнованно сказал Льюис.

Фабриция осталась в прежней позе, словно не слышала его слов. Тому, что глаза ее были закрыты, помощник парикмахера не удивился: многие женщины предпочитали при мытье волос закрывать глаза. Поэтому он повторил немного погромче:

— Миссис Картрайт, можно подняться.

В соседнем с Фабрицией кресле мыли голову Фионе Блейк. Почуяв неладное, она выпрямилась и, бросив на Фабрицию быстрый взгляд, отрывисто произнесла:

— Миссис Картрайт потеряла сознание. Скорее вызывайте «скорую». Похоже, у нее аллергическая реакция на краску.

В зале началась суматоха. Управляющая со всех ног бросилась к телефону и вызвала «скорую помощь», Ги-Жак и Льюис быстро расстелили на полу синие полотенца с эмблемой парикмахерской и уложили на них Фабрицию. Льюис взял ее за запястье, чтобы прощупать пульс, но тот был настолько частым, что он тут же сбился со счета.

Медики появились через считанные минуты после звонка управляющей.

— Миссис Картрайт сказала, что у нее что-то пульсирует в ушах, — сообщил им Льюис.

— Это из-за сильного сердцебиения, — пояснил один из медиков, склонившись над пострадавшей. — Давление падает: восемьдесят на пятьдесят.

— Она ведь не умрет? — кусая ногти, спросил Ги-Жак.

— По всей вероятности, у нее аллергический шок.

Закипела привычная работа. К лицу Фабриции прижали кислородную маску, сделали внутривенную инъекцию и укол адреналина в сердце, ввели через нос трубку прямо в легкие, чтобы облегчить дыхание. Потом медики уложили женщину на каталку и быстро вывезли из салона на улицу, где поджидала машина «скорой помощи».

Казалось, у Ги-Жака вот-вот начнется истерика.

— Надо сообщить ее мужу, — плаксиво протянул он.

— Я уже ему позвонила, — успокоила его управляющая.

Ги-Жак обеими руками схватился за голову и застонал:

— Боже мой, она умрет! Умрет, и в этом будет моя вина! — Громко высморкавшись в шелковый платок, он закатил глаза и сообщил в пространство: — Совершенно новая продукция — «Блондер-брайтер», и на тебе!

Сердце Джины так и подпрыгнуло в груди. «Блондер-брайтер»! Та самая краска, над которой работают сейчас специалисты ее фирмы, чтобы репродуцировать ее в «Гибсон и Кин». Джина сорвала с себя бигуди и с мокрыми волосами выбежала из зала.

Впрыгнув в такси, она назвала адрес Мелани Уилсон, своего консультанта по связям с общественностью, и нервно закурила сигарету. Мысли вихрем проносились в голове. Ги-Жак был хозяином одной из самых респектабельных нью-йоркских парикмахерских. Отличающиеся изысканной роскошью салоны располагались на трех этажах, и если бы сегодня Джине вздумалось, например, подстричься, то она находилась бы на втором, в массажной, и пропустила бы разыгравшуюся трагедию.

— Так недолго и простудиться, мадам, — не оборачиваясь, заметил шофер. — Зима в разгаре, а у вас волосы мокрые!

Джина ворвалась к Мелани и прямо с порога сообщила о том, чему только что сама стала свидетельницей. На строгом лице Мелани появилась плутовская усмешка.

— Как все просто, — сказала она, — как все чертовски просто!

Когда Руфус примчался в госпиталь, Фабрицию уже поместили в реанимационную палату и подключили к кислородному аппарату, так как дышать сама она не могла. К ее телу тянулось такое количество различных проводов и трубок, что Фабриции пришлось вколоть большую дозу снотворного, чтобы она случайно, ворочаясь, не выдернула их. Лицо жены на подушках было настолько бледным, что Руфус ахнул от ужаса.

Доктор Хоули, высокий человек с умными добрыми глазами, объяснил ему, что в состав красителя входит какой-то компонент, который вызвал у Фабриции аллергический шок.

— Очень редкий случай, — осторожно продолжал он, — исключительно редкий. По всей вероятности, у вашей жены сухая кожа на голове, она почесалась, образовалась небольшая ранка, через которую и проник тот самый компонент.

— Нет, доктор, что вы! У нее всегда были прекрасные волосы. Я никогда не слышал, чтобы Фабриция жаловалась на сухость кожи.

— Значит, появилось небольшое воспаление, о котором она сама могла не знать, — быстро сказал доктор. — Случается, что сходная реакция бывает у человека, уколовшегося булавкой, а иногда достаточно и укуса обыкновенной пчелы.

— Но она не умрет, доктор? — с болью в голосе спросил Руфус. — Неужели ее убьет обыкновенная краска для волос?

— Причина, вызвавшая аллергический шок, сейчас не так важна. Нас заботит состояние больной. Мы надеемся, что кровяное давление вскоре придет в норму…

— Я хочу находиться подле жены, — оборвал его Руфус.

Просьба противоречила больничным правилам, но доктор Хоули не стал противиться, рассудив, что любовь творит чудеса и присутствие мужа может иметь для больной положительный эффект.

Руфус ни на секунду не отходил от постели Фабриции — все время о чем-то говорил, шептал, как он ее любит, просил прощения, каялся, обещал, что теперь у них все будет по-другому.

— Только не умирай, только не уходи от меня, — снова и снова умолял он, обливаясь слезами.

Как и предполагали врачи, на второй день после кризиса Фабриции немного полегчало. К ней вернулось сознание, сердечно-сосудистая система почти пришла в норму, дыхание восстановилось. Из-за введенных трубок говорить больная не могла, но слабым жестом показала, что хочет что-то написать. Сестра принесла карандаш и бумагу и подсунула ей под руку.

«Люблю тебя», — написала Фабриция корявыми, расползающимися буквами, и Руфус, прочитав эти два слова, ткнулся головой в ее кровать и разрыдался как мальчишка.

Однако на третий день в четыре часа утра у Фабриции внезапно подскочила температура, началась лихорадка. Чтобы охладить горящее тело, над больной установили вентилятор, под мышки и под колени положили пакеты с охлажденным соляным раствором. Анализ крови не показал наличия грибковой инфекции, однако давление тем временем опять стало катастрофически падать.

Наконец определили, что у Фабриции воспаление сердечной мышцы, то есть начался миокардит. Внезапно кривая на мониторе, следящем за сердечной деятельностью, бешено задергалась, а через несколько секунд из ломаной превратилась в ровную линию. Сердце остановилось. Руфус отскочил от кровати, чтобы не мешать сестре, которая изо всех сил стукнула Фабрицию кулаком по груди и нажала кнопку тревоги.

В палату ворвались врачи, началась экстренная реанимация. В ход был пущен дефибриллятор. От мощных разрядов тело Фабриции вскидывалось на кровати, руки взлетали вверх и снова бессильно падали. Усилия докторов увенчались успехом, но ненадолго: сердце билось целый час, а потом опять остановилось. И вновь дефибриллятор, прямые уколы адреналина в сердце, инъекции стимуляторов, один из которых оказался интолом, изобретенным в лабораториях Картрайтов. Все напрасно — сердце остановилось навсегда.

Горе Руфуса было безгранично. Он почти совсем перестал спать. И все думал, думал… «Фабриция была слишком хороша для меня, а я ее совершенно не стоил, не заслуживал ее любви, поэтому она меня и покинула. Ее смерть — мое наказание, и помнить об этом я буду до своего последнего дня».

Руфус наконец-то по-настоящему влюбился в собственную жену — после ее смерти. Увы! Слишком поздно…

Глава 58

Чистокровный американец, получивший великолепное образование сначала в Англии, в Итоне, а затем у себя на родине, в Йельском университете, внук основателя картинной галереи Фаулеров, что на Пятой авеню, Кларенс Фаулер, несомненно, считался одним из самых завидных холостяков в Нью-Йорке. Тридцатишестилетнего Кларенса всегда окружали красивейшие и подчас всемирно известные особы женского пола — кинозвезды, манекенщицы, модельеры, а в последнее время его имя упоминалось в светских колонках в связи с романом Фаулера с балериной Кларой Таррейен. Журналисты особо подчеркивали тот факт, что потрясающее обручальное кольцо с изумрудом, которое он ей подарил, когда-то принадлежало самой великой герцогине Эссенской.

Джина познакомилась с Фаулером на презентации французских духов, организованной на борту фешенебельной яхты «Ренвик», курсирующей по Ист-Ривер. Презентация, естественно, сопровождалась огромным количеством шампанского, икры и омаров. Но когда подали ненавистных ей угрей, Джина решила немедленно ретироваться.

Около восьми месяцев назад Джина приняла твердое решение коренным образом изменить образ жизни и с тех пор начала активно посещать оперу, известные салоны Нью-Йорка, театральные премьеры, приобрела немало полотен известных мастеров, в том числе картину раннего Датноу, последователя школы фон Любена. В результате о Джине стали говорить как об истинном ценителе произведений искусства, да и искусства вообще. Пробираясь сквозь шумную толпу гостей, она нос к носу столкнулась с Кларенсом Фаулером.

— Прошу меня извинить. Не хочу выглядеть невежливой, но мне необходимо уйти, иначе я просто потеряю сознание.

— Угри? — понимающе покивал Фаулер.

— Угадали с первого раза.

— Выглядите просто сногсшибательно, — неожиданно заявил Фаулер. — Могу я пригласить вас поужинать со мной?

— При одном условии.

— И что же это за условие?

Джина улыбнулась.

— Назовите свое имя. — Тут она явно кривила душой, так как Кларенса знали все.

Он отвесил полушутливый поклон.

— Простите, Джина. Меня зовут Кларенс Фаулер. — Джина преувеличенно удивленно подняла брови, и он пояснил: — Я сразу обратил на вас внимание в толпе приглашенных и, конечно же, поинтересовался, кто вы такая.

Сидя напротив нее в ресторане, Кларенс сказал:

— Ваш костюм столь же сногсшибателен, как и его хозяйка.

Очень скоро Джина поняла, что «сногсшибательный» — любимый эпитет Фаулера и в его устах означает высшую оценку.

Сейчас на Джине была простая шелковая кофточка цвета кофе со сливками с вышитыми листочками и в тон ей строгого покроя юбка. Что ж, Фаулер всегда славился хорошим вкусом.

Беседа текла легко и непринужденно, чему помогало то, что в последнее время Джину очень интересовало современное искусство. В конце концов ей удалось незаметно подвести разговор к Кларе Таррейен — последнему увлечению Фаулера.

— Клара сейчас в Новом Орлеане, — сообщил Кларенс.

— Господи! Вам следовало предупредить меня заранее… — Джина погрузилась в молчание.

— В чем дело? — встрепенулся Фаулер. — О чем я должен был вас предупредить?

— Вы ведете себя со мной так непринужденно, что я, естественно, подумала, будто вы вольная пташка. — Она грустно покачала головой. — Видите ли, не в моих правилах поступать подобным образом.

— Каким образом?

— Я никогда не принимаю приглашение отужинать наедине от неженатого мужчины, у которого есть друг жизни. — Тон ее стал холоден. — И кроме собственного мужа, я никогда не ходила в ресторан с женатым.

— У нас с Кларой все кончено! — пылко возразил Кларенс. — Она должна забрать свои вещи, как только вернется из Нового Орлеана.

Это не соответствовало действительности, но заявление Джины настолько поразило Кларенса, привыкшего вращаться в безнравственном мире, что он решил немедленно порвать с хитрой и неискренней Кларой.

Глава 59

Обед с адвокатом длился долго, и выпито обоими было немало. Руфус устало откинулся на заднем сиденье своего огромного лимузина. Бегло просмотрев последнюю биржевую сводку, он выругался сквозь зубы, скомкал газету и с омерзением выбросил ее в окно. Спрос на средства для ухода за волосами фирмы «Картрайт фармацевтикалс» упал еще ниже.

Со дня смерти Фабриции прошло целых восемь месяцев, а газеты все еще обсасывали эту тему. Что ж, на войне как на войне, подумал Руфус, в бизнесе тоже все средства хороши, ведь ему самому не раз приходилось загонять в угол конкурентов.

Так-то оно так, но все же наживать капитал — а именно этим сейчас занимались его противники — на смерти Фабриции выходит за рамки всяческих приличий. Даже в бизнесе существует свой кодекс чести — нечто вроде Женевских конвенций. Преследовать врагов в судебном порядке бессмысленно, с юридической точки зрения они ни в чем не виноваты.

Если бы в результате употребления красителя умерла любая другая женщина, шумиха давно бы улеглась. Какая бы компания ни стояла сейчас за спинами журналистов, ее заправилам явно хотелось насовсем убрать с рынка его, Картрайта, средства для ухода за волосами.

А может, это чья-то личная месть?

Но чья? И за что?

Много же времени затратил мститель, чтобы планомерно приводить свой план в исполнение, колоссальные средства вложил он в эту компанию. Это же надо: едва в прессе появлялась очередная публикация, как абсолютно все клиенты фирмы Руфуса получали по почте газетные вырезки.

Недавно его личный адвокат собрал группу частных детективов, и теперь Руфус отчаянно надеялся, что им удастся докопаться до истины. Иначе за что же он платит им бешеные деньги?..

К тому времени, как Руфус добрался до своего офиса, руки его уже мелко дрожали. Он нажал скрытую в стенной панели кнопку, выхватил из потайного бара бутылку джина, быстро наполнил до краев хрустальный стакан и на едином дыхании осушил его. Дрожь унялась. Удовлетворенно вздохнув, Руфус медленно подошел к окну и уставился на людской муравейник внизу.

Наконец он нажал кнопку селекционной связи.

— Пусть войдет, — коротко распорядился Руфус, не удосужившись вспомнить имя детектива.

— Мистер Кендалл сию минуту будет у вас. — Таким образом секретарша Джейн Синглтон ненавязчиво напоминала шефу фамилию посетителя.

Сухопарая, с тяжелыми мешками под глазами, которые подчеркивали очки с толстыми линзами в роговой оправе, Джейн Синглтон была эталоном преданнейшей секретарши, обожающей своего босса. Она работала еще под руководством Теодора, а теперь, словно любящая мать, окружала заботой его наследника. Чрезмерное пристрастие Руфуса к спиртному делало эту заботу еще более трогательной.

— Каковы успехи, мистер Кендалл? — жестким, хрипловатым голосом поинтересовался у вошедшего Руфус.

— Нам удалось сузить круг подозреваемых до двенадцати человек, — нервно ответил детектив. В этом кабинете он явно чувствовал себя не в своей тарелке.

— Меня не интересует статистика! — рявкнул Руфус. — Прошу дать четкий ответ на конкретно заданный вопрос.

— Вы весьма помогли бы нам в работе, если бы вспомнили, кто может желать вам зла, сэр. Мы с коллегами посовещались и единогласно решили, что вы не ошиблись: это акт личной мести.

Руфус бросил саркастический взгляд на детектива, который был лет на пятнадцать старше его самого.

— Я уже говорил: единственный мой враг — Джо Финлэйсон из «Пакса».

— Мы проверяли всех связанных с «Паксом». Там все чисто.

— По-моему, самое время выпить. Как насчет джина с тоником? — неожиданно спросил Руфус.

— Благодарю, не откажусь.

С первой минуты аудиенции Кендалл заподозрил, что шеф сильно пьян, но теперь сыщик расслабился: ведь тот предложил выпить да еще сигару протянул…

Детектив раскрыл портфель и вытащил оттуда объемистый пакет.

— Здесь собранная нами информация на некоторых директоров и менеджеров различных компаний. Возможно, кого-то из них вы хорошо знаете. Будьте добры, ознакомьтесь с фотографиями. — Не дожидаясь ответной реплики, Кендалл принялся раскладывать снимки на столе перед Руфусом. Первый ряд — мужчины, второй — женщины.

Мужчин Руфус отверг сразу.

— Этих я не знаю, — коротко заявил он, налил себе новую порцию джина и приступил к изучению женских лиц. — А это что за сексуальная блондиночка с мундштуком? Кого-то она мне напоминает…

Джина так давно красилась под блондинку, что и ей, и всем окружающим казалось, будто это ее естественный цвет волос, но Руфус, конечно, этого знать не мог.

— Джина Гибсон, президент компании «Гибсон и Кин».

— Когда-то давно я знал одну Джину, но у той были длинные черные как вороново крыло локоны. Бабушка сказала, что она выскочила замуж за каменщика и уехала в Дэйтон, штат Огайо. Вот если бы я сам на ней женился, она бы не уехала в Дэйтон, штат Огайо. Никогда.

Кендалл внимательно посмотрел на Руфуса и покачал головой.

— Компанией «Гибсон и Кин» также разработан широкий ассортимент средств для ухода за волосами под общим названием «Воля к жизни». Мы пока не можем выяснить, зачем этой компании мстить лично вам. — Детектив положил фотографии обратно в пакет. — Но мой девиз — дойти до истины любым путем, проверять любую версию, и мой партнер Стив Джексон придерживается того же мнения.

— Ну так и ищите! — вспылил Руфус.

Да, с этим человеком не знаешь, где найдешь, где потеряешь, уже в дверях подумал Кендалл.

Глава 60

Кларенс Фаулер не раз убеждался, что в любви один партнер подставляет щеку, а второй ее целует, иными словами — чем меньше человек любит другого, тем больше он контролирует свои поступки. Сам Фаулер был без ума от Джины, но иногда ему казалось, что она его просто использует. В таких случаях он успокаивал себя тем, что, если бы он был ей безразличен, Джина давно бы с ним рассталась.

Их отношения длились уже два года, но ни разу — ни разу, черт побери! — она не позволила ему остаться у нее на ночь. А может, Джина предпочитает держать его на определенном расстоянии, потому что боится без памяти в него влюбиться?

Сейчас Фаулер лежал подле Джины и смотрел на ее четкий профиль. В правой руке сигарета, вставленная в янтарный мундштук, белоснежная простыня натянута до подбородка, глаза прикрыты. Наверняка обдумывает выгоду от очередной сделки.

Так хочется расшевелить эту Снежную королеву, заставить закричать в любовном экстазе, забиться в его объятиях… Недосягаемая женщина…

Откуда Кларенсу было знать, что когда-то такой же диагноз поставил Джине Жан-Пьер! К сожалению, Кларенс испытал это на собственном опыте.

Прервав молчание, Фаулер в который раз попросил Джину выйти за него замуж.

Она открыла глаза и лениво повернулась к нему.

— Спасибо за предложение, но я не понимаю, зачем все портить?

— Скарлетт сейчас двенадцать, а когда мы с тобой встретились, ей было всего десять… — протянул Фаулер. Вот черт! Он канючит, словно баба!

— При чем тут Скарлетт? — озадаченно спросила Джина.

— Два года, Джина, мы вместе два года! Это ведь не две недели и даже не два месяца!

Джина медленно перевела взгляд на часы.

— Раз уж ты затронул тему времени, дорогой Кларенс, то хочу тебе напомнить, что уже полночь, а утром у меня важная встреча.

Когда дверь за ним закрылась, она прошла в ванную и, с любовью оглядев ряд баночек с этикетками «Воля к жизни», принялась смывать с лица косметику.

Кларенс — самый лучший кандидат в мужья, но не для нее; не может она выйти за него, по крайней мере до тех пор, пока ее не перестанут мучить ночные кошмары. И не только за него она не выйдет — вообще ни за кого. Каждую ночь, даже в самом крепком сне, ей являлся Морган, и она в ужасе просыпалась от собственного вопля: «Я не хотела! Не хотела тебя убивать!»

Она не могла позволить себе заснуть в одной кровати с Кларенсом. Пару раз они вместе ездили в Рим и Париж, но Джина всегда настаивала на раздельных спальнях.

Такова, значит, расплата за совершенный ею грех…

И с Кейт ее связала одной веревочкой смерть Моргана. Эта дрянь всегда ей завидовала — ее достижениям в учебе, в спорте, тому, что она поступила в вожделенный, но недоступный для Кейт Редклифф. Да и на Моргана она позарилась только потому, что он принадлежал Джине. Просыпаясь ночью от собственного крика, Джина раздумывала над тем, как ей отомстить «лучшей подруге».

Ох уж эта подруга! Даже от спальни дочки отлучила. С тех пор как Кейт повесила там фотографию Моргана и Скарлетт, Джина поклялась никогда не переступать порог этой комнаты. Прекрасно зная Кейт, она понимала, что та подарила фотографию ей назло.

По этой же причине Кейт вдруг развила бешеную деятельность, решив устроить прием в честь Скарлетт. Причем в своем собственном доме на Грейси-стрит. Джина вставила сигарету в мундштук — на сей раз из слоновой кости — и нервно закурила.

Она узнала о готовящемся приеме, лишь когда по почте пришло красиво оформленное приглашение. После выступления Скарлетт были обещаны скромный десерт и шампанское. Это уж слишком! Ни одна мать такого не потерпит. Утром надо позвонить этой зазнайке Кейт и вправить ей мозги. Джина затушила в пепельнице одну сигарету и тут же закурила другую.

С чего это Кейт решила, что она сама не догадалась бы устроить небольшой концерт Скарлетт? Джину затрясло. Подобной ярости она не испытывала с тех пор, как дражайшая подруга прислала ей журнал с сообщением о свадьбе Руфуса и Фабриции.

Спокойно, не сходи с ума, приказала себе Джина, невольно повторяя любимые слова Джека Кеннеди. Ах, как это все было давно! И куда девалась та наивная девочка, что так рьяно включилась в предвыборную кампанию будущего президента?

Нет, Кейт ничто не остановит. Значит, следует хотя бы скрупулезно проверить, пригласила ли та на прием нужных людей.

Джина давно научилась не спать по ночам. Вот и теперь, в половине шестого утра, она отправилась в комнату, оборудованную под гимнастический зал, уселась на велосипед и принялась накручивать педали тренажера. Полчаса физических упражнений — и мысли о Кейт начисто вылетели из головы.

А на другом конце города, в уютной мансарде на Кэнел-стрит, на широкой кровати лежала Кейт и слушала концерт Моцарта в исполнении Вильгельма Кемпфа.

Мужа и сына не было дома. Жан-Пьер впервые решил взять Мэтью с собой на охоту. Кейт не могла упустить такую возможность и сразу же примчалась в милое сердцу гнездышко, где они с Морганом так любили друг друга.

На кровати рядом с ней лежал один из трех кашемировых свитеров, которые Морган держал в мансарде. Свитер все еще хранил запах хозяина, и Кейт с нежностью поднесла его к лицу.

Боль в сердце постепенно утихала. Кейт снова откинулась на подушки. Интересно, подумала она, как Джина отреагировала на полученное приглашение?

К Мэтью Кейт относилась как настоящая мать, но оставшуюся без отца Скарлетт она тоже не могла обделить вниманием и лаской и испытывала к девочке поистине материнские чувства.

Представив, в какую ярость пришла Джина, получив приглашение на прием в честь Скарлетт, Кейт мрачно усмехнулась. Может, бывшая подруга наконец разозлится настолько, что решит расквитаться с ней? Теперь Кейт на сто процентов была уверена, что только страшная тайна заставляет Джину держать язык за зубами.

* * *

В Лондоне наступило утро. Руфус взглянул на часы. Половина одиннадцатого. Значит, он не спал уже более двух суток.

Нью-йоркское транспортное агентство, в которое он время от времени обращался с пикантными заказами, вчера прислало в его гостиничный номер девушку по имени Лорейн. Она нужна была Руфусу всего на одну ночь и в данную минуту плескалась в душе перед уходом домой. Лорейн приехала в Лондон на весенние каникулы, чтобы собрать материал для своей диссертации о каком-то никому не известном английском поэте, а заодно и немного подработать. Руфус, как всегда, попросил подобрать ему брюнетку, студентку университета — предпочтительно из Редклиффа. Но, хотя Лорейн полностью отвечала указанным требованиям, ночью у него ничего не получилось.

Лорейн вышла из ванной в строгом льняном костюме. Руфус поднялся навстречу и молча подал ей портфель — последнюю деталь тщательно продуманного имиджа деловой женщины.

Они заранее договорились, что утром Руфус будет ее сопровождать. Таким образом служащие отеля не заподозрят в ней «ночную бабочку», а решат, что у Руфуса с раннего утра состоялась деловая встреча.

День только начался, а голова уже раскалывалась! На кофейном столике пустая бутылка из-под шампанского. Накануне Лорейн сказала, что терпеть не может шампанское, поэтому бутылку он опустошил в одиночку.

Взяв портфель из рук Руфуса, Лорейн вдруг присела на кушетку. Странно… Обычно девушки, подобные ей, утром всегда торопятся убраться подобру-поздорову.

— Скажи, ты можешь уделить мне пару минут? — на прекрасном английском спросила она.

— Конечно, могу. Я уже и так опоздал, поэтому пара минут погоды не сделают.

— Ты хороший парень, Руфус, — медленно произнесла Лорейн, — поэтому я хочу кое-что тебе сказать. Не возражаешь?

— Что ты, буду рад.

— Ты мне нравишься, и я хочу быть с тобой до конца откровенной.

— Не понял. В каком смысле?

С минуту она молчала, но глаз не отвела. Классная девочка, подумал Руфус, ничего нарочитого, никакой игры глазками, никакого жеманства.

— Руфус, почему бы тебе не обратиться к врачу по поводу алкоголизма? — спросила Лорейн тихим, но решительным голосом. — Ты ведь себя губишь.

Глава 61

Когда господин Марсо пришел к выводу, что Скарлетт может дать сольный концерт, Сесилия отправилась к Кейт и попросила устроить его у нее дома. Кейт, конечно, сразу согласилась.

Из ее просторной гостиной убрали всю мебель, кроме стульев, поставленных в несколько рядов, а в передней части комнаты установили специально привезенное пианино.

При появлении первых гостей Скарлетт сильно занервничала, но вскоре взяла себя в руки. Когда же приглашенные расселись и воцарилась тишина, все ее мысли сосредоточились на музыке. Девочка так увлеклась, что ничего не видела вокруг, и пришла в себя только тогда, когда смолкли последние звуки сонаты Моцарта и раздались рукоплескания восхищенных слушателей.

После концерта гостей пригласили к столу. Кейт потрудилась на славу: знаменитейший нью-йоркский кондитер создал истинные шедевры из всевозможных кремов, необыкновенные пирожные и булочки, а специально нанятые для этого случая официанты были облачены в сюртуки и панталоны восемнадцатого века, ибо весь вечер посвящался Моцарту.

Раздосадованная тем, что не она закатила такой великолепный прием, Джина решила увезти Скарлетт домой минут через двадцать после начала ужина. Сесилия сперва не поверила своим ушам, решив, что дочь шутит.

— Я не поняла, Джина, ты действительно хочешь, чтобы я увезла Скарлетт?

— В точку попала, мама. Только я не хочу, а приказываю!

— Джина! Что за тон? Ты разговариваешь с матерью, а не с прислугой.

— А я сама мать. Скарлетт — моя дочь, и я вольна решать, ехать ей домой или оставаться.

Сесилия грустно покачала головой.

— Хорошо, Джина, сейчас не время и не место устраивать сцены. Я немедленно увезу девочку.

В дверях их нагнала запыхавшаяся Мириам.

— Ты что, рехнулась? Это же прием в честь Скарлетт!

— Мать Скарлетт считает, что ей пора спать, — сморщилась Сесилия. — Сейчас уже поздно.

Дальнейших объяснений Мириам не потребовалось. Гневно звякнув неизменными браслетами, она решительно заявила:

— В таком случае я иду с вами.

Уничтожающий взгляд, которым она на прощание одарила Джину, довел ту до точки кипения. Чтобы хоть немного успокоиться, Джина решила осмотреть квартиру, которую, как ей было известно, Кейт недавно отремонтировала и заново обставила.

По изящно изогнутой лестнице Джина поднялась на второй этаж и вошла в маленькую гостиную, где раньше они с Кейт столько времени проводили вместе.

Прекрасные, чудные времена! В конце концов они дружили с четырнадцати лет, и вот теперь…

Ностальгические воспоминания мгновенно испарились, сменившись ставшей уже привычной злобой, едва она увидела, как разительно изменилась эта гостиная. Куда делись уютные ситцевые занавесочки, обои в мелкий цветочек, мягкие кресла? Теперь комната была белой, как саван, как нетронутая бумага. Выражаясь газетным языком, она являла собой симфонию белизны. Белоснежный мраморный пол, холодный и стерильно чистый, словно в операционной. Белые кушетки, как только что застланные больничные койки. И только яркие картины импрессионистов на белых стенах да фотографии вносили теплую ноту в этот холод.

На всех снимках был изображен Мэтью. Как же мальчик похож на отца, снова подумала Джина, и сразу в ее ушах зазвучал голос Моргана, говорящего, что Жан-Пьер настоящий отец Мэтью.

Одна фотография стояла особняком на белом — конечно же! — столике. Увеличенный снимок Моргана. Стиснув зубы, Джина взяла его в руки. Морган смотрел прямо в камеру — открытое простоватое лицо, нос с небольшой горбинкой, на полных чувственных губах играет уверенная улыбка. Джина поставила снимок на место и направилась к двери.

И тут она заметила на полочке резную беседку. Впервые Джина увидела ее много лет назад в загородном имении Кейт и, хотя не имела ни малейшего представления об ее истинной ценности, сочла эту вещицу очень красивой. Да, наверняка это самая дорогая для Кейт вещь — ну, кроме фотографии Моргана, конечно. Джина усмехнулась и спустилась вниз.

Увидев Кейт в окружении гостей, она сказала:

— Ты прекрасно отделала квартиру.

— Спасибо. Рада, что тебе понравилось.

— Я хотела попросить тебя кое-что рассказать о картинах в маленькой гостиной. Должна признаться, они меня заинтересовали.

— О, конечно! — Кейт извинилась перед гостями и подошла к Джине. — Знаешь, я все сомневалась, будет ли эта комната производить соответствующее впечатление.

Уж что-что, а впечатление комната действительно производит, подумала Джина.

Едва они вошли в гостиную, Джина сразу подошла к резной беседке и ткнула в нее пальцем.

— Как думаешь, сколько ей лет? Виноград выглядит таким свежим, так и хочется отправить его в рот.

— Тысяча, а может, чуть больше, — с благоговением в голосе ответила Кейт.

Джина подошла еще ближе и стала потихоньку поглаживать резную безделушку, словно каждый листик на ней был живым.

— Видимо, очень ценная вещь, — сухо прокомментировала она.

— О да!

— Застрахована?

— Конечно. А почему ты спрашиваешь?

— От кражи? — Изящная бровь Джины выгнулась дугой.

— Естественно.

Джина взяла беседку с полочки.

— Но не от полного уничтожения, так ведь?

Она медленно подняла беседку прямо перед собой на вытянутых руках и, не спуская глаз с Кейт, медленно разжала ладони — бесценное изделие старинных мастеров упало на пол и раскололось на мелкие кусочки.

Хотя в комнате воцарилась мертвая тишина, между обеими женщинами все было сказано.

ЧАСТЬ СЕДЬМАЯ

Глава 62

Кроме знаменитых субботних чаепитий в своем доме, Джина с некоторых пор стала устраивать чаепития во время встреч членов правления компании. Идея целиком принадлежала Кларенсу, но Джине она чрезвычайно понравилась. Эти чаепития разительно отличались друг от друга: на субботних, домашних, царила атмосфера радушия и доброжелательности, в то время как чаепития в компании скорее напоминали поле битвы.

Горе тем администраторам или управляющим, которые не успевали справиться со своими обязанностями или упускали выгодный для фирмы контракт. «Мы всегда и везде должны побеждать», — любила повторять Джина, и по этому принципу жила вся ее компания.

К весне 1980 года она явно стала победительницей. «Воля к жизни» завоевала ведущее место на потребительском рынке.

Кроме идеи деловых чаепитий, Кларенсу пришла в голову мысль устраивать музыкальные конкурсы.

— Можешь назвать их «Приз «Воли к жизни», — предложил он как-то вечером.

Они приехали на два дня в Париж — каждый по своим делам. Про себя Кларенс отметил, что Джину его предложение заинтересовало, и, чтобы хоть ненадолго задержать любимую в постели, добавил:

— Или такое название: «Конкурс «Воли к жизни» по классу фортепьяно». Как тебе идейка?

— Только не фортепьяно, — задумчиво пробормотала Джина. — Дочь устроителя конкурса не может принимать в нем участие, это неэтично.

— Представляешь, какая это будет реклама для твоей фирмы? — Кларенс решил сыграть на практичности подруги. — Вот увидишь, это принесет тебе немалую дополнительную прибыль.

Крылья носа Джины возбужденно затрепетали. С минуту подумав, она решительно заявила:

— «Конкурс «Воли к жизни» по классу скрипки»! Тебе нравится?

— Пойдет! — Кларенс победно улыбнулся во весь рот и широко раскрыл объятия. Джина тут же прильнула к его груди. — Слушай, а тебя ведь возбуждает все, что мало-мальски связано с бизнесом и торговлей, а? Признайся, дорогая.

— А что тут скрывать? Торговля — ключ к власти.

— А ты к ней неравнодушна, да?

— К власти?

— Ну конечно, — вздохнул Кларенс, — к власти.

Джина хихикнула.

— Да, она меня возбуждает, власть сладострастна, недаром в английском это слово образовано от имени Афродиты — прекрасной богини любви, рожденной из пены морской.

Ну и пусть мечтает не о нем, а о власти. Сейчас, в этот момент, Джина принадлежит ему. Она радостна, возбуждена, а все остальное пусть горит ясным пламенем! Кларенс с жадностью припал к ее губам.

Однако последующие события затмили идею проведения музыкальных конкурсов.

Когда Джина вернулась в Нью-Йорк, ее, как всегда, ждали дела, требующие немедленного вмешательства. Теперь она, естественно, не сочиняла сама тексты для рекламы — на то у нее имелась специальная служба, — но постоянно, днем и ночью, звонила директору по рекламе Эду Филдингу, чтобы сообщить пришедшее на ум название или отчитать за плохо проделанную работу. Сегодняшний день не стал исключением.

В Нью-Йорке было десять вечера, в Париже — три часа ночи, а Джина все еще сидела за столом в своем офисе. Разница во времени ею совсем не ощущалась, она, как всегда, была бодра и полна энергии. Больше всего ее сейчас занимало то, над чем она размышляла все три с половиной часа, которые занял перелет на «конкорде» из Парижа в Нью-Йорк. Перед отъездом она распорядилась, чтобы новую продукцию назвали «Хай-флай», но теперь окончательно решила все переиначить. Вот с этого и нужно начать утреннюю летучку. Сама дала название — сама и отменит. Хозяин — барин.

Джина взглянула на красовавшиеся на запястье дорогие часы от Картье. Вчера утром Кларенс, повинуясь какому-то внутреннему импульсу, подарил ей их, и теперь, бегло отметив, что она даже не может сосчитать, сколько же у нее наручных часов, Джина приняла решение еще минут тридцать посидеть в офисе, а потом отправиться домой. Так, что еще остается сделать? Ах да, просмотреть вырезки из газет, оставленные на ее столе секретаршей.

— Ну, эту скукотищу можно чуть-чуть подсократить, — вслух произнесла Джина, потягиваясь всем телом.

И вдруг замерла. Перед ней лежал некролог, вырезанный из «Нью-Йорк таймс». «Фрэн Картрайт… ушла из жизни 20 марта 1980 года…» Глаза Джины метнулись в самый конец: «…оставила безутешным сына… Руфус Картрайт…»

Молодец все-таки эта Моника Мартинс, выбирает самое нужное. Надо как следует отметить ее труд…

Внимательно перечитав некролог, Джина быстро подсчитала, что Фрэн умерла в возрасте шестидесяти лет. Мать Руфуса всегда была к ней ласкова, приветлива, внимательна, не то что Лючия — старая ведьма. По отношению к Фрэн Джина испытывала сейчас искреннюю скорбь. Старуха-то жива-здорова; сидит небось в своем излюбленном кресле в библиотеке и обдумывает очередную подлость…

Господи! Когда расцветала их с Руфусом любовь, Фрэн была всего на четыре или пять лет старше, чем сейчас она, Джина. Подумать только! А может, Фрэн так и не поставили в известность о том эпизоде с брошью?..

Джина убрала некролог в сумочку и решительным шагом вышла из офиса.

Сидя в своем кабинете — сплошь модерн и стекло, — Руфус просматривал сообщения, оставленные для него Джейн Синглтон в папке «очень личное».

Мышцы лица конвульсивно дернулись. «Очень личное». Опять соболезнования, опять… Господи, сколько можно? Только после смерти матери Руфус начал осознавать, как много людей любили ее, скольким из них она так или иначе помогла…

«Ваша мама не жалела ни времени, ни кошелька…» Не дочитав, Руфус швырнул очередное письмо в корзину. Они, видимо, решили, что теперь он должен заменить мать и тоже не жалеть кошелька на благотворительные цели.

Бегло просмотрев еще несколько посланий, мало чем отличавшихся друг от друга, Руфус скомкал их все и отправил вслед за первым, потом схватил со стола старинные аптекарские весы и с силой грохнул ими по стеклянной столешнице.

Стекло разлетелось вдребезги. Руфус удовлетворенно ухмыльнулся и, заметив выпавший из мусорной корзины комок, нагнулся и поднял его, чтобы отправить по адресу. Но рука замерла в воздухе. Этот почерк! Он сразу же его узнал.

«Дорогой Руфус! — было написано на личном бланке президента компании «Гибсон и Кин» Джины Гибсон. — Не могу передать, в какую печаль повергло меня известие о смерти твоей матушки. Я не виделась с ней очень давно, однако считаю себя — может, и незаслуженно — ее хорошей знакомой. Никогда не забуду эту замечательную женщину, проявившую такое понимание и сочувствие к нашей юной и пылкой любви. Твоя Джина».

Будто пелена спала с глаз — Руфус понял, кто стоял за той газетной шумихой. Обернув кровоточащую ладонь платком, он заново перечитал письмо.

Джина Гибсон… Какой же он лопух! Ведь Кендалл показывал ему фотографию и даже выделил ее из числа других. Элегантная блондинка, поражающая спокойной и в то же время чувственной красотой. Но где же водопад черных блестящих волос? В женщине на снимке не было ничего общего с той нежной, очаровательной девушкой с застенчивой улыбкой, которую он когда-то любил. Не верилось, что блондинка с фотографии вдруг может засмеяться таким же журчащим, как весенний ручеек, смехом, каким одаривала его та — любимая — Джина!

Рука сама потянулась к кнопке интеркома, чтобы вызвать Джейн Синглтон. Куда там! Электронные провода перепутались, смешались со стеклянным крошевом и теперь стали совершенно бесполезны. Да и кричать бессмысленно: кричи не кричи, двойные двери звуконепроницаемы.

Руфус зубами затянул потуже платок на руке и вышел в приемную Джейн.

— Боже мой, господин Руфус, что с вашей ладонью?! — в ужасе вскричала секретарша.

— Ничего особенного, просто мой стол развалился, вот и все!

— Позвольте, я окажу вам помощь. — Преданная женщина завозилась над его рукой, словно любящая мамаша над ссадинами проказника сына. Продезинфицировав ранку запатентованным средством Картрайтов, она быстро и умело наложила повязку и удовлетворенно выпрямилась. — По крайней мере швы накладывать не нужно.

— Будьте добры передать, чтобы мой «порш» подали к подъезду, я еду в Картрайт-хаус.

— Поведете машину сами или вызвать Коллинза?

— Сам. И не смотрите на меня так — я сегодня не притрагивался к спиртному.

— Ну конечно, конечно, господин Руфус, вы отлично выглядите. — Джейн улыбнулась и задумчиво повторила: — И швы накладывать не нужно…

Руфус до отказа нажимал педаль газа в надежде, что бьющий в лицо ветер остудит горящую голову и усмирит лихорадочные мысли. И пусть эти дураки полицейские останавливают его машину и сколько угодно заставляют дуть в трубку — на сей раз он совершенно трезв. Вне себя, конечно, но трезв, черт побери!

Жаль вот только стеклянную столешницу. Ничего, заменит деревянной, отполированной так, что тоже будет сверкать, как стекло.

Бабушка его ждет. Джейн Синглтон, конечно, уже успела известить ее о неожиданном визите внука и о том, что внук, хотя это и странно, трезв. Как стеклышко. Небось поджидает его в библиотеке, как раз там, где Джина сказала ему: «А тебя, Руфус, мне жаль. Хотя бы потому, что твоя бабушка пала так низко, что подкинула в мою сумочку брошь». Потом взяла его за отвороты пиджака и добавила: «А еще мне тебя жаль потому, что ты оказался слишком слаб и безволен и не решился поговорить со мной сам. Как все трусы, ты предпочел выполнить грязную работу чужими руками».

Слова Джины навеки отпечатались в его сердце. Часто, очень часто, без всякой видимой причины, они звучали в его мозгу, и тогда он ясно слышал ее звонкий голос, в котором натянутой струной звенела боль от незаслуженной обиды…

Как Руфус и предполагал, бабушка ждала его в библиотеке.

— Мальчик мой! Какой приятный сюрприз, — сказала она, поднимаясь из кресла. — Ты, конечно, не откажешься от чашечки кофе, дорогой?

Не ответив ни слова, Руфус подошел к камину и уставился на фотографию деда, стоящую на полке. Теодор. Решительно сжатые челюсти, выдвинутый вперед упрямый подбородок.

— Милый, ты не хочешь поцеловать свою бабушку?

Извинившись, Руфус чмокнул ее в обе щеки, а потом сказал:

— Мы с тобой находимся в той самой комнате, где Джину О'Коннор когда-то обвинили в том, что она якобы украла брошь, которую ты умышленно подсунула в ее косметичку.

— Как я понимаю, ты тоже получил письмо с соболезнованиями, — ровным голосом произнесла Лючия. — Кстати, насколько я помню, ее настоящая фамилия не О'Коннор, а Риццоли.

— А насколько я помню, бабушка, ты первая сообщила мне, что она вышла за каменщика по имени Дик Уолтерс и уехала в Дентон.

— Дик Уолтерс? Неужели ты думаешь, что я буду столько лет помнить имя этого человека? Кстати, как давно это было?

— Шестнадцать лет назад. Да и какая теперь разница? Дело-то совсем в другом. Зачем ты мне солгала?

— Я тебе не лгала. Просто повторила то, о чем услышала краем уха: вышла замуж, уехала, вот и все.

— Ты солгала тогда, бабушка, лжешь и теперь. — Лицо Руфуса исказила гримаса. — Ведь ты получила письмо от Джины Гибсон, а не от Джины Уолтерс, так откуда же тебе знать, что это та самая Джина?

— Что за тон, Руфус? Ты забыл, как следует разговаривать со старшими?

— В данной ситуации — да, забыл.

Лючия горестно покачала головой.

— Какое счастье, что твоя мать не дожила до этого дня. Неужели у тебя не осталось ни капли сострадания?

— А у тебя? — Руки Руфуса непроизвольно взметнулись вверх. — Где было твое сострадание, твое обостренное чувство милосердия, когда ты так безжалостно вышвырнула Джину из этого дома и из моей жизни, словно на ней горело клеймо преступницы? Где, я спрашиваю?

— Руфус! Ради всего святого! — прижав ладони к груди, прошептала Лючия.

— Господи, да у тебя нет сердца! Ты думала, будто взяла над ней верх? И все эти годы радовалась, что навсегда избавилась от этой глупой, никчемной девчонки, выбросила ее, словно пустую картонку из-под молока, да? Что ж, могу тебе кое-что сообщить. Джина тебя победила. Вернее, всех нас, Картрайтов! — Его голос перешел в фальцет и сорвался на высшей точке.

— О чем ты говоришь? Не понимаю.

— Это из-за нее началась кампания против наших красителей для волос, шампуней и всего остального. Из-за нее поднялась шумиха вокруг нашего имени! — Руфус с силой обрушил сжатый кулак на кофейный столик. — А знаешь ли ты, что из этого следует?

Лючия отрицательно качнула головой.

— Из этого следует, что мы вынуждены закрыть линию по производству этих красителей, понятно?

— Но это же… это потеря миллионных доходов…

— Вот именно, бабушка, молодец, ты чертовски права! — Руфус издевательски ухмыльнулся. — Ты даже представить себе не можешь, во сколько миллионов нам это обойдется.

Выдержав паузу, Лючия тихим голосом спросила:

— А вот интересно, почему она прислала письма нам обоим?..

— Ну и почему же?

— Я думаю, она сделала это специально, чтобы дать понять, что не оставит тебя в покое до тех пор, пока не уничтожит. — Ее глаза, до сих пор не утратившие свою яркость, блеснули. — Но вот тут она совершила ошибку. Роковую ошибку.

Руфус напряженно подался вперед.

— Что ты имеешь в виду?

— Твой дедушка любил повторять, что если бы почаще прислушивался к моим советам, то не совершил бы массу глупостей впоследствии. Я мудра, мой милый, и просто так слов на ветер не бросаю.

— Я ее уничтожу. Не она меня, а как раз наоборот, — вздернув подбородок, решительно заявил Руфус.

— Только будь осторожен, дорогой. Знаешь, что такое месть? Я и сама не могу дать точный ответ. — Лючия помолчала, а потом вдруг закашлялась. — Я поняла, зачем ей понадобилось написать нам обоим, — очень медленно сказала она. — Это акт мести сам по себе: она высказала нам свою ненависть.

Наконец-то у Руфуса появилась цель в жизни, наконец он нашел отдушину, куда мог приложить все свои силы, вложить всю свою душу: он должен раз и навсегда расквитаться с Джиной. И он непременно расквитается!

Глава 63

Итак, в апреле 1980 года, сама того не зная, Джина как бы оказалась под рентгеновскими лучами.

Руфус послал за Джорджем Кендаллом, с которым раньше так некрасиво расстался. Придется признать свою ошибку, ведь Кендалл сделал акцент на фотографии Джины, а он не обратил на нее внимания.

Едва Кендалл вошел в кабинет, Руфус, не тратя лишних слов, быстро произнес:

— Я проиграл, а вы выиграли.

— От клиента нечасто приходится слышать подобное признание, сэр, — негромко хохотнул Кендалл. Потом огляделся вокруг. — Что-то здесь не так, не на своем месте, что ли… Ясно, — потерев подбородок, заключил он, — письменный стол.

— Письменный стол?

— Ну да, ваш письменный стол. Куда он подевался?

— Я его сломал.

— Сломали?

— Именно. Как только выяснил, что вы оказались правы, а я остался в дураках.

— Не понял.

— Помните, вы разложили передо мной в несколько рядов фотографии, а затем выделили из них одну? Сексуальную блондинку с мундштуком. Помните?

— Естественно, — спокойно ответил Кендалл.

— Отлично. С этой минуты я хочу, чтобы вы и ваши ребята ни на секунду не выпускали ее из поля зрения, — стиснув зубы, проговорил Руфус. Он отвернулся, достал сигару, закурил. — Я хочу знать, кто ее друзья, куда она ходит вечерами, когда принимает душ, в какое время и чем занимается. В общем, меня интересуют каждый ее вдох и выдох.

— Нет проблем.

— Эта бестия ухитрилась сделать так, что нашей компании пришлось прекратить выпуск нескольких наименований средств для ухода за волосами. — Руфус закусил губу. — К тому времени у нас накопилось множество наработок по этой линии, но все пришлось бросить. Из-за нее.

— То есть миссис Гибсон выиграла битву?

— Да никакой битвы в общем-то и не было. Моя жена умерла от аллергического шока, вызванного одним из наших красящих препаратов. Так эта стерва не преминула воспользоваться столь уникальной возможностью утопить меня. — Губы Руфуса скривились в нехорошей ухмылке. — Мы с ней знакомы с давних пор. О, она была очень красива… Потрясающая фигура, она даже рекламировала модные купальники… И после того, что между нами было, она сделала со мной такое…

— Вы дали ей существенный повод возненавидеть вас?

— Это была самая жуткая ошибка моей жизни.

— Когда вы с ней встречались, она красила волосы?

— В этом не было нужды. Более красивой девушки я никогда не видел.

— А почему вы расстались?

— Скажем так: под давлением моих родственников.

— Она знала об этом?

— Мои бабушка и дед дали ей от ворот поворот.

— Ну, подобные вещи девушка, тем более красавица, никогда не прощает, уж извините меня за такие слова, сэр, — потирая подбородок, произнес Кендалл. — Вы действительно хотите, чтобы мы за ней следили?

— А зачем же, по-вашему, я вас вызвал?

— Желаете знать о ней все?

— Вот именно. С первого дня ее жизни. С первого вздоха.

— Но если вы были… знакомы с ней так давно, то наверняка должны знать и ее ближайших подруг. Девчонки всегда заводят подружек, чтобы было кому доверять сердечные тайны.

Руфус поерзал в кресле.

— Это профессиональный вывод или чисто личный опыт?

— И то, и другое, — вздохнул Кендалл.

— Понятно. С моей точки зрения, это вы должны выяснить, кто ее друзья. Неотступно следите за ней, и все узнаете.

— Непростое это дело…

— Хм, могу дать небольшую подсказку, — сухо проговорил Руфус. — Со школьной скамьи она дружила с некой Кейт Хиллз.

— Хиллз? Из семьи известных банкиров?

— Да.

— И где же они учились?

— В Тэлботе.

— Это в Коннектикуте?

— Вы неплохо осведомлены, мистер Кендалл.

— Иначе вы бы не наняли меня для столь деликатного дела, мистер Картрайт.

В один и тот же день Джина получила два письма — от Руфуса и Лючии — в ответ на свои соболезнования. Она прочитала послания и, решив, что с этим покончено навсегда, бросила их в мусорную корзину.

Устав возиться с мелкими воришками и растратчиками, Кендалл лично взялся за секретное поручение Руфуса.

Начинать надо с Кейт Хиллз, это ясно.

В Тэлботе Кендалл сослался на то, что хочет устроить своей дочери небольшой сюрприз в день ее тридцатипятилетия: пригласить на праздник ее бывших одноклассниц, а посему ему нужны адреса некоторых выпускниц шестьдесят второго года. Таким образом удалось узнать телефон личного секретаря Хиллза, которому Кендалл поведал ту же трогательную историю, добавив в завершение, что он не мыслит день рождения дочери без Кейт Хиллз.

— Она лет шестнадцать назад вышла замуж, и теперь ее фамилия Гаше.

— О, я знаю, но для нашей семьи она так и осталась Кейт Хиллз. Я хотел бы узнать ее теперешний адрес…

Через три недели Кендаллу посчастливилось снять слепок с ключей Кейт и проникнуть в мансарду, куда она время от времени наведывалась, но ни разу вечером или по выходным. В квартире царила мрачноватая атмосфера. Кендаллу показалось, что он очутился в приемной врача. Одну стену комнаты занимала огромных размеров фотография простоватого на вид лысеющего мужчины с умными и удивительно добрыми глазами.

Исследовав содержимое шкафа, Кендалл обнаружил всего один галстук, пару свитеров и несколько рубашек, а на нижней полке — черную кружевную ночную рубашку.

В кухне на столе лежала записка от уборщицы: «Миссис Хиллз, не забудьте вызвать водопроводчика». Датировано вчерашним днем. В холодильнике — несколько банок морковного сока, пачка творога и две бутылки шампанского. Кендалл присвистнул: «Дом Периньон»! Высший класс! На полках он увидел две чашки, две глубокие и две мелкие тарелки, две вилки, две ложки. Всего — по паре.

Вернувшись в комнату, Кендалл поверх покрывала улегся на кровать и уставился на фотографию мужчины. Зачем надо было увеличивать ее до таких размеров? Видимо, для Кейт это своего рода святыня.

Случайно взгляд детектива упал на прикроватный столик, на котором стоял вентолин. В ящике Кендалл обнаружил еще одну упаковку. Он уже знал, почему они здесь — не зря провел последние три недели. Срок годности лекарства, как следовало из маркировки, давно истек.

Там же, на столике, стояла небольшая фотография в серебряной рамочке. Снято здесь, в этой комнате — он узнал расцветку покрывала. Запрокинув головы, Кейт и мужчина от души хохотали. Видимо, им было очень хорошо, подумал Кендалл. Он так долго смотрел на снимок, что почти мог различить их смех. Его охватило странное чувство, будто он вторгся в чужую личную жизнь — то ли застал хозяев мансарды, занимающихся любовью, то ли наступил на могильную плиту…

Фу, что за чушь лезет в голову?

Кендалл встряхнулся. Фотографию этого мужчины он уже видел — на стене в спальне Скарлетт. Ее отец, Морган Гибсон.

Менеджер Джины по связям с общественностью, некая Мелани Уилсон, в нескольких специальных папках хранила вырезки из всех газет и журналов, касающиеся ее хозяйки, и, если верить тому, что писали о ней журналисты, Кендалл мог с уверенностью сказать, что отлично знает Джину Гибсон. Сейчас он извлек из кармана одну вырезку — не о Джине, а о ее гениальной дочери.

* * *

«Четырнадцатилетняя Скарлетт, чрезвычайно одаренная пианистка, девочка-вундеркинд, проживает вместе со своей бабушкой этажом ниже матери, известной владелицы косметической фирмы Джины Гибсон (о ней мы писали в прошлом номере).

Спальня Скарлетт выдержана в викторианском стиле, который нарушает лишь единственная цветная фотография ее умершего шесть лет назад отца.

«Мой чудесный «Стейнвей» и этот увеличенный снимок — самое дорогое, что у меня есть», — заявила девочка и добавила, что это единственная фотография ее отца. В ответ на удивленный вопрос нашего корреспондента она сказала: «Мне подарила ее подруга мамы. А других нет потому, что фото папы очень расстраивают маму».

Кендалл знал, кто эта подруга.

Почувствовав жажду, он встал с кровати, пошел на кухню и, не решившись открыть морковный сок, налил себе воды из-под крана. На обратном пути Кендалл поставил пластинку с симфонией Малера и снова улегся на покрывало. Тут его рука наткнулась на какой-то бугорок. Книга? Альбом? Нет, толстая тетрадь оказалась дневником.

Конечно, нехорошо читать чужие дневники, но он и без того уже вторгся непрошенным в эту мансарду, а значит, и в личную жизнь Кейт. Кендалл открыл дневник на последней записи.

«Проклятие падет на мою голову, так как я никогда не являлась владелицей этой бесценной вещи, а была только ее хранительницей. Но я не исполнила свою миссию, не уберегла это воплощение красоты и тайны. Беседка, увитая виноградом, пережила века. Джина бросила ее на мраморный пол, не отрывая от меня глаз, словно хотела уничтожить не ее, а меня. И беседка раскололась на мелкие кусочки… Единственная вещь из моего детства, имевшая для меня смысл, единственное, что осталось мне на память о маме. Мановением руки Джина разрушила связь между землей и небесами, между земной жизнью и жизнью вечной. И теперь я больше не хранительница великолепного произведения искусства, нет, я хранительница тайны. Тайны Джины».

На этом запись обрывалась.

Глава 64

Новомодная протеиновая диета, которой все последнее время увлекались, совершенно не помогла Скарлетт. Наоборот, вместо того чтобы похудеть, она набрала несколько лишних килограммов.

Вне себя от ярости, Джина накинулась на мать.

— Пожалела бедняжку и обкормила ее спагетти?!

— Ничего подобного, бабушка ничем меня не обкармливала, — вступилась Скарлетт. — Я просто проголодалась и съела пару пирожков. Подумаешь!

— Она проголодалась! Да ты посмотри на себя! Думаешь, таким образом ты станешь больше походить на примадонну, которой тебя выставляют досужие писаки из газет?

— Господи! Всего одна дурацкая статья, да к тому же два года назад, а ты все никак не можешь забыть!

— Ты как со мной разговариваешь?

— Я так редко с тобой вижусь, мамочка, что практически разучилась с тобой общаться!

— Так вот, о твоей диете. Я считаю, что ты ешь слишком много шоколада. — Цокнув языком, Джина всплеснула руками. — День и ночь я занимаюсь средствами для ухода за кожей, а моя дочь ходит вся в прыщах! Чушь какая-то, ей-богу!

— Знаешь, мама, я много о тебе думала и теперь могу сказать совершенно определенно, что я тебя ненавижу и презираю.

— Скарлетт! — в ужасе вскричала Сесилия.

— Хватит, бабушка, с меня довольно! — резко заявила Скарлетт и выскочила из кухни, громко хлопнув дверью.

— Оставь девочку в покое, — взмолилась Сесилия.

Однако Джина не послушалась и направилась прямиком в спальню дочери. Чего она только не предпринимала, чтобы Скарлетт сбавила вес! И к психологам водила, и к психиатрам, и к эндокринологам. Столько сил и времени пропало даром!

Усевшись на кушетку, Джина сообщила, что на днях переговорила с доктором Зонтагом и тот согласился заняться ее проблемой.

— У этого врача восемьдесят процентов успешных результатов, — добавила она.

Скарлетт хранила гробовое молчание. Джина поискала глазами, что бы можно было использовать под пепельницу, и в конце концов затушила сигарету в крышечке изящной фарфоровой коробочки.

— Фу, какая гадость, — сморщилась Скарлетт. — Курение — отвратительная привычка.

— А ты пробовала?

— Вот еще! И не собираюсь.

— Это помогает сбросить вес, — ровным голосом произнесла Джина. — Неплохая идея, между прочим.

— Ну, ты даешь! Любой дурак знает, что курение способствует возникновению рака, а ты, моя родная мать, советуешь мне начать курить! Такого я не ожидала даже от тебя!

— А не надо было так жиреть! — взорвалась Джина. — Совсем распустилась, не следишь за собой!

— Не строй из себя внимательную мать. Тебе на меня наплевать. — Голос Скарлетт задрожал, и, чтобы успокоиться, она уставилась на цветной постер, от которого Джина так старательно отводила глаза. — Если бы папа был жив, все было бы иначе.

Джину передернуло.

— Ты о нем ничего не рассказываешь, — добавила дочь.

— А что мне о нем рассказывать? Он умер, понимаешь? Его больше нет, и ни мне, ни тем более тебе он ничем не может помочь.

— Иногда мне кажется, будто ты рада тому, что папа умер, — вдруг прошептала Скарлетт.

— Ну-ка оторви свой зад от кровати, — скомандовала мать, — и повтори то, что ты сказала!

Скарлетт невольно повиновалась.

— Я считаю, что ты рада его смерти.

Полностью утратив над собой контроль, Джина хлестнула дочь по лицу. Скарлетт во все глаза уставилась на мать.

Джина повернулась к двери, но перед тем, как уйти, прошипела сквозь зубы:

— Нужно было бы переломать тебе руки, чтобы ты никогда больше не могла играть на этом своем пианино!

Если этими словами она хотела добиться от дочери истерики, то результат должен был ее удовлетворить: из груди Скарлетт вырвались жуткие, душераздирающие вопли. В спальню задыхаясь вбежала Сесилия и заорала:

— Убирайся отсюда! Сию же секунду вон!

Поняв, что зашла слишком далеко, Джина вышла.

Позже, немного успокоившись, Скарлетт пролепетала сквозь слезы:

— Бабушка! Она сказала, что хотела переломать мне руки, чтобы я не смогла больше играть!

— У нее это просто вырвалось сгоряча, мое сердечко, она так не думает, — сказала Сесилия, а в мозгу билось одно: «Иногда кошки пожирают своих котят…»

* * *

Дружба между Мириам и Сесилией, настоявшаяся, как дорогое вино, в течение более тридцати пяти лет, переросла в то прекрасное чувство, когда не нужно произносить лишние слова, все становится понятным с первого взгляда.

Вот и сейчас, когда Мириам перешагнула порог ее дома, Сесилия тут же поняла — что-то случилось, но решила ни о чем не спрашивать подругу. Если Мириам молчит, значит, у нее есть свои причины.

— То, что сейчас происходит в нашей семье, буквально разрывает меня надвое, Мири, — потуже стягивая на груди старую шаль, сказала Сесилия. — Джина — моя дочь, Скарлетт — внучка, и я люблю их обеих. — Она покачала головой. — Не хочу брать ничью сторону, но приходится оберегать Скарлетт от собственной матери.

— Да, детка, это ужасно, я понимаю. Но до тех пор, пока Джина не перестанет наскакивать на девочку, та будет есть все больше и больше — в знак протеста. — Мириам поднялась, чтобы выкинуть окурки из переполненной пепельницы.

— Ты слишком много куришь, — автоматически заметила Сесилия. — Кстати, Мири, хочешь верь, хочешь нет, но Джина подталкивает Скарлетт к тому, чтобы та начала курить. Говорит, тогда она станет гораздо меньше есть.

Мириам в ужасе замерла на месте.

— Что за чушь? Ни в коем случае!

— Вот ты фармаколог. Скажи, сигареты действительно снижают аппетит?

— Никотин активизирует процесс метаболизма. Для меня, например, достаточно выпить чашку кофе и покурить, и я уже сыта. — Она безнадежно махнула рукой, браслеты зазвенели. — Но признаюсь, ты меня поразила. Уж от Джины-то, так много времени уделяющей своему здоровью, я этого никак не ожидала!

— Да она сама курит.

— Именно поэтому она и не должна советовать другим приобретать эту привычку! — повысила голос Мириам.

— Знаешь, я стала кое-что замечать…

Сесилия замолчала, а Мириам спокойно ждала, обводя глазами выдержанную в теплых желтых тонах уютную гостиную подруги, где обе так любили поболтать. На стенах висели фотографии Джины и Скарлетт, здесь были также два снимка самой Мириам, что вселяло в нее чувство гордости. Сесилия проследила за взглядом подруги и с горечью произнесла:

— Уже целый год Скарлетт не позволяет себя фотографировать.

— Это вполне понятно: она… несколько раздалась. — Мириам снова закурила. — Как же она похожа на отца! Особенно глаза.

— А я как раз хотела сказать, что Джина все больше и больше напоминает Ала. Три ямочки у нее были с самого рождения, но теперь появились те же ужимки, те же гримасы. Если ей что-то не нравится, она так же придирчиво прищуривает глаза, а лицо излучает такую недоброжелательность, такую злобу…

Зазвонил телефон, это как раз и была Джина. Закончив разговор, Сесилия сказала:

— Она связалась с каким-то диетологом Осрином. Хочет отвести к нему Скарлетт для нового курса лечения.

— Вряд ли он окажется удачным, — пробормотала подруга.

— Слушай, Мири, что все-таки случилось? — неожиданно спросила Сесилия.

— Почему ты думаешь, будто что-то случилось?

— Не знаю. Просто чувствую.

Мириам уставилась на кончик сигареты, потом медленно затушила ее и тихо проговорила:

— Вот я и выкурила свою последнюю. Не хотела тебе говорить, но… С некоторых пор я посещаю кардиолога. Он настаивает на операции.

— Когда?

— Через пять дней, десятого ноября.

— Вот и хорошо! — бодро воскликнула Сесилия. — Это просто отлично.

— Интересно, что же здесь отличного? — удивленно вскинула брови Мириам.

— Хирурги предлагают лечь на операцию только тем, у кого сердце может выдержать такую нагрузку. Значит, твой доктор не сомневается в удачном исходе, иначе он не пошел бы на риск. Все будет в порядке, Мири, вот увидишь!

Мириам слабо улыбнулась и кивнула в знак согласия.

Глава 65

Через пять дней, как раз тогда, когда Мириам легла в больницу, Руфус получил пакет от Кендалла. Отчет детектива содержал не менее сотни отпечатанных на машинке страниц: когда Джина принимает душ по утрам, сколько времени проводит в ванной, что ест на завтрак, когда выходит из дома, какую одежду предпочитает носить, в какое время ложится спать и так далее. Самые важные места Кендалл выделил маркером.

В отчет входил и список ее партнеров, друзей и просто приятелей.

Но самыми захватывающими оказались страницы, посвященные Кейт, каковых насчитывалось около пятидесяти. Тут уж глаза Руфуса буквально полезли на лоб. Быстро прочитав отчет до конца, он приступил к внимательному исследованию.

М-да, интересно, очень интересно! Кейт, оказывается, снимает мансарду, которую оплачивает сама и из которой сделала своеобразное место поклонения своему недавно умершему любовнику — в мансарде до сих пор в идеальном порядке содержатся его вещи: одежда, лекарства, пластинки. Приходит Кейт туда два раза в неделю.

Больше всего Руфуса поразило имя любовника. Подумать только, муж Джины! Он вглядывался в приложенную к отчету фотографию. И как это красавица Джина могла выйти замуж за такого ничтожного человека? Ничего особенного, обыкновенная посредственность.

Кендалл сделал выписку из дневника Кейт:

«Результаты вскрытия ошибочны.

Будучи фармакологом, Морган слишком хорошо знал, как следует принимать вентолин, никогда не допустил бы передозировки. Такое могло произойти только в том случае, если кто-то спрятал лекарство.

Вопросы: 1. Кто это сделал? 2. Почему?

Ответы: 1. Джина. 2. Потому что она узнала о нашей связи.

К сожалению, я совершенно беспомощна в данной ситуации…»

Отложив рапорт в сторону, Руфус задумался. Впервые он услышал о Кейт лет восемнадцать назад, в ту ночь, когда они впервые были близки с Джиной… Он усмехнулся. По иронии судьбы аборт Кейт совпал с рождением их любви!

И еще один парадокс: он никогда в жизни не виделся с Кейт, а теперь вот знает о ней все — или почти все.

Без всякого сомнения, им есть о чем поговорить. Но как же устроить это знакомство? Кендалл отметил, что в настоящее время Кейт находится в Швейцарии и вернется только к концу января. Лучше всего дождаться ее возвращения…

Внезапно в голову Руфуса пришла новая мысль. Раньше или позже, но знакомство с Кейт состоится, так почему бы пока не встретиться с Джиной? Сняв трубку, Руфус набрал номер Кендалла.

— Благодарю за отличную работу. Звоню вам специально, чтобы сказать, что я очень доволен.

— Спасибо, мистер Картрайт. Мы…

— Об этом мы с вами поговорим чуть позже, — прервал его Руфус, — а сейчас мне срочно необходима дополнительная информация.

— Буду рад помочь, если, конечно, смогу, — весело откликнулся детектив. — Дельце, надо признаться, меня весьма заинтересовало.

— Я хочу знать, какие вечера она собирается посещать в ближайшее время и — особенно — устраивать у себя дома.

За пять минут до появления гостей Джина в последний раз прошлась по своей огромной квартире. В подобной инспекции особой надобности не было, просто ей хотелось еще раз насладиться видом великолепно убранных комнат и той особой атмосферой «европейских салонов», которой она так всегда гордилась.

В холле Джина приостановилась, вновь залюбовавшись высокими дубовыми изящно инкрустированными дверями в стиле регентства. Электричество она решила не включать: роскошь обстановки слишком угнетала, поэтому все помещения сейчас мягко освещали высокие свечи в бронзовых канделябрах. Торжественную, но и несколько интимную обстановку создавали и расставленные в напольных вазах розы.

Общество, как всегда на таких вечеринках, собралось смешанное — были тут и политики, и известные дизайнеры, и художники, и ведущие химики из компании «Гибсон и Кин». Иногда Джина приглашала на свои вечера Монику Мартинс, Мириам Штерн и свою мать. И была так гостеприимна, весела и радушна, что гости чувствовали себя легко и свободно.

Сегодняшний вечер тоже удался на славу. Когда все разошлись, а Низа и Аугусто — супружеская пара из Португалии, прислуживающая в квартире, — отправились на боковую, Джина неторопливо обошла свои владения, что с недавних пор превратилось у нее в привычку, и остановилась наконец у огромного — во всю стену — зеркала в одной из гостиных.

Внимательно вглядываясь в свое отражение, она удовлетворенно вздохнула. Что ж, все идет отлично, ее влияние на потребительском рынке растет, продукция пользуется спросом, в компанию вливаются новые фирмы. Не по своему желанию, конечно, но стоит какой-нибудь обанкротиться, и Джина, как рачительная хозяйка, прибирает ее к рукам.

Поздравляю тебя, Джина Гибсон, всего на свете ты добилась сама, без посторонней помощи! Джина победно улыбнулась, на щеках появились знаменитые ямочки. Вот только на заплывшем лице Скарлетт ямочки не заметны… Господи, чем она заслужила такую дочь? Джина налила себе шампанского и закурила сигарету.

Погрузившись в размышления, она не заметила, как в комнату кто-то вошел, а услышав за спиной низкий мужской голос, вскрикнула от неожиданности и резко повернулась.

— Такая красивая женщина, как Джина О'Коннор, не должна пить в одиночестве.

Джина инстинктивно дернулась к двери, но ее запястье крепко сжала мужская рука.

— По-моему, я тебя напугал. Но мне, видишь ли, захотелось возобновить былую дружбу.

— Ты?! — ахнула Джина.

— Ну-ка, позволь, это тебе сейчас не нужно. — Руфус забрал из ее руки дымящуюся сигарету, вставленную в инкрустированный мелкими бриллиантами мундштук, некогда принадлежавший одной кинозвезде.

— Зачем ты, собственно, пришел?

— Расквитаться с тобой.

— Что? Ты — со мной?

— Ты умело воспользовалась смертью моей жены ради собственной выгоды и тем самым заставила меня закрыть один из филиалов. Вывод делай сама.

— Да это же было сто лет назад! — выдохнула Джина.

— Тогда я еще не знал, что за этим стояла ты. Понял только тогда, когда получил письмо с соболезнованием по поводу смерти моей матери. — Руфус сильнее надавил пальцами на запястье Джины. — У тебя неплохо получается использовать чужую смерть, не так ли?

— Ты делаешь мне больно…

— Неужели ты способна чувствовать боль? — Руфус уничтожающе усмехнулся. — Ты? Что-то не верится. Ты же не задумываясь шагаешь по трупам!

— Отпусти мою руку!

— Как я уже сообщил, — спокойно отозвался Руфус, — я пришел сюда с намерением рассчитаться, да не просто так, я собираюсь стереть тебя в порошок.

— Меня?

— Ага, тебя. Но не теперь, чуть позже.

— Как ты вообще сюда попал? — вдруг опомнилась она.

— С легкостью, — хохотнул Руфус. — Но сейчас я не в том настроении, чтобы объяснять столь тривиальные вещи. Нас ждут дела поважнее.

Не ослабляя хватки, он подвел ее к старинной белой софе.

— Немедленно убирайся из моего дома, — надменно проговорила Джина.

— Ну-ну, не надо грубить. — Руфус ткнул пальцем в стену, которую украшали два портрета Джины, выполненные известнейшим художником Рисом Грэнджем. — Считаешь себя неотразимой женщиной, дорогая?

— Считаю, и не я одна. Если ты уже налюбовался моими портретами, пошел вон отсюда!

— Ай-ай, какие гадкие выражения!

— Еще минута, и я вызову полицию.

— Давай вызывай, я не против. — Мурлыкающим голосом Руфус добавил: — Только не будь такой дурой, как твоя Кейт Гаше, звони прямо в отдел по расследованию убийств.

Джина вздрогнула, но ничего не ответила. В комнате воцарилась тишина, с каждой секундой становившаяся все более гнетущей. Руфуса это вполне устраивало; не выпуская руки Джины, он тоже молчал, выжидающе глядя в ее глаза.

— При чем здесь Кейт? — не выдержала наконец Джина.

— Надеюсь, это ты объяснишь мне сама. Я с Кейт еще не встречался. — Руфус громко рассмеялся. — А вот твой покойный муженек, Морган Гибсон, без сомнения, знал ее достаточно хорошо, правда?

— Что с того?

— Да ничего особенного, если не считать того, что у него была любовная интрижка с твоей лучшей подружкой, а ты обо всем узнала и решила его наказать. — Низко склонившись к ее лицу, он с угрозой прошипел: — Только ты немного не рассчитала, и он умер.

— О Боже! — простонала Джина. — Что мне сделать, чтобы ты наконец убрался из моего дома?

— Неужели ты думаешь, что я так просто уйду отсюда? — спросил Руфус, едва не касаясь губами ее губ.

Не дожидаясь ответа, он с силой притянул ее к себе и поцеловал. К изумлению обоих, Джина не сопротивлялась. Ее губы, как бы по своей собственной воле, медленно открылись навстречу Руфусу. Словно и не было тех долгих лет разлуки, они потянулись друг к другу.

Как бы нехотя Руфус заключил лицо Джины в свои ладони, провел губами по ее щекам, носу, векам, потом грубо поцеловал в шею и вернулся к губам. Постепенно поцелуи становились все жарче, все настойчивей. Джину затрясло от нарастающего желания.

— О, Руфус, — взмолилась она. — Умоляю тебя! Ну пожалуйста!

Обоих охватило нетерпение, а спальня находилась так далеко, что они прямо на месте, помогая друг другу, разделись и опустились на мягкий ковер. Не прошло и нескольких секунд, как их тела слились воедино, а воздух вокруг, как восемнадцать лет назад, заискрился и заблагоухал волшебным ароматом.

Снова и снова Руфус выкрикивал ее имя, убеждал, как сильно она ему нужна, как он по ней скучал. Джина не отвечала: ее тело говорило вместо нее. Трижды за эту ночь они взлетали на пик блаженства, а потом в полном изнеможении заснули прямо на ковре.

Первой очнулась Джина. За окнами вставал рассвет, вместе с ним вернулось ощущение реальности, с которым она так неосмотрительно рассталась накануне. Скоро появятся Низа и Аугусто, чтобы раздвинуть шторы. Не хватало еще, чтобы прислуга застала ее с мужчиной, а тем более здесь, на полу! Да и вообще, за кого Руфус ее принимает? Захочет видеть ее снова — пусть поборется!.. Джина потрясла Руфуса за плечо.

— Тебе пора уходить. С минуты на минуту здесь будет прислуга.

— Не гони коней, Джина! — не на шутку рассердился он. — Мне нужно принять душ и привести себя в порядок.

Джина нетерпеливо топнула ногой.

— Я сказала — уходи!

Стиснув зубы, Руфус быстро оделся. Потом направился к выходу и у самых дверей, выплевывая слова Джине в лицо, процедил:

— Только законченная шлюха выпроваживает мужчину, не дав принять душ! Я это запомню.

* * *

После его ухода Джима подобрала с пола одежду и отнесла ее в ванную комнату. Хотела было пустить воду, но передумала: ее кожа все еще хранила его запах. Джина прошла в спальню и растянулась под прохладными простынями. Она поступила с Руфусом плохо, обошлась с ним как с сутенером, в ответ на что он назвал ее шлюхой. Странно, но ее это не разозлило. Разнеженное тело отказывалось внимать доводам рассудка.

Раз уж все со вчерашнего вечера пошло наперекосяк, Джина решила расслабиться и вместо обычной чашки кофе, которую ей приносили в библиотеку, позавтракать в постели. Она позвонила по внутреннему телефону на кухню, и вскоре появилась Низа с уставленным тарелками подносом, здесь были грейпфрут, намазанные маслом тосты, клубничное варенье и чашка горячего кофе. Джина ела медленно, наслаждаясь несвойственным ей бездельем. Потом, даже не заглянув в утреннюю газету, она нажала кнопку прямой связи с секретаршей.

— Знаешь, Моника, я решила не приходить сегодня на работу.

— Вы себя плохо чувствуете? — тут же вскинулась та.

— Напротив, я чувствую себя великолепно, — ответила Джина. — А что?

— Ну, сегодня у вас важная встреча…

— Помню.

— Потом вы обедаете с банкиром Стефеном Монтегю, а в три часа придет Сандра Мастерс, журналистка.

— Свяжись со всеми и скажи им, что я на один день улетела в Париж. Хорошо?

— Хорошо. — Моника сникла. — Сандра Мастерс будет брюзжать.

— Пусть себе брюзжит сколько вздумается. Репортеры нуждаются во мне гораздо больше, чем я в них.

— Да, несомненно.

— И еще одно, Моника. Ни одного звонка мне домой. Только в случае неотложной необходимости.

— Я позабочусь об этом.

— Моника!

— Да, миссис Гибсон?

— Если позвонит Руфус Картрайт, скажи ему, чтобы перезвонил сюда.

— Конечно, миссис Гибсон.

Ну и дела! Холодная, несгибаемая Джина Гибсон сдалась. И кому? Руфусу Картрайту! Не самый удачный выбор, мрачно подумала Моника, положив трубку, даже опасный!..

А Джина тем временем снова откинулась на подушки и задремала. Проспала часа два, а когда проснулась, задумалась.

Руфус Картрайт слишком много о ней знает. Откуда, интересно, ему стало известно о Моргане и Кейт? И с какой стати он упомянул отдел по расследованию убийств? Что за всем этим кроется?

Джина выскользнула из кровати и заметалась по спальне, словно тигрица в клетке. Все ясно: Руфус поступил именно так, как поступила бы на его месте она сама, — нанял частных детективов.

А может, ему обо всем рассказала Кейт? Нет, он же с ней не встречался. Ничего, когда они опять увидятся — а это будет сегодня вечером, конечно, — она поинтересуется, что Руфус выяснил о Кейт. Снова забравшись в постель, Джина принялась ждать его звонка.

Сидя в своем офисе на пятнадцатом этаже, Руфус никак не мог сосредоточиться. Каждые десять минут он хватал телефонную трубку, но тут же бросал ее на рычаг. Только страшным усилием воли он заставил себя удержаться от звонка Джине. В голову лезли непрошеные воспоминания о том, как изменился прошлой ночью ее голос, снова став нежным и бархатным… Но нет, звонить он ей не будет, иначе задуманная месть пойдет псу под хвост.

Вчера он твердо намеревался оставить на столике пару сотен долларов, как после визита к обычной проститутке, но потом передумал — ни с какой проституткой Джину сравнить было нельзя. Но ему удалось победить ее, и теперь нужно дать ей это понять. А еще пусть на собственной шкуре почувствует, каково это, когда человек проводит с тобой всего одну ночь любви — и все. Пусть пройдет через муки унижения, это будет ей на пользу.

Мысли о Джине вытеснил звонок его ведущего химика-теоретика, сообщившего, что лабораторные испытания картсина, нового средства от гипертонии, проходят успешно. Следовательно, очень скоро его можно запускать в производство. Потом Руфус отобедал со своим семейным адвокатом Клинтоном, а вернувшись в офис, принял нового сотрудника, Бена Мура. В самый разгар их беседы включился интерком, и секретарша сообщила, что с Руфусом хотят поговорить по городскому телефону.

— Кому я понадобился, Джейн? — спросил Руфус, хотя отлично знал ответ.

— Миссис Джине Гибсон.

— Ясно. — Последовала продолжительная пауза. Наконец Руфус сказал: — Передайте миссис Гибсон дословно следующее: «Не звони мне, я сам позвоню, когда выберу время». Вы меня хорошо поняли?

— Да, — ответила Джейн и быстро скороговоркой повторила: — «Мистер Картрайт просил передать следующее: «Не звони мне, я сам позвоню, когда выберу время». Все правильно, господин Руфус?

— Вы идеальный секретарь, Джейн! Благодарю вас.

Можно себе представить, в какую ярость придет Джина, услышав подобное сообщение! Сейчас небось нервно вставляет в мундштук очередную сигарету. Руфус сардонически усмехнулся и, выкинув Джину из головы, вернулся к разговору с Муром.

В просторной белоснежной спальне Джина, лежа поверх покрывала, швырнула трубку на рычаг и, как и предполагал Руфус, закурила сигарету. С жадностью затянувшись, она обнаружила в пепельнице еще одну, недокуренную.

Мысли беспорядочно метались. Как он посмел передать такое через секретаршу? За кого он ее принимает? Эх, не надо было ему звонить, не надо было!.. В груди снова вспыхнула ненависть. Пришел, провел с нею ночь — и какую ночь! — и выбросил, словно старую перчатку? О, какое унижение! Посмеялся над ней, да и сейчас наверняка смеется… Джина принялась кататься по кровати, как собака, стремящаяся сбросить с себя одолевших блох.

Да, конечно, она воспользовалась смертью его жены в своих целях, но и он поступил бы так же, ни за что не упустил бы возможности подобным образом избавиться от конкурента.

— Так, все, хватит! — велела она самой себе. Немедленно возьми себя в руки!

Решительно направившись в ванную, Джина приняла душ, чтобы смыть все воспоминания об этом человеке. Только вот как изгнать его из памяти?..

Когда она вернулась в спальню и начала одеваться, зазвонил телефон. Значит, Руфус одумался, ведь никто другой не знал, что она сегодня дома. Сняв трубку, Джина по-кошачьи промурлыкала:

— Мистер Картрайт, как я полагаю?

— Что? — раздался голос ее матери. — Это ты, Джина?

— Кто тебе сказал, что я не пошла на работу?

— Моника. — Из груди Сесилии вырвался то ли вздох, то ли стон. — Она почему-то все еще считает меня твоей матерью.

— Прости, мама. Что случилось?

— Мириам умерла.

— Что ты сказала? Мири? Как? Когда?

— Сразу после операции. Не выдержало сердце. Похороны завтра. Я думаю, ты найдешь время, чтобы проводить ее в последний путь.

— Господи, конечно. Где ты сейчас?

— Там, где я живу.

— Что?

— Ты спросила, где я, и я ответила: в собственной квартире. Если ты забыла адрес, напоминаю — она находится в том же доме, что и твоя, только этажом ниже.

— Я немедленно спускаюсь, мама. Буду у тебя через три минуты.

Глава 66

В тот же самый день Кейт металась по своей мансарде. На душе было неспокойно и муторно: теперь она убедилась наверняка, что ее тайное убежище раскрыто. Первое сомнение закралось, когда она обнаружила в пепельнице окурок, сегодня их уже было несколько. Она тут же кинулась к уборщице, но та поклялась, что в жизни никогда не курила.

Моргана давно уже нет, снова и снова твердила она себе, и пора перестать скорбеть по нему. А теперь и гнездышко в мансарде утратило для нее свое очарование, потому что кто-то проник сюда, разрушив тем самым иллюзию ее уединенности.

Наверняка таинственный незнакомец каким-то образом связан с Джиной. Хотя их отношения практически прекратились, Кейт периодически виделась со Скарлетт: иногда приходила к ней домой, иногда навещала ее во время занятий у Сержа Марсо. Обе знали, что их встречи раздражают Джину, но какое им до этого дело?

Теперь, когда мансарда перестала принадлежать ей одной, от нее следует избавиться и как можно скорее. Странно, ей бы возмутиться тайным вторжением, но Кейт вдруг почувствовала неимоверное облегчение, словно наконец-то освободилась от тяжелой ноши. Ведь если вдуматься, частые посещения Кэнел-стрит наносили вред и ей самой, и Мэтью, и даже Жан-Пьеру. Мэтью исполнилось шестнадцать лет, и ему надо посвящать больше времени. Мальчик постоянно бывает с отцом; так недолго и потерять его любовь, а этого Кейт не могла допустить.

Решено — она откажется от этой квартиры.

Тут Кейт вспомнила, что недавно пообещала сходить со Скарлетт на выставку. Сняв трубку, она набрала ее номер и, прежде чем услышала голос девочки, весело произнесла:

— Привет, Скарлетт!

— Это не Скарлетт. — К ее изумлению, к телефону подошла Джина — редкая гостья в квартире своей матери. — Кто ее просит?

— Кейт Гаше.

После многозначительной паузы Джина проговорила:

— Вот оно что. Кейт Гаше. Скарлетт нет дома. Я передам ей, что ты звонила.

— Что-нибудь случилось? Ты же в это время работаешь.

— Сегодня умерла Мириам.

— Мириам Штерн? — упавшим голосом переспросила Кейт.

— Я передам Скарлетт, что ты ей звонила, — холодно повторила Джина и бросила трубку.

Когда Скарлетт вернулась из школы, то буквально остолбенела при виде матери. Узнав страшную новость, девочка заперлась в своей комнате и прорыдала несколько часов подряд.

Сесилия словно обезумела от горя — в таком состоянии Джина не видела ее с тех пор, как умер Майк О'Коннор. Но тогда, хоть Джина и была еще совсем девчонкой, у нее находились нужные слова утешения, теперь же все было иначе. Всегда такая сильная, подтянутая и элегантная, Сесилия после смерти Мириам съежилась на глазах, состарилась — в ее-то пятьдесят три года. Замотанная в старую шаль, ссутулившаяся, она словно вернулась к своим корням, превратившись в простолюдинку с римской окраины. Раскачиваясь из стороны в сторону в кресле, она монотонно говорила лишь об одном: как Мириам спасла ее когда-то, спрятав от мужниных побоев и оскорблений золовки в приюте для детей-сирот.

— Никто и никогда не назовет меня больше деткой, — всхлипывала Сесилия. — Мири была не только лучшей подругой, она была мне как мать…

Джина беспомощно разводила руками.

— Что я могу сделать, чтобы облегчить твои страдания?

«Прекрати третировать Скарлетт», — хотелось выкрикнуть Сесилии, но, пересилив себя, она повторяла:

— Ничего, дорогая, абсолютно ничего.

Казалось, в один день Сесилия превратилась в старуху. Ходила она лишь в черном — не только платья, чулки и туфли, но даже носовые платки у нее были черного цвета.

А Скарлетт тем временем становилась все толще и толще. Это раздражало Джину не меньше, чем то, что смерть Мириам странным образом совпала с продуманной местью Руфуса. Однажды, в конце третьей недели после кончины Мири, Джина, уже побывавшая у матери, решила забежать еще разок и застала Скарлетт на кухне — та поглощала черничный пирог, вернее — последний кусочек пирога. Не в силах больше держать себя в руках, Джина в полный голос заорала:

— Ты что, свихнулась? Сожрала целый пирог! Полчаса назад я своими глазами видела, что он был целый! — Опустевшее блюдо полетело в раковину. — Зачем ты это сделала? Отвечай, зачем? Молчишь? Ну так я отвечу за тебя: потому что ты меня ненавидишь и делаешь это назло мне, вот зачем!

— Хватит, мама, — устало вздохнула Скарлетт.

— Ах ты жирная прыщавая свинья! — совсем разошлась Джина, подскочила к дочери и попыталась встряхнуть ее за плечи. Однако та даже не шелохнулась. — Господи! Чем, ну чем я прогневала Бога, за что мне посланы такие страдания? Да, ты делаешь это мне назло, потому что я занимаюсь косметикой, потому что я великолепно выгляжу, а ты — толстая замарашка!

— В одном ты права, — безразличным тоном заявила Скарлетт, — я действительно тебя ненавижу.

И тут же получила сильнейшую оплеуху, потом еще одну и еще. На четвертой Скарлетт выкрикнула:

— Ну хватит, дрянь! Прекрати!

В этот момент кухонная дверь распахнулась, и на пороге появилась Сесилия в своей неизменной старенькой шали.

Бросив взгляд на красное, опухшее лицо внучки, она достала из холодильника две банки зеленого горошка и, обернув их салфетками, монотонно пробормотала:

— Это заменит компрессы. Мириам всегда так говорила…

— А ты, мама! Посмотри, на кого ты похожа в этих черных шмотках! — рявкнула взбешенная Джина и изо всех сил треснула кулаком по столу. — Черт побери! Дочь — заплывшая жиром неряха, мать — опустившаяся простолюдинка!

— Уйди отсюда, Джина.

— Что? — взревела та. — Ты меня гонишь? Меня? Из квартиры, которую я сама купила для тебя? Ушам своим не верю!

— Ты ее нашла и договорилась о покупке. Позволь напомнить, что заплатила за квартиру я! — Сесилия тоже повысила голос и тоже припечатала ладонью стол. — А теперь убирайся и не появляйся до тех пор, пока не научишься, как себя вести в доме матери.

— Прости меня, мама, я забылась. Я не имела права говорить с тобой в таком тоне. — Повернувшись к Скарлетт, Джина погладила ее по опухшим щекам. — И ты прости меня, доченька, прости меня, моя дорогая, я не хотела тебя ударить.

Все-таки не такая уж она плохая, с облегчением подумала Сесилия, у нее доброе сердце. И она права: хватит носить траур, хватит горевать, Мириам этим не вернешь…

— Скажи, дочка, что ты хочешь? — продолжала Джина. — Я куплю тебе все, что пожелаешь, только сбрось пару-тройку килограммов.

— Я не хочу, чтобы ты мне что-либо покупала, мама, — низким голосом отозвалась Скарлетт. — Просто оставь меня в покое.

Спустя месяц после смерти Мириам — и после нанесенного Руфусом оскорбления — Джина вернулась домой и обнаружила, что чуть ли не вся ее квартира заставлена хрустальными вазами с красными розами. Из каждого букета торчал белый конвертик с карточкой, и на каждой карточке было написано одно и то же: «Ты неотразима. Не могу без тебя жить. Прости. Р.».

Зазвонил телефон. Обычно Джина сама не брала трубку, но сейчас, охваченная радостным возбуждением, бросилась к аппарату.

— Это ты, Джина? — Боже! Боже! Его голос!

— Да, это я.

— Ну как?

— Что — как?

— Ты готова простить меня?

«Не звони мне, я сам позвоню, когда выберу время» — молоточком стучало в ее ушах. Помолчав, Джина спросила:

— За что?

— Я вел себя как самонадеянный болван.

— Ах, вот ты о чем…

— Ну да, конечно. — Она услышала, как он сглотнул. — Ты свободна сегодня вечером?

— Нет.

— А позже?

«Скажи нет», — настаивал здравый смысл.

— Что значит «позже»?

— Назови любой час: перед полночью, после полночи, в три утра, в шесть… Встретим вместе рассвет, если хочешь.

«Откажись, немедленно откажись, скажи этому типу нет!» Но как? Она истосковалась по нему, измаялась, он был ей необходим…

— Джина?

— Да, я слушаю тебя.

— Пауэллов помнишь?

— Каких еще Пауэллов?

— Сенатора и его жену. Мы с ними пили кофе — тогда, в Адирондаке. Так вот, на днях мы случайно встретились, и они спросили, так ли ты красива, как в те времена. Я ответил, что ты не красива. Представляешь?

Джина опешила, но ответила сдержанно:

— Вполне.

— Я сказал, что ты прекрасна, очаровательна, великолепна. — Помолчав, Руфус с чувством добавил: — Перед твоими чарами невозможно устоять.

— Благодарю, — отозвалась Джина. Господи, зачем он напомнил о Пауэллах?

— Так в полночь?

— Хорошо, Руфус, жду тебя в полночь.

Откуда такая слабость? — подумала Джина, повесив трубку. Нельзя по нему скучать, нельзя его хотеть! Что, на нем свет клином сошелся? Помимо Руфуса Картрайта в мире существуют и другие мужчины, так почему именно он? Только потому, что он был первым? Глупости.

Нет, необходимо отменить свидание. Или сделать так, чтобы в полночь он ее не застал… Однако пальцы Джины уже набирали номер телефона одной светской дамы, пригласившей ее вечером на торжественный ужин. С изумлением услышала она собственный голос: «першит в горле», «лучше посидеть дома» и все такое прочее.

Время тянулось мучительно медленно. Когда часы пробили наконец полночь и Руфус появился на пороге, Джина упала в его объятия, и он отнес ее в спальню. Мир вокруг перестал существовать, реальность утратила смысл.

Под утро Джина впала в сладостную дремоту, но длинные чуткие пальцы Руфуса нежно пробежались по ее спине.

— Сегодня я вылетаю в Женеву, но хочу назначить тебе свидание.

— Свидание?

— Я хочу, чтобы все знали, что отныне мы с тобой вместе. Рипли устраивают званый вечер в честь лорда и леди Блэквел, и я хочу, чтобы ты была моей дамой.

— А ты, Руфус, как я вижу, вращаешься в высоких кругах, — отметила Джина.

— Как и ты, дорогая, как и ты.

Довольная, Джина негромко рассмеялась.

— Когда состоится прием?

— Шестого марта, то есть ровно через месяц. — Руфус провел пальцем по ее губам. — Все это время я пробуду в Европе, но шестого обязательно вернусь. Ну как, согласна?

— Хорошо, принимаю предложение.

— Да, еще одно. Звонить тебе не буду: ненавижу говорить по телефону. Но зато буду постоянно, кроме воскресений, давать о себе знать. Договорились?

— «Не звони мне, я сам позвоню, когда выберу время», — процитировала Джина, точно скопировав интонации Джейн.

Оба весело расхохотались и принялись кататься по широкой кровати, как не в меру расшалившиеся дети.

О том, что произошло той ночью, Джина могла рассказать только одному человеку — Мириам Штерн. Но Мири умерла, и теперь Джине не с кем было посоветоваться, некому излить душу.

Внешне жизнь Джины ничуть не изменилась, она так же рьяно занималась делами, ходила на вернисажи, посещала приемы и сама устраивала вечера. Однако голова ее постоянно была занята множеством вопросов. Что Руфус имел в виду, когда сказал, что хочет, чтобы все знали, что теперь они «вместе»? Жены его давно нет в живых… Неужели он собирается жениться на ней, Джине? Если это так, то как посмотрят на это их сотрудники? Все знали, что они с Руфусом непримиримые конкуренты…

Так или иначе надо разобраться с Кларенсом Фаулером.

Шестого марта Джина прибыла на торжественный прием чуть позже семи. У Рипли ей раньше бывать не доводилось, но дворецкого Кларка, работавшего прежде у других хозяев, она сразу узнала.

— Добрый вечер, Кларк, — улыбнулась Джина дворецкому, взглянув на обшитый деревянными панелями потолок, фотографии которого она так часто видела в модных журналах.

— Добрый вечер, миссис Гибсон, — ответил Кларк.

Что-то он взволнован, этот невозмутимый Кларк, или ей почудилось? В эту минуту появился бывший министр иностранных дел Честер Рассел с супругой. Джина была с ним знакома, и все трое тепло поздоровались. Горничная взяла у женщин меховые пелерины, а те перекинулись парой слов. Честер куда-то исчез, и они решили его подождать здесь, в прихожей.

Снова хлопнула дверь. Когда Джина повернулась к вошедшей паре, лицо ее исказилось. Кори и Си Ринцлер. Самые жестокие, самые непримиримые конкуренты. Джина обменялась с ними холодными кивками, всем существом ощутив, как накалилась атмосфера.

Да где же, черт возьми, Кларк? В груди росло глухое раздражение. Сколько ей еще торчать в этой прихожей? А, вот и он, вышагивает позади хозяев.

Марша Рипли, тоненькая женщина с быстрыми глазками и высокой прической, остановилась прямо напротив Джины и высоким девчоночьим голосом произнесла:

— Миссис Гибсон? Я Марша Рипли. Рада вас видеть в нашем доме.

Джина протянула ей руку.

— Счастлива познакомиться с вами.

С отсутствующим видом хозяйка ответила на рукопожатие.

— Ээ… произошла досадная ошибка, — негромко пробормотала она. — Даже не знаю, что сказать… Да, я не представила вам своего мужа.

— Здравствуйте, мистер Рипли, — в замешательстве произнесла Джина.

Рипли задержал ее ладонь в своей пухлой руке несколько дольше, чем того требовали приличия.

— Очень, очень рад, но… тут действительно какая-то ошибка. Видите ли, мы никак не ожидали видеть вас на нашем приеме… к сожалению.

Густо покраснев, Джина сказала: — Я должна была встретиться здесь с Руфусом Картрайтом. Он пригласил меня на прием.

— Странно. Еще в прошлом месяце Руфус письмом уведомил нас, что не сможет сегодня приехать! — ошеломленно воскликнула Марша. — Но, возможно, я ошибаюсь? Она быстро взглянула на мужа и дворецкого.

— Нет, миссис Рипли, все правильно, — с мрачным видом отчеканил Кларк. — Я хорошо помню, что вы тогда очень расстроились.

У Джины подкосились ноги. Краски сбежали с ее лица, на лбу выступили капельки пота, но чувство собственного достоинства ей удалось не потерять — хотя и с великим трудом.

— Видимо, секретарша затеряла его телеграмму, — бодро проговорила она. — Прошу меня извинить.

С этими словами она повернулась к выходу, но ей пришлось вытерпеть еще одно унижение — горничная замешкалась, выискивая ее пелерину, а в прихожей, за спиной Джины, все вдруг как-то чересчур оживленно заболтали, будто ее и вовсе не существовало на свете. Едва Джина взялась за дверную ручку, как вошли леди и лорд Блэкуэлл. Посторонившись, она вежливо поздоровалась и через минуту уже была на улице.

Такси подъехало сразу же. Джина машинально назвала шоферу адрес своего офиса. Швейцар, конечно, не преминет отметить ее вечернее платье, ну и черт с ним, пусть удивленно задирает брови, сколько ему вздумается — ей без разницы. Нельзя же в самом деле ехать сейчас домой, где все комнаты уставлены красными розами, которые каждый день приносили от Руфуса!

Поднявшись в приемную, Джина обвела взглядом помещение офиса. Куда только подевалось ее былое восхищение творением своих рук? Сверкающие полировкой полы, дорогие восточные ковры, великолепные люстры от Тиффани, мозаичный бассейн — все это словно издевалось над ней, смеялось в лицо.

Широкими шагами Джина прошла в свой кабинет, где в гардеробной на всякий случай хранились деловые костюмы. Быстро переодевшись, она уставилась на сброшенное на пол платье. Каким бы оно ни было, больше она его никогда в жизни не наденет! Решение пришло мгновенно — она отдаст его в общину святого Винсента, а там пусть делают с ним что хотят.

Сказано — сделано. Джипа запаковала платье и только после этого уселась за письменный стол. О том, что произошло у Рипли, думать не хотелось, а вот Картрайт еще пожалеет, она уничтожит его компанию.

Ладно, есть дела важнее. Линия мужской косметики практически завершена, осталось придумать название. Да, и еще — может, стоит дать рекламу новой продукции в женском журнале? Статистика утверждает, что 70 процентов разных кремов, предназначенных для представителей сильного пола, покупают именно женщины.

Нет, но каков Руфус! Джина чувствовала себя совершенно опустошенной, униженной, спасти ее может только любимое дело, значит, надо очнуться и погрузиться в работу… К глазам подступили злые слезы, и через минуту Джина уже безудержно рыдала.

Когда она наконец подняла голову, взгляд случайно упал на ее отражение в висящем напротив зеркале. Джину неприятно поразило выражение покрасневших от слез глаз — злое, но… подавленное. Глаза женщины, потерявшей надежду.

Тряхнув головой, Джина прошла в ванную комнату и, отвернув золоченый кран, умылась холодной водой.

Отчаявшиеся женщины порой не отказываются от бутылочки… Стоп! Одеколон следует фасовать в красивые бутылочки запоминающейся формы, а на рекламной фотографии будут изображены двое: отец и сын. Отец, конечно, будет похож на президента Кеннеди до своего избрания — взъерошенная копна волос, высокий, небрежно элегантный. Отец приехал на выпускной бал сына. Тот радостно показывает ему диплом об окончании университета, а отец протягивает свой подарок — одеколон «Айви лиг». Таким образом Джина убьет сразу двух зайцев: привлечет к своей продукции и молодое поколение, и старое. Ну и женщин, естественно, ведь именно они станут покупать одеколон, не мужчинам же ходить за покупками.

Затея оказалась удачной, такого успеха даже трудно было ожидать. Но Джина этого еще не знала.

Сейчас она думала о том, что завтра о ее позоре раструбят все газеты. Об этом наверняка позаботятся Ринцлеры — эти-то своего не упустят. Ладно, пускай повеселятся.

Через два дня после инцидента у Рипли Моника Мартинс, как обычно, разбирала прессу и вырезала все, что касалось Джины. Прочитав очередную заметку, она в замешательстве откинулась на спинку стула. Придя в себя, Моника трясущейся рукой вырезала ее, потом еще несколько подобных и сложила заметки в специальную папку. Стоит ли показывать ее Джине?

Тут зазвонил телефон. Это была сама Джина.

— Принеси в мой кабинет все, что напечатано о приеме у Рипли, — приказала она так, словно ничего особенного не случилось.

— Да, конечно, миссис Гибсон, — дрожащим голосом отозвалась Моника.

— И впредь читай газеты с особым вниманием.

— Да, миссис Гибсон.

— У себя никаких вырезок не оставляй, все сразу же отправляй ко мне, — продолжила Джина.

Статей было великое множество, и Джина прочитала их все до одной.

Она расправится с Руфусом, она отомстит ему! Пока что конкретного плана не было, но это ничего, что-нибудь ей непременно придет в голову, и она уничтожит его, а «Картрайт фармацевтикалс» сотрет с лица земли.

Глава 67

Прошло три года со дня смерти Мириам, и все эти три года Джина чувствовала себя одинокой. Не с кем посоветоваться, некому поплакаться в жилетку. Что ж, значит, надо вести себя так, будто ничего не произошло.

В известном смысле «эпизод у Рипли», как она это называла, пошел ей на пользу, явившись своеобразным водоразделом ее деловой жизни. Кардинальным образом изменился и стиль поведения Джины.

От Кларенса Фаулера она уже избавилась, и теперь ничто не мешало ей впустить в свою жизнь других мужчин. Последовала целая серия любовников — высоких, статных, представительных: Джина часто появлялась в свете, и ей нужно было достойное сопровождение. Она выбирала их, как туфли или сумочку, к определенному наряду. А общество должно знать, что она желанна и пользуется успехом не только в бизнесе, но и в постели, для которой она держала одного более или менее постоянного любовника, Хамфри Грэя.

В общем, все складывалось удачно. Только в одном Джина потерпела полное фиаско. Ее дочь Скарлетт.

Толстая, прыщавая Скарлетт.

Ей уже исполнилось восемнадцать, но она до сих пор с упорством, достойным лучшего применения, отказывалась посещать дерматологов и диетологов, что временами доводило Джину до исступления.

Известнейший дерматолог доктор Литтлвуд, которого Джина совсем недавно приняла на работу в свою лабораторию, не сомневался, что, если бы ему хоть раз удалось переговорить со Скарлетт, та согласилась бы на лечение. Встреча состоялась, но — увы! — как только Скарлетт поняла, зачем ее привели, она повела себя непростительно грубо.

Шоколад она поглощала килограммами, словно не могла ни часу обойтись без сладостей, как наркоман без очередной дозы. И, как на всякого наркомана, никакие доводы рассудка, никакие уговоры на нее не действовали.

Господи, хоть бы она влюбилась, что ли! Уж кто-кто, а Джина прекрасно знала, какой силой обладает это великое чувство. Если признаться честно, она до сих пор хранила в сердце любовь к Руфусу, многочисленные поклонники и любовники не могли вытеснить ее.

Сидя в своей роскошной ванне, где так хорошо и спокойно думалось, Джина размышляла о том, что теперь она больше всего любит самое себя, это и понятно — ей не в чем себя упрекнуть, она вполне довольна собой и своими успехами.

Физиолог доктор Пэйсон как-то сказал ей: «У вашей дочери явные проблемы, связанные, быть может, с ненавистью к себе. Помимо всего прочего у нее разлад с окружающим миром. На нее налагает огромные обязательства жесткая, суровая дисциплина, связанная с многочасовыми занятиями музыкой. — Помолчав, он добавил: — Трудный случай, миссис Гибсон».

Позже, разговаривая в своем кабинете с доктором Литтлвудом, Джина спросила:

— Доктор, если я правильно поняла, от пагубной привычки мою дочь не излечат ни уговоры, ни даже любовное увлечение? Материнская любовь, например, или связь с мужчиной? Не возражаете, если я немного поразмышляю вслух?

— Буду рад помочь любым способом, — улыбнулся доктор Литтлвуд.

— Скарлетт просто необходимо влюбиться. Что вы об этом думаете?

— Мне кажется, она боится этого, потому и толстеет — чтобы казаться непривлекательной. Словно отгораживается от внешнего мира слоем жира.

— Это ясно как Божий день. — Джина сделала несколько кругов по комнате и вернулась за письменный стол. — Вот скажите, доктор, в какого мужчину, по вашему мнению, она могла бы влюбиться?

Доктор неопределенно пожал плечами, но промолчал.

— Понимаю, о чем вы думаете. Мол, она настолько дурна собой, что оттолкнет от себя любого, да? — Не дожидаясь ответа, Джина быстро продолжила: — Хотите, заключим пари? Если она влюбится и чувство будет ответным, ее жир растает, как снег весной.

— Какое уж тут пари, миссис Гибсон. Я полностью с вами согласен. У Скарлетт склонность к сладкому, но шоколад — это все-таки не героин.

— Великолепно, доктор, — Джина поднялась. — Очень рада, что мы с вами потолковали.

Припомнив теперь этот разговор, Джина удовлетворенно улыбнулась, вылезла из ванны и втерла в кожу лосьон из лечебных трав.

Мозг работал безостановочно. Она вообще привыкла быстро соображать и столь же быстро действовать. Как для профессионального гонщика, снижение скорости было для нее невозможно.

Итак, надо переговорить с Уорреном Мастерсом, тем самым, что позировал в роли отца для рекламного постера. Для Скарлетт он, конечно, староват, к тому же любит приволокнуться за женщинами гораздо старше себя, но Мастерс может подобрать подходящую кандидатуру…

ЧАСТЬ ВОСЬМАЯ

Глава 68

Весна 1983 года выдалась яркая, солнечная, радостная. В «Элис-Талли-холле» Лора Шиффли исполняла Второй концерт для фортепиано Рахманинова, и Скарлетт наслаждалась дивной, чарующей музыкой, льющейся из-под пальцев пианистки.

На коленях у девушки лежали несколько плиток шоколада, которые она заблаговременно развернула, чтобы не шуршать обертками. В конце первого отделения молодой человек, сидящий рядом с ней, громко сказал:

— Черт возьми, как же я проголодался! Не будешь возражать, если я съем шоколадку?

— Угощайся, пожалуйста, — ответила Скарлетт и протянула ему плитку.

— Вот спасибо! После концерта угощу тебя колой или чашечкой кофе, идет?

С этими словами он откинулся на спинку стула и, жуя шоколадку, углубился в изучение программки.

В ожидании второго отделения Скарлетт съела еще несколько плиток. Сейчас Шиффли будет играть Четвертую симфонию Сибелиуса, чья мрачноватая, грубая музыка не очень нравилась Скарлетт. К немалому изумлению девушки, парень рядом протянул руку и — уже без спроса, — взяв еще одну шоколадку, отправил ее в рот. На мгновение Скарлетт даже почудилось, что он ей подмигнул.

После концерта, когда Скарлетт поднялась и направилась к выходу, ее нагнал сосед, и уже вместе они вышли на улицу.

— Не люблю я этого Сибелиуса, — заявил он. — Сегодня была последняя попытка смириться с его музыкой. Но, к сожалению, она не удалась.

— Моей бабушке Сибелиус тоже не по душе. Мы должны были на этот концерт пойти вдвоем, но мама попросила ее помочь с какими-то делами, и бабушка с великой радостью согласилась, лишь бы не слушать Сибелиуса.

— Вот мне повезло-то!

— То есть… в каком смысле?

— В том, что твоя бабушка нашла повод увильнуть. — Его рука скользнула под локоть Скарлетт. — Я же сидел на ее месте. Ты ведь ее билет сдала в кассу, да?

— Конечно.

— Этот билет я и купил. Ну ладно, пошли. — Он усмехнулся. — Хочу отвести тебя в русскую чайную, это компенсация за твои шоколадки «Херши».

— Спасибо, — тихо проговорила Скарлетт, — но я не могу.

— Это еще почему?

— Мы с тобой совсем незнакомы.

— Позволь представиться: Карл Дэйли.

Скарлетт окинула юношу быстрым взглядом. Все — и коричневый твидовый пиджак, и красный в черную крапинку галстук, и голубая рубашка — выглядело безукоризненно и нареканий не вызывало. Да и добрые, веселые глаза Карла понравились Скарлетт.

— Меня зовут Скарлетт.

— Знаю, — кивнул Карл. — Ты Скарлетт Гибсон. — Заметив удивление на лице девушки, он добавил: — Я был на репетиции.

— На репетиции?

— В «Вейл-Ресайтал-холле». Ты играла Шопена.

— Верно.

— Представь, мне очень понравилось.

Они уже приближались к русской чайной.

— Ты занимаешься музыкой? — спросила Скарлетт.

— Скорее меня можно назвать меломаном-любителем, — смутился Карл. — Посещаю концерты, слушаю пластинки. У меня есть стереосистема новейшей марки. — На мгновение он нахмурился. — Наверное, я похож на болельщика бокса, который не может сам нанести ни одного грамотного удара, а рассуждает так, будто знает о боксе все, даже больше самих боксеров.

Скарлетт рассмеялась.

— Знаешь, — сказал вдруг Карл, — тебе следует почаще смеяться: ты становишься очень хорошенькой. — И, словно он только что произнес самые обыденные слова, добавил: — Заказать кофе или что-нибудь еще?

— Нет, спасибо, только кофе, — улыбнулась Скарлетт.

В русской чайной он заказал кофе для Скарлетт и колу с сырным пирогом для себя. Когда официант принес заказ, Карл спросил:

— Уверена, что не хочешь кусочек пирога?

— Абсолютно, — подтвердила девушка.

Поразительно: чтобы она — да отказалась от выпечки! На самом деле удивляться не приходилось: именно с этого дня и началась настоящая — и абсолютно добровольная — диета Скарлетт.

Карл рассказал, что занимается исследованием современной американской музыки, сейчас работает на профессора-музыковеда, живущего в Германии, и собирает материалы для одного дирижера из Гарлема.

Молодые люди стали встречаться. Несколько раз Карл водил Скарлетт на концерты в известный джаз-клуб на Пятьдесят третьей улице.

— Вся современная американская композиция строится на джазе, — объяснял Карл.

Скарлетт нравились четкие джазовые ритмы, а Карл, понимая, что она с головой ушла в свою классическую музыку, с удовольствием давал пояснения.

Больше всего Скарлетт интриговала некая таинственность их взаимоотношений. Даже бабушке она сказала лишь то, что ее новый знакомый занимается исследованиями.

— Как чудесно, девочка, — тепло отозвалась Сесилия. — А в какой области?

— Основы современной американской композиции, — с живостью откликнулась Скарлетт. — Только не говори ничего маме, ладно?

— Конечно, если ты не хочешь, сердечко мое. Но меня ты с ним когда-нибудь познакомишь?

— В свое время, бабушка, — рассмеялась девушка, — ты его непременно увидишь.

Молодые люди встречались уже полгода. Скарлетт похудела на двенадцать килограммов, и на ее лице, с которого исчезли жировые складки, снова стали заметны три знаменитые ямочки.

Чтобы разобраться в сложившейся ситуации, Сесилия нуждалась в совете своей любимой подруги Мириам, но… обратиться было не к кому. Сесилия частенько вспоминала свои детские годы, проведенные в Италии, и постоянно мысленно благодарила Джину. Если бы они сейчас жили в Риме, о том, чтобы внучка встречалась с никому не известным парнем, и речи быть не могло; благодаря успешным начинаниям и неуемной деятельности Джины все они оказались совсем на другой планете…

А Скарлетт тем временем все теряла в весе. Кожа ее стала чистой, прыщи пропали, словно их никогда и не было. Косметикой она не пользовалась, ясные глаза лучились спокойствием и уверенностью. Тем не менее Джина была уверена, что ее дочь все еще девственница. Скарлетт еще не говорила с ней о Карле, но Джина не сомневалась, что официальное знакомство состоится, когда они наконец переспят. Да и грех ей жаловаться — дочь похудела до сорок восьмого размера!

Ненавидевший делать комплименты своим ученикам, господин Марсо однажды изменил своим правилам и похвалил Скарлетт.

— У девочки, несомненно, талант, — сказал он Джине, — а это значит, что скоро она станет одной из первой пианисток. Неспокойное море подросткового возраста Скарлетт уже переплыла, все ее беды и терзания остались позади. А наши с ней отношения — отношения учителя и ученицы — складываются как нельзя более гармонично. Вот увидите, после ее дебюта в «Элис-Талли-холл», о ее даровании узнает широкая музыкальная общественность!

Скарлетт усиленно готовилась к своему дебюту, но, несмотря на многочасовые занятия, признаков нервозности не выказывала.

Несколько раз за последние два-три месяца Джипа пыталась вытащить Скарлетт в поход по магазинам, но та упорно отказывалась.

— Скарлетт, дочка, ты наконец похудела, и тебе это очень идет, — осторожно заметила Джина.

— Очень рада, что тебе нравится.

— Знаешь, я тут увидела очаровательное платье в «Саксе», не могла удержаться и купила его. А теперь смотрю на тебя и думаю, что оно тебе будет великовато.

— А какой размер?

— Сорок восьмой.

— А у меня сейчас сорок шестой, — даже не улыбнувшись, сообщила Скарлетт.

— Ну так мы его подгоним по твоей фигуре, — обрадовалась Джина.

— Спасибо, мама, не стоит.

— Но в чем же ты будешь выступать?

— Я все продумала. Надену кремовую кофточку и синюю бархатную юбку.

— А мне хотелось придумать что-нибудь этакое…

— Нет, мама, не надо.

Ну ничего, решила Джина, сейчас еще только Рождество, а концерт будет в марте. Времени полно, глядишь, дочь и одумается.

Со дня знакомства Скарлетт и Карла прошло десять месяцев. Они встречались раз или два в неделю, ходили в музеи, на концерты или в кинотеатры Больше всего им нравилось посещать Музей американского искусства Уитни, где они чаще всего назначали свидания. В маленьком уютном баре музея они усаживались за столик и, потягивая лучший в мире, как им казалось, кофе, весело болтали о всяких пустяках.

В дорогие рестораны Карл ее не водил, в крайнем случае — в модное артистическое кафе. В финансовом вопросе определились сразу же: каждый платит за себя.

На Рождество Карл уехал к родным в Индиану, а Скарлетт с бабушкой отправились к Джине в ее новый дом, который она только что приобрела в штате Коннектикут. Там были спальни Сесилии и Скарлетт, восемь гостевых, а всего насчитывалось двадцать комнат. До концерта оставалось меньше трех месяцев, поэтому Джина купила еще один «Стейнвей», чтобы дочь не прекращала занятий.

Перед разлукой Скарлетт и Карл обменялись рождественскими подарками. Он преподнес ей оригинал клавира композитора прошлого века по имени Вакоска, а она ему — литографию Шагала с изображением играющего на скрипке клоуна.

Скарлетт радовалась, что стала лучше выглядеть, гордилась своей выдержкой и силой воли, но до нее все еще не доходило, что, скинув лишний вес, она превратилась в настоящую красавицу. Господин Марсо считал, что у Скарлетт классический тип красоты, но он не хотел, чтобы ученица знала его мнение, после концерта пусть гордится собой сколько хочет, но не раньше!

Все чаще и чаще Скарлетт начала улыбаться, все чаще сверкали три фамильные ямочки. Спина и плечи выпрямились, походка стала грациозной, посадка головы — царственной.

Сначала Серж Марсо относился к занятиям со Скарлетт с прохладцей, уделяя им малую толику своего внимания, но все же двести долларов в месяц на дороге не валяются, отказываться неразумно. Потом, обнаружив в ученице талант, он начал проявлять все больший интерес, а как только девушка стала из гадкого утенка превращаться в прекрасного лебедя, так и вовсе с нетерпением ждал очередной встречи. Ну а о Скарлетт и говорить нечего — она обожала своего несравненного учителя.

Вернувшись из Индианы, Карл решил пригласить Скарлетт в свою мансарду, которую он снимал вдвоем со своим другом Джейми Пирсоном. Скарлетт поняла, что это не простое приглашение, и с сомнением покачала головой.

— Для меня это очень важно, — настаивал Карл. — У нас есть гриль, и я приготовлю великолепный бифштекс.

Любуясь его улыбкой, Скарлетт сказала:

— Спасибо, я обязательно приду.

— В четверг тебя устроит?

— Отлично.

— Совсем забыл дать адрес! — Карл расхохотался, да так заразительно, что Скарлетт не удержалась и тоже рассмеялась. — Это в Сохо, сейчас объясню.

Никогда в жизни Скарлетт не бывала в такой квартире. Джейми был художником, а рисовать предпочитал птиц, поэтому пернатые населяли мансарду, выдержанную в оранжево-зеленых тонах. А поскольку ребята любили принимать душ, ванну оккупировали золотые рыбки.

Запустив руку в воду, Карл выудил бутылку белого вина.

— Пора выпить что-нибудь посущественнее, чем кола и кофе, не находишь? — ухмыльнулся он.

Карл явно гордился своей экстравагантной мансардой, развешанными по стенам яркими картинами, кроватью с цветастым афганским покрывалом.

На красном лакированном китайском столике возле кровати уже стояли два высоких бокала синего бристольского стекла. Откупорив бутылку, Карл разлил вино и, поводив бокалом у носа, преувеличенно торжественно произнес:

— Великолепно!

— Великолепно! — эхом отозвалась Скарлетт, подражая его тону.

Оба весело расхохотались. Плюхнулись на кровать, но все никак не могли остановиться. В приступе смеха они повалились навзничь — и вдруг смех как по волшебству стих. Глаза их встретились, стали серьезными, и секунду спустя Карл начал медленно ее раздевать.

Тысячу раз Скарлетт представляла себе эту минуту, думала, что собственная нагота будет ее смущать, однако все вышло наоборот. Полная, высокая грудь и узкая талия доставили ей удовольствие. Широко раскрытыми глазами она наблюдала, как Карл обводил ее тело восхищенным взглядом.

Потом он принялся гладить ее своими большими нежными руками. Из груди Скарлетт вырвался странный хрипловатый стон; притянув Карла к себе, она приняла его так бесстрашно, а он вел себя так осторожно и бережно, что пронзившая ее боль показалась мгновенной и ничтожной.

Достигнув пика блаженства, он тут же снова овладел ею, словно никак не мог насытиться. Что до Скарлетт, то она гордилась своей фигурой, гордилась, что больше не девственница. И вообще она чувствовала себя прекрасно, будто за спиной выросли крылья и теперь она с легкостью парит над землей.

И еще Скарлетт казалось, будто она только что прошла через какой-то чудесный магический ритуал. Очутившись в своей спальне, она долго изучала в зеркале свое отражение, гадая, так ли очевидна для окружающих происшедшая с ней перемена, как для нее самой.

Через два месяца Скарлетт пригласила Карла в гости к Сесилии.

— Тебе она непременно понравится, — возбужденно заявила девушка. — Бабушка хочет, чтобы мы вместе поужинали в четверг. Говорит, что специально для тебя приготовит лазанью. А она ее так готовит — пальчики оближешь!

— Это ты у меня — пальчики оближешь, — заключил ее в свои объятия Карл.

Господи, как же хорошо быть худенькой! Как это прекрасно — любить собственное тело! Теперь она уже не так ненавидела свою мать, нет, у Скарлетт появилось даже некоторое чувство благодарности.

В тот день ей пришлось позаниматься лишних два часа, поэтому они с Карлом договорились встретиться в музее Уитни, а потом вместе отправиться к Сесилии. Скарлетт надела джинсы и ярко-розовую кофточку — Карлу нравились яркие цвета, хотелось ему угодить.

Теперь, когда она так похудела, мужчины часто останавливали на ней восхищенные взгляды.

— Не нравится мне, как на тебя глазеет тот парень! — громко прошипел Карл.

— Который? — невинным голосом поинтересовалась Скарлетт, сделав вид, что ничего не заметила.

— Вон тот.

— Да брось ты, лучше посмотри, как чудесны картины Ротко! Он всегда предпочитает интенсивные красные тона. Смотри, сколько эмоции, экспрессии!

— В кабинете твоей матери висит почти такая же картина, — небрежно бросил Карл.

Скарлетт на минуту замерла, сделав вид, будто любуется живописным полотном, потом наконец медленно произнесла:

— Что-то не припомню.

— Ну та, что напротив Поллока. Ты же наверняка… — Он не договорил, пораженный внезапной переменой выражения ее лица.

— Значит, ты знаком с моей матерью, — выдернув ладонь из его руки, ровным голосом проговорила Скарлетт. — Бывал в ее офисе?

— Бывал, — с несчастным видом кивнул Карл.

Все, он выдал себя с головой. Теперь она знает, что их встреча была подстроена матерью. Может, со временем он бы сам ей все рассказал… А лучше, чтобы она вообще ничего об этом не знала.

— Кто тебя к ней привел?

— Уоррен Мастерс.

Не произнеся больше ни звука, Скарлетт направилась к выходу. Карл поплелся за ней. Вдруг она остановилась.

— Когда Уоррен привел тебя в офис моей матери?

— Около года назад, — быстро ответил Карл. — Но, Скарлетт, все совсем не так, как ты думаешь. Когда ты похудела, я понял, что ты прекрасна, и искренне в тебя влюбился. — В его голосе прозвучало отчаяние. — Да, я люблю тебя, Скарлетт, поверь!

— В твоих устах слово «люблю» звучит как ругательство.

Карл попытался снова завладеть ее ладонью, но она резко отдернула руку.

— Подожди, Скарлетт, позволь все тебе объяснить… Я тебя люблю.

— Кончай трепаться! — взорвалась девушка. Такие выражения были не в ее стиле, что несколько озадачило Карла. — Вали отсюда! Оставь меня в покое.

Она побежала к дверям, но Карл все-таки ее нагнал и схватил за локоть.

— Давай поговорим спокойно.

— Убери руки, иначе я закричу, ясно? — холодно отчеканила Скарлетт. — Я позову полицию.

Охваченная яростью, Скарлетт ворвалась в офис Джины, отшвырнув в сторону секретаршу. Офис был пуст, но из зала заседаний доносилось звяканье чашек. Решительным шагом Скарлетт направилась прямо туда.

— Мама! — рявкнула она прямо с порога. — Ты самая обыкновенная дрянь!

— Что с тобой, Скарлетт? У нас совещание, — оторопела Джина.

— К чертовой матери твое совещание.

Тут Джина не на шутку испугалась.

— Извините, господа. Мы на минуту прервемся.

Члены совета директоров молча собрали бумаги и бесшумными тенями выскользнули из зала.

— Сегодня я должна была познакомить Карла с бабушкой, — с ходу заявила Скарлетт. — Сообщаю: твоя мать приготовила ужин специально для него, для твоего наймита.

— Не понимаю, о чем ты тут толкуешь, — холодно проговорила Джина. — Ты похудела, великолепно выглядишь. Какой бес в тебя вселился?

Скарлетт это окончательно убедило в том, что мать сама выбрала, наняла и оплатила для нее партнера, чтобы заставить сбросить вес. Перейдя на зловещий шепот, Скарлетт сказала:

— Не ври мне, мама. Карл мне все рассказал.

— Хорошо, Карл Дэйли не первый красавец в городе, но согласись, что моя затея отлично сработала, не так ли?

Голова у Скарлетт закружилась. Она отшатнулась от матери, словно та наставила на нее пистолет.

— Я… тебя… ненавижу! — всхлипывая, выкрикнула она и зарыдала.

Совершенно неожиданно для себя Джина тоже заплакала. Скарлетт уже в дверях услышала ее всхлипывания, но даже не обернулась.

Ну что еще нужно этой девчонке, сокрушенно думала Джина. Ведь она все ей дала, все, что только можно пожелать, ни перед чем не останавливалась, даже Карла Дэйли подыскала. Большинству матерей плевать, как выглядят их чада, а вот она… В конце концов Скарлетт — ее единственная дочь, и когда-нибудь она унаследует компанию «Гибсон и Кин». Даже не компанию — целую империю, которую создала Джина.

Со временем Скарлетт поймет, что все это делалось ради ее блага, и оценит старания матери. Она превратилась в красавицу и была обязана этим Джине.

Глава 69

Сесилия буквально сходила с ума: внучка столько времени весила чересчур много, теперь же не весит практически ничего. Совсем перестала есть, и все худеет и худеет… С тех пор как Карл исчез из ее жизни, Скарлетт потеряла около десяти килограммов. Несчастной Сесилии пришлось потратить не один день, чтобы убедить внучку, что она и понятия не имела о связи между Карлом и Джиной.

В конце концов Сесилия — с великой болью в сердце — приняла условие, поставленное Скарлетт: либо Джина, либо она, Скарлетт. Условие, конечно, страшное и жестокое. С одной стороны, любимая дочь, с другой — обожаемая внучка, но выбора у Сесилии не было: Скарлетт в ней нуждалась, а Джина нет.

Когда Сесилия сообщила Джине, что собирается переехать из роскошной квартиры в уютный домик в Монкс-Бей, та раскричалась и заявила, что никогда этого не забудет. Но мать не изменила своего решения. И вот, спустя тридцать лет после гибели ее дорогого Майка, Сесилия вернулась в маленький городок, где когда-то была так счастлива.

На кухне этого уютного домика Сесилия и поведала внучке немного сглаженную историю о событиях, предшествовавших появлению денежного вклада, который, как она верила до сих пор, поступил от Винченцо. Она сделала это лишь для того, чтобы доказать Скарлетт, что в материальном плане нисколько не зависит от Джины. И еще она хотела, чтобы внучка не отменяла свой концерт и не прекращала занятий с господином Марсо.

Но та была непоколебима. Сесилия призвала на помощь Кейт — бесполезно. Амбиции Скарлетт, казалось, улетучились вместе с излишним весом.

Кроме Кейт, они не встречались ни с кем, кого знали в Нью-Йорке. Сесилия все время думала о Мириам. Если бы любимая подруга была жива, она убедила бы Скарлетт не оставлять занятия музыкой. Место Мириам в их жизни постепенно стала занимать Кейт. У Сесилии имелись смутные подозрения о причине разрыва дружбы Кейт и ее дочери. Это, несомненно, связано с Морганом, но вот как именно?.. О разбитой драгоценной древнекитайской беседке она ничего не знала.

Приятельские отношения, возникшие между Кейт и Скарлетт, ее нисколько не удивляли. Дочки у Кейт не было, у Скарлетт была мать, но… Конечно, любви ей хватало, ведь она, Сесилия, буквально боготворила внучку и никому не давала ее в обиду. Однако бабушка — это одно, а мать — совсем другое, мать никем не заменишь. И никто не заменит — ни она, ни Кейт.

Временами Сесилии казалось, что в Кейт Скарлетт притягивало то, что она порвала с ее матерью. Иными словами, если бы Джина и Кейт остались подругами, Скарлетт не сошлась бы с Кейт так близко.

Потянулись недели, недели складывались в месяцы. Скарлетт устроилась на две работы — обе на полставки, — но с молодыми людьми своего возраста по-прежнему не общалась.

Ну, это и к лучшему, думала Сесилия, могло бы быть гораздо хуже: пьянка-гулянка, наркотики, дурная компания… А так — пришла домой и сидит сиднем.

— У нее депрессия, — объяснил ей доктор, — то, что в народе называют «нервным срывом». Смотрите на это проще, не дергайте ее, не приставайте с расспросами. Она вылечится, но это займет некоторое время.

— Но сколько времени, доктор? Сейчас она на двух работах: аккомпанирует учителю танцев, занимающемуся с малышами, и физиотерапевту, который ведет группу семидесятилетних стариков. Только с ними и общается.

В свете всего этого Сесилия радовалась визитам Кейт. Когда Жан-Пьер сказал, что уходит к другой, единственный человек, с которым Кейт поделилась, была Скарлетт. Кейт не скрывала, что после ухода мужа испытала облегчение. Замужество не было счастливым, призналась она, но вот…

— Мэтью ведь сын Жан-Пьера…

— Ну конечно, — улыбнулась Скарлетт, — он так похож на отца!

— Да, но он не мой сын.

И она поведала девушке, что зачатие мальчика состоялось накануне ее свадьбы.

— Сама не знаю, почему я тебе все это говорю, но мне хочется выговориться. — Сжимая и разжимая ладони, Кейт продолжила: — На всем белом свете об этом знают четыре человека: Жан-Пьер, я, Клодин — мать Мэтью, и еще кое-кто.

Скарлетт громко ахнула.

— Жан-Пьер бросил Клодин, повстречав богатую американку, — грустно улыбнулась Кейт. — Американкой, естественно, была я.

— О Господи, Кейт, как это все ужасно! — Скарлетт ухватила ее за локоть и прерывисто вздохнула.

— Самый ужас наступил тогда, когда я узнала, что ночь перед нашей свадьбой Жан-Пьер провел с Клодин, — ровным тоном произнесла Кейт. — Но парадокс состоит в том, что для меня это оказалось самым настоящим чудом.

— Как так? — выдохнула Скарлетт, поглаживая руку Кейт.

— Видишь ли, из-за давнего аборта у меня не могло быть детей. Операция прошла неудачно, мне удалили матку. — Она глубоко вздохнула. — В то время я еще училась в Тэлботе, а помогла мне твоя мама.

— Боже мой, Кейт, какой ужас! — снова прошептала потрясенная девушка. — Но кто же все-таки четвертый?

— Четвертый?

— Ну да, тот четвертый, кто знает о Мэтью.

— Это был единственный человек, которого я когда-либо любила. Умный, нежный, образованный, мягкий, понимающий — и он тоже любил меня. Никогда его не забуду!

— А что с ним случилось?

— Он умер.

— Давно? Ты была с ним знакома еще до своего замужества?

— Если бы! Тогда все было бы по-другому. — Кейт мрачно покачала головой. — А умер он двенадцать лет назад.

— Двенадцать лет! Мне тогда было семь. И тогда… да, да, двенадцать лет назад умер мой папа.

— Мой возлюбленный и был твоим отцом! — с жаром призналась Кейт.

— Вот почему ты подарила мне ту фотографию, — протянула Скарлетт и пылко добавила: — Я счастлива, что ты его любила.

— И я тоже счастлива.

— А моя мама была в курсе?

— По-моему, да. Чуть позже, но она обо всем узнала.

— Она тебе так сказала?

— Дала понять, но не словами. Не словами…

— Кейт, спасибо, что ты мне все рассказала, — тепло улыбнулась девушка. — Теперь я на многое буду смотреть другими глазами.

Глава 70

Прошло еще три года. Скарлетт так ни с кем и не встречалась. Для Сесилии же время текло быстро и незаметно.

Благодаря вмешательству Кейт — какому именно, Сесилия, конечно, не подозревала, — Скарлетт постепенно смирилась с тем, что отношения между бабушкой и матерью стали налаживаться. Джина одно за другим прислала несколько писем с извинениями за сговор с Карлом, но Скарлетт не могла, не хотела простить.

На двадцатидвухлетие дочери, в октябре 1987-го, Джина отправила ей пространное послание и посылку с очень дорогим ожерельем и таким же браслетом. Письмо Скарлетт прочитать не удосужилась, а вот украшениями заинтересовалась. Не долго думая, она отнесла их в магазин Спора, где и продала за сто тридцать пять тысяч долларов. Деньги Скарлетт передала в Блуберд-хаус, дом для престарелых, в котором работала, а чек и тридцать писем от благодарных стариков переслала на работу матери.

В тот холодный, неприветливый осенний день, когда Джина получила пакет от Скарлетт, «Картрайт фармацевтикалс» окончательно капитулировала.

Разбиравшая, как всегда, почту Моника Мартинс решила, что увесистый пакет имеет прямое отношение к этому событию, и, не вскрывая, передала его Джине. Та его распечатала, бросила взгляд на выпавший чек, бегло просмотрела одно из писем, вложила обратно и велела секретарше убрать пакет в папку, помеченную именем Скарлетт.

Акции «Картрайт фармацевтикалс» начали стремительно падать с тех пор, как компаньонам и крупным покупателям стало известно, что фирма запустила в производство картсин, лекарство от повышенного давления, зная о его побочных действиях на печеночных больных.

В слабости «Картрайт фармацевтикалс» таилась сила Джины. Она шла к своей победе долго. Оскорбление, нанесенное собственной дочерью, потрясло Джину, но не настолько, чтобы отложить встречу с советом директоров этой компании. Слишком долго ждала она этой минуты.

Однако 20 октября, день триумфа Джины, был основательно испорчен. По крайней мере она ожидала совсем другого. На совете директоров было буднично объявлено, что Джина теперь владеет контрольным пакетом акций, что миссис Лючия Картрайт неважно себя чувствует, а господин Руфус Картрайт сейчас находится по делам в Париже.

Вернувшись в свой офис, Джина распорядилась, чтобы ее ни с кем не соединяли, после чего внимательно прочитала все тридцать писем с благодарностью от стариков и тут сделала то, чего давно себе не позволяла: расслабилась и дала волю слезам. Все сейчас казалось бессмысленным. Огромная, могущественная компания, астрономические доходы — а для чего все это? Ради кого? Ради дочери, которую она потеряла?

Да, теперь она контролирует «Картрайт фармацевтикалс».

Ну и что с того?

Горькая победа, призналась сама себе Джина, утирая слезы. И еще одно: эта победа не принесла ей удовольствия. Вернее сказать, удовольствие от предвкушения мести было намного больше, чем достигнутый результат.

Поджидая Максин Сойер, предпочитавшую физиотерапию для перенесших инсульт пожилых людей проводить под музыку, Скарлетт уселась за пианино и неожиданно для себя заиграла ноктюрн Шопена, тот самый, что входил в ее дебютную программу.

После первых же нот она забыла, что инструмент был прислан в дар дому престарелых ее матерью, — Скарлетт просто наслаждалась музыкой. Дебют так и не состоялся. Господи, как же все это было давно: школа, господин Марсо, ежедневные изнурительные занятия — все это осталось в прошлом. В те времена Скарлетт, никогда не придававшая особого значения собственным способностям, постоянно ощущала неудовлетворенность собой, страх и крайнюю нервозность.

Скарлетт так увлеклась нежнейшим ноктюрном, что не заметила, как в дверях появился какой-то молодой человек. Лишь услыхав громкие хлопки, она оторвалась от клавиш и повернулась на крутящемся стуле. Незнакомый парень с вьющимися каштановыми волосами и зелеными глазами подошел к, ней вплотную и сказал:

— Это было потрясающе. Ваша игра оправдала великолепное звучание инструмента.

— Вы считаете, что это хорошее пианино?

— Ну уж «Стейнвей» от других я могу отличить, — серьезным тоном проговорил он. — Вы ведь аккомпаниатор Максин, да? Она не раз говорила, что вы попусту растрачиваете свой талант.

— Да, она и мне это постоянно твердит, — смущенно пробормотала Скарлетт. — А что вы здесь делаете, если не секрет?

— Тут живет моя престарелая няня, Мэри Петерсон…

— А, тогда вы, должно быть, Теодор.

— Для вас Тео. — Он улыбнулся. — А как вы догадались?

— Она постоянно рассказывала о вас, — сказала Скарлетт и грустно добавила: — До последнего инсульта, конечно.

— Вы прекрасная пианистка…

— Теперь я очень редко играю классику.

— Почему?

— Это долгая и не очень приятная история.

— Поведаете ее мне сегодня за ужином? — спросил Тео, накручивая на палец вьющуюся прядь каштановых волос.

— Нет.

— Вы имеете в виду, что поужинать согласны, но историей не поделитесь?

Скарлетт промолчала.

— Где вы живете?

— Здесь, в Монкс-Бей, — ответила девушка. — Мы с бабушкой живем на Ривер-стрит.

— Отлично. Я за вами заеду, и мы поужинаем омарами у Тюрбера.

— Встретимся здесь, — тихо произнесла Скарлетт. — Нет нужды приезжать ко мне домой.

— Хорошо, в восемь часов.

Исчез он так же внезапно, как и появился.

А Скарлетт осталась сидеть у пианино, думая об этом необычном парне. И еще о том, что ей совершенно не хочется идти с ним в ресторан.

Только Сесилия и Скарлетт отужинали, как раздался звонок в дверь. Они одновременно удивленно вздернули брови, потому что не ждали никого в гости. Скарлетт неохотно встала и направилась в прихожую.

Огромный букет белых тюльпанов полностью закрывал лицо вошедшего.

— Скарлетт Гибсон, если не ошибаюсь?

Она сразу же узнала голос Тео.

— Как вы меня нашли? Вы ведь даже фамилии моей не знали.

Тео торжественно вручил ей букет и как бы между прочим бросил:

— Навел справки.

— Зачем?

— Как это зачем? Очень захотелось вас увидеть. Не возражаете, если я войду? Я подожду, пока вы соберетесь, а потом поедем к Тюрберу.

— Но я только что поужинала с бабушкой, — запротестовала Скарлетт.

— В таком случае просто попьем там кофе!

Скарлетт провела Тео в дом, представила Сесилии и пошла к себе в комнату за сумочкой. Зная, что обстановка в этом ресторане вполне демократичная, переодеваться Скарлетт не стала, так и осталась в джинсах и легкой белой блузке, длинные волосы тоже решила не закалывать. Со стороны она казалась совсем юной девушкой.

Когда они уселись за столик, разговор зашел о работе Тео. Он недавно окончил медицинский институт и теперь проходил стажировку в больнице имени Альберта Эйнштейна. Исповедуя католическую веру, он терзался сомнениями, правильно ли поступает, выхаживая преждевременно родившихся младенцев, все равно обреченных на раннюю смерть.

Потом Тео хотел разговорить Скарлетт на тему классической музыки, но, заметив, что девушка тут же замкнулась, предложил сходить на пьесу, которая, как выяснилось, понравилась им обоим. Скарлетт с радостью согласилась.

— Господи, совсем забыл. Вы же не знаете, как меня зовут, — вдруг спохватился он.

— Только имя, — согласилась Скарлетт.

— Тео Картрайт.

— Вы как-то связаны с «Картрайт фармацевтикалс»? — помрачнела она.

— Некоторым образом. — Тео ухмыльнулся. — Если плясать от основателя фирмы, моего прадеда Теодора, то я — представитель четвертого поколения семейства Картрайт.

— Моя мать только что завладела контрольным пакетом акций вашей компании.

— Слышал о таком факте. С отцом я вижусь редко, да и делами фирмы не занимаюсь. Меня больше всего интересует медицина.

— Я тоже… почти не вижусь со своей матерью, — сообщила Скарлетт, кивнув головой.

А потом как-то само собой получилось, что речь ее полилась свободно, раскованно. Слово за слово — и она подробно рассказала о сговоре матери и Карла Дэйли и даже о том, какие проблемы испытывала раньше с излишним весом и плохой кожей. И сразу же на душе стало легко и свободно, словно с плеч свалилась огромная ноша.

* * *

Через две недели, не оставляя свою работу, Скарлетт перебралась в небольшую нью-йоркскую квартирку Тео. Оказалось, что у них общие мысли, одинаковые жизненные интересы, что им хорошо вместе не только в постели. Иными словами — эти двое были созданы друг для друга.

— Я тебя никуда от себя не отпущу, — сказал однажды Тео, — а сегодня намереваюсь познакомить тебя с дедом. — Неожиданно посерьезнев, он добавил: — Знаешь, мы с ним очень близки.

— Вот как? — насторожилась Скарлетт.

— Да. Мой отец слишком увлекся ролью преуспевающего внука великого патриарха Теодора Картрайта и несколько подзабыл о том, что у него есть сын.

— Ну, с моей бабушкой ты уже познакомился. А ситуация у нас с тобой чем-то схожая. Мы с бабушкой тоже отлично ладим. Как ты с дедушкой.

В следующий уик-энд Тео повез Скарлетт в Коннектикут, в тот самый загородный дом, который его дед получил в подарок, когда героем вернулся с войны. Там она предстала перед Марком Картрайтом, сыгравшим такую важную, хотя и косвенную роль в ее собственной судьбе, о чем она, конечно, и не подозревала.

Глава 71

Едва Скарлетт переступила порог кабинета, как Марка охватило странное чувство, что он где-то уже видел это лицо. Девушка понравилась ему с первого взгляда, вот только никак не удавалось определить, кого она напоминает…

Когда внук налил всем по второму бокалу шампанского, Марк не выдержал:

— Гляжу на вас, милая Скарлетт, и все время мучаюсь: откуда мне знакомы черты вашего личика?

Чуть позже речь зашла об участившихся в последнее время случаях заболевания СПИДом, свидетелем которых так или иначе становился Тео в своей больнице. В голове Марка смутно забрезжила какая-то мысль. Задумчиво глядя на Скарлетт, он сказал:

— Уж извините меня, старика, но скажите, пожалуйста, как зовут вашу матушку?

— Джина Гибсон, — вместо нее ответил Тео. — Ты уже знаешь, каким образом она связана с нашей компанией.

— Конечно, знаю. А как имя вашей бабушки? Быть может, я ее когда-то знал.

— Очень сомневаюсь, мистер Картрайт, — улыбнулась Скарлетт. — Моя бабушка родилась в Италии.

Мысль заработала быстрее, четче.

— Она приехала сюда до войны?

— Нет, она из тех счастливчиков, которым удалось вырваться из Европы в 1944 году.

Все. В мозгу сверкнула молния — Марк вспомнил.

— А как ее звали до замужества?

— Сесилия Тортелли. — Лицо девушки засветилось. — Мы с бабушкой совсем как две подружки, — с гордостью добавила она.

— И как же она добиралась до Нью-Йорка? Самолетом?

— Нет, пароходом.

— Госпитальным?!

— Дед, что за допрос? — шутливо возмутился Тео.

— Если ваша бабушка та самая Сесилия Тортелли, с которой я когда-то познакомился в Риме, то она должна была приплыть на госпитальном пароходе…

— …который назывался «Хартон», — закончила за него Скарлетт.

Марк, потрясенный до глубины души, вскочил со стула.

— Господь всемогущий! Сесилия! Та прелестная девушка… Ну конечно же, Скарлетт, как я сразу не догадался? У вас те же самые глаза! Это перст судьбы, не иначе.

— Перст или не перст — не знаю, — вмешался в разговор Тео, — но я собираюсь взять эту юную леди в жены, как только она даст свое согласие.

— Неужели вы действительно знали мою бабушку? Это просто удивительно!

— Если вы, ребятки, действительно решили пожениться, то мой сын Руфус не придет от этого в восторг, учтите! Он достаточно близко к сердцу принял всю эту историю с фирмой «Гибсон и Кин».

— Твой сын Руфус — мой отец, между прочим. Его ничто и никогда не приводит в восторг. Я уже давно отбросил надежду достучаться до его сердца.

— Вот и у меня с мамой так же, — горько усмехнулась Скарлетт. — Мы с ней почти не общаемся…

— Да, это неприятно. — Марк покачал головой. — И ничего нельзя сделать?

— Вряд ли. И на свадьбе я ее видеть не желаю. — Тут Скарлетт подпрыгнула на стуле. — Эй, кажется, я только что дала согласие выйти замуж!

И сразу же Тео и Скарлетт будто могучим магнитом потянуло друг к другу. Юноша раскинул руки, девушка мгновенно оказалась в его объятиях, и они оба, забыв об окружающем мире, принялись раскачиваться, словно в каком-то неведомом замедленном танце.

Марку на глаза невольно навернулись слезы. Как печально, подумал он, что Фрэн не дожила до этого дня. Вот бы она порадовалась!..

— Слушай, девочка, нечего волноваться, — успокоила Скарлетт Кейт, когда девушка приехала к ней домой, чтобы поделиться планами относительно предстоящего замужества. — Нет такого закона, чтобы заранее оповещать о свадьбе весь белый свет. Спокойно играйте свадьбу, а уж потом можете давать объявление в газетах. Это зависит только от вашего желания.

— Я хочу, чтобы все было очень скромно, — задумчиво отозвалась Скарлетт. — Вот только мы никак не можем назначить день.

— Когда ты объявишь, что отныне являешься замужней дамой, я закачу в твою честь шикарный обед в «Четырех временах года», — воодушевилась Кейт. — Обдумай на досуге это предложение детка. Можешь пригласить кого тебе угодно.

— Спасибо, Кейт, я посоветуюсь с Тео. Уверена, он очень обрадуется.

С того момента, как Сесилия наконец узнала от внучки, что дед Тео — тот самый Марко, который в буквальном смысле слова спас ей жизнь во время войны, Сесилия не находила себе места. Два дня и две ночи ее мучили страшные воспоминания о минувшем: полная страданий жизнь с мачехой Маруччей, ужас, испытанный юной девушкой при нападении на нее американского солдата по имени Винченцо, последовавшие дни и недели непонятного, подвешенного состояния…

И что же теперь делать? — снова и снова задавала она себе вопрос. Следует ли рассказать Джине, что Скарлетт хочет выйти за сына ее заклятого врага Руфуса? Хотя внучка всего лишь вскользь заметила, что они подумывают о женитьбе, Сесилия сразу же поняла, что все у них решено и свадьба — лишь дело времени.

Чуть раньше Сесилия уведомила Джину о том, что Скарлетт перебралась в квартиру молодого врача и что, как ей кажется, он очень хороший, добрый парень. Дочь обрадовалась: наконец-то у Скарлетт появился достойный любовник. Теперь она может рассчитывать на скорое прощение. Со временем даже можно будет заручиться поддержкой этого доктора, попросить его, чтобы он надавил на Скарлетт…

Ну хорошо, думала Сесилия, как же теперь поступить? Пригласить Марко на ужин? Но ей не хотелось первой проявлять инициативу. А с другой стороны, рано или поздно они все равно встретятся, раз уж им предстоит породниться.

Итак, на третий день решение было принято: она пригласит его отужинать. Приготовит свои знаменитые спагетти под острым соусом, напечет булочек с пармезаном, а на горячее подаст нежные, сочные эскалопы. На десерт — домашний щербет и сырный пирог по-римски.

Выбрала себе Сесилия и подходящий наряд: элегантное шелковое платье со свободным лифом, чуть присборенное на талии. Она скроила его по рисунку из последней коллекции Шанель.

Вот только написать ему или позвонить? Как лучше? Нужно посоветоваться с Кейт. Эта мысль вызвала горечь в душе. Раньше Сесилия непременно спросила бы совета у Мириам; сейчас же она содрогнулась, словно совершила предательство по отношению к умершей подруге.

После того как ужин закончился, Сесилия с трудом могла припомнить, о чем говорил за столом Марко. Чтобы упорядочить разбегающиеся мысли, требовалось время. У нее никак не укладывалось в голове, что на чек, открытый на ее имя аж в 1954 году, деньги поступали от малознакомого и в общем-то ни в чем не повинного человека, а не от Винченцо, как она полагала все эти годы.

Ощущая безмерную благодарность, Сесилия тем не менее в глубине души огорчилась. Уж лучше бы ей не знать об этих деньгах! Ведь теперь получается, что она в неоплатном долгу перед Марко, да и Джина тоже — не будь на чеке необходимой суммы, дочь не смогла бы снабдить Моргана деньгами для основания собственной компании.

За столом оба чувствовали себя несколько неловко: давние события вновь обрели реальность и всплыли из прошлого, будто от сегодняшнего дня их и не отделяло сорок три года. Сесилию снова охватило былое ощущение стыда и беспомощности.

Только бы скорее кончился ужин! — думала она. Побыстрее убрать посуду, подняться наверх, принять ванну и что-нибудь выпить, чтобы провалиться в сон!

С каждым сказанным словом у нее все больше улетучивались сила духа и чувство собственного достоинства, разговор становился натянутым.

Да и Марку, надо сказать, было не по себе. Оказавшись в обществе Сесилии, он вновь испытал стыд — как тогда, много лет назад, когда исповедовался перед своим дядей.

Но с другой стороны, не расскажи он тогда генералу Берну о своей вине, Сесилия так никогда и не вырвалась бы на госпитальном пароходе из истощенной войной Италии. А значит, и поужинать сейчас вдвоем им бы не довелось…

И Марку, и Сесилии недоставало за этим столом детей. Но раз уж внуки решили пожениться, оба их семейства еще не раз соберутся вместе. Сегодня же они ужинали только вдвоем, и прошлое незримой волной обдавало их воспоминаниями о перенесенных когда-то страданиях.

Глава 72

Январь 1988 года выдался на редкость холодным, ледяной ветер так и бесновался в узких улицах между высоченными небоскребами, едва не сбивая с ног одиноких прохожих. Сразу же после Нового года Кейт, как и обещала, закатила торжественный праздничный обед в ресторане «Четыре времени года».

Через два дня Джина вихрем ворвалась на материнскую кухню. Недавно она бросила курить и по этой причине стала еще более раздражительной, чем прежде.

— Мало того, что моя дочь вышла замуж за сына этого мерзавца Руфуса Картрайта, — завопила она прямо с порога, — так еще эта стерва Кейт Хиллз устроила ей праздник в ресторане, видите ли! А я, ее мать, узнаю об этом от Кларенса Фаулера!

Чуть не задохнувшись от ярости, Джина остановилась, чтобы перевести дыхание, но хватило ее ненадолго.

— А ты-то, ты, моя родная мать, ты тоже хороша! Ведь все знала о планах Скарлетт, а мне сказать не удосужилась. — Джина в раздражении топнула ногой. — Зато не забыла приодеться и отправиться на свадебный обед в ресторане «Четыре времени года»!

— Джина, умоляю тебя!.. — начала было Сесилия, но Джина не дала закончить.

— Ах-ах, «Джина, умоляю тебя»! — передразнила она мать. — Если уж ты меня предаешь, кому же вообще я могу верить на этом свете? — Она с силой стукнула себя кулаком в грудь и решительно заявила: — Я тебе никогда этого не забуду. Слышишь? Никогда!

С этими словами она резко повернулась и захлопнула за собой дверь.

Прошло несколько недель. Гнев Джины поутих, жаркое пламя в груди постепенно угасло и превратилось в едва тлеющий пепел. Работа — лучший доктор, в этом она всегда была уверена и потому с головой погрузилась в дела и светскую жизнь.

Перво-наперво Джина пополнила свою и без того немалую коллекцию американских экспрессионистов. Далее один за другим последовали вернисажи в Музее современного искусства, в музеях Гугенхайма и Уитни, которые не мыслились без ее присутствия. В «Нью-Йорк таймс» и «Вог» замелькали ее фотографии. Джина тут, Джина там. Да еще она успевала участвовать в различных благотворительных мероприятиях, посвященных то борьбе со СПИДом, то помощи нью-йоркскому симфоническому оркестру.

Но к матери Джина так и не собралась. Да и дочь видеть не хотелось. И вряд ли захочется в дальнейшем, с горечью думала Джина.

Уже давно она испытывала неприятные ощущения в нижней части живота. Теперь, снедаемая ненавистью и горечью, она постоянно ощущала там острую режущую боль.

Спустя год после замужества дочери Джина наконец решила проконсультироваться с хирургом, но о том, что ее кладут в больницу, ни матери, ни дочери не сообщила. Когда был установлен диагноз — опухоль, — Джина пересмотрела свое завещание, выделив гораздо большую сумму на благотворительность, чем прежде.

Только Моника Мартинс находилась у ее постели в день операции. Когда врачи спросили Джину, кто является ее ближайшим родственником, она надолго задумалась, но все-таки назвала имя Скарлетт.

По злой иронии судьбы в трудные послеоперационные дни Монике не удалось связаться со Скарлетт: вместе с Тео дочь Джины срочно вылетела в Лос-Анджелес…

После стремительного и совершенно неожиданного захвата Джиной «Картрайт фармацевтикалс» Руфус принял твердое решение оставить дела, как это когда-то сделал его отец. Разница между ними, хоть и не столь существенная для Руфуса, все же была: отец всего себя отдал бескорыстной заботе о благе других, а сына, как всегда, тянуло на развлечения. Черт побери, ему всего сорок пять, разве это возраст? Самое время начать новую жизнь, завести новые знакомства.

В короткое время Руфус научился водить катер, самолет, прыгать с парашютом. А потом увлекся подводным плаванием.

Несчастье случилось, когда он отправился на калифорнийское побережье, чтобы понырять за кораллами. Видимо, Руфус нырнул слишком глубоко, допустил какую-то нелепую ошибку, вследствие чего шланги запутались, доступ кислорода прекратился, и он, увлекаемый собственным весом и тяжелым снаряжением, плавно опустился на океанское дно.

Поэтому в. тот момент, когда Джина так нуждалась в помощи родных, и Сесилия, и Скарлетт, и Тео находились в Лос-Анджелесе, чтобы выполнить последнюю волю Руфуса, указанную в его завещании: в случае смерти — кремировать.

Узнав о трагическом происшествии, Джина испытала ощущение истинного триумфа. Она все преодолела и выжила, а Руфус — ее главный враг — мертв! Наконец-то она освободилась от этого человека и теперь может делать что хочет.

Постепенно отношения с дочерью и матерью наладились, однако успокоения это Джине не принесло. Если не кривить душой, она уже не надеялась оправиться после операции. Так или иначе, в ее сознании что-то коренным образом изменилось, как у каждого человека, заглянувшего в глаза смерти.

Она внезапно поняла, что всей жизни не хватит, чтобы залечить ее раны.

Что, в конце концов, для нее значит смерть Руфуса? Ничего.

Какое ей сейчас дело до бизнеса, в котором она преуспела?

Все бессмысленно, годы потрачены впустую.

Единственное, что ей нужно, это удалиться от всех, сменить образ жизни.

И Джина приняла решение на целый год уединиться в Лондоне.

Глава 73

Уже много лет столица Великобритании не знала такой жары, как та, что напала на город в июне 1989 года. Сидя в такси, увозившем ее из аэропорта Хитроу, Джина лениво наблюдала, как над расплавленным асфальтом дрожит прозрачное марево. Потные, злые как черти водители в легких рубашках, расстегнутых чуть ли не до пупа, нервно сигналили, стараясь поскорее выбраться из пробок: Лондон задыхался в тисках очередной забастовки транспортников.

До отеля «Ритц» такси добиралось больше двух часов. Здесь Джина остановилась всего на одну ночь, а наутро перебралась в менее комфортабельную гостиницу, задумав пожить в ней до тех пор, пока не найдет подходящую небольшую меблированную квартирку. В Лондоне она станет вести размеренную жизнь среднего обывателя — ходить по магазинам, покупать продукты, готовить себе обеды и водить какой-нибудь малолитражный автомобиль. Возможно, эта рутина поможет ей избавиться от гложущей изнутри пустоты.

С некоторых пор Джиной овладело такое оцепенение, о каком она мечтала после испытанного ею по вине Руфуса унижения на приеме у Рипли. Джина тогда молила Бога послать Руфусу наказание, и ее молитвы были услышаны. Поговаривали даже, будто своим завоеванием «Картрайт фармацевтикалс» она уничтожила Руфуса, после этого он утерял волю к жизни и не просто утонул, а покончил с собой. Однако Джина не испытала ни жалости, ни чувства вины. Только оцепенение и опустошенность.

Даже не наведавшись в лондонский филиал своей фирмы, она принялась подыскивать квартиру обычным способом: побывала у нескольких агентов по продаже недвижимости и стала разъезжать по указанным адресам. Ей порядком надоела роскошь, теперь она жаждала простой спокойной жизни.

В конце концов Джина остановилась на небольшой квартирке в Челси, неподалеку от оживленной Кинг-роуд, но чуть в стороне. Квартира, расположенная в цокольном этаже, имела свой отдельный вход и собственный крохотный садик с розовыми кустами. Пообщавшись со своей соседкой Марго Хант, Джина выучила названия нескольких сортов роз. Кроме Марго, учительницы на пенсии, коллекционировавшей старинные фарфоровые фигурки, Джина изредка перекидывалась парой слов лишь с местным газетным киоскером.

В Нью-Йорке ни единой душе — даже Монике Мартинс — не было известно о точном местонахождении Джины. В случае необходимости с ней можно было связаться через Эндрю Уолтерса, нотариуса, которого Джина наняла незадолго до отъезда.

Как-то незаметно для себя она перестала красить волосы. Даже в парикмахерскую не ходила — стриглась сама перед зеркалом. И как ни странно, эта немудреная процедура ей нравилась. Да и вообще она была довольна собой. Только теперь Джина поняла, что триумф победительницы, который так манил ее раньше, ничто по сравнению с нынешним спокойствием.

* * *

Может, потому, что они с сыном никогда не были особо близки, смерть Руфуса повергла Марка в такую безысходную тоску. Всю вину за трагическое происшествие он взвалил на себя. Марк затворился в своем доме и лишь изредка принимал Тео и Скарлетт.

В конце концов Скарлетт не выдержала и позвонила бабушке.

— Дедушка ничего не ест, исхудал совсем, — взволнованно сообщила она. — У него страшная депрессия, но он не разрешает Тео привезти врача.

— Чем же тут поможешь, сердечко мое? — вздохнула Сесилия. — Вам надо как-то его развлечь…

— Да мы уже все перепробовали!

— Но ведь Руфус погиб совсем недавно…

— Какое там недавно! Уже четыре месяца прошло — порядочный срок.

— Для пожилого человека четыре месяца кажутся четырьмя днями!

— Слушай, бабушка, тут у нас с Тео возникла одна мысль.

— Ну-ну, что за мысль?

— Помнишь тот вечер, когда ты пригласила дедушку на ужин?

— Конечно, помню. Он съел по две порции всего, что я наготовила, а потом еще и пирога с сыром отведал.

— Я так и сказала Тео, что ты не забыла! — воскликнула Скарлетт. — Так вот, ты приготовь те же самые блюда, и мы втроем — ты, я и Тео — приедем к дедушке, позвоним в дверь, он откроет, и мы все вместе отлично поужинаем.

— Хорошо, я все приготовлю, а вы отвезете…

— Ну уж нет! Ты должна быть с нами, в этом вся штука. Иначе ничего не получится.

Ну что теперь делать? Нельзя отказать внучке в такой просьбе.

— Ладно, девочка, будь по-твоему.

Намеченный план был приведен в исполнение через три дня. Когда все трое появились в дверях, застав Марка врасплох, ему ничего не оставалось, как впустить их в дом.

Сесилия с удовольствием отметила, что теперь, когда они были не одни, присутствие Марка больше не угнетало ее. Разговор в основном шел о полученном Тео предложении уехать работать в педиатрический центр в Южной Африке.

Все ели с аппетитом, запивали еду легким кьянти, и вскоре речь зашла об освобождении Рима. Марк пустился в пространные воспоминания о том, как познакомился с Сесилией в тот чудесный вечер пятьдесят лет назад, когда со всех сторон звучали праздничные колокола.

— Если бы не плитка шоколада «Херши», мы никогда бы не увиделись вновь, — сказал в заключение Марк.

— Значит, ты назначил Сесилии свидание, дедушка? — спросил Тео.

— Нет, — улыбнулся Марк. — Я ведь был женат…

Поняв, что он чувствует себя неловко, в разговор вступила Сесилия:

— У твоего дедушки был друг по имени Винченцо. Это он назначал мне свидания. Хочешь верь, хочешь нет, но нас с подружкой тогда ужасно удивило, что американцы умеют говорить по-итальянски.

— Дед хорошо говорил по-итальянски? — изумился Тео.

— О, великолепно! А вот у Винченцо был жуткий выговор. Грубый.

— Я тоже говорил не лучшим образом, — суховато произнес Марк.

— Не лучшим образом, — повторил за ним Тео, копируя интонацию деда.

— У тебя здорово получается, — рассмеялась Сесилия. — Ну-ка скажи что-нибудь еще. Давай, давай, скажи!

Тео с удовольствием подчинился. Вскоре к общему хохоту присоединился и Марк. Прошлое больше не тревожило обоих представителей старшего поколения. Поверх голов Тео и Скарлетт они обменялись теплыми взглядами. Напряжение ушло, теперь им было хорошо вместе.

Джине повезло с соседкой. Марго не совала нос в ее дела, не задавала лишних вопросов — почему она живет одна, почему не ходит на работу, чем занимается в чужой стране?

Джина чувствовала себя прекрасно. Как хорошо сидеть на кухне у Марго, не ощущая за спиной груза прошлого, и слушать беспечные рассказы соседки о бывших учениках, вышедших в люди.

Спокойная, размеренная жизнь Марго с устоявшимся распорядком дня очень нравилась Джине. Трижды в день независимо от погоды соседка гуляла со своей шотландской овчаркой Бумером. Утром готовила себе завтрак, сервировала стол, потом выводила на прогулку Бумера, а возвратившись домой, с удовольствием завтракала.

Марго увлеченно слушала по радио «мыльные» сериалы. Детей у нее не было, но она вела интенсивную переписку с бывшими учениками, обменивалась с ними впечатлениями о «Семействе Арчеров», ни одной передачи не пропускала. И Джина поймала себя на том, что тоже стала настраивать приемник на волну «Радио-четыре».

Так размеренно и спокойно текли дни, исцеляюще действуя на нее.

В октябре Марго подхватила грипп. В ночной сорочке и домашнем халате она заявилась к Джине и попросила ее погулять с Бумером. Джина не только с радостью согласилась, но гуляла с собакой по три раза в день, как это делала сама Марго, ходила за покупками для больной соседки и готовила ей еду. Характер у Марго был независимый, однако, став на какое-то время беспомощной, она полностью подчинилась заботам Джины, которую новая роль захватила целиком. Только в самые первые месяцы после родов она по-настоящему ухаживала за Скарлетт, а потом с головой ушла в свой бизнес…

Настало время кое-что предпринять. Джина вызвала в Лондон своего нотариуса и встретилась с ним в аэропорту, предварительно надев широкополую шляпу, чтобы произошедшие с ней перемены не слишком бросались ему в глаза. Услышав, что Джина хочет передать дочери пятьдесят один процент всех своих акций, Эндрю Уолтерс ужаснулся. Но Джина только улыбнулась и попросила его поскорее отдать необходимые распоряжения.

Глава 74

И снова Сесилия готовила праздничный ужин для Марка, на сей раз по случаю его семидесятидвухлетия. Затея, конечно, целиком принадлежала Скарлетт и Тео. На празднике должны были присутствовать и сестра Марка Бетти с сыном Тэйлором, бывшим выпускником Колумбийского университета, и Кейт с Мэтью, ныне преуспевающим директором-распорядителем отцовской компании.

Чуть ли не в последнюю минуту Тео надумал пригласить свою прабабушку Лючию, но та отказалась, сославшись на состояние здоровья. Зато генерал Берн принял приглашение с радостью.

Молодое поколение решило устроить вечеринку прямо на кухне Сесилии. По правде говоря, кухней своей Сесилия гордилась больше всего, а купить этот домик решила сразу же, как увидела это просторное помещение, обшитое дубовыми панелями, с огромным дубовым столом, большой газовой плитой и открытым очагом, в котором так уютно потрескивали поленья, бросая на стены теплые красноватые блики. Здесь она чувствовала себя прекрасно.

За столом могли усесться двенадцать человек, но, чтобы всем было вольготно, они решили ограничиться десятью гостями.

Марку сказали лишь то, что они со Скарлетт и Тео забегут к Сесилии, что-нибудь быстренько выпьют, а потом все вместе отправятся в один из самых знаменитых ресторанов Монкс-Бей.

Как и было запланировано, Сесилия встретила Марка в прихожей, забрала у него пальто и проводила в гостиную. Едва он уселся в кресло, она заявила притворно-озабоченным голосом:

— Марко, мне нужна твоя помощь. — Якобы в полном отчаянии она всплеснула руками. — Понимаешь, пробка застряла. Там, на кухне… Я ничего не могу сделать.

— Пустяки, Сесилия, я с этим справлюсь. — Марк поспешно вскочил из кресла. — Показывай дорогу.

Направляясь на кухню впереди Марка, Сесилия с волнением ощущала, как облегает бедра шелковая черная юбка. На кухне, естественно, было темно, и Сесилия воскликнула:

— Вот уж действительно — не везет так не везет! Электричество вырубилось.

И как раз в этот момент, как по волшебству, вспыхнул яркий свет, и гости в девять глоток дружно запели «С днем рождения тебя!».

Пораженный до глубины души, Марк замер на пороге и пробормотал:

— Господи! Какая приятная неожиданность!

— На таких неожиданностях строится военная стратегия, — хохотнул генерал.

— Да уж, для организации сегодняшнего вечера понадобились немалые познания в стратегии, — отшутился Марк.

Вокруг не было ни метрдотелей, ни деловито снующих официантов, поэтому атмосфера за столом сложилась очень непринужденная.

Скарлетт представила Марку Кейт.

— Мне не терпелось познакомить вас, — спокойным голосом произнесла она. — Кейт уже много лет была мне самой настоящей матерью.

— Очень рад, — вежливо отозвался Марк и снова повернулся к Скарлетт. — Кстати, что слышно от твоей мамы?

— Прислала мне какие-то документы, — беспечно отмахнулась Скарлетт. — Я встретилась с нотариусом и подмахнула бумаги.

Тео и Тэйлор не теряли даром времени. Шампанское текло рекой, и они только и успевали откупоривать бутылки.

— Мы решили не покупать вина, — смеясь, пояснил Тео. — Для моего любимого деда — все самое лучшее. В том числе «Дом Периньон».

Все блюда готовила сама Сесилия, за исключением десерта. И все было потрясающе вкусно. Кроме того, ни Марку, ни его сестре никогда прежде не доводилось ужинать на кухне, что оказалось очень приятным.

Свечи тихонько оплывали в бутылках из-под кьянти, в очаге потрескивали березовые поленья, на лицах сидящих вокруг покрытого льняной скатертью в красно-белую клетку стола играли причудливые блики.

Перед тем как был подан десерт — внушительных размеров торт-мороженое, верх которого венчала копия «шапки» из «Нью-Йорк таймс», датированной днем рождения Марка, — из-за стола поднялся его дядя.

— Я хочу поднять этот бокал за моего племянника Марка. Как вам известно — а кому неизвестно, пусть узнает сейчас, — мы с ним вместе служили в вооруженных силах США во время той последней, как нам казалось, войны. И оба оказались в Риме во время его освобождения.

Откашлявшись и сделав солидный глоток шампанского, он продолжил:

— Смею доложить, мой племянник сражался отлично и был награжден за проявленную отвагу. — Генерал поставил на стол опустевший бокал, который тут же был наполнен вновь. — Как сейчас, помню тот день, когда он явился ко мне с просьбой использовать данную мне власть для того, чтобы помочь бежать из страны одной юной девушке. И эта красавица ныне находится вместе с нами за праздничным столом.

Он снова взял в руки бокал.

— Тогда я, естественно, понятия не имел, что внук моего племянника влюбится во внучку той самой прелестной девушки, лицезреть которую мне довелось лишь сегодня вечером. Я считаю это величайшей честью для себя. Так позвольте поднять бокал за Сесилию Тортелли и Марка!

С громкими возгласами тост был поддержан, Скарлетт пылко расцеловала Марка и Сесилию. А потом вдруг Марк поднялся со своего места и тоже поцеловал Сесилию. Подобные порывы были совершенно ему несвойственны, но, во-первых, подействовала теплая дружеская атмосфера, а во-вторых, Марк еще никогда не пил столько шампанского, ибо в отличие от своего отца не был любителем спиртных напитков. Поэтому, когда пришло время раскланиваться, он уже изрядно захмелел.

— Ничуть не изменился, — заметил его дядя. — Никогда не умел пить по-человечески.

Тео бросил озабоченный взгляд на задремавшего деда. В нем тут же проснулся врач, и он категорично заявил:

— Его сейчас не следует тревожить и выводить на холодный ночной воздух. Ты как, Сесилия, не возражаешь?

Марка осторожно перенесли в гостиную и положили на диван. Минут через двадцать гости ушли.

Сесилия принесла одеяло и подушку и заботливо укрыла Марка, чтобы тому было удобно. В вечернем наряде мыть посуду не хотелось, поэтому она сразу же отправилась на второй этаж, переоделась в ночную рубашку и легла в постель. И что удивительно — мгновенно заснула.

* * *

Благодаря выпитому накануне шампанскому Сесилия спала крепко и долго. А когда проснулась, то не сразу поняла, где кончается сон и начинается явь. Накинув пеньюар, она спустилась на кухню. Стол был убран, посуда вымыта, и кругом царил относительный порядок.

— А я тебя поджидал, — сказал Марк.

— Который час?

— Половина девятого.

— Надо же! Никогда так поздно не просыпалась.

— А я, — улыбнулся Марк, — никогда не засыпал, находясь в гостях. Что вчера произошло?

— Ты отключился, и тебя перенесли на мой диван.

— Так я и думал. Ужас! — Он виновато похмыкал. — Прости меня.

— Не надо извиняться, — усевшись за стол, заявила Сесилия. — Я рада тебя видеть. — И сразу без всякой задней мысли добавила: — Я уже столько лет не завтракала в мужском обществе.

Марк протянул ей чашку дымящегося ароматного кофе.

— И я рад, что мы вместе, — серьезно сказал он. — Здесь хорошо. — Наклонившись над столом, он накрыл ладонью руку Сесилии. Голос его немного охрип. — Вчерашняя вечеринка удалась, Сесилия, вот только я, идиот, отключился и все испортил. Я… я чувствую… — Подыскивая слова, он замолчал.

— И что же ты чувствуешь? — спросила Сесилия и тоже склонилась к нему. И так же, как он, положила ладонь поверх их рук.

Воцарилась долгая тишина, в воздухе слышалось только легкое жужжание кондиционера.

Над дубовым столом — близко-близко — сошлись два лица. Казалось, прошла целая вечность, когда Марк вдруг решительно припечатал свободной ладонью их сплетенные руки, словно скрепляя возникший безмолвный союз.

И снова пауза.

— Знаешь, — нежно произнес Марк, — Господь наделил тебя фантастической красотой. Однако ты совершила одну ошибку — не смыла косметику вчера ночью.

Стараясь заглушить биение рвущегося из груди сердца, Сесилия выдавила:

— Тушь, наверное, поползла.

— Ага, поползла, но это тебе тоже идет.

Высвободив ладони из-под его пальцев, Сесилия закинула руки Марку на плечи, и тут даже дубовый обеденный стол не смог разделить их губы. Воедино слились дыхания, навсегда соединились жизни.

Глава 75

Марго Хант все еще была очень слаба после своей болезни, и Джина по-прежнему ходила для нее за продуктами, отдавая ей полный отчет в своих тратах.

Въехав в новую квартиру, Джина перешла на вегетарианскую диету, но в один холодный осенний день, зайдя в магазин за итальянскими артишоками, увидела на прилавке аппетитный кусок копченого лосося и решила угостить соседку деликатесными сандвичами.

Когда все было готово, Джина уложила сандвичи на поднос и отправилась к Марго. Еще с порога она услышала мужской голос и уже хотела уйти, решив, что к Марго заглянул кто-то из ее бывших учеников.

— Нет-нет, дорогая, входите, я хочу познакомить вас со своим племянником Хью Дженкинсом. Он только что вернулся из Венеции… О, да вы принесли такую вкуснятину! Хью, это Джина.

Едва Джина появилась в дверях, Хью поднялся со стула, а после того, как Марго представила их друг другу, шагнул к ней и пожал протянутую руку.

— Вы, должно быть, миссис Гибсон. Тетушка Марго рассказывала о вас столько хорошего.

— О, Джина относится ко мне совсем как добрая мамочка, несмотря на мой возраст.

— Ну не стоит преувеличивать, — сухо рассмеялась Джина, а потом едва слышно пробормотала: — Я и собственной дочери не была доброй матерью…

— Что вы сказали, дорогая? — переспросила Марго.

— Да так, ерунда. — Джина повернулась к Хью. — Ваша тетушка тоже говорила мне о вас. Я даже знаю, что вы дописываете книгу о разносторонних методах терапии. — Она улыбнулась. — Марго очень гордится вашими успехами.

— Я в курсе. Знаете, я страшно избалован.

— А вот у меня никогда не было тети, — задумчиво произнесла Джина, и вдруг в ее памяти всплыл отталкивающий образ разжиревшей Тины, той самой тетки, которая лишь однажды мелькнула на ее горизонте. — Я… — Она запнулась и быстро переменила тему: — Пойду поставлю чайник.

— Я сам займусь этим, а вы присядьте и отдохните, — заявил Хью.

За чаем он увлеченно рассказывал о Венеции, о знаменитом мосте Вздохов, по которому осужденные направлялись в тюрьму из Дворца дожей и бросали последний взгляд на канал. Потом разговор зашел о цветах, и Хью сказал:

— А вы, как я слышал, стали великолепно разбираться в сортах роз, миссис Гибсон.

— Зовите меня просто Джиной.

У Хью был очень красивый тембр голоса. К тому же Джина уже достаточно долго прожила в Англии, чтобы различить утонченный выговор выпускника привилегированного частного учебного заведения. Этот человек ей импонировал.

— Скажите, а вы любите театр? Вы выбрали Челси, потому что здесь неподалеку театр «Ройял-корт»?

— Да, наверное.

А действительно, почему она выбрала Челси? Видимо, из-за кажущейся уединенности и в то же время близости от деловой магистрали?..

— Скоро премьера нового спектакля, — сообщил Хью, — и если вы, дамы, захотите составить мне компанию…

— Думаю, мне пока не стоит рисковать, — заметила Марго. — Может, как-нибудь попозже, в субботу, а?

— Нет, тетушка, не получится. До конца года я по субботам дежурю в больнице. Но вы-то, Джина, сходите со мной?

— С удовольствием!

— Вот и прекрасно! Я закажу билеты на следующий вторник.

Джина одевалась перед выходом в театр, и задумчивая улыбка не сходила с ее лица. Кто это там отражается в зеркале? Неужели Джина Гибсон?

А может, Джина Риццоли О'Коннор Гибсон?

Теперь ее вряд ли узнает кто-нибудь из той, прежней жизни. Даже родная мать пройдет мимо, повстречайся она ей на улице в толпе прохожих.

Джина прошла в ванную и ватным тампоном сняла с ресниц тушь — ничто в ее внешности не должно быть искусственным. Ее сила и очарование в полной естественности.

Пьеса называлась «Американская волынка». По сюжету, главный герой возвращается домой, в Шотландию, после десятилетнего пребывания в Штатах, из которых семь лет он отсидел в тюрьме. И возвращается преисполненный ненависти к родителям, благодаря чему ухитряется написать книгу «Жестокость в семье». Все это навело Джину на малоприятные размышления…

После спектакля, тему которого Джине очень не хотелось развивать, она согласилась, что актеры играли великолепно, а режиссура выше всяких похвал, и Хью повел ее в шикарный ресторан.

— А знаете, — заметила Джина, усевшись за столик, — с тех пор как я приехала сюда из Америки, ни разу не ходила в ресторан. И в театр тоже.

— В таком случае мне повезло дважды, — быстро отозвался Хью. — А сколько времени вы уже тут?

— Четыре с половиной месяца… А ваша тетушка очень гордится тем, что вам удалось стать практикующим психиатром в одной из ведущих городских больниц. И еще она не раз повторяла, как ей крупно повезло, что операцию на сердце ей сделали именно там.

— Да, она получила квалифицированную помощь, — сказал Хью.

Снова и снова Джина с удовольствием вслушивалась в его глубокий мелодичный голос. Ей нравилась его внешность, длинноватые волосы с пробивающейся сединой, прямой, открытый взгляд. И даже то, что он чуть сутулится, было ей почему-то приятно. Хью отломил кусочек хлеба и положил в рот.

— Чем вы занимаетесь в Лондоне? — как бы невзначай спросил он.

А действительно, чем она тут занимается? Джину так и подмывало сказать: «Да ничем. Просто живу. А это, между прочим, тоже очень непросто». И она произнесла:

— Просто живу. А это, между прочим, тоже очень непросто.

— Понимаю. Проходите курс реабилитации.

— Что-то вроде того.

— Отлично, реабилитация приводит к оздоровлению.

— Очень на это надеюсь. — Джина вздохнула. — Расскажите мне о себе.

— Что вы хотите услышать?

— Ну, есть ли у вас жена, дети?

— Жена была, — медленно проговорил Хью. — Женился я в тридцать лет, сразу после того, как защитил докторскую. Давинии тогда только исполнился двадцать один год, и она была одной из самых прекрасных девушек страны. А умерла она в тридцать один, пять лет тому назад, и вместе с ней погиб наш неродившийся сын. Мне тогда было сорок.

— Сын?

— Ну да, она прошла сканирование, и пол ребенка нам был известен заранее.

— Так, значит, вы родились в сорок пятом, да? Совсем как я.

— Странно, мне казалось, что женщины склонны скрывать свой возраст.

— Раньше и мне так казалось.

— Вы родились в Америке?

— Да, а почему вы спрашиваете?

— Вы не похожи на коренную американку.

— Понятия не имею, как должны выглядеть коренные американки, но моя мать родилась в Италии.

Как-то само собой получилось, что Джина поведала Хью то немногое, что ей было известно о жизни Сесилии на ее родине, а тот рассказал о своей маме, непреклонной, строгих правил женщине, работавшей когда-то адвокатом. Время текло незаметно, и когда они вдруг опомнились, на часах было уже за полночь. Хью извинился и отвез Джину домой на своем стареньком «фольксвагене».

Чудесный вечер, думала Джина, укладываясь в постель. Но какая же из двух — она, настоящая? Та блондинка или сегодняшняя брюнетка? Та или эта?

Прошло еще четыре недели. Джине так нравилось общество Хью и Марго, что они почти не расставались. Ее все больше и больше тянуло к таким вот бесхитростным людям.

Когда подошло Рождество, они решили отпраздновать его вместе, пригласив только одного из бывших учеников Марго Брайна Хитчмена и бывшую пациентку Хью Полли Каннингэм.

И снова все удалось на славу. И снова Джина чувствовала себя в родной стихии… Беспокоило лишь одно — ни на секунду она не испытала тоски по матери и дочери.

И совсем-совсем не скучала по своей работе. Даже не вспоминала о ней.

Почему?

Может быть, Хью сможет разобраться в причине этого?

Он ведь в конце концов психиатр. Может, спросить у него совета? Этот человек был так далек от нее — слишком чист душой, — но так ей необходим.

Потом начались святки. Полли пригласила Марго в пригород, где жили ее отец и мать, чтобы провести вместе несколько дней.

Джина никак не могла проснуться утром. А тут звонок в дверь, потом еще один. Опять этот надоедливый привратник. Запахнувшись в халат от Маркса и Спенсера, Джина, сонно моргая, открыла входную дверь. На пороге с огромным букетом гвоздик в руках застыл Хью.

— Все, что я мог купить, — извиняющимся тоном проговорил он, — просил тюльпаны или розы, но их почему-то сегодня не было.

— Что вы, спасибо! Замечательные цветы! — Джина широко улыбнулась. — Входите же!

— Я надеялся, что вы меня пригласите, — сказал Хью, расстегивая пальто.

— Что-нибудь выпьете? — спросила Джина.

— Джин с тоником, если вас не затруднит. Кстати, я приехал, чтобы пригласить вас на ужин.

— А как вы смотрите на обычную американскую закуску? — спросила Джина. — Бекон, яйца, грибы и сосиски. Вы в игре?

— В игре, тем более что этот набор звучит скорее по-английски, чем по-американски.

Когда все было готово, они уселись за маленький кухонный столик. И тогда Хью вдруг проговорил:

— Все здесь чудесно. Но… не чувствуется вашего духа. Совсем.

— Да, это меблированные комнаты, да и живу я тут недолго.

— Вы чрезвычайно загадочная женщина, Джина. И достойная большой любви.

— Благодарю вас.

— Если вам захочется о чем-то поболтать, я к вашим услугам.

— Огромное спасибо, — мягко произнесла Джина, — поверьте, я очень вам благодарна, очень!

— Как проходит процесс реабилитации?

— Достаточно хорошо!

Хью помог Джине отнести на кухню посуду.

— Здесь так тесно, — сказала она, — некуда поставить посудомоечную машину. Приходится замачивать грязные тарелки прямо в раковине.

— Да, тесновато, — согласился Хью.

Забрав из рук Джины посуду, он коснулся ее ладоней. Случайность, решила Джина, однако через секунду Хью обнял ее за талию.

— Ты такая изящная.

Джина потупилась, но из его объятий не высвободилась. Рука Хью медленно пропутешествовала от ее талии к лицу, пальцы погладили щеку, дотронулись до губ. Джина невольно задрожала от удовольствия — и нетерпения.

— Пожалуйста, — умоляюще прошептала она, — пойдем в спальню. Быстрее!

— Я хотел, чтобы ты сама это предложила, — улыбнулся Хью.

Глава 76

С тех пор как в жизни Джины появился Хью, она изменилась окончательно. Прежде она считала, что люди, подобные Хью, — неудачники. То, что он не стремился к накопительству и рассматривал материальные ценности как нечто второстепенное, было для нее ново и необычно. Но ей это чрезвычайно нравилось.

Уже три месяца они практически не расставались — то жили в ее квартире, то перебирались в его домик. Какая, в сущности, разница? Главное — они вместе!

Через неделю после того, как они с Хью стали любовниками, Джина записалась в группу, где готовили операторов «горячей линии» для родителей и друзей наркоманов, и волей-неволей то, что она узнавала на занятиях, Джина «примеряла» к себе. Например, решение не умирать и решение жить — не одно и то же, говорили преподаватели. А она — почему она приехала в Лондон? Потому, что не хотела ни жить, ни умирать? Впала в своего рода спячку, после которой приходит долгожданное выздоровление?

Рассказывая о себе, Джина не вдавалась в детали. Хью знал, что она овдовела, что у нее взрослая дочь, которая испытывает сильнейшую привязанность к бабушке. Но о том, что она владеет целой империей, производящей косметику, Джина умолчала. Поэтому Хью пребывал в полном неведении относительно того, что женщина, с которой он живет, с помощью своего предпринимательского таланта сделала головокружительную карьеру в мире бизнеса. Джина сказала только, что имеет достаточно высокооплачиваемую работу в Нью-Йорке, позволившую ей на год уехать в Лондон.

Она больше не мучилась ночными кошмарами, но о смерти Моргана предпочитала не говорить. Джина сообщила Хью о своей ссоре с матерью и дочерью, призналась также, что в юности испытала чудовищное предательство, за которым, естественно, с ее стороны последовала месть. Упомянула и об измене мужа Моргана с ее лучшей подругой.

Оператором на «горячей линии» Джина работала с десяти утра до шести вечера. Полученные на занятиях знания позволяли ей подробно рассказывать потерявшим всякую надежду людям о вреде наркотиков, особенно таких сильнодействующих, как героин и кокаин. Джина объясняла, что последний настолько хорошо растворяется и всасывается, что его можно вводить в организм не только через нос, но даже через анальное отверстие и влагалище.

Популярность ее росла, и скоро абоненты начали звать к телефону именно Джину, потому что за ней упрочилась слава самого компетентного оператора-консультанта.

Когда агентству понадобились деньги, Джина пообещала его руководству написать в Нью-Йорк, в ту фирму, в которой она якобы работала. И через десять дней на счет агентства поступила солидная сумма, позволившая провести ремонт в их обшарпанных комнатенках.

Однажды в марте Джина вернулась домой после трудного рабочего дня и обнаружила крайне взволнованного Эндрю Уолтерса с каким-то конвертом в руках. Сердце Джины тревожно заколотилось.

— Что-нибудь случилось?

— Сдается мне, что новости хорошие. Но я получил уже несколько факсов с просьбой передать письмо вам лично.

— Благодарю вас.

Уолтерс тактично удалился, и Джина поспешно вскрыла конверт.

«Дорогая Джина, я очень надеюсь получить от тебя ответ на это письмо.

Я не хочу осуждать тебя за то, что ты скрываешься уже девять месяцев и держишь в тайне свой адрес. Ты нуждаешься в уединении, и я уважаю твое желание.

Уже давно я поняла, что больше всего в жизни ты любишь лидерство и власть. Вернее сказать, любила. Теперь, видимо, ты смирилась и хочешь спокойствия.

Через месяц я выхожу замуж. Если сможешь, приезжай. Бракосочетание состоится в соборе Святого Патрика.

Помнишь, я рассказывала тебе о том, как американский майор угостил меня шоколадкой сорок пять лет назад в Риме? Это и есть мой жених.

Тогда я не знала его фамилию, иначе ты была бы избавлена от многих неприятностей. Так вот, моего спасителя зовут Марк Картрайт, он внук основателя «Картрайт фармацевтикалс».

Ты очень удивилась, когда я снабдила вас с Морганом деньгами, чтобы вы могли основать свою компанию! На мое имя был открыт счет, только я понятия не имела, кем и до последнего времени думала, что тем самым американским офицером, который надругался надо мной в Риме. Однако я ошиблась: счет открыл для меня Марко. Но подробнее об этом поговорим при встрече.

Возвращайся скорее, моя девочка, и знай, что я тебя очень люблю и буду любить всю свою жизнь.

Глава 77

Голова у Джины шла кругом. Смысл короткого послания матери трудно было осознать сразу. От одной новости о замужестве можно сойти с ума. А выбор-то каков — отец Руфуса!..

Одним словом, письмо Джину ошеломило. И привело в ярость. Раздумывая над прочитанным, она решила заняться собой. Вечером они были приглашены на ужин бывшим пациентом Хью, Тревором Локриджем, недавно излечившимся от агорафобии, то есть боязни открытого пространства и скопления людей. Сегодня по случаю исцеления он даже сам отправился в супермаркет за продуктами к столу.

Джина сняла с вешалки зеленое платье от Лоры Эшли и задумалась. Нет, она еще не готова к возвращению в Нью-Йорк. Ей нравилось ходить в простой, но удобной одежде — в джинсах, свитерах и юбках, — а дома вновь придется облачаться в дорогие наряды. Нынешняя жизнь ее вполне устраивала. Сейчас Джина не правила людьми, а помогала им, а это занятие оказалось очень приятным.

В стерильно чистой столовой Тревора Локриджа, наблюдая, как ее хозяин влюбленными глазами следит за каждым движением Хью, Джина испытала еще одно неведомое ей доселе чувство — гордость.

Очень хотелось рассказать Хью о полученном письме, однако еще не время, она сделает это позже, когда решит, как ей поступить.

Две следующие ночи Джина провела без сна. Какова будет реакция Хью, чей отец был убежденным коммунистом, когда он узнает, кем на самом деле является Джина? Как он относится к промышленным магнатам, если такие понятия, как богатство и успех, ему чужды? В мире Джины ее знали как могущественную женщину, создавшую собственную парфюмерную империю. Понравится ли это Хью, поймет ли он, что Джина изменилась, заглянув в глаза смерти?

Да, она возродилась к жизни, стала другой. Как ее встретят мать, дочь, знакомые? Решат, что это явление временное и просто проявление эксцентричности с ее стороны? А вообще-то какое ей дело до того, кто и что о ней подумает?

Наконец Джина решилась рассказать Хью о письме.

— Ты поедешь на свадьбу? — спросил он и улыбнулся. — Хотя о чем это я? Глупый вопрос. Конечно, поедешь, ведь это твоя мать.

Только сейчас Джина осознала, что решение отправиться в Нью-Йорк пришло сразу же, едва она дочитала письмо.

— Да, но…

— Что «но»?

— Мне не хочется расставаться с тобой.

— Согласен. Девятнадцать дней — достаточно долгий срок.

— Девятнадцать дней? — изумленно переспросила Джина.

— Ты же сама говорила, что контора, в которой ты работала, оплачивала твои авиабилеты. Поэтому тебе, видимо, невдомек, что оформление экскурсий стоит намного дешевле. А экскурсия в Нью-Йорк длится как раз девятнадцать дней.

— А я и не знала, — протянула она.

— Теперь будешь знать. Когда свадьба?

— Через три недели, двадцатого апреля.

— Чудесно. У меня есть несколько отгулов, потом можно договориться с Ханнингэмом — мы с ним иногда подменяем друг друга. — Хью обнял Джину за плечи и нежно поцеловал в ухо. — А теперь марш в спальню, мы найдем, чем там заняться.

Джина иногда шутила, что знала многих особей мужского пола, а вот настоящие мужчины нечасто попадались на ее пути. Хью был именно таким — настоящим, в нем чувствовались сила, уверенность, спокойствие. Джина привыкла получать экстравагантные подарки, но самым дорогим для ее сердца оказался конверт, в котором лежали два билета до Нью-Йорка и обратно и оплаченный чек на проживание в отеле.

— Ханнингэм согласился, — объявил Хью.

— Кто?

— Доктор, с которым мы меняемся дежурствами, — мягко напомнил он. — А все остальное уладили в бюро путешествий.

Рассказать ему прямо сейчас? Нет, страшно. Да что это с ней такое? Она, проложившая себе дорогу в высшие деловые круги, боится сказать Хью правду о себе! Нет, себя и своего положения она не стыдилась, просто опасалась, что это отдалит от нее Хью.

— Милая, напиши маме, спроси, можно ли тебе привезти на свадьбу друга. Кстати, ты знакома с ее женихом?

— Мы встречались однажды. — Джина вздохнула.

— И встреча была не из приятных?

— Да. А как ты догадался?

— По вздоху. — Хью провел пальцем по ее щеке. — Он что, мерзкий тип?

— Судя по маминому письму, это очень хороший человек.

Ну же, скажи ему сейчас! Нет, не смогла, промолчала.

На следующий день Джина отправила в Нью-Йорк телеграмму: «Мама, поздравляю. Приеду на свадьбу. С любовью, Джина».

Теперь Джина знала, что ей делать. Она отправится в Нью-Йорк вместе с Хью. Но под любым предлогом не пустит его на свадьбу матери… Он не должен узнать, кто она такая…

По трапу они поднялись в одинаковых джинсах, белых кроссовках и белых ветровках. Хью устроил Джину в кресле, сам пристегнул ремень безопасности и отправился в хвост самолета купить какие-нибудь американские журналы. Никогда еще за Джиной не ухаживали с такой нежностью и заботой…

Хью вернулся с журналами, и Джина улыбнулась своим мыслям: в туристическом классе она не летала еще ни разу, а в салонах первого класса недостатка в журналах не было. Все, решено — как только они возвратятся в Лондон, она расскажет Хью о компании Джины Гибсон, а там уж пусть решает сам.

Самолет побежал по взлетно-посадочной полосе. Хью и Джина взялись за руки, потом она уютно устроилась на его плече и очень скоро задремала. Через два часа, когда она проснулась, то обнаружила, что принесли подносы с ужином, но Хью так и не притронулся к еде, не желая тревожить Джину. Какое счастье быть любимой таким человеком!

Они перекусили, после чего заснул Хью, а Джина принялась лениво листать один из журналов, пробегая глазами статьи о кинозвездах, разных знаменитостях, объявления о предстоящих помолвках и свадьбах. И вдруг чуть не выронила журнал из рук: целую страницу занимала ее фотография в роскошном черно-белом бархатном платье до пола.

В сопровождающей фотографию заметке на соседней полосе описывался бал, на который она пригласила целый оркестр из Мадрида.

Хью очнулся ото сна, потянулся и улыбнулся Джине. Повинуясь внезапному порыву, она вырвала страницу с фотографией и протянула ему.

— Как тебе нравится эта женщина?

— Не в моем вкусе.

— Да ты вглядись получше, вглядись.

— Уже вгляделся. — Он ухмыльнулся. — Чересчур эффектна.

— А тебе не нравится эффектность?

— Не нравится. У таких красавиц ничего нет за душой, одна только внешность и никакого внутреннего содержания.

— По-моему, ты слишком обобщаешь.

— У меня есть на это полное право, дорогая. — Хью чмокнул Джину в кончик носа. — Ведь рядом со мной сидит такая прелестная женщина!

— Спасибо. — Сердце бешено заколотилось в ее груди. — Это я. То есть такой я была прежде. — В ответ на изумленный взгляд Хью она ткнула пальцем в журнал. — Вот, читай: «На приеме в чудо-квартире Джины Гибсон на Парк-авеню звучала настоящая испанская музыка»… — Дрогнувшим голосом Джина добавила: — Как видишь, речь идет обо мне.

И тут будто плотину прорвало: слова потекли сами собой. Джина рассказала о том, как ей трудно было занять достойное место среди учениц привилегированного Тэлбота, о встрече с отцом — ее родным отцом, об отношениях с Руфусом и о подкинутой ей броши. То есть призналась практически во всем, включая то, как подкупила парня, чтобы тот стал любовником Скарлетт. К концу рассказа из ее глаз заструились слезы.

— Вот я какая! Я ничего тебе не говорила, потому что ужасно боялась, что ты от меня отвернешься!

— То была не настоящая Джина, — произнес Хью. — Настоящая Джина рядом со мной, и я ее люблю.

Уткнувшись в его плечо, Джина разрыдалась, а Хью продолжил:

— На самом деле тебя сейчас путает то, что родные при встрече решат, будто ты притворяешься, потому что не привыкли видеть тебя такой. — Джина, шмыгнув носом, кивнула. — Ты боишься, что они не поверят тебе. — Снова кивок. — В таком случае позволь мне разобраться с ними самому.

Джина подняла голову, твердо сказала «да» и опять заплакала. Хью ласково поглаживал ее по плечам, и постепенно она затихла.

— Только ты непременно должен им сказать, что полюбил меня именно такой — без косметики, без прикрас.

— Конечно, скажу. Объясню, что для тебя наступил «момент истины», осознания собственного «я». И это вполне естественная вещь, милая. — Хью мягко улыбнулся. — Я как психиатр знаю, что многие, столкнувшись лицом к лицу со смертью, приходят к переоценке ценностей и полностью меняются. В тебе произошла твоя личная маленькая революция, а ни одна революция не проходит безболезненно.

— Скажешь тоже — революция, — пробормотала Джина.

— Нью-Йорк стал для тебя родным городом, но и там я хочу заботиться о тебе, быть твоим защитником и опорой.

Джина вскинула на Хью заплаканные глаза и отчетливо поняла: все, назад дороги нет. Ее жизнь больше ей одной не принадлежит, все тяготы разделил с ней этот чудесный человек.

Глава 78

В Нью-Йорке наступил рассвет. Измученная нелегкой исповедью и так долго сдерживаемыми слезами, Джина продремала на плече Хью всю дорогу до отеля. Чуть ли не на руках он отнес ее в номер, уложил в постель и, убедившись, что с ней все в порядке, спустился в холл.

Со слов Джины он знал, что имя ее матери Сесилия О'Коннор и что живет она в Монкс-Бей. Этого оказалось достаточно. Информационная служба мгновенно выяснила нужный номер телефона.

— Миссис О'Коннор?

— Да. Кто говорит?

— Вы меня не знаете, — быстро проговорил Хью, — но я хочу передать вам привет от Джины.

— С ней что-нибудь случилось?

— Нет-нет, с ней все чудесно. Мы только что прилетели из Лондона.

— Так Джина в Нью-Йорке? Почему же…

— Она не позвонила, потому что просто не успела, — успокоил Сесилию Хью. — Сейчас я все объясню.

— Очень хотелось бы, — заявила Сесилия. — Для начала скажите, кто вы такой.

— Меня зовут доктор Хью Дженкинс. Я психиатр и друг вашей дочери. Она рассказала, что собирается на вашу свадьбу, и я упаковал ее вещи…

— Что? Вы упаковали вещи Джины?! — воскликнула Сесилия на том конце провода.

— Вот именно. В тот момент я не представлял, кто она такая. Видите ли, в Лондоне Джина вела очень скромный образ жизни.

— Я этого не знала. В последнее время мы почти не общались.

— Джина рассказала мне об этом, — признался Хью. — Вы не поверите, но я узнал правду всего несколько часов назад. В самолете. Она показала мне журнальную фотографию, и я — представьте! — даже не догадался, что это она. — Хью негромко рассмеялся. — Сейчас Джина намного красивее, темные волосы ей больше к лицу.

— Откуда вы звоните? Мистер Дженкинс, где вы находитесь?

— В отеле на углу Бродвея и Сорок девятой улицы.

— Я немедленно выезжаю.

— Одну минуточку, я хочу кое-что вам сказать.

— Хорошо, я слушаю.

— Джина избрала иной образ жизни еще до встречи со мной. А сейчас она стала опытным оператором на телефоне доверия.

— Джина? Оператором?

— Ей нравится то, чем она занимается, — твердым голосом произнес Хью. — Она счастлива. А я позвонил вам заранее, чтобы предупредить о происшедших с ней переменах.

— Она счастлива? — В голосе Сесилии прозвучало некоторое сомнение.

— Да, — подтвердил Хью. — Джина счастлива. Но теперь ее трудно узнать: она не пользуется косметикой, не красит волосы, не делает пышных причесок. У нее появилась седина. И она самая красивая женщина на свете.

— Я… я буду у вас через час, — запинаясь, пролепетала вконец растерявшаяся Сесилия.

— К этому времени она как раз проснется.

— Спасибо вам, доктор, большое спасибо.

Не опуская трубку на рычаг, Сесилия набрала номер Скарлетт.

— Мама приехала. Слышишь, Джина в Нью-Йорке.

— Что?!

Сесилия быстро пересказала все, что только что услышала от Хью и в завершение сказала:

— Заеду за тобой через пятнадцать минут. Жди.

Хью, не сомневаясь, что легко узнает обеих женщин, поджидал их в холле. Все трое обнялись, будто давным-давно знали друг друга, заулыбались, прослезились. Потом женщины поднялись наверх, а Хью прошел в бар и, сидя за чашкой кофе, принялся размышлять, как пройдет воссоединение семьи.

А в номере 515 мать, бабушка и внучка тоже обнимались, тоже смеялись и тоже плакали.

— Итак, — наконец произнесла Сесилия, — моя дочка проявила бунтарский характер!

— Как же ты красива, мама! — воскликнула Скарлетт, и все снова засмеялись.

— Какое счастье, что я все-таки выжила, — сказала Джина, утирая слезы радости. — А ведь было время, когда больше всего я хотела…

— Расскажи, как это все произошло, — прервала ее Сесилия и погладила дочь по коротким седеющим волосам, а когда рассказ Джины подошел к концу, подвела итог: — По всей видимости, он чудесный человек.

— Но я стала другой еще до того, как познакомилась с Хью.

— Знаю, знаю, мое сердечко, он об этом сказал.

— Ты не поверишь, мама, но я кое-что сделала для «Гибсон и Кин», — сообщила Скарлетт.

— Да, ей стало известно, что твой директор по сбыту рассказывал кому-то, что компания нанимала самолет, чтобы он мог отдохнуть на Гавайях.

— Эд Джонсон? Вот уж никогда бы не подумала!

— Эд во всем признался, и нам пришлось его уволить, — твердо сказала Скарлетт. — Я теперь вроде как помощница твоей помощницы, — нервно добавила она. — Надеюсь, ты не будешь против?

— Хорошие новости, — с улыбкой ответила Джина. — Моника Мартинс может многому научить, она опытный работник.

— Ты сейчас поедешь в свой офис?

— Нет, как-нибудь потом. — Джина внимательно посмотрела на дочь. — А у тебя, видимо, предпринимательский талант, дорогая, это очень важно, раз ты теперь владеешь пятьдесят одним процентом акций. Да, кстати, как к твоей новой деятельности относится Тео?

— Он очень доволен, — поспешно ответила Скарлетт.

— Ох уж эти нынешние мужья! — вмешалась Сесилия.

— Да здравствует феминизм! — провозгласила Скарлетт.

— Да здравствует феминизм! — подхватили Джина и Сесилия, и все весело расхохотались.

— Я счастливейшая женщина, — сказала наконец Джина. — У меня самые чудесные на свете мать и дочь. Большего и желать нельзя. В наших жилах течет одна кровь, а значит, у нас как бы тройственный союз.

— Через шесть месяцев к нашему союзу добавится четвертый, — опустив глаза, поправила ее Скарлетт.

Сесилия распахнула объятия и приняла в них внучку и дочь.

* * *

Четырьмя днями позже под высокими светлыми сводами собора Святого Патрика состоялось бракосочетание Сесилии О'Коннор и Марка Картрайта.

Первоначально после торжественной церемонии было решено устроить семейный ужин в «Четырех временах года», но с приездом Джины и Хью план изменился. Джина не хотела быть узнанной, и в знак уважения к ее желанию все отправились в небольшой уютный итальянский ресторанчик «Примавера».

Лицо Марка сияло от счастья, которое он и не думал скрывать. Да, он счастлив, и пусть весь свет знает об этом!

После семейного ужина молодожены вылетели из Нью-Йорка в Рим, тот самый Вечный город, где они впервые повстречались сорок лет назад. Для медового месяца они выбрали шикарный «Гранд-отель».

— В моем возрасте люди редко влюбляются, — сказал Марк, едва они расположились в номере. — Но если такое все же случается, то это чувство самое крепкое.

— С годами любовь крепнет, — согласилась Сесилия. — Мы становимся более ранимыми, но зато набираемся опыта.

Где-то за окнами грянул переливчатый, торжественный колокольный звон, которого с таким нетерпением ждала Сесилия.

— Слышишь? Это колокола на соборе Святого Петра, — сказала она.

— Да, да, я помню.

Сесилия протянула ему что-то завернутое в темно-бордовую бумагу.

— Возьми, это тебе.

Развернув обертку, Марк ахнул:

— Надо же — шоколадка «Херши»! Ну у тебя и память!

— Умные люди говорят, что иногда история повторяется, только сейчас мы с тобой поменялись ролями, дорогой. — Сесилия отломила от плитки кусочек и положила мужу в рот.

— Я очень рад, что Джина выбралась на нашу свадьбу. И парень ее мне понравился.

Сесилия улыбнулась.

— Ничего себе парень! Ему скоро пятьдесят. Марко, я тебя люблю! Ты совсем не стареешь. — Ее мысли вернулись к Джине. — Она тебе сказала, что собирается изучать психологию в Лондонском университете?

— Сказала. И я уверен, у нее все получится.

— Хью объяснил мне, что она не раскаивается в том, что создала «Гибсон и Кин». Она очень, очень гордится своими достижениями.

— Ну конечно! У нее есть полное право гордиться собой.

— Хью сказал, что она не хочет больше заниматься бизнесом, потому что… — Сесилия запнулась.

— Потому что?..

— Она чувствует необходимость спасать людей, потому что однажды захотела спасти свою душу. И, как видишь, спасла!

Content

Ширли Эскапа
Время любви

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

ЧАСТЬ ПЯТАЯ

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

ЧАСТЬ ШЕСТАЯ

Глава 49

Глава 50

Глава 51

Глава 52

Глава 53

Глава 54

Глава 55

Глава 56

Глава 57

Глава 58

Глава 59

Глава 60

Глава 61

ЧАСТЬ СЕДЬМАЯ

Глава 62

Глава 63

Глава 64

Глава 65

Глава 66

Глава 67

ЧАСТЬ ВОСЬМАЯ

Глава 68

Глава 69

Глава 70

Глава 71

Глава 72

Глава 73

Глава 74

Глава 75

Глава 76

Глава 77

Глава 78