Татьяна Соломатина

Естественное убийство – 3. Виноватые

© Соломатина Т. Ю., 2013

© ООО «Яуза-пресс», 2013

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

Нигде во всей России, – а я порядочно её изъездил по всем направлениям, – нигде я не слушал такой глубокой, полной, совершенной тишины, как в Балаклаве.

А.И. Куприн

Пролог

В один из дней сентября 1991 года судебно-медицинский эксперт Всеволод Алексеевич Северный был вызван на труп молодого мужчины, обнаруженный в полуразрушенной хибаре одной из подмосковных деревенек. Причина смерти по тем временам была крайне заурядная – огнестрел. Следователь, не удовлетворившись полученным протоколом вскрытия, вызвал Северного в затрапезную рюмочную поговорить.

– Что думаешь? – между второй и третьей вскользь, что свидетельствовало о серьёзной озабоченности, кинул следователь.

– Ничего, кроме того, что уже написал в заключении.

– Ну а… – замялся тот на секунду. – Дополнительные соображения?

– Какие дополнительные соображения могут быть у судмедэксперта?

– Ну не прибедняйся, не прибедняйся! – заскрипел следователь.

– Ну если не прибедняться, то… – Северный прищурился и, минуту помолчав, сказал: – Юра Паратино вот каков: это невысокий, крепкий, просоленный и просмолённый грек, лет сорока. У него бычачья шея, тёмный цвет лица, курчавые чёрные волосы, усы, бритый подбородок квадратной формы с животным угибом посередине – подбородок, говорящий о страшной воле и большой жестокости, тонкие, твёрдые, энергично опускающиеся углами вниз губы.

– Какой ещё Юра Паратино?! Ты что, знаешь личность покойного?! – Следователь стал похож на борзую, почуявшую зайца.

– Нет, с «личностью покойного» я не знаком. Я процитировал тебе отрывок из повести Куприна «Листригоны». Уж очень похож покойный на Юру Паратино. С той только разницей, что наш клиент помоложе будет. Лет тридцати, плюс-минус год-другой.

– Тьфу на тебя, цитатник Мао Цзэдуна! Библиофил хренов! – тут же утратил гоночный интерес следак. – Меня очередной висяк к земле ближе гнуть будет, а он тут Куприна цитирует, – беззлобно пробурчал следователь, налил по четвёртой и, тяжело вздохнув, торжественно провозгласил: – Ну, за всё живое!

Ни малейших возражений против такого тоста Северный не имел и, чокнувшись с приятелем, выпил до дна.

Между пятой и шестой Всеволод Алексеевич узнал, что «личность покойного» так и не установлена, несмотря на все принятые положенные меры. Что домишко, где труп обнаружен местными детишками, играющими в казаков-разбойников, никому не принадлежит, потому как владеющий им дедок года два как помер, хотя БТИ не в курсе, – наследники не объявились. Никаких «базовых» отпечатков пальцев, никаких улик, вообще ничего. Труп был в новёхоньком костюме с девственно чистыми карманами, в новой рубашке, в новых носках и в новых ботинках – всё безликое и приобретённое, скорее всего, где-нибудь на рынке, причём турецком. После седьмой следак начал жаловаться на всё то, на что все мужики имеют обыкновение плакаться друг другу после седьмой, – на нищету, на начальство, на партию и правительство вкупе с текущей политэкономической обстановкой, а также на жену-недотёпу и детей-оглоедов. И возможно, стёрся бы навсегда из памяти Всеволода Алексеевича Северного неопознанный «висячий» труп, как стирались сотни других, если бы не Александр Иванович Куприн со своим Юрой Паратино.

Глава первая

Маргарита Павловна была совсем непохожа на свою тёзку из «Покровских ворот». Характер не такой, чтобы «полком командовать», да и ума не «выдающегося». Напротив, нрав – хоть к ране прикладывай. А умственные способности, как она сама считала, очень средненькие, если не сказать хуже; в школе с тройки на тройку с минусом еле перебивалась, и те ставили лишь потому, что она никогда никому не доставляла никаких хлопот. Прилежная. Но способностей никаких. Совсем никаких. Ни способностей, ни стремлений. Да и прилежание не ученическое, не честолюбиво-упорное, а из серии «всем угодить». Без подобострастия, без хитрости, без далеко идущих планов. Свойство натуры такое было у девочки Маргариты – всем угодить: родителям, что назвали столь двусмысленным именем, из претенциозной Марго моментально обращающимся в простонародную Риту; учителям, завучу, директору, школьной техничке и одноклассникам, дворнику и продавщице гастронома. Девочка Марго-Рита очень удивилась бы, узнай она, что со всеми общалась «по горизонтали», как именуют уважительное, ровное и спокойное общение, без подобострастия или высокомерия в зависимости от положения в табели о рангах – растиражированного новомодного пособия по приобретению аристократизма для «новых денег», менеджеров и скучающих от безделья престарелых девиц.

Марго-Рита не обижалась на пакости, не таила зла. И была готова прийти на помощь вчерашнему обидчику, плюнувшему в её стакан компота, несправедливо полагая, что плюнул хулиган туда не по гнилой своей гопнической природе, а случайно и незлонамеренно. Вчера плюнул, а сегодня палец занозил, выдирая штакетину из забора, значит, занозу ему надо помочь вынуть. А что завтра он в клочья изрежет Марго-Рите её единственное пальтишко, перешитое из старого маминого лапсердака, и утащит из кармана мелочь – ну так то будет завтра. Сегодня ему плохо – и нужна помощь. А в помощи нуждающемуся отказывает только очень плохой человек.

Девочка и понятия не имела, что она – хороший человек. Но если главной красотке класса, три дня тому обсмеявшей Марго-Риту за её затасканные старые боты, сегодня нужно фигурной гладью заштопать прожжённую в фартуке дыру – она заштопает. Потому что главную красотку сперва соцприслужница, а затем и мама с бабушкой заругают. И совершенно неважно, что о благородном поступке Марго-Риты главная красотка завтра же забудет и подвергнет несчастную троечницу очередному осмеянию. Маргариту Павловну с детства отличало какое-то изначальное, не привнесённое, не индуцированное никакими религиозными институтами смирение. Впрочем, она и слова-то такого не знала – смирение. А религия – опиум для народа. Это всем детям великой страны под названием СССР было отлично известно.

Странным идиопатическим смирением Марго-Риты пользовались все. Даже не замечая, что пользуются. «Ритка! Я штаны изгваздал, мамка заругает!» – кричал старший брат. И Ритка без второго слова стирала, потому что как иначе? «Ритуля, погладь мне блузку!» – командовала старшая сестра. И Ритуля гладила. «Марго! Почему полы не надраены?!» – гудел отец. И Марго скоблила и надраивала. «Маргарита! Перемой бутыли!» – кидала мама. И девочка без второго слова перемывала тридцать бутылей для закрутки яблочного компота, впрок натаскав из колодца воды. Как-то так сложилось, что самая младшая из троих детей, Марго-Рита была по определению ответственной за всё. И никто не считал это из ряда вон выходящим или неправильным. Старший на три года брат Петька был «спортсмен и талант». Старшая на полтора года сестра Светка – «умница и красавица». И только Марго-Рита была просто Риткой. Безмолвно любившей отца, прошедшего всю войну и умудрившегося выжить в штрафбате. Иногда он выпивал и даже некрепко побивал маму, ну да ему всё прощалось. Бессловесно жалевшей работающую на трёх работах не слишком нежную и ласковую маму. И благоговейно обожающей «спортсмена и таланта» Петю и «умницу и красавицу» Свету. Ритку же никто не замечал, как не замечают люди тротуар, спеша по своим ежедневным делам.

Что правда, не совсем никто. Например, её очень любил один щенок. Она притащила его домой, и ей разрешили оставить замурзанного тощего кутёнка во дворе их маленького обшарпанного домика. Разрешили оставить безо всяких условий. Марго-Ритка была из тех, кому не нужно ставить условия. Потому что забота о ближнем своём была для неё безусловным понятием. И некоторое время никого ближе этого щенка у неё не было. А потом, когда Ритка откормила худосочного приблудного лишенца в толстого, красивого, намытого и начёсанного пёсика, – он пропал. Хотя был очень послушным и никуда со двора не ходил. Лишь частенько день-деньской сидел у калитки, поджидая свою несравненную любимую Марго-Риту из школы, из гастронома, из «сбегай к тёте Кате за спичками!» и изо всех прочих её отлучек.

Отец тогда, казалось, впервые заметил свою младшую дочь. Она оббегала все окрестности и вернулась домой, молча размазывая по грязным щекам нескончаемыми ручейками текущие слёзы.

– Чего сырость разводишь?! – скрипуче прикрикнул родитель.

Задыхающаяся от горя Ритка еле выдавила, сглатывая гортанный спазм:

– Кубик пропал.

Кубиком щенка прозвал именно папа. Сперва у приблудыша вовсе не было клички. Марго-Рита никак не могла определиться, какое громкое имя из подсмотренно-подслушанных в трофейных фильмах подходит её красавцу-собаке. Отъевшись же на всяческих помоях, кои мама приносила с одной из своих работ – в завод-ской столовке, и на Риткином пайке, тайком отжимаемом для него из её собственных скудных обедов, и ещё на толстых полёвках, водившихся в огородике, кутёнок стал так толст и гладок, что очень коренасто смотрелся на своих рахитичных коротких лапках. Любя безоглядно только Ритку, спасённый пёсик понимал, что со всей стаей надо быть ласковым, пусть и не от такой души, как со смешной и тоже немного рахитичной коротконожкой – человечьим девочкой-щенком. Большой одноногий человек, вожак этой стаи, сегодня вроде в неплохом настроении, значит, самое время из невооружённого нейтралитета перейти если не к взаимо, то уж точно выгодной для него, собаки, симпатии. Пёс осторожно стал передвигаться в сторону Риткиного отца, сидящего на крыльце и оглаживающего свою вечно изнывающую от фантомных болей культю. Шажок – повиливание. Ещё шажок – ещё повиливание. Аккуратно. Чтобы не спугнуть благодушное настроение большого человека, не разъярить нечаянно. В глаза не смотреть! Большие грозные люди этого не любят. Это Ритке можно смотреть прямо в зрачок и вертеть хвостом, как пропеллером. С большими грозными людьми, особенно с такими странными мужчинами, лишёнными одной, а то и нескольких лап, надо очень осторожно! Личный опыт, полученный в суровом бездомном щенячьем детстве, был глубоко вытатуирован у пса на подкорке. Не говоря уже о том, что большая собака, согревающая, ласкающая, защищающая, из вкусно пахнущего пуза которой струилось тёплое молоко, если вцепиться в вентиль и потоптать рядом с ним лапами, исчезла из его жизни именно после того, как подошла, повиливая хвостом, на коварный ласковый зов, к такому же без одной нижней, опирающемуся верхними лапами на две здоровенные палки. До Ритки щенок любил только ту большую собаку, дающую подогретое молоко. Впрочем, эта любовь выветрилась из его сознания куда быстрее страха перед траченными эпидемией повального отсутствия лап человеческими самцами.

Шажок – повиливание…

– Что, тварь, солнцу радуешься? – беззлобно обратился к пёсику Риткин отец. – Всякая тварь солнцу радуется, – со значением заключил он.

Мужик и сам сегодня радовался солнцу. Точнее, тому, что именно сегодня с утра боль, которую недоумки-врачи почему-то именуют фантомной, была чуть меньше адски реальна, чем обыкновенно. Это был необыкновенно прекрасный день, когда водки можно было выпить почти просто так, а не для того, чтобы заглушить разрывающее, жгущее, лишающее остатков разума, непрекращающееся страдание несуществующих семидесяти сантиметров плоти. И покромсал бы топором эту проклятую ногу, как постоянно преследовало в ночных кошмарах – сам! Сам рубил по сантиметру точной умелой плотницкой рукой, семьдесят точных взмахов остро заточенного топора на один кошмар, семьдесят эпизодов кошмарной же пыточной острой боли, парадоксально облегчающие боль, запредельно измождающую, – но нет её! Нет! Просыпаешься в поту, впиваешься ногтями в… изодранную в клочья простыню. Жена опять утром будет бурчать, что белья не напасёшься. Будет плакать. А младшая дочка Ритка, глядя на всех своими чистыми, спокойными, ясными, как море после бури, глазами, станет штопать простыню, заваривать матери иван-чай и подавать отцу вонючие папиросы. Не понимая (или понимая? Чёрт её разберёт, странная девчонка, старшие удались, а эта – последыш-поскрёбыш, случайный результат жениных слёз и его похмелья, блаженная какая-то, аж страх берёт и неуместная, не приставшая фронтовику нежность к этой замурзанной соплюхе затапливает), почему крик, за что мать оплеуху получила. Будет всех тешить бессловесной заботой, а не орать заполошно на отца, как Петька, и не фыркать истерически на мать, как Светка.

Обрадованная ласковым обращением «тварь» прилегла на брюхо и, метя пыль хвостом, подползла поближе.

– Ну иди, иди сюда, паршивец! Экий ты стал…Кубик!

Пёс подскочил и быстро, но элегантно, без глупых собачьих ужимок взлетел на крыльцо и аккуратно приземлился рядом с большим мужчиной без одной большой задней (на человечьем: «нижней») лапы. Тот потрепал его по холке. У псины хватило мудрости не напрашиваться на бо́льшее. Так он и сидел неподвижно рядом с Риткиным отцом целый час. И даже выражение морды слепил правильное, мужицкое. Только цигарки на зубе не хватало для полной иллюзии посиделок двух бывалых корешков, понимающих друг друга без слов.

На крыльцо присел щенок-приблудыш, приживалка милостью девчачьей. А ровно час спустя встал с крыльца полноправный член стаи (на человечьем: «семьи») пёс Кубик, понимающий толк в солидном мужском молчании. И никаких противоречий не было в собачьей душе между безоглядной, безусловной всепоглощающей любовью к Ритке и тайной любовью-дружбой с пропахшим болезненным потом и дешёвым табаком одноногим мужиком. Ритка пахла счастьем и детством, то есть щенком, и потому была с Кубиком одной крови. Одноногий мужик пах зрелостью, уважением и какой-то опасной тайной, вызывающей и ужас, и восхищение, желание тихо скулить от страха и неизбывную потребность волчьего гена, присущего любой псине, в битве, в долгом ночном одиноком беге, в насыщении свободой.

Кубик верёвки вил из Ритки и уважительно издалека раскланивался с её отцом. Марго-Рита ни в жизнь не поверила бы, что её суровый батя Павел любит потешную дворнягу. А может, и поверила бы, потому что воспринимала в жизни всё как неизбежное. Как факт. Как необходимость – необременительную и не требующую размышлений – скоблить и драить полы, заваривать чай, вынимать занозу из чужого грязного пальца, штопать чудесный фартук главной красавицы класса, стирать Петькины штаны и гладить Светкины блузки. У этой уважительной мужской пёсьей дружбы-любви был только один минус – Кубик перестал бояться больших мужчин без лап. Иные татуировки не стоит сводить никогда.

– Искала? – помрачнев, спросил отец.

– Весь район обегала, – тихо прошипела Ритка, боясь зайтись в истерике. Она не любила истерик. Слишком часто Светка устраивала истерики. Марго-Рита не понимала и боялась истерик. Она считала истерики бессмысленными, не формулируя свои чувства подобным образом. Как ничего не формулируя, всё чувствует собака.

– Понятно! – сдавленно прорычал отец. Именно прорычал, хотя не было в этом рыке ни одной буквы «р».

Через полчаса он вышел из дому, прицепив к культе ненавидимый им протез, причинявший ему немыслимые страдания. Обычно отец ходил с костылями и рядом с уцелевшей длиной ногой болталась подкрученная пустая брючина. Но сейчас надел протез. Протез и свой единственный приличный, ещё довоенный костюм. И, не сказав ни слова, вышел из дому. Ритка смотрела в окно на отцовскую спину. То, что папа вышел куда-то из дому на протезе и в костюме, очень напугало её. Она знала, какое у него сейчас лицо – хмурое, недоброе и мучительно кривящееся при каждом шаге.

Он вернулся поздно вечером и долго сидел на кухоньке, о чём-то зло переругиваясь с матерью. Ритка не спала, а только делала вид, снова и снова думая о том, что завтра ещё раз обойдёт весь район. И даже весь городишко, от «железки» до переезда, если потребуется. И обязательно найдёт Кубика. Она не понимала, о чём ругаются мать с отцом. Они почти всё время ругались. Это изначально было частью её жизни – и значит, было нормально. Странно, но она знала, что постоянно скандалившие мать с отцом на самом деле очень любят друг друга. Мать любит отца немножко сильнее, чем он её. Но отец тоже любит мать. Ритка это знала, и ей этого знания было достаточно без дополнительных объяснений. Объяснения – это доказательство. Как в теореме. В доказательстве теорем Ритка всю школьную жизнь путалась, сколько ни зубрила. Совершенно непонятно, зачем и кому пришло в голову эти дурацкие теоремы не только выдумывать, но ещё и доказывать! Доказывать выдумки – в этом деле были сильны главная красавица класса и старшая сестра Светка, но никак не Марго-Рита. Вот аксиому она ещё могла худо-бедно заучить наизусть, аксиомы были не так мучительны, как теоремы. И вообще аксиомы – это то, что знаешь откуда-то сразу. Вот как про любовь матери и отца. Сразу всё знаешь про любовь – и этого достаточно. Потому Ритка не прислушивалась, а лежала наедине со своими мыслями о Кубике и только раз отвлеклась на слишком резкое и громкое отцовское «убью!». Это не напугало Ритку. Отец часто говорил матери: «Убью!» – но ещё ни разу не убил. Так что девочка снова задумалась о своём горе. И странное ощущение посетило Марго-Риту… Попроси кто её сформулировать – она бы и не поняла, чего от неё хотят. Она и слова-то такого не знала – «сформулировать». Очередную треклятую формулу на доске мелом нацарапать, мучительно копаясь в памяти и сгорая от стеснения под снисходительным взглядом учительницы и насмешливое хмыканье главной красавицы (да ещё и умницы!) класса? Но тогда, ночью, маленькая Рита, пребывая в страшной тревоге, вдруг ощутила, что человек чаще счастлив, чем несчастлив. Разве это не счастье – играть со щенком? Но когда ты играешь со щенком, ты просто играешь со щенком, не понимая того, что это – счастье. А когда щенок пропадает, ты несчастлив. И понимаешь это. Поэтому отныне она, Маргарита, играя со щенком, будет так же сильно радоваться, как теперь, когда он пропал, грустит. И счастья в её жизни будет куда больше, чем несчастья. Девочка решила всегда радоваться всему хорошему или даже просто неплохому. Приняла решение понимать счастье. И стараться не грустить, пока не сделано всё для того, чтобы плохое или нехорошее было исправлено. И надо отдать ей должное: всю свою взрослую жизнь она так и поступала.

Но тогда, несмотря на снизошедшее ощущение, ей всё равно было очень плохо, и очень горько, и ещё – очень обидно. Даже взрослые люди частенько ведут себя, как дети. Что уж говорить о маленькой девочке?.. «Неужели Кубик меня бросил?» – думала она примерно один раз на сотню мыслей о том, что́ с ним и как он, куда он мог деться, её ненаглядный Кубик. Детское горе настолько же сильнее взрослого, насколько огромнее для детей мир, зеленее трава, выше дома и деревья. Картонная коробка силой детской фантазии преображается в замок со сводами, огромными залами и населяется рыцарями и прекрасными дамами. О том, что такое для ребёнка потеря любимого и любящего щенка, лучше даже не представлять. Впрочем, любой «недоумок-врач» скажет – и скажет правду: ампутация конечности в детском возрасте не вызывает адских фантомных болей впоследствии. Потому что память нервных окончаний детская же, короткая. Нет долгого опыта – нет знаний. Нет знаний – нет печали. Только что-то такое… болезненно неуловимое, восприятие себя «не таким», но без мук осознания. Без преисподней ясного понимания потери.

На следующий день отец застрелил соседа.

Пришёл к соседу. Застрелил его из охотничьего ружья. Перезарядил. И сам застрелился. Вернувшаяся с работы жена соседа подняла заполошный вой. Пока бегали до телефона, пока вызывали милицию. Милиция констатировала факт бытовухи. По пьянке. Никто не виноват. В смысле, из оставшихся в живых. И чего они не поделили? Нервные они, эти послевоенные инвалиды. Подумаешь, у одного левой ноги нет, у другого – правой. Маресьев вон без двух ног вальсирует, а эти… Ни силы, ни воли. Тьфу, одним словом. Забот, что ли, у милиции мало? Их, покойничков, дело. Закопанное. Похороненное.

Улица, район, да и весь городок шумели: рядили, гадали, сплетничали. На это времени и сил у людей всегда с запасом. Даже когда нечего есть и портков на всю семью не хватает. Любопытство – один из главных человеческих пороков. Животных, вроде собак, впрочем, тоже. А и действительно, как тут не интересничать? Чего вдруг? Прежде-то у соседей были вполне мирные отношения. Здоровались. Соль-спички-дрова. Выпивали иногда вместе. Особенно на День Победы и всякие прочие красные дни календаря. И вдруг – на тебе! Не иначе – допились. Соседка показала, что отец Риткин заходил накануне. Чего-то с мужем её пил-рядил. Поскандалил немного. О чём? Она не слышала. Мужики часто спорили. Особенно после третьего стакана самогона. Потому что у соседа ордена-медали были, а у Риткиного отца – нет. Штрафбат. В общем, кто больше герой войны. Потом всегда мирились. Никто и внимания давно не обращал.

Соседи были пришлые. Из Архангельска. Риткин отец тутошний, от веку подмосковный. Вдовы ещё и в день похорон страшно пособачились. Риткина мать интересовалась, откуда у соседки вечером, в канун стрельбы, было мясное жаркое, что Риткин отец жрать отказался. И о чём говорили мой с твоим, разве не припоминаешь, сучка?! Так откуда, если мяса сейчас днём с огнём во всей области не достать? И не её ли, соседкин, мужик, не раз и не два останавливаясь у их калитки, рассказывал, как у них на Севере вкусно собак приготовляют, поглядывая на дочкиного округлившегося щенка, весь исходя слюной?

Баб разливали водой.

Светка проорала Ритке, что отец из-за неё стал убийцей и сам себя убил. А это – смертный грех и теперь из-за Ритки гореть папке в аду! В каком аду? Нет ада и рая, это всем октябрятам, пионерам и комсомольцам известно. Нет, потому что бога нет. И ещё Светка кричала Ритке: «Будь ты проклята!»

Брат Петька дал Светке пощёчину, после чего она долго рыдала, демонстративно прижимая к полыхающей ланите алюминиевую кружку.

Ритка подавала на поминальный стол. Мать и соседка уже обнимались и плакали. Петька был не похож на «спортсмена и таланта», а был мрачен и хмур. Светка не была «умницей и красавицей», а, настрадавшись вволю, верещала пуще обычного, тыча острым подбородочком в бессловесную Ритку. Когда все утихомирились, Ритка вышла на крыльцо и просидела всю ночь, тупо уставившись в звёздное небо. По щекам её лились тихие слёзы. Но она их не замечала. Очнулась Ритка, когда звёзды стали гаснуть. Через пару дней сильно заболела. Врач сказал: от стресса и переохлаждения. Болела с месяц. В бреду искала Кубика и просила отца не убивать себя из-за неё.

Марго-Рита не обладала способностью анализировать факты и делать выводы. Она выжила. И продолжила жить, как жила, имея в душе две непреходящие раны – пропала любимая собака, отец застрелился из-за неё, Ритки. Правда, кое-что, как ей ни было стыдно, её обрадовало. Светка кричала, что отец Ритку любил больше всех. Надо же! Марго-Рита об этом понятия не имела. И на какое-то мгновение в её чистой душе даже подняла голову небольшая гордынька. Подняла и тут же снова опустилась, уступив место всепоглощающему горю, с которым уже ничего нельзя поделать и которое уже никак нельзя исправить, а можно лишь пережить. И предметом этого окончательного горя был, как это ни стыдно самой Ритке, не отец, как это и положено выверенными протоколами приоритетов людских скорбей, а именно пропавший щенок-подросток Кубик. Выздоровев, Ритка почему-то поняла, что Кубик уже никогда не вернётся и что даже имени его… клички, в смысле… упоминать вслух при домашних не стоит. Искать его нужно тайно. Нужно – при всей очевидной бессмысленности поисков. Надо искать, точно зная, что он никогда не найдётся. Искать Кубика, чтобы даже в невозможности его найти быть счастливее, чем в несчастном знании о том, что он никогда не найдётся. Только так она сможет пережить окончательное горе, чтобы снова больше радоваться, чем грустить. Так она решила, эта маленькая, глупая, безотказная, смиренная троечница.

Всю жизнь она искала Кубика в каждой собаке. Иногда даже находила.

«Спортсмен и талант» Петька укатил с Москву и поступил в институт.

«Умница и красавица» Светка оказалась не такой уж и умницей. Тоже укатила в Москву, провалилась в театральный институт, пошла работать на какой-то завод и быстро выскочила замуж, потому что красавицей всё-таки была.

Мать тоже вышла замуж. Внезапно и удивительно вышла замуж за мужика со всеми конечностями и моложе себя. Светке было в кого пойти красавицей. Ритка вышла и лицом, и статью – в отца. Мужчине – нормально. А коренастой женщине с крупными чертами лица да без особых талантов на многое в этой жизни рассчитывать не стоит. Так говорила сестра Светка, за что неизменно удостаивалась плюхи от брата Петьки.

Счастливая и помолодевшая мать, прихватив Ритку, укатила с новым мужем в Казахстан покорять целину. Школу Ритка окончила уже там, оставаясь всё такой же бессловесной, смиренной и прилежной. С материным мужем у неё были прекрасные отношения. Он был очень хорошим человеком. И мать родила ему красивого здоровенького бутуза. Ритка с удовольствием нянчила младшего братика. Назвали его Павлом. Новый материн муж не возражал. А у Ритки теперь было два брата – старший Пётр Павлович и младший Павел Петрович. Взрослый и серьёзный Пётр Павлович жил в красивой большой Москве. Маленький, похожий на щенка Кубика, толстенький и чуть кривоногий Павел Петрович рос у обожающей его Ритки на руках. Потому что мать вскоре после родов умерла. Вроде как что-то с сердцем. Ослабела внезапно, родив четвёртого ребёнка, да так и угасла, хотя никто не ожидал: такой помолодевшей и счастливой она последнее время казалась. Марго-Рита осталась жить с отчимом и с удовольствием растила Пашку. «Ой какая молодая мама! От какого цыгана в подоле принесла?!» – говорили Ритке иногда прохожие, когда она прогуливалась с братиком, младшим её на четырнадцать лет. Учиться стало и вовсе некогда.

Об институте для Ритки и речи не шло со сплошными-то тройками в аттестате зрелости. Окончила заштатный кулинарный техникум по специальности «повар-кондитер» – вот и всё образование. Замуж вышла. Не так чтобы по большой и красивой любви, а потому что уже время подошло – двадцать один год. Ещё чуть-чуть – и перестарок…

Сколько они с Василием Николаевичем уже вместе живут? В 1967 году расписались. Ну да, Пашке как раз тогда семь лет исполнилось… Неужели уже сорок четыре года они с мужем прожили? Вроде и жизнь длинная, большая… а как один короткий день пролетела. Столько дел, столько событий – значительных и с виду неважных, а как один-единственный день. Страны разваливались, гражданства менялись. Всё время что-то происходило… Нервы, волнения, радости, горести – стоящие и нестоящие. Праздники и будни. А утром проснулся – как будто и не было ничего до этого дня. Оглянешься – огромное поле позади. Где паханое, где – запущенное. Огромные степи прошедших времён. Большей частью – так и неподнятые целины. С чем-то уже никогда и ничего нельзя сделать. Ничего нельзя исправить. Но встряхнулся, посмотрел вперёд – и как и не было вчерашнего. Как там внук Санька называет этих… пожирателей времени? Лонгольеры, что ли? Читает и смотрит всякую муть. А ей некогда. Сейчас душ, кофе, в церквушку забежит – и в Севастополь по делам надо ехать. По срочным, неотложным. Все дела неотложные. Осенью уже шестьдесят пять. Вся родня соберётся. А какой тут юбилей, если ещё сезон? Неуместный. Но – надо! Банкет будет больше обычного. И хоть бы с комфортом разместить всю ту родню. Успеет ли она дооборудовать новое здание? Шестьдесят пять – и всё дела, дела, дела… И никто, кроме неё… Алёшка, сын, требует, чтобы она на него всю собственность переписала. Она не против. Но из Алексея Васильевича хозяин никакой, признаться честно – весь в отца. Да и не он этого требует, если разобраться. Лёшка художник: ему не до хозяйства, он весь в эмпиреях парит. А вот жена его новая, молодая – у той руки чешутся. Особенно с тех пор, как Маргарита Павловна яхту приобрела. Да ладно бы хозяйство к рукам прибрать – Маргарита Павловна не возражала бы. Лизанька хочет к рукам деньги прибрать. А кто в двадцать два года денег не хочет? Все хотят… Тут понять Лизаньку можно. Но в двадцать два ещё не понимают, что деньги надо вкладывать в дело, а не в машины-сумочки-платья и побрякушки. Маргарита Павловна Лизаньку в прошлый сезон пригласила к себе, в гостевой дом, чтобы посмотреть, как девочка работает. А девочка и не работала совсем. Спала до полудня. Массажиста в номер вызывала. Хныкала, что пляж здесь никакой, другое дело на Фиоленте или в Ялте! Никто и не против такого образа жизни Лизаньки. Пусть отдыхает, пока молодая и возможность есть. Но ни Лёшке, ни Лизаньке это хозяйство не оставишь: сразу развалится. Им же самим тогда жить не на что будет. А так-то Лизанька хорошая. Уж как Светлана Павловна злословила, когда Лёшка на ней женился! Светка, правда, и первую Лёшкину жену не любила. Но Светка вообще мало кого любит. Себя она любит. И мужчин. Последний раз замуж вышла в шестьдесят за мужчину на десять лет её моложе. А Лёш-ку, всего лишь сорокачетырёхлетнего, уж как высмеивала, что он на Лизаньке женился. Но Лёшка-то мужчина – ему не грех! А Светка всё-таки женщина. Помолчала бы, а она – высмеивать. Молчать Светка никогда не умела. А Лёшка – за себя постоять. Вот уж тогда Светка с Лизанькой сцепились… Правду говорят: что старый – что малый. Главное, Светке такое не говорить. Добром не кончится. Или Лизаньку в старые запишет… Светка – бог с ней. Плохо, что Лизанька с Санькой общего языка не нашли. Неудивительно. Между ними всего двенадцать лет разницы. Никто от неё и не требует, конечно же, быть ему матерью. У Саньки прекрасная мать. Но Лизанька могла бы не так явно раздражаться, не так уж часто они с Санькой пересекаются. Да и внук любимый мог бы поменьше папиной жене хамить. Лизаньку вслед за Санькой уже все называют папиной дурой. Ну куда это годится?! Он, Санька, конечно же, умный. Всё читает, читает. Парень из-за книг ослепнет скоро! Но не все люди одинаковые. Уж как Маргарита Павловна ни старалась мальчишке объяснить – ни в какую. «Я, – говорила она ему, – тоже книг не читала и не читаю. Ты же меня не оскорбляешь!» – «Ты, бабушка, – отвечал сорванец, – хорошая. А она – плохая!» Ну кому папина новая жена хорошей будет? Но всё равно, грубости это не оправдывает. От Лёшки в налаживании отношений толку никакого. Как приезжает – так и засаживается с отцом в шахматы играть да водочку попивать. Такие уж у них характеры… Зачем Лизаньке её Лёшка? Лизанька красивая, молодая. А Лёшка в свои сорок четыре мог бы и получше выглядеть, да и деньги какие-никакие зарабатывать. Не покупают картины – займись чем-нибудь другим. Пиши себе на здоровье, коли бог талант дал, но работать куда-нибудь устройся. Маргарита Павловна как-то попросила Лёшку залы ресторана расписать пейзажами, заплатить предлагала. Так он раскричался: мол, что он, совсем скотина – с матери деньги брать?! Так денег и не взял. И залы ресторана пейзажами не расписал. Пока, во всяком случае. Два года уже всё только собирается… Да что она тут сама с собой сплетничает, близким людям кости перемывает! Вставать пора!

Маргарита Павловна проснулась давно. В последнее время её часто мучила бессонница. Не мучила. Оборот речи просто. Не спалось – и всё. Сидела на балконе, смотрела на бухту. Думала о жизни. Вспоминала скорее… Сентябрь уже на носу, надо бы подсуетиться с сантехникой-отделкой-обстановкой. Семья каждый год приезжает к ней на день рождения. И каждый год семья всё больше. Другой, менее смиренный, нежели Маргарита Павловна, человек подумал бы, что близкие родственники, родственники родственников, друзья-приятели и знакомые двоюродных племянников и каких-то совсем уж не поддающихся кровному и некровному родству людей приезжают в Крым на бархатный сезон. Кто на две недели, кто на три, а кто и на месяц. День рождения-то – ровно день. И дочь от второго брака первого мужа её старшей сестры Светланы Павловны ей, Маргарите, вроде как и вовсе никаким боком не родня, чтобы к ней на день рождения прилетать из Москвы и месяц тут, в Балаклаве, торчать на всём готовом и бесплатном. Но то – другой. Маргарита Павловна же только радовалась, что огромная куча народу под общим названием «родственники» слетается к ней в сентябре. Любят. Уважают. Что ещё пожилому человеку надо? Разве иногда мелькала у неё нехорошая мысль: как хорошо, что угораздило её в сентябре родиться, а не в июне-июле-августе, в разгар сезона. Жаль, правда, что не в феврале, когда Балаклава, да и весь Крым пусты и безвидны. Но она немедленно гнала от себя эти недостойные мысли, потому что, став владелицей успешного гостиничного бизнеса, осталась всё той же смиренной доброй Риткой, каким бы это противоречивым ни казалось со стороны. А сама Маргарита Павловна об этом не задумывалась. Мысли её были просты и полны прилежания: пальмы обернуть, если зима холодная; строителей найти непьющих и рукастых; кухарку, умеющую вкусно готовить, ублажить; шофёры – чтобы не напивались; прикормленные таксисты – чтобы с клиентов не драли больше положенного; горничные – чтобы старательные; чтобы постояльцам комфорт.

Никогда она не нервничала, не раздражалась на одни и те же Светкины и Петькины разговоры о том, что эта бесталанная, безгласная Ритка круче всех выбилась; кто бы мог подумать! И предположить никто не мог, что жизнь её – бездарную серую Ритку – так полюбит и белым лебедем для неё обернётся. Что отчим окажется не то караимом, не то греком и свой, отбитый у властей кусочек земли завещает Ритке, а не родному сыну Пашке. Ну а как ему было родному сыну Пашке что-то завещать, если Пашка в восемнадцать лет ноги в руки – и в Москву. И ни слуху ни духу. Пару писем написал: мол, поступил в Плехановку – учился-то мальчишка отменно, в цифрах соображал – и молчок. Ни разу домой на побывку не приехал. Где-то понять можно: с отцом у него после Риткиного замужества отношения не заладились. Мальчик был с характером. И отчим Риткин после смерти матери таким стал, что ой! Ни с того ни с сего вдолбил себе в голову, что жена его обожаемая первого мужа больше любила, даже их общего сына в честь покойника назвала. Зло срывал, понятно, на Пашке. Пока Рита с ними жила, ещё ничего, всё сглаживала, всех жалела. А как замуж вышла… Вот Пашка, как подрос, в Москву и усвистел с концами. Уж как Маргарита Павловна младшего брата искала – и не передать. Вину чувствовала, как за недосмотренного щенка Кубика. Бросила семилетнего пацанёнка. Вроде как и не совсем – постоянно у них с Василием Николаевичем в семейной общаге торчал. А как Лёшка родился и им квартиру дали – Пашке тринадцать лет стукнуло, – она меньше внимания на него стала обращать. Учился Пашка хорошо, а что с отцом собачился – так подросток без матери, учится – и слава богу. Всё равно её вина, недоглядела. Надеялась Маргарита Павловна, что бродит где-то по земле Павел Петрович и всё у него хорошо, и рано или поздно найдёт она его. Или он её. Всё одно – она виновата! Поздно искать кинулась на самом-то деле. Когда отчим помер в той самой палате реанимации, куда наказал вызвать нотариуса и записал на Ритку свой земельный надел в Крыму. Это Пашке уже тридцатник был. С отъезда двенадцать лет прошло. Маргарита Павловна в Москву поехала, в справочной была, в деканате Плехановки. В справочной – ничего. В деканате пожилая инспекторша какие-то бумаги разыскала по фамилии-имени-отчеству. Действительно, был такой студент – Павел Петрович Левентов. Ленинский стипендиат. Был. Окончил с отличием. Распределён на крупный московский завод, вроде как женат на москвичке был, и даже ребёнок имелся. Маргарита Павловна в милицию обратилась. Долго отсылали туда-сюда, в конце концов внимательно выслушали, но разыскивать не стали. Специально разыскивать законных оснований, простите, не имеется. Да ну что вы нам его фотографию суёте? Мы что, все архивы должны прошерстить, имея на руках фотографию восемнадцатилетнего пацана, о котором вы столько лет не вспоминали? Не хочет с вами дела ваш единокровный брат иметь. Мы-то тут при чём? Заявление о пропавшем подать? На каком основании? Заявление надо было подавать по месту его жительства, когда ваша связь с ним оборвалась. Он, может, фамилию сменил, да и всю биографию. Вы в курсе, что в стране творилось и творится, или на другой планете обитаете? Вы, извините-простите, поздно кинулись. Нет повода и причины, да и недосуг в базах рыться посреди того, что, как говорится, совершается дома. И без вашей ерунды дай бог не впасть в отчаяние. Хитросплетения семейных саг – это не к нам, а к сценаристам мыльных опер.

Вернулась тогда Маргарита Павловна домой и сказала Василию Николаевичу чемоданы паковать. Нечего им больше в Казахстане делать.

– В Россию? – спросил муж.

– В Крым! – уверенно ответила она.

Никто не ожидал, что Марго-Рита не захочет вернуть себе российское гражданство и возвратиться в Москву или Подмосковье, а поедет сюда, в Крым, станет громадянкой Нэзалэжной, что так – по меркам родни – разбогатеет. Опять же другая на месте Маргариты Павловны, бия себя кулаками в грудь, рассказала бы родственничкам, чего всё это стоило – имея в качестве стартового капитала лишь крохотный кусочек земли в крымских степях, стать владелицей гостиничного бизнеса у самого синего моря. Не такого большого, но крепкого и доходного, постоянно расширяющегося. Другая разогнала бы всю эту кодлу к чертям собачьим, плюнув им вслед. Другая. Но не прилежная Ритка, вложившая всё – и бесконечную работу, и безмерное терпение, и сердце, и душу, и, разумеется, деньги – в свой небольшой трёхэтажный гостевой дом, плюс парочку отдельно стоящих коттеджей, плюс прогулочную яхту, плюс катамаран, плюс разнообразный туристический сервис, плюс текущую стройку пятиэтажного особняка. Она, казалось, вовсе не замечала завистливых разговоров за спиной. Живя так, как будто всё ещё скоблит и надраивает полы, стирает штаны, гладит блузки и так далее, и так далее, и так далее. Маргарита Павловна была самозабвенной трудягой.

Она даже не понимала, над чем смеётся Василий Николаевич.

– Ты знаешь, как тебя тут называют все, включая твою собственную кухарку? – как-то однажды, от души хохоча, сказал ей вечно слегка хмельной, совершенно последние двадцать лет бездельный, но в сущности беззлобный и даже добродушный муж, частенько шляющийся от скуки по любовно обихаживаемой Маргаритой Павловной территории.

– Как? – ровно спросила Маргарита Павловна, перевешивая за горничной полотенца в номере правильно, «по-европейски».

– Казашка Маргарита!

– Ну и что? – не меняя тона, не удивилась она, разглаживая покрывало на кровати. – Я и есть казашка Маргарита. Я – из Казахстана. Из Казахстана – значит, казашка. Люди просты. Я сама простая. – Улыбнулась она своему Васе. – Иди, родной, на кухню. Поешь, выпей рюмку-другую… В этом коттедже что-то со щитком-распределителем. Мне ещё надо электрика вызвать.

Получая разрешение на «выпить рюмку-другую», муж приходил в прекрасное расположение духа и уносился болтать с кухаркой. И тут же переставал испытывать лёгкую мимолётную неловкость от того, что о щитке-распределителе думает женщина. Ритка не женщина, а жена! Это её дело – вот пусть и думает.

На самом деле всё Маргарита Павловна знала. И что она «казашка Маргарита», и что «слишком набожная». И что её кухарка в несезон пьёт не по-детски и сплетничает о ней с редкими постояльцами, а в сезон держится изо всех сил, позволяя себе только стакан перед сном, потому что работу потеряет. А тут работу не так легко найти. Впрочем, как и такую отличную кухарку; стол в гостевом доме Маргариты Павловны был преотменный. Кухарка такое выкаблучивала, что не во всех французских-итальянских ресторациях сыщешь! К её кухарке с тутошних олигархических яхт являлись за рецептами, раз отобедав в заведении у Маргариты Павловны. Кухарка не жадничала, делилась секретами щедро. Даже мастер-классы, как это нынче называют, давала. Ей только в кайф, чтобы на благодарную публику поработать да под болтовню! Маргарита Павловна и из этого бизнес сделала. Богатые, не слишком давно, но слишком сильно оторвавшиеся от народа, страсть как полюбили экзотику в виде простонародной сухопарой бабы, у которой язык, что жало, а она ещё и в современном новомодном высокотехнологичном дизайн-интерьере деваляи перед аудиторией отчебучивает. Или не экзотика это для них, а напротив – ностальгия по собственным ушедшим в небытие бабушкам? Кто разберёт? Ходят – и отлично. И кухарке удовольствия море, и Маргарите Павловне в казну приход. В прошлом году её Фёдоровна звездой сезона была. Потом в паре-тройке телевизионных кулинарных шоу девицы «из телевизора», тут побывавшие, Ритиной кухарки творения преподавали как «старинный уэльский рецепт», а той – только в радость. Усядутся с Василием Николаевичем под плазменной, во всю стену панелью в пустынном зимой зале ресторана да под бутылочку на всех этих Юлий, Анн и прочих «пристроенных тёлочек» (кухаркин жаргон), любуясь, злословят по-доброму. В этом году кухарка на камбалиный гон три «концерта» дала; так один бородатый мужик, автор модных кулинарных книг, специально из Москвы прилетал. У кухарки уже целая полка на кухне с автографами: «Фёдоровне с преклонением перед кулинарным гением от С…», «Фёдоровне с неизменным восхищением, благодарная В…», «Фёдоровне с любовью, страстно обожающий её З…», «Где я только не бывал, и что я только не едал, но ваш Непревзойдённый Луфарик, Фёдоровна, навсегда в моём сердце! Ваш до гроба М…», «Фёдоровна, спасибо за вдохновение, всегда твоя Б…» – ну и так далее. Это же надо видеть, как она вечерком «в сезон», глотнув свою дозволенную порцию алкоголя, хвастается теми автографами задержавшимся за полночь в ресторане постояльцам эдак небрежно, походя, как бы между делом, матерински-нежно приговаривая: «Ну, вот этот рецепт они там, в своих книженциях, испаскудили, мерзавцы!» – это отдельная прелесть что такое! (Хотя никто никогда не видел, чтобы Фёдоровна в те рецептурные книги заглядывала во время готовки. Ни в те, с автографами, ни в какие другие.) Хвастается – и от щедрот душевных, переполняющих, изливает на полуночников «комплименты от шеф-повара». На ноябрьскую от Фёдоровны «макрель на шкаре» специально слетались все кулинарные селебрити и хохотали, выпивая в рыбном чаду и нахваливая мастерицу. А та только довольно ворчала про давно забытые печи и глиняную черепицу и про что-то ещё, тоже давным-давно утраченное.

Маргарита Павловна только радовалась: сырья на три копейки, а рекламы в виде «сарафанного радио» (на посетительских радостях) – на несоизмеримо превышающую затраты сумму. Ну и «весенний шик от Фёдоровны» – зелёный борщ (тот, что в России – «щавелевый суп» – ух, как кухарку выводил из себя этот «суп»)! Ну, понятно, уха – во всех её тысяча и одной разновидности. Но зелёный борщ по весне… Кстати, действительно, Фёдоровна готовила лучше, чем признанные, все в иностранных звёздах, глянцевых книгах и рейтинговых отечественных фуд-телешоу повара. Всё то же, всё так же: у кухарки – любовь, у тех же просто техничный качественный секс. Поварское слово Фёдоровна знает… Так что пусть выпивает (хотя иногда зимой они с Васькой на пару набираются до состояния ниц). Пусть сплетничает. Куда она без этой кухарки, если давно на всех меню золотое тиснение «Кухня Фёдоровны»?

В курсе была хозяйка гостевого дома, что ненавидят её таксисты – все, как один, мужья горничных. Все, как один, отставники. Все, как один, с утра до ночи жалующиеся на жизнь не только друг другу, жёнам и самой Маргарите Павловне, но и постояльцам. Как заберут кого из аэропорта в Симферополе, так всю дорогу до Балаклавы и рассказывают, как тут плохо, а там, «у них, в Москве» – хорошо. Не раз и не два уже жаловались ей постоянные клиенты на то, что в услугу «трансфер» двухчасовая непрерывная речь извозчика не входит. Не раз и не два уже просила она таксистов помалкивать. Без радиоволн с жуткой попсой или шансоном, просто везти, доставлять. Разговоры разговаривать, только если клиент сам беседовать изволит. Как этим болтунам-отставникам не надоедает сотни раз повторять одну и ту же историю о том, что в 1997 году ему давали квартиру в Балаклаве, но маленькую, а он хотел в Севастополе, но большую. Теперь не той и не другой, вот так и живи с тёщей, тестем, а те на тот свет никак не торопятся, хотя внукам уже по двадцать пять лет. И что горничные подворовывают по мини-барам, а не все клиенты утруждают себя проверкой счетов – знала. Так у постояльцев не воруют, и слава богу. А вот по мини-барам шарят. Потому что пьют. И пьют тут практически все – и продавщицы в магазинчиках на набережной, и тётки, из года в год торгующие одними и теми же тельняшками, можжевеловыми безделушками и жилетками из овчины. Пьют официантки, и таксисты тоже пьют. Потому на опцию «трансфер» у Маргариты Павловны всегда в резерве есть фамилия-другая и пара-тройка номеров телефончиков. Случалось, правда, что все – и тот, кто в смене «играет», и «запасные» – нахлёстывались в умат. Особенно в несезон. Тогда она сама, ножками, бегала до аптеки, хорошо там, на площади, всегда есть таксисты. И доплачивала им сама, потому что гостиничный трансфер был дешевле тех цен, что заламывали весь день тоскующие «одиночки с мотором». Однажды чуть было не уволила штатного шофёра. Так горничная, жена его, в ноги Маргарите Павловне кидалась, жаловалась, что детям малым – тринадцати и девятнадцати лет – есть нечего. Оставила. Потому что она, Маргарита Павловна, всегда всех понимала, всех жалела, всех кормила, в положение всех входила и не делала из этого никакого подвига и в ранг благодетельницы для всех этих людей себя не возводила. А они злословили за её спиной. Всё не уставая считать и пересчитывать, что у неё да откуда. То и оттуда. Труд и от труда. Ежедневный труд и от ежедневного труда. Скоблить, надраивать, стирать, гладить. Как и всю жизнь. Не было в её гостевом доме такого места, куда сама Маргарита Павловна не могла бы встать при надобности. И к плите, если кухарка совсем в ауте. И за руль – если шофёр в отключке, а такси не нашлось. И двор подмести, если дворник саботирует по той же алкоголической причине. И цветы посадить – это она вообще сама любила. В общем-то, думать и вспоминать некогда, кроме бессонных ночей. Хотя сегодня ночью она так и не придумала, куда поселит на свой день рождения старшую сестру Свету.

Светка любила останавливаться в мансарде. Поэтому на сентябрь Маргарита Павловна мансарду ни за кем не резервировала. Но её постоянный и любимый клиент, останавливающийся тут чуть не с момента открытия гостевого дома, причём именно в мансарде, забронировал номер на весь сентябрь. Всегда приезжал в феврале. На неделю, максимум на две. Отчего это ему вдруг в сентябре захотелось? Она спросила, не подойдёт ли ему коттедж с камином, а он сказал, что, мол, человек привычки. И раз уж даже в феврале без камина обходится, то в сентябре и подавно не замёрзнет.

Постоялец этот Маргарите Павловне очень нравился. Глядя на него, она представляла себе, как хорошо бы было, если бы её родной сын походил на этого славного парня. Но тут же гасила в себе эти фантазии, потому что любила своего единственного отпрыска, каким уродился. А уродился он в Василия Николаевича лениво-равнодушно-благостным со слезоточивой приправой мамино-Светкиной истеричности. Она гасила в себе подобные размышления как постыдные и недостойные. Ей просто нравился постоялец. Без сравнений.

Впрочем, Маргарита Павловна видела паспорт «этого славного парня»: в феврале на ресепшене сидела она сама. Не годится он ей в сыновья, хотя на вид моложе её сына. А на самом деле её сын на шесть лет любимого постояльца моложе. И значит, ровесник младшего брата Пашки, по её в том числе вине потерянного для семьи. И представляла она себе, что всё у Павла Петровича хорошо. Как у этого февральского постояльца. Разве может быть иначе? И тут же гнала от себя и эти представления тоже. Фантазии мешают работе.

Первый раз этот обаятельный москвич появился тут пять лет назад – как раз в год открытия гостевого дома. Ещё не было такого уютного садика и вылизанного дворика, сервис был похуже, строений поменьше, и большого здания ещё и в проекте не было.

Появился ночью часа в три. Был слегка навеселе и беззлобно яростен. Она уже спала. Но её разбудил настойчивый звонок. Маргарита Павловна надела халат, накинула на халат дублёнку – зима тогда выдалась не по-крымски холодная – и спустилась вниз.

– Здравствуйте! Простите, что так поздно! – весело сказал высокий красивый мужчина, чуть пахнущий смесью хорошего одеколона, дорогого спиртного и качественных сигарет. – Свободные номера есть?

– Здравствуйте! Конечно, есть! – обрадованно сказала хозяйка. Какая владелица гостиничного сервиса не радуется постояльцам? – Давайте я возьму ваш багаж! – Маргарита Павловна прямо как была, в тапочках, двинулась к такси, стоявшему неподалёку от калитки. Не будить же мужа! Уж что-что, но чемоданов она за всю жизнь натаскалась без счёта.

– А это весь мой багаж! – Ночной гость помахал элегантно-потёртым кожаным саквояжем. – Я такси не отпускал, потому что не знал, есть у вас тут жизнь или нет! – Мужчина был явно взбудоражен, но присутствие этого незнакомца – даже ночью, даже слегка на взводе – производило какое-то успокаивающее и, если можно так выразиться, животворящее впечатление. Что вы знаете об одиночестве, если вы не были февральской ночью в переулочках Балаклавы?! – И я никогда не позволил бы женщине переносить мои пожитки! – Незнакомец махнул таксисту: мол, катись, я на месте. – Всеволод Алексеевич Северный, – отрекомендовался слегка хмельной, чудесно пахнущий мужчина. – Я хочу номер с видом на бухту. У вас такой есть?

– Есть. Маргарита Павловна, хозяйка этого гостевого дома, – представилась она.

– Маргарита Павловна?! Нет, правда? – рассмеялся он в ответ. Рассмеялся не обидно, ненасмешливо, хотя Маргариту Павловну невозможно было в силу её характера ни обидеть, ни надсмеяться над ней. Он так правильно рассмеялся, что ей стало даже приятно. Непонятно отчего и почему – но приятно. Он рассмеялся как-то умилительно и нежно, что ли. Есть же на свете такие мужчины! – Извините! – оборвал он сам себя.

– Ничего, ничего! Я привыкла. Обычно дальше мне сообщают про «характер такой, что полком командовать!»

– О нет! Я не поэтому! У меня свои, очень тёплые, практически сыновние отношения с именем Маргарита. – Он так доверительно, по-свойски улыбнулся, что хозяйка немного смутилась, чуть не приняв это за комплимент от молодого человека. Кстати, буквально через пару минут она узнала, что он не так уж и молод. Его паспорт беспрекословно свидетельствовал, что «молодой человек» моложе шестидесятилетней Маргариты Павловны всего на пятнадцать лет. Честное слово, ночью, да в его несколько взведённом состоянии она ему больше тридцати не дала бы. А ему, оказывается, сорок пять. Вот почему он представился не только именем, но и отчеством. Сейчас отчество у молодых не очень принято. Он же не так молод… Надо же, как выглядит! Для женщин – для нормальных женщин, для таких, как её Светка, – это важнее. Или ненормальных? Всегда Светка была на своей внешности двинута и всегда выглядела хуже некуда. Потому что перебарщивала: умудрялась забить природную красоту. Ну и характер! Как ни крась перья, как ни малюй фасад – характер перевесит. Светка была не слишком добрая (слово «злая» отсутствовало в лексиконе Маргариты Павловны). Не слишком добрая и мужиков своих всю жизнь изводила. Мужей – только официальных – у Светки было шестеро. Всё её что-то не устраивало. А Маргарита Павловна со своим Василием Николаевичем так всю жизнь и прожила. Всё устраивало. «Жена да прилепится к мужу своему». У неё никогда и никаких мыслей даже не возникало. Любовь? Любовь, да. Ко всему живому. Ровная, спокойная, прилежная любовь ко всему живому. Именно такой любовью любила всех, вся и всё Маргарита Павловна. Потому и восхищение её ночным гостем носило именно такой характер: он понравился ей так же, как ей нравилось море, небо, горы и… и прочие природные явления. Например, красота и обаяние. Вот будь тут Светка, то, невзирая на её преклонный возраст… Это было бы смешно. Смешно и неловко. Но её тут нет, и бог с ней.

– Пойдёмте, посмотрите. Может, вам ещё и не понравится. Тогда у нас на выбор несколько коттеджей, но без вида на бухту. И номера поменьше – с видом.

Но постоялец хотел именно в мансарду, наверх, под крышу. И бодро взлетел на три этажа, плюс металлическая лестница под ту самую крышу.

– Извините, тут под лестницей у меня полотенца сушатся, ничего? – извинилась она. – У меня пока нет большой прачечной, да и на воздухе высушенное бельё – оно как-то приятнее.

– Это же чистые полотенца? Если чистые – то ничего! – хохотнул Всеволод Алексеевич. – А про бельё вы правы: на воздухе оно всегда лучше.

Его переполняла какая-то задорная энергия. Это было приятно. С ним рядом было безмятежно, спокойно. И весело (не путать со «смешно»).

Маргарита Павловна открыла ключом бронированную дверь и впустила гостя в помещение.

Это и была мансарда. Большой светлый номер с балконом. Тогда он не был ещё так хорош, как сейчас. Когда Маргарита Павловна перепланировывала, переделывала и переобустраивала мансарду, она думала именно о нём, а Всеволоде Алексеевиче. Прилежно привязывала этот номер к нему. К его вкусам. Ещё тогда, той самой ночью, едва зайдя в номер и небрежно бросив саквояж на пол – и даже в этом жесте было что-то безумно кошачье-мужское, – он сказал:

– Вот эти две стены убрать, в коридорчике перегородки тоже не нужны, кладовку под крышей разрушить и в образовавшуюся нишу – кровать. Сюда – низкий, но массивный стол, приземистую мягкую мебель. В потолки – окна. Большое окно в стене – иллюминатор. Шкаф под одежду – один, у выхода на балкон. И пару комодов. Больше ничего. Всё массивное и должно быть цвета моря, песка и морёного дуба. Цвета моря и песка, но без уклона в жовто-блакитность державного стяга. И никаких новомодных ярких пятен. Спокойствие и классика. Только спокойствие и только классика. Ничего, кроме спокойствия и классики. Но это я так… Простите. Был тяжёлый день. Сперва на двенадцать часов задержали рейс. Затем даже бизнес-класс не спас от шумных украинских гастрабайтеров, возвращающихся на родину. Они все так накачались за двенадцать часов ожидания в аэропорту, что бродили туда-сюда, не обращая никакого внимания… Вы же знаете условность наших бизнес-классов. Занавесочка – призрачная межсословная межа. Потом изумительные в своей наглости, к которой я никак не привыкну, крымские таксисты. Впрочем, меня это даже забавляет. Меня уже давно забавляет то, что прежде раздражало.

– Вы архитектор? – поинтересовалась Маргарита Павловна, мигом в уме всё взяв на заметку.

Сколько она ни думала над перепланировкой и ремонтом этого большущего, в сущности, чердака, громко и незаслуженно (пока!) именуемого мансардой, такие очевидные пространственные решения не приходили ей в голову. И не только ей. Она обращалась в дизайн-бюро, но там за проекты ломили какие-то несусветно большие цены, а предварительно проговоренные предложения были ей совсем не по душе. Из обычного большого чердака ей предлагали сделать дизайнерски захламлённый большой чердак.

– Нет, я судмедэксперт. Просто люблю простор, комфорт, уют и чистоту. И не люблю лишнего. Из этого чердака может получиться очаровательный номер для сибарита-одиночки. Если мне у вас понравится, стану постоянным клиентом. Я много лет приезжаю сюда. Ещё со студенческих времён. Люблю Крым – всё побережье от Севастополя до Феодосии. А с тех пор как Балаклава перестала быть закрытым военным объектом, я во время своих крымских вакаций в основном здесь базируюсь. До сих пор останавливался в гостинице на улице Калича. Милая гостиница, хотя и неоправданно дорогая за их далеко не европейский сервис. Любоваться из окон люкса на дорогу и стену завода, а перекуривать во дворике, упираясь взглядом в крутой склон горы – это не очень по мне. Но тем не менее больше ничего особенно-то и не было. Ну разве что чуть повыше и далековато от бухты построили совсем уж какой-то пластмассовый кемпинг с номерами размером с коробку из-под холодильника… Не примите меня за сноба. Я легко довольствуюсь самым малым, когда нет возможности довольствоваться самым лучшим. Самым лучшим тут было гостиничное заведение на Калича. По крайней мере до сих пор. Я мирился с ценами, которые они ломили даже зимой, и терпимо относился к бессмысленному и беспощадному русскому… пардон, украинскому сервису. Но сегодня они переплюнули сами себя. Во-первых, меня не впускали добрых полчаса, несмотря на настойчивый трезвон. Во-вторых, заспанная девчушка, наконец отворившая мне врата, была так нелюбезна, как будто я лично олицетворял её проблемы былые, текущие и, вероятно, даже грядущие. В-третьих, забронированный мною люкс оказался занят. Потому что я, видите ли, опоздал на двенадцать часов. А между тем я перезвонил в гостиницу из аэропорта и предупредил, что рейс задерживается на неопреде-лённое время и я прошу держать номер за мной. А они мне по приезде: «Не я с вами разговаривала, мне ничего не передали!» Верю, что не с ней! Я разговаривал, так сказать, с гостиницей. Гостиница оказалась ко мне глуха. Не вняла просьбе постоянного и щедрого клиента. Я не стал уточнять, кому так срочно понадобился люкс февральской ночью в Балаклаве. Настолько срочно, что потребителю услуги отказали, цедя через губу. Не извинились. Не предложили альтернативы. Не стал, не стал, не стал. Я лишь ещё глотнул из моей верной бутылки виски и попросил очередного алчного и безмерно разговорчивого крымского таксиста – того самого, что подкатил меня сюда – оттранспортировать меня в какую-нибудь приличную гостиницу, если они тут, разумеется, есть. А хотя бы и в тот пластиковый кемпинг на горе. «Ой, тут на Куприна есть новая гостиница, – сказал мой извозчик, – очень приличная». И подкатил меня к вам. – Всеволод Алексеевич посмотрел на Маргариту Павловну и улыбнулся. – Похоже, я не только сноб, но ещё и брюзга. Вы наверняка хотите спать, а я вас всякой ерундой гружу. Простите, я не всегда так болтлив.

– Ах, перестаньте! – искренне замахала на него руками Маргарита Павловна. – Никакой вы не брюзга. Я прекрасно понимаю ваше состояние. Двенадцать часов в аэропорту, перелёт, наши таксисты с их ночными ценниками, да тут ещё и сервис подвёл. К тому же у нас не просто гостиница, а гостевой дом. И значит, каждый мой гость – не просто случайный постоялец, а гость моего дома. Лично мой гость. Так что если вам что-то нужно – звоните лично мне в любое время дня и ночи. В папке все номера. Я здесь и живу. Моя квартира на втором этаже. Зимой у нас не слишком много обслуги: приходящая горничная, кухарка и я. Чувствуйте себя дома! Единственное… – Она замялась. – У нас в номерах не курят. Не потому, что я такая уж поборница здорового образа жизни, просто разные бывают постояльцы, не все соблюдают технику безопасности и…

– И напиваются, и прожигают дыры в диванах и занавесках! – подхватил ночной гость. – Не волнуйтесь, Маргарита Павловна! Я умею читать и знаю, что обозначает эта перечёркнутая сигарета в кружке. Я уважаю чужие монастырские уставы. К тому же одна из главных прелестей мансард как раз и заключается в балконах! На балконе можно курить?

– Да, конечно! У нас прекрасный большой балкон. Терраса… Там есть кресла и пепельница. Спокойной ночи, Всеволод Алексеевич.

– Спокойной ночи, Маргарита Павловна.

В восемь часов утра Маргарита Павловна обнаружила постояльца на кухне у Фёдоровны. Кухарка смотрела на него с обожанием и даже не сразу заметила хозяйку. Маргарита Павловна покашляла.

– Ой, Марритапална! – пророкотала не то ещё с вечера хмельная, не то с утра опохмелившаяся кухарка. – Я пришла – и смотрю, вы мне тут распорядились насчёт завтрака для мансарды. Ой, только не надо мне делать внушений! Я знаю, шо завтрак с восьми до одиннадцати. Ну так то когда сезон! А тут мне стало интересно, шо у нас за гость такой в мансарде, шо вы мне прям завтрак, как аглицкому прынцу, расписали. Ну так я ему и позвонила спросить, если он съест овсяную кашу, и яйца всмятку, и творог с сухофруктами, и булочки с джемом, и ещё вот всё то, что вы мне тут понаписали на полк, – так не треснет ли у него лицо? А он мне, милый, и говорит, что вполне удовольствуется манной кашей. Ну так меня зло взяло, и я ему свой коронный морковный пирог пеку, а на обед ему приготовлю корсарскую похлёбку! И пусть только попробует не съесть!

Глядя, как побледнела хозяйка от таких кухаркиных речей, Всеволод Алексеевич только рассмеялся и сказал:

– Маргарита Павловна, не переживайте. Я жаворонок. И к тому моменту, как мне позвонила очаровательная Екатерина Фёдоровна, уже принял душ. После того как сбегал на Генуэзскую крепость и обратно. К слову, такой прекрасной манной каши я в жизни не едал! С нетерпением буду ждать морковный пирог и корсарскую похлёбку.

– Ой та ну! Болтун! – выдохнула побагровевшая не то от «очаровательной», не то от принятой-таки, судя по запаху, чарки Фёдоровна. И посмотрела на гостя с нежностью бездетной тётушки, горячо любящей своего единственного племянника.

– Как замечательно, что она вас не разбудила! – обрадовалась Маргарита Павловна. И тут же, слегка насупившись, сказала: – Ну что прикажете делать с такими кадрами?

– С такими кадрами, как ваша кухарка, можно делать отличный ресторанный бизнес! – сказал довольный постоялец.

Кухарка Северного полюбила. И стала за ним следить, как слишком любящие мамаши следят за своими любимчиками. Следить – и докладывать Маргарите Павловне о результатах слежки.

– Сидит, как сыч. В кресло сел, ноги на перила задрал – и замер. Сорок минут сидел, в небо над бухтой смотрел. Что он там видел?! Чего на балконе сидит? То по сорок минут сидит без движения. То за десять минут пять сигарет подряд всосёт. То читает часами. Как глаза не повылазят?! Чудной какой-то. Бегает каждое утро. Гуляет. Вчера куда-то ездил. Целый день не было. «Куда, – спрашиваю, – ты, Сева, ездил?» – «В Ялту, Фё-доровна, ездил». И молчит. Я ему: «И что ты в той Ялте, Сева, делал?» – «По набережной гулял. На канатной дороге прокатился. В ресторации «Ореанды» посидел. Снова по набережной гулял». Что за отдых для мужика?! Мужик должен бабу снять, погудеть так, чтобы на утро башка трещала и в зенках двоилось! А этот – «гулял». Гуляет всё, гуляет, никак не нагуляется. А ещё на закатное солнце пялится, на рассветное солнце пялится, на всех ветрах на том Генуэзском холме сидит и сидит, спиной сюда, в море уставившись. Не то продует, не то каменюка на голову упадёт с тех развалин. Тьфу! И, главное, зачем ему та ресторация «Ореанды»?! Я его что, плохо тут потчую? Неблагодарный! Говорит: «Молодость, Фёдоровна, молодость. Прекрасные воспоминания, благие намерения, этсэтера». Какого такого этсетера благие намерения? Умничает, короче. Конечно, умничать и над Фёдоровной смеяться – это любой дурак может! Пожалуйста! Это Фёдоровна запросто съест. Но вот то, что он всего лишь три голубца моих осилил, – этого я ему никогда не прощу! А ещё не прощу, что он даже в тутошние кабаки ходит, зараза! И там у него, видите ли, воспоминания. Везде, видать, мужик отметился. Теперь всё поминает и поминает!

На утро, разумеется, кухарка прощала ему «всего лишь три голубца». И к восьми варила ему дурацкий кофе с мёдом и чесноком. По его рецепту. Она находила кофе вообще (а уж про кофе с чесноком и не говорить!) страшной гадостью. Каждый мастер своего дела имеет право на нелюбимый материал. Но нет того нелюбимого материала, который не полюбится, если его предпочитает любимчик.

Кухарка, в отличие от хозяйки, далеко не всех гостей так запросто аннексировала в родные и близкие. Так далеко, что уж не припомнишь, кого ещё так.

Всеволода Алексеевича полюбили все. Даже всегда тихий, нарочито хмурый и старающийся быть незаметным для постояльцев Василий Николаевич выкуривал с ним по сигаретке вечером на скамейке. Да и в шахматишки изредка не брезговали. Под это дело Всеволод Алексеевич и пятилетнего внука Сашку играть подучил. Чтобы, значит, деду партнёр. Тут шахматы никто не уважает, всё больше карты или нарды. А Сашка, малявка неразумная, всё на лету ловил. И этот московский гость даже сказал, что у пацана большие способности. Не из вежливости сказал, а искренне, восхищённо! Это же сразу видно – кто из вежливости, а кто по правде. Эх, ещё бы родители-оболтусы этой крохи обращали на него внимание. Они разводятся, а мальчишку на деда с бабкой кинули. А он очень умный – вон, дядька чужой и то заметил! И не только в шахматах. Читать сам научился. По бабкиной Библии. Там картинки и буквы здоровенные. И читать научился, и картинки перерисовывает. А про папины-мамины дела, как маленький старичок, говорит: «И чего им не живётся?» – и вздыхает. Московский этот Сева – молодец. Уж насколько, сразу видно, людскую породу не жалует, но с Сашкой всегда парой слов перекинется, да так, будто тот не щенок несмышлёный, а взрослый мужичок.

Постоялец тогда прожил две недели. Ни гостей, ни девиц – никого. Совершенно одинокий двухнедельный отдых с видом на Балаклавскую бухту. И с тех пор каждый год приезжал в гостевой дом Маргариты Павловны. Всегда в феврале. Был уже в этом году… И чего ему в сентябре захотелось да ещё и на месяц? Нет-нет, она очень рада. Все ему будут рады. И люди, и собаки, и даже коты, включая жирного кастрированного вислоухого британца, который никому дорогу не уступит, развалившись посреди лестницы. Никому, кроме Маргариты Павловны и Всеволода Алексеевича. Ну ей – понятно: она хозяйка. А его-то он только раз в год и видит! Но помнит. И даже иногда заседает с ним на террасе мансарды. Так что Всеволоду Алексеевичу Маргарита Павловна в мансарде не откажет. Как бы Светлане только всё объяснить? Закатит истерику, что любимого номера нет. Точно закатит. Ещё и к Всеволоду Алексеевичу будет холодна и презрительна. Лишь бы шпильки не отпускала. Да ему, как с гуся вода; это понятно. Но Маргарите Павловне – авторитет и марка заведения! Ладно. В общем, не самая большая проблема – Всеволод Алексеевич Северный. Он будет бегать, гулять и читать, иногда отъезжая на день или на два. Светкиных шпилек и не заметит. Да и обаяет он Светлану Павловну, к гадалке не ходи. А Маргарите Павловне будет чем заняться. Много тут народу, не совместимого друг с другом, будет в сентябре. На сей раз – очень много. Юбилей, будь он неладен.

Маргарита Павловна приняла душ, оделась. Сегодня – кровь из носу – надо заехать в БТИ[1], узнать, как там дела с амнистиями. Пока что её пятиэтажный корпус считается надворной хозяйственной постройкой. К нотариусу надо сегодня – заранее договорено… На стройку забежать. Чего-то они там с облицовкой пробуксовывают?.. На завтра банкетный зал под свадьбу заказан – значит, каждого постояльца лично оповестить о том, что в ресторане может быть немного шумно и, если это не слишком удобно, не подать ли ужин в номер? Дел по горло. Вот и пора. Хватит думать наперёд. Чему быть, того не миновать. А сейчас двор обойти, кухню проверить, в церковь забежать и за руль – в Севастополь.

– Доброе утро, Кубик! – поздоровалась Маргарита Павловна с толстой кривоногой дворняжкой, спешащей к ней из тени бамбуковой рощицы. – Это тебе! – Она достала из кармана сарафана косточку из жил.

У неё было четыре собаки. Но беспородный Кубик, подобранный прошлой зимой на набережной, был любимчиком, фаворитом. Набережная Балаклавы с её бездомными псами была неизбывной душевной раной Маргариты Павловны. Но разрешение на постройку собачьего приюта было не так-то легко получить, хотя, казалось бы… Дотаций у государства не просит. Но тут, поблизости, построить не дают: санаторно-курортная зона. Да и цены на землю… А всякие инспекции? Каждый требует взятку. Или, как один депутат ей заявил, собаками занимаются соответствующие службы! Вы, мол, чего из себя собачью благотворительницу строите, Маргарита Павловна? От налогов жаждете уйти? Под социально ответственную бизнес-леди маскируетесь?.. Ну ничего. Ещё сезон-другой, начнёт функционировать пятиэтажный корпус гостевого дома – и на барашков в конверте она заработает. Ничего другого этим депутатам, инспекциям, бюро и надзорам не требуется. Потерпите, собачки. Будут вам вольеры и регулярное правильное питание. И стерилизацию наладим, и пристраивать начнём. Если то, что президент Нэзалэжной Рохляндии и его родня наблюдают из окон своего балаклавского особняка, их устраивает, то гражданку Украины Маргариту Павловну – категорически нет! Или им бездомные псы вид на блестящие белыми боками яхты подчёркивают?.. Да пусть его, президента. И ну их, власти. Это всё Василий Николаевич. Заражает её своей чрезмерной политической активностью, вернее сказать, политической болтливостью. Ей-то чего? Есть своё дело, и его надо делать. Упорно, прилежно и смиренно. Не президенту и не властям нужен собачий приют. Ей, Маргарите Павловне, нужен собачий приют. Ей нужен гостевой дом. Ей нужно заботиться о многочисленной родне. Ей, и только ей, очень нужен собачий приют! Куда больше, чем собакам. Вот и нечего. Счастья в жизни больше, чем несчастья. Нечего жаловаться, пока способен действовать.

– Маргарита Павловна! – К ней подбежал запыхавшийся прораб. – Маргарита Павловна, что-то ваш проектировщик с облицовкой обсчитался. Всю плитку уже использовали, и не хватило! – он развёл руками: мол, баловство всё – эти архитекторы и сметчики, ничего в строительстве не петрят! – И отвёл глаза куда-то влево.

Из всех его заказчиков именно эту тётку ему было стыдно обманывать. Поэтому он её обманывал только чуть-чуть, скорее по инерции, по выработавшейся за многие годы привычке. Потому что ему, прорабу, надо было заботиться о своей семье. Маргариту Павловну было обманывать стыдно. Мелькало в голове что-то не то книжное, не то киношное: «Он крал – и ему было стыдно…» Прораб получал десять процентов от общей сметы строительства. Это были очень хорошие деньги, особенно если учесть, что смета была посчитана без учёта его скидок на стройматериалы и с большими люфтами на непредвиденное. Но не красть он не мог. Как почти все в этой стране. В этих странах. Он не мог не красть – и ему, признаться честно, вовсе не было стыдно. Никогда. Пусть сперва чиновникам станет стыдно за воровство в гигантских масштабах. Тогда ему станет стыдно за свои мелочи. С бесстыжими жить – бесстыдно тащить! Никогда прежде ему не было стыдно. А вот сейчас, чёрт возьми, ему стыдно красть. Потому что это такая прекрасная женщина, что ой! И деловая, и добрая. Судя по всему, она прекрасно понимает, что у его прорабской родной бабки санузел давно нуждается в ремонте, а пойти и купить плитку он просто физически не может. Где вы видели в этих странах востребованного прораба, покупающего себе плитку на свои? Но у неё он крадёт совсем чуть-чуть. И только стройматериалами! А она всё это прекрасно понимает. Но сейчас она вынесет ему деньги. Безо всяких проволочек, как это принято у большинства заказчиков. Без проволочек и без скандалов. И не потребует никаких объяснений. Такой у неё характер – хоть к ране прикладывай – у этой Маргариты Павловны.

Глава вторая

Маргарита Пименовна не отдала собаку Всеволоду Алексеевичу.

Для начала был изгнан посланный за псом Соколов. В четыре часа утра он, разумеется, не рискнул отправиться к Рите, хотя Алёна бушевала в трубку так, что мама не горюй! Когда полились короткие гудки, Семён Петрович меланхолично ткнул кнопку чайника. Поделом ему! Он сам никогда особо не беспокоился о неудобствах, приносимых его инвазией в жизнь друзей. Отчего бы и друзьям переживать из-за того, что на часах едва начало пятого, а за окном предрассветная синь? Да и не впервой ему, отцу уже пятерых детей, вставать под утро или за полночь. Хотя, если быть откровенным (а каким ещё стоит быть наедине с собой?), то надо признать, что долевое участие «вставаний», мягко говоря, не сбалансировано вселенской формулой справедливости: на один Сенин подъём к хнычущим младенцам приходится добрая сотня Лесиных. И никогда – никогда! – она ему не ныла, что у неё завтра совещание, важное дело, самолёт «Домодедово – Шарль де Голль», хотя именно у неё чаще всего завтра было совещание, важное дело и тот самый самолёт. У неё, а не у Сени! Потому что она, а не Сеня – занимает топ-менеджерскую позицию в транснациональной компании – производителе бренда с мировым именем и почти двухвековой историей!

Сука!

И ах, как трогательно, что жена никогда не озвучивает, сколько она потратила ему на костюмы, детям на игрушки-тряпки и на постельное бельё-занавеси. Как мило, что она молча оплачивает счета, не козыряя своей финансовой независимостью перед супругом!

Издевается, гадина!

А как Леська ловко маскирует своё ехидство под восхищение, рассказывая друзьям, какой Сеня успешный бизнесмен и невероятного ума и всяческих достоинств мужчина!

Дрянь!

Да уж, невероятного ума он, ничего не скажешь. Торчит тут со всяческими своими достоинствами, вроде хронического панкреатита, на вечно захламлённой мусорной кухне, успешный бизнесмен, мать-перемать! Успешные бизнесмены все в Лондоне, в Соединённых Штатах Америки, на Юге Франции или в Италии, на худой конец. С прислугой, живущей в отдельно стоящих от роскошного хозяйского особняка (а то и замка!) уютных домиках.

Внезапно Соколов ощутил приступ такой злейшей ярости на жену, что у него вспотел крестец и сбесились каротидные синусы. Он надавил на глазные яблоки. Помнится, рефлекс Ашнера – Данини?..[2] Даже врача из него не вышло! Духу не хватило. Красивой жизни захотелось! И что теперь в твоей жизни красивого? Жена с отвисшим от родов брюхом в полосочку растяжек и безысходность? Жена платит за хлеб и зрелища, причём для всей кодлы, а ты весь в проектах, результативность которых не позволяет тебе не то что виллу в предместьях Лос-Анджелеса купить, но даже домишко в Подмосковье построить…

Не то рефлекс сработал, не то стыд от того, что он собрался принять половину от денежной сметы на проект от друга, но сердце забилось медленнее. А ладони покрылись липким потом. Немного поразмышляв, не климаксом ли его накрыло, Соколов успокоился. Только височная жилка продолжала чеканно-яростно телеграфировать: «не-на-ви-жу-не-на-ви-жу-не-на-ви…» Высшие центры коры головного мозга постарались пересмотреть решение миндалины, призвав на помощь такие мощные инструменты регулирования, как память и контекст, но это не позволило им точно и взвешенно определить эмоциональную значимость стимулов. Потому что стимулов к столь сильной встряске лимбической системы никаких и не было, во всяком случае внешних. Ну не Алёнин же звонок, в самом деле!

Алёна вот ещё! Хорошо им с Северным. То есть Северному, поганцу, хорошо. Живёт, ни о чём не думает посреди своих стометровых хором один-одинёшенек, наслаждается, сибарит хренов! Сноб! Зануда! Брюзга! Забодал всех своими поучениями и тонно-километрами прочитанных книг. Тоже мне, достоинство – цитатами сыпать, фолианты любовно оглаживать между плотскими утехами с кем попало. А как надоели хороводы малолетних девочек-дур – так отхватил себе умницу-красавицу более подходящего возраста. Более подходящего тем, что в Алёнином веке у любой приличной женщины уже имеется взрослое дитя. И Северному не придётся возиться с говняными памперсами, с аденоидами и неправильными прикусами, не надо будет рассказывать про «почему небо голубое, а трава зелёная», тужась в попытках пересказа спектрально-атмосферных явлений и процесса фотосинтеза в версии для альтернативно одарённых шимпанзе! Нормальным мужчинам постоянные женщины нужны именно что не раньше пятидесяти! И именно же, что с подрощенными уже, эстетически выдержанными детьми, студентами престижных столичных вузов, проживающими в отдельных от мужчин и женщин квартирах! И богатства друг Сева никогда не алкал. Эх, мне бы его начально-развально-передельные возможности девяностых, уж я бы с моими способностями развернулся! А этот – чистоплюй! Мораль – смотри этика, этика – смотри мораль. А туда же, позёрство: мол, я весь такой циник, ах, я такой кремень. Трус, слюнтяй и напыщенное фу-фу, прикрывающееся никому не интересной суммой профессиональных знаний и бряцающее щитом своего интеллектуального превосходства! Всезнайка престарелый!

Внезапно Соколову стало ужасно стыдно, и он, покраснев, снова ткнул кнопку электрического чайника. Кажется, уже в третий раз. Друга и подругу-однокашницу ненавидеть не получалось. Ненависть всё очевиднее приобретала крепкие коренастые широкобёдрые очертания ещё вчера – даже буквально сегодня! – горячо любимой спутницы жизни Олеси Александровны. Перед ней ему почему-то не становилось стыдно. Напротив: если бы не она, всё было бы не так! Если бы не она, он был бы подтянут, строен и успешен. Без пяти хомутов на одной шее. Сеня попытался было поразмышлять о том, что могло бы получиться, согласись Соловецкая выйти за него замуж в далёкой юности… Но в этот момент заспанная Леська вышла из спальни в уютной голубой пижаме, слегка выцветшей и несколько пёстрой от застиранных пятен, во множестве случающихся на одеждах многодетных матерей.

– Ты чего так рано? – равнодушно спросила она и, не дожидаясь ответа, отправилась в туалет.

– Ничего! – прошипел Сеня, нервно бряцая ложкой в чашке. – Чтоб ты спросила, замарашка!

– Не шуми, пожалуйста, детей разбудишь, я ещё часок посплю, очень вчера устала и к Пенелае два раза вставала, – безо всякого раздражения монотонно пробормотала жена, возвращаясь коридором в спальню.

– К Ане! Её зовут Аня! – заорал Соколов, перекрикивая водопад, продолжавший литься из стояка в давным-давно поломанный бачок. – И глаз не подняла, распустёха! Она меня вообще не замечает. Я для неё просто предмет интерьера! – тут же язвительно проскрипел он себе под нос.

Леся даже не обернулась.

Сеня зашёл в туалет, с грохотом снёс фаянсовую крышку, нащупал на дне бачка покосившийся клапан и попытался заткнуть им соответствующую дырку. При этом задел поплавок, что-то там треснуло, скрипнуло, и фонтанчик ледяной воды брызнул ему за шиворот.

– Нет! Это кошмар какой-то! – заорал Соколов и, перегнувшись, перекрыл вентиль. – К бениной маме! Ей что, трудно вызвать сантехника?! – Он даже обрадовался, что надо ехать за Севиной псиной. А эта! Проснётся – пусть сама и разбирается!

В переполняющем его до краёв гневе он как-то запамятовал на секундочку, что Леся обычно со всем «сама и разбирается», в том числе с бачками от унитаза. Просто не всегда своевременно успевает, потому что человеческие возможности ограничены, будь ты сто раз топ-менеджером.

– Нет, ну даже зенки не разлепила! – продолжал исходить ядом Соколов. – Дрыхни, дрыхни! Всю жизнь продрыхнешь!

Это было вопиюще несправедливо, потому что последние годы Леська редко когда спала больше пяти часов в сутки. Но ненависти плевать на справедливость. Сенина ненависть была иррациональная, однако имела формы. Ненависть была толстая, мятая и неряшливо застиранная. И лицо. И это было заспанное лицо жены. Голосом ненависти стал шум унитазного бачка. Запахом ненависти – ещё пару часов тому приятное смешение ароматов Лесиного дезодоранта, вони нового пластика бакуганов[3] Дария, тонкой эссенциальной мармеладности Даши, щенячьего духа Жорыча, фруктового пуканья Георгины и младенческой безмятежности присыпки Анны-Пенелаи. Чтобы блокировать обретение ненавистью вкуса и осязания, Сеня сунул пачку сигарет с лежащей внутри зажигалкой за резинку трусов, взял чашку и на цыпочках прокрался сквозь заваленный бытовым хламом тамбур на лестничную клетку. В бетонной прохладе немного отпустило. Вспомнив, что он пообещал купить Даше собаку, глава многочисленного семейства даже слегка улыбнулся. Вдох-выдох… Всего лишь игры разума. Человек управляет компьютером, а не компьютер человеком! Не так ли?

Семён Петрович медленно и размеренно пил на лестничной клетке прогорклую бурду, получаемую при смешении кипятка со щепотью вонючего коричневатого мусора, и давился дымом, размышляя о том, какими прекрасными станут его утренние медитации, когда он всё-таки построит дом с отдельным флигелем для себя, любимого. Вот уже там он будет сперва принимать душ, затем одеваться а-ля денди лондонский и только после этого будет молоть зёрна в ручной мельнице, правильно варить напиток в правильной джезве и совершенно уже аристократически курить, прихлёбывая божественную бодрящую амброзию, просматривая под это дело свежие новости. Затем он будет желать доброго утра красивым, умытым, причёсанным и хорошо одетым деткам. То есть они ему. А затем милые детки будут растворяться – до самого позднего вечера! – в далях престижных школ, англоязычных гувернанток и франкоговорящих нянюшек. Поздними вечерами, после того как детки пожелают – нежно и ласково, но быстро-быстро! – папе и маме спокойной ночи, Сеня с любимой женой будут выпивать по бокалу хорошего вина на веранде. И Леся будет в красивом, летящем или даже струящемся вокруг тонкого стана платье. Осталось понять, откуда это всё взять, включая Лесин тонкий стан… Задумчиво почесав то самое, что болталось в его трусах – ведь именно в такой амуниции Сеня в почти панической атаке выскочил на перекур, он прямо так и слышал голос своего друга Всеволода Алексеевича Северного: «А что тебе сейчас мешает сначала умыться-одеться, сварить себе нормальный кофе и только потом закурить в качестве почина реализации твоих фантазий…»

– Что-что… – пробурчал Сеня. – Много чего. Много чего, но в основном…

«В основном – расхлябанность и лень!» – цинично бил правдой по больным местам «внутренний» Северный.

– Я сейчас пью пусть бурду, но зато уже медленно и размеренно! – огрызнулся в пустой лестничный пролёт Соколов.

«И гроша ломаного не стоит твоя размеренность. Ты просто пытаешься оттянуть момент неизбежного похода к Рите!» – хохотал Сева откуда-то из собственной соколовской утробы, заглушая глухое подъездное эхо.

– Это заразно! – вздохнул Соколов и поставил чашку на перила. – Но Северный-то хоть сам с собой разговаривает, потому что живёт один. А мне, слава богу, есть с кем поговорить. Жена, пятеро детей… – Семён Петрович судорожно вздохнул. – Боже мой! Мне всего лишь тридцать восемь лет, а у меня жена и пятеро детей. Я живу во всего лишь квартире, как лох! Дом не построил, ни одного дерева собственноручно не посадил, сына пока не вырастил… Да и, признаться честно, дети у меня какие-то придурки, а вовсе не индиго! Особенно Дарий и Жорыч. Ну полные идиоты! Даже для своих лет. Да я в их годы… Стоп! А в свои годы я что?! Олигархом не стал! А раз не стал до тридцати восьми, то уже, видимо, никогда и не стану. И не просто «видимо», а вполне очевидно! Ни один из моих сыновей не поступит в Массачусетский технологический в двенадцать, ни одна из моих дочерей не будет примой-балериной Большого театра, я никогда не увижу своё имя в списке «Форбс»… Зачем я живу? Боже мой, боже мой! Моя жизнь бессмысленна, я неудачник. Никчемный муж ненавистной жены, отец бездарных детей, бизнесмен из меня, как из молотилки операционный микроскоп…

Узрев внезапно разверзнувшуюся ещё больше бездну отчаяния (хотя, казалось бы, куда ещё больше?!), Сеня взмахнул рукой, и чашка с коричневой жидкостью рухнула вниз. Раздался приглушённый всплеск расколотившегося вдребезги фаянса.

– Вот так и я кану в ничто, разобьюсь в никчемные осколки, клочья моей гнилой плоти будут глодать опарыши! – надрывно всхлипнул Соколов. Глодающие его плоть опарыши оказались последней каплей. И Сеня пролил несколько искренних тихих слёз. Слизнув с верхней губы солоноватую влагу, он почесал толстый живот. – Я даже с телом своим ничего не могу сделать! – констатировал он и брезгливо отдёрнул от себя руку.

«Гнида, едь за собакой!» – раздалось в черепной коробке ехидно-директивное от Соловецкой.

– И ещё я сошёл с ума. Я слышу голоса.

Семён Петрович решительно щёлкнул резинкой трусов и вернулся в квартиру. Бесшумно и моментально собрался и стремительно донёсся до Бульварного кольца. Всё-таки по Москве иногда ещё можно ездить. Например, в половине пятого утра. Не рискуя разбудить Маргариту Пименовну так рано, он сел на скамейку под её подъездом и снова предался ментальному самоистязанию. Как ни крути, выходило что он, Семён Петрович Соколов, в свои без малого сорок – никто, ничто, имя ему никак. Он – самый обыкновенный, серый безликий обыватель, каких миллиарды на этой планете. В Сенином пузе возникла чёрная дыра безнадёги. И его стало стремительно засасывать в эту внезапно образовавшуюся дыру. Сене стало плохо, на физическому уровне. У него заледенели руки и ноги, несмотря на всё ещё летнее душное утро. В голове шумело и пульсировало. Ненависть к жене смешивалась с жалостью к себе. Обида на неисключительность детей умножилась на оскорбление собственной неспособностью стать олигархом… Он был просто не в состоянии сконцентрироваться. Его мутило.

– Сеня, что ты здесь делаешь?! Ты что, девочка, что ли? В обморок собрался? Долго догуливал вчерашние именины?!

Соколов еле-еле сфокусировался на знакомый голос. Перед ним стояла Рита Бензопила. И мутным, издалека разносящимся басом, растекающимся по матрице восприятия, ревела:

– Сеня! Что! Ты! Здесь! Делаешь!.. – И через мгновение обеспокоенно своим обыкновенным приятным близким контральто чётко, раздельно и осмысленно, разве что чуть медленнее обыкновенного: – Мальчик, с тобой всё в порядке?

– Да-да, спасибо, Маргарита Пименовна! Со мной всё в порядке! – невероятным волевым усилием Соколов пришёл в себя. И даже пошутил: – Я же уже взрослый мальчик! Всё хорошо, просто Сева прислал меня забрать пса. То есть меня прислала Алёна. Они оба меня прислали. Им зачем-то срочно нужен Севин пёс. Доброе утро, Маргарита Пименовна! – Сеня встал и слегка поклонился.

– Ты уже давно не мальчик! Какой ты, к чёрту, мальчик с таким пузом?! – саркастически усмехнувшись, Рита Бензопила посмотрела на Соколова удивлённо.

– Но вы же сами сказали: «Мальчик, с тобой всё в порядке?» – начал он, не менее удивлённо глядя на мадам Северную, но тут его перебили…

– Рряв-рряв-рряв! – раздалось снизу жизнерадостное, и что-то замолотило Сеню по ноге.

– Ах ты ж моя прелесть! Ты поздоровался с дядей Сеней? Какой умница! Какой умный пёсик! Сейчас мама даст куклёнышу вкусняшку! – Рита вытащила из кармана новеньких, не совсем соответствующих её солидному возрасту джинсов фольгу и, развернув, угостила угодливо метущего хвостом утреннюю московскую пыль терьера-полукровку кусочком сыра дор-блю. – Моя заинька, моя умница, моя прелесть, Ритин зайчик, мамин мальчик! – раздавалось в чистоте раннего утра, перебивая пение непонятно почему всё ещё живущих в этом городе птиц.

Соколов так и застыл с отвисшей челюстью. Это Маргарита Пименовна – грозная матушка его закадычного друга Северного? Её похитили инопланетяне и ставили над ней опыты? Или сегодня утром все сходят с ума и даже в этом он, неудачник и серость Семён Петрович Соколов, не уникален?

– Скажешь этим… – Рита ткнула остреньким подбородочком куда-то в сторону. – Скажешь этим, что хрен им, а не собака! Знаю я своего сына! Ему не то что собаку – ему таракана доверить нельзя! Так что давай катись отсюда, если ты в порядке! Общий привет!.. – И тут же, сменив свой обыкновенно высокомерный тон на сироп с вареньем, Маргарита Пименовна сладкоголосой сиреной запела: – Ритин пупсик, мамин котик, идём гулять! Идём, уже идём! Глупый дядя Сеня отвлекает мальчика от утренней прогулки!

– Кажется, и первый «мальчик» действительно был вовсе не в мой адрес, – растерянно пролепетал Семён Петрович, глядя вслед мобильной композиции «дама с собачкой». – Никто тебя не любит, Соколов. Никому ты не нужен. Никто не будет вставать ради тебя в пять утра… Господи, Рита встала в пять утра?! Да она раньше десяти глаза не продирала никогда и до полудня раскачивалась. Ванну принять. Выпить чашечку кофе. В ванне. С рюмочкой коньяка. Чтобы почки лучше работали. И с сигареткой. Чтобы рефлексы включить. А тут… В пять утра она бодро рысачит по двору с лохматой дворнягой?! Чтоб я провалился! Сегодня магнитные бури, не иначе.

Махнув рукой, он сел в машину.

– Я – чмо! – сказал он торпеде и включил зажигание.

Через полчаса он был у Северного.

– Рита не отдала собаку! – вместо приветствия сказал он замогильным голосом другу, открывшему дверь. Проплёлся с видом короля Лира в изгнании по уже залитой солнечным светом, почти лишённой стен Севиной квартире и шлёпнулся в кухонное кресло. Кресло жалобно заскрипело всеми фибрами своей соломенной души.

– И ты поэтому так мрачен? – после небольшой паузы, во время которой он внимательно смотрел на своего младшего товарища, уточнил Всеволод Алексеевич у непохожего на себя Сени.

– Нет. Хотя и поэтому тоже, отчего нет? Я не смог справиться с элементарным заданием – привезти другу его пёсика. Северный, сегодня утром я осознал, что я – никто, ничто, имя мне никак, жена моя – толстая корова-производительница, дети мои – обычные куски мяса с глазами… Северный, я – ничтожество!

– Стоп-стоп-стоп! Соколов, что с тобой случилось? Вчера вечером, если не сказать уже ночью, ты был доволен жизнью, любил свою жену, к слову – великолепно выглядевшую на своём дне рождения, и производил впечатление счастливого человека. Что случилось за пару часов? Тебя похитили инопланетяне и… Или ты бы предпочёл, чтобы твои дети были безглазыми кусками мяса?

– Кстати, об инопланетянах. Твоего не пойми какого терьера теперь зовут вовсе не «тварь» и не «лохматый саквояж», как в предыдущей серии, а «мальчик», «куклёныш», «зайчик», «прелесть», «пупсик» и «котик». И ещё он хавает дор-блю по утрам. Возможно, Рита даже поит его коллекционным винищем, – бесцветным голосом сообщил Семён Петрович.

– А где собака?! – прокричала вышедшая из ванной Алёна Дмитриевна, свежая, как рассветный ландыш. – Сеня, привет! – подбежав к старому другу, она чмокнула его в щёку. Он никак не ответил на её экспрессивное приветствие.

– Алёна, я не знаю, что такое моя матушка сделала с Соколовым, но подозреваю что-то страшное. Рита вполне способна сделать страшное, особенно с человеком, явившимся к ней в пять утра.

– Твоя маменька ничего со мной не делала, – пробормотал Семён Петрович. – Она в пять утра гуляла с собакой. В джинсах. С сыром в кармане. И она сказала, что собаку «им»… то есть тебе… то есть вам обоим… не отдаст.

Перед Сениным носом возникла чашка нормального кофе. Соколов втянул носом пряный коричный аромат и завыл:

– Сева-а-а, Алёна-а-а-а, я никто-о-о и ничто-о-о…

– Молчать! – рявкнул Северный так, что даже Алёна Дмитриевна слегка присела.

Сеня моментально заткнулся. Соловецкая, приняв у Северного чашку кофе и прикуренную для неё сигаретку, сдержанным тоном аккуратно восхитилась Всеволодом Алексеевичем:

– Ни фига себе ты можешь, – и тихонечко отхлебнула. – Опасно за тебя замуж выходить, – совсем уж себе под нос пробормотала она.

– А теперь говорить! – обратился Всеволод Алексеевич к поникшему другу. – Только кратко и по существу.

– После звонка Алёны я сначала возненавидел жену, потом унитаз, потом детей, а потом, когда курил на лестнице, то неожиданно, но со всей ясностью понял, что я дрянь! – скороговоркой выпалил Соколов. И снова замолчал.

– Понятно, – коротко резюмировал Северный.

Некоторое время все молча пили кофе и курили.

– А что тебе понятно? – почему-то шёпотом поинтересовалась Алёна Дмитриевна.

– Что наш друг со всей ясностью понял, – коротко пояснил Всеволод Алексеевич. – И поэтому сейчас со всей своей ясностью он отправляется к чертям собачьим, а мы с тобой после лёгкого завтрака нанесём визит моей разлюбезной матушке для внесения ясности же в собачий вопрос.

Глава третья

– Входите, дверь открыта, а я очень занята и руки у меня мокрые! – пророкотало в домофон одномоментно с нетерпеливым щёлканьем магнитного замка.

Сева с Алёной переглянулись и молча поднялись на второй этаж. Дверь действительно была открыта. И это с маменькиной-то нездоровой боязнью воров, убийц и сексуальных маньяков! Уж как Всеволод Алексеевич её ни обсмеивал на предмет страха последних, но Рита отщёлкивала сына фразой: «И на мой возраст найдутся – на то они и маньяки!» А тут – двери нараспашку!

– Проходите! Я мальчику попу мою, у мальчика понос! Чем ты его кормил, мерзавец?

– Ну уж точно не заплесневелыми сырами по утрам, – пробурчал под нос Северный и тут же удостоился от Алёны чувствительного пинка в бок.

Пара молча проследовала в кухню. Северный зашуршал принесёнными пакетами. (Вечная слава круглосуточным супермаркетам! Ура!) Явиться к матушке без набора № 1 «Завтрак добропорядочной пенсионерки»? Смелый человек не боится смерти, но ищет её только безумец. Кстати именно из-за последнего обстоятельства в том числе Рита Бензопила понятия не имела, что все её желания-капризы давно не только учтены любящим сыном, но пронумерованы и звучно поименованы. Узнай она о кодовом названии продуктового набора № 2 «Старушка при смерти», и Севины шансы оказаться в реанимации были бы куда достовернее маменькиных.

– Овсянку купил? – раскрасневшаяся Рита выскочила из ванной, держа в руках укутанного в полотенце метиса.

«Геркулес» Всеволод Алексеевич покупал Маргарите Пименовне раз в месяц. Потому что ела она его по ложке в сутки. С одной собственноручно покрошенной инжириной. («Покупай только у узбеков! Чтобы я больше не видела этой усушенной в пыль отравы в вакуумных упаковках! Ты что, в могилу меня хочешь свести?!») Миндальным, грецким и лесным размолотыми орешками – по одному на порцию, умещавшуюся в розетке для варенья. Залить столовой ложкой обезжиренного кефирного йогурта. («Не было этой фирмы? Надо было заехать в другой магазин! Уморить меня решил?») Странно, что таковая забота о здоровье и фигуре не мешала Рите хлобыстать коньяк мужскими, если не сказать лошадиными, дозами. («Алкоголь мне не нужен, я спокойно могу без него обойтись, но вмешиваться в привычки длиной в жизнь считаю делом рискованным»[4], – отвечала Рита сыну на его редкие замечания на этот предмет, приняв максимально англизированный, по её разумению, вид.)

– У тебя что, уже закончилась? – удивился Северный.

– Мальчику так понравилась овсянка с куриной грудкой и оливковым маслом, что я сварила ему ещё. И ещё чуть-чуть попозже, – немного даже вроде как застеснялась Рита.

– Тогда понятно, почему его несёт. Ведро овсянки с оливковым маслом, мягкие замшелые сыры по утрам… Мама! Он настолько угваздался, что под «попой» ты имела в виду всего пса?

– Тогда ему смело можно давать кличку «Жопа»! – расхохоталась Соловецкая. Возможно, немного не уместно. Но всё это было так смешно, что удержаться не было никакой возможности.

– Алёна, как вы можете! Ну ладно моё невоспитанное великовозрастное несчастье, но вы – милая, интеллигентная, культурная девушка! – укоризненно покачала головой Маргарита Пименовна.

– Надо же! Ритуля, ещё не так давно Алёна была не подходящей для меня партией, практически мезальянсом, деревенщиной-алкоголичкой, а сейчас она милая, интеллигентная, культурная девушка? – нарочито иронично возмутился Северный. – Да-да, здравствуй, матушка! Прости. Нынче спозаранку все забывают пожелать друг другу здравия. – Он покорно поцеловал Риту в демонстративно подставленную щёку. – Фу, воняешь мокрой псиной!

– Я, в отличие от тебя, способна критически относиться к себе. И если я не права, всегда могу признать ошибку и принести свои извинения! – фыркнула Рита. – Его зовут Мальчик. И я вам его не отдам. Животное больное и нуждается в уходе.

– И чем же это животное болеет, скажи на милость? Ну кроме наглости и хитрости, а эти состояния, насколько я помню курс физиологии, трактуются вариантами нормы.

– Он крипторх[5], дубина! Ты что, не знаешь, какими осложнениями грозит крипторхизм?

– Кастрацией!

– Сева, ты идиот! Крипторхизм грозит опухолями! Злокачественными опухолями!

– У собак?! Которых совершенно спокойно можно… – Алёна осеклась, не столько из-за гневного взгляда, брошенного на него Ритой, сколько из-за того, чтобы не расхохотаться.

– Всеволод Северный, вы идиот! – Ещё раз веско сказала Рита.

– Господи, за что?

– За всё!

– Спасибо, Рита, что неустанно напоминаешь своему единственному сыну о том, что он идиот. Хотя он и сам об этом помнит. Я даже – спешу тебя обрадовать новым подтверждением факта сыновнего идиотизма – так и не сделал Алёне Дмитриевне предложение руки и сердца по всем старорежимным правилам, как ты советовала. Можно, конечно, сетовать на то, что мои друзья и друзья моих друзей, а также разнообразные обстоятельства, вроде общечеловеческого любопытства и запачканного вишнёвым пирогом платья, тому помешали, но факты – вещь суровая. В сухом остатке имеем то, что имеем: предложение сделано не по правилам, и от не по правилам сделанного предложения Алёна Дмитриевна отказалась.

– Я бы тоже отказалась выйти за тебя замуж! – хмыкнула Рита. – Как можно выйти замуж за человека, забывшего поздравить любимую женщину с днём рождения? Как можно называть «любимой» женщину, которую ты забыл поздравить с днём рождения?

Повисла пауза. Отошедший от помывочного стресса безымянный терьер-полукровка, он же лохматый саквояж, он же беспризорник, любитель пожевать Кастанеду, кроссовки и баранью косточку с хрящиком, он же, как выяснилось, Мальчик, слегка запоздало – сказывался стресс от купания – уставился на Северного и с радостным поскуливанием попытался вывернуться из здоровенного банного махрового полотенца, стремясь к хозяину.

– Узнал, бродяга! Ну наконец-то! – обрадовался Северный. И тут же вдогонку: – Алёна, прости, я не только идиот, я ещё и свинья. Ты же мне в первую нашу встречу на кухне у Соколова сказала: «Мне тридцать девять. Наш друг Сеня был жестокосердными родителями отдан в школу на год раньше положенного. Но и мои тридцать девять меньше чем через месяц станут неправдой, потому что мне исполнится сорок…»

– Он не идиот, Алёна! – захохотала Рита Бензопила. – Ну не клинический, во всяком случае. Он аутист. Целые куски текстов бессмысленно воспроизводить – милости просим. А с причинно-следственными связями у моего полувекового мальчика проблемы! Как он только репутацию хорошего специалиста заработал, не представляю… Не рвись, ты мокрый, простудишься! – последнее адресовалось псу.

– Мама, он не простудится. Август, жара. Отпусти ты его бога ради! – несколько раздражённо заметил Северный.

Раздражался он не на мать. И конечно же, не на пёсика. Раздражался он только и только на себя. Вот ведь действительно остолоп! Неудивительно, что Соловецкая не приняла его предложения…

– Да не расстраивайся ты так! – Алёна погладила Северного по щеке. – Я и сама забыла, честно говоря. Если бы подруга не напомнила, мы и не выпили бы по поводу. Так и продолжали бы без повода хлебать. Я как сделала себе подарок – собственно эту самую Калифорнию, так сразу же и забыла, что мне уже сорок. Тоже мне, радость, помнить ещё о ней. И к тому же сорок лет не празднуют. Не знаю почему. Знаю, что не празднуют. А вы, Маргарита Пименовна, откуда узнали? – Воткнув руки в боки, Алёна Дмитриевна переключила своё внимание на матушку любимого. Потому как на самого любимого было жалко смотреть. А когда на красивого, здорового и сильного взрослого мужика жалко смотреть, смотреть на него не очень-то и хочется. Особенно если ты не из тех женщин, что умеют жалеть мужчин.

Маргарита Пименовна отпустила, наконец, пёсика на волю. Он тут же кинулся к Северному обниматься-целоваться. Всеволод Алексеевич механически погладил его по спине, и пёс, недовольный недостаточно пристальным вниманием к его персоне, ускакал куда-то в комнаты, предварительно фыркнув что-то на манер: «Ну, я тебе покажу!»

– Узнала, узнала. Как вы заметили в позапрошлую нашу встречу, Алёнушка, почти все мои друзья-знакомые-приятели умерли. Почти, да не все. Вот и потрусила Маргарита Пименовна Северная былыми знакомствами. Попросила разузнать всё про Алёну Дмитриевну Соловецкую. Уж больно девка красивая и умная, не смотри, что слегка заносчивая. Не могла же я вручить единственного сына какой-то непроверенной дамочке!

– Мама! – попытался осадить родительницу Всеволод Алексеевич.

– Что «мама»? Ну что «мама»? – окрысилась Рита. – Ничего плохого, кроме хорошего, я про Алёну не узнала. Девка молодец. Мужикам нравилась, а замуж не выходила. Сама дочку подняла, сама же карьеру сделала! А потом всё к чертям послала – и тоже по собственному желанию, – это надо характер иметь. Тебе подходит!

Северный придумывал, что бы такое матушке ответить поязвительнее. У Алёны в глазах мелькали весёлые бесенята. Рита Бензопила моргала невинно, что не предвещало для Всеволода Алексеевича ничего хорошего. И в этот момент в кухню вошёл терьер-полукровка, волоча в зубах… О, сейчас грянет такая буря, что гнусная безродная псина вылетит из Ритиного дома быстрее пингвина, катящегося по льдине. Возможно, прямо через окно. Потому что в зубах пёс крепко держал плюшевого медведика в брендированной буковками «MGH» кукольной хирургической пижамке с игрушечным же фонендоскопчиком на шее. Помнится, ещё в начале замшелых девяностых Севин отец привёз этот сувенир из главного госпиталя штата Массачусетс. Мемориального медведя не дозволялось трогать никому. Особенно после смерти папы. Как-то раз о чём-то задумавшись, Всеволод Алексеевич машинально взял с полки плюшевый презент американских докторов… И даже мысль додумать не успел – на него тайфуном «Катрин» набросилась Рита и разве что не поколотила. А уж сколько нового он о себе тогда узнал! Матушкина ласка в тот раз брызгала просто фонтаном… Ну всё, пёс, береги единственное яйцо! Ты посягнул на реликвию! Дай бог живым тебя отсюда увезти.

Всеволод Алексеевич внутренне сгруппировался, приготовившись спасать лохматое недоразумение от праведного Ритиного гнева. Но каково же было его удивление, когда вместо гневного изрыгания проклятий из маменькиных уст медоточиво проистекло:

– Мальчик принёс своего мишеньку! Ах, мой сладенький! Мишеньке давно никто не выкусывал блошек! Мамина радость!.. Что ты рот раззявил? – последнее, кажется, она адресовала сыну. – Это всего лишь игрушка! А Мальчику – радость. Смотри, как он его любит, – умилённо ворковала Рита, глядя на мокрый кусок собачьей шерсти, действительно нежно выкусывающий плюшевому медведю несуществующих блох.

– А давайте выпьем за мой день рождения! – примирительно воскликнула Алёна, решив, что пришла пора для очередного отвлекающего манёвра.

– А давайте! – тут же согласилась Рита. Вот уж кто выпить неважно за что никогда не отказывался. – Но только мы с тобой. Севка за рулём!

– Ну разумеется, ему нельзя!

– Да-да! Тем более что после он нас с Мальчиком отвезёт в собачий парикмахерский салон. Такие есть. Их много. Я с утра в Интернете уточнила. Уже и до нас цивилизация докатилась. Там Мальчика причешут, постригут. Сева совсем не заботился о маленьком Мальчике! – засюсюкала мамаша в гнусную терьерскую бородатую рожу. – А вам пёс совершенно ни к чему, тем более больной. Ему писать надо каждые два часа, а не два раза в день. У вас другие совсем заботы. Севка работает, а ты…

– Я, между прочим, тоже работаю! – подала реплику Алёна, разыскивая в маменькином буфете коньячные рюмки.

– Ну, тебе работать уже недолго. Во всяком случае, там, где ты сейчас работаешь. Те же источники, что мне о тебе всю подноготную вывалили, доложили, что прикроют скоро вашу Ульяновскую больничку. Для начала урежут до ужаса. Оставят только терапию и одну – на всё про всё – хирургию. А потом и вовсе прикроют. Вы показателям не соответствуете.

– Ага. Не соответствуем. Там, где надо бы три штатные единицы, работает один врач.

– Это на деле. А на бумаге в вашем районе народу столько, что врачи там и вовсе не нужны. Разве что ветеринарные. Такие дела, Алёнушка.

– Ну ничего удивительного, – Соловецкая вздохнула. – Это было ожидаемо. И как скоро, источники не информировали?

– Родовспомогательную службу с гинекологией со дня на день сократят.

– М-да… А я полагала годик ещё есть. Ну, значит, пора работу подыскивать, – Алёна погрустнела. – Кассиром где-нибудь в супермаркете! Мать его так перетак, этот наш Минздрав!

– Ну, не так всё печально. Хороший акушер-гинеколог работу себе всегда найдёт! – подытожила Рита. – Да и не надо тебе работу искать! Выходи замуж за моего оболтуса. Он человек обеспеченный. Но я бы на твоём месте прежде затребовала у него, чтобы он тебя куда-то свозил отдохнуть. – Маргарита Пименовна лукаво прищурилась.

– Да я только что вернулась. С отдыха.

– А вот от отдыха отдохнуть пусть куда-то и вывезет. Не так далеко. Одно дело друг с другом ночку-другую провести, и совсем другое – хотя бы неделю под одной крышей. А если вы поедете куда-то, то что будет с бедным Мальчиком? То-то! Вот и привози мне его паспорта-миски-поводки-ошейники. Небось, накупил дешёвых, жадина! Мой Мальчик должен иметь всё самое лучшее! Да, теперь это мой Мальчик. Это моя собака. А вы катитесь куда-нибудь вместе. Там, глядишь, она и согласится за тебя замуж выйти в конце-то концов. Или одумается, пока не поздно! Ну, детка, твоё здоровье, с днём рождения тебя, дорогая!

Маргарита Пименовна с Алёной Дмитриевной чокнулись и выпили.

– Да-а. Утро обещает! – резюмировал Северный.

– Если нечего сказать, так и промолчи! – рявкнула Рита на сына.

Терьер-полукровка победоносно взглянул на Северного, но тут же, как бы опомнившись, подошёл к нему, зажав в зубах брендированного медведика, и потыкал им Всеволоду Алексеевичу в колени.

– Ну что ты сидишь, как бесчувственное бревно?! Мальчик с тобой игрушкой делится, бестолочь! Самое дорогое бескорыстно жертвует. Возьми, не сиди колодой! Ну что за бесчувственное создание! Про день рождения любимой забыл! Пса понять не может! Какой-то моральный урод и эмоциональный инвалид, а не живой, теплокровный человек!.. Ой, Алёна, я же тебе подарок приготовила! Сейчас! – Рита сорвалась в комнату с завидной для её возраста прытью. – Сейчас! Я сразу и продемонстрирую! Я комбинезончики купила! – доносилось из материной спальни. Терьер-полукровка Мальчик, выплюнув прежде драгоценного плюшевого медведика прямо на пол, унёсся вслед за Ритой, весело рыча. – Тадабадам! – внеслась Рита в кухню минуты через три. – Вуаля!.. Ну как?!

Хорошо, что у всех присутствующих были вполне здоровые сердечно-сосудистые системы без признаков атеросклероза и миокарды без стигм ишемии. Потому что зрелище пусть красивой и хорошо сохранившейся старушки за семьдесят в джинсовом комбинезоне, состоящем из брючек-капри и двух полосок на груди, может вполне явиться пусковым механизмом…

– Мама, куда ты в этом собралась выходить? В какой из потусторонних светов? – обескуражено ахнул Северный.

– Вам очень идёт, Маргарита Пименовна! – еле сдерживая смех и заглушая Севу, быстро вмешалась Алёна. – Вы просто восхитительны! Хотела бы я в вашем возрасте сохранить такую фигуру!

– В моём?! – довольно ехидно хмыкнула старушенция. – Ты в своём сохрани! На тебе такой же! – достала матушка Всеволода Алексеевича из-за спины шуршащий пакет. – Такой же, но на размер больше. Ты в мой не влезешь!

Всеволод Алексеевич категорически отказался везти мать в таком виде даже в собачью парикмахерскую. Пришлось ей натянуть под комбез футболку.

– Ну и выгляжу теперь, как дура! Кто под такие комбинезончики что-то натягивает? В том-то и смысл – в голой спине!

– Смысл в том, чтобы старуху не забрали прямиком в психиатрическую лечебницу из той собачьей парикмахерской, куда она отправилась в подобном прикиде, – ворчал Северный.

– Если тут и есть старуха, то это не я, Сева, а ты! Скажи, Мальчик!

– Рряв! Рряв-рряв-рряв!!! – согласно трещал терьер-полукровка с заднего сиденья.

Глава четвёртая

– Северный, я болван! – заныла телефонная трубка Сениным голосом. Всеволод Алексеевич нажал отбой.

Вот уже неделю он выслушивал друга и по телефону, и лично. Суть жалоб Семёна Петровича сводилась к тому, что жизнь прошла, а он так ничего и не сделал. После того как он истрепал Северного на кухонно-застольных и телефонных фронтах, Сеня не угомонился и послал Северному письмо.

Севка, привет. Вот смотри, я ответил на такой вот опросник (Я – КАПСЛОКОМ):

1. Внутреннее неудовлетворение от своей деятельности, от своих успехов и даже высоких достижений и результатов своей работы: СУММАРНО НОЛЬ.

2. Чувство, что жизнь как будто проживается без смысла, проходит впустую, тратится на разную ерунду: ЕСТЬ ТАКОЕ.

3. Постоянная смена мест работы и сфер деятельности: человек не задерживается долго на одном месте – он ищет своё: МНЕ НОВЫЙ БИЗНЕС ХОЧЕТСЯ ЗАМУТИТЬ.

4. Отсутствие состояния счастья, радости, морального удовлетворения в повседневной жизни: НЕТ НИ СЧАСТЬЯ, НИ РАДОСТИ, НИ МОРАЛЬНОГО УДОВЛЕТВОРЕНИЯ.

5. Проблемы по жизни (на работе, в делах, со здоровьем, в отношениях): сигналы, что что-то нужно в жизни менять: ПАРУ МЕСЯЦЕВ КАК ЕСТЬ СИГНАЛЫ!

6. Неудача, провал, фиаско, неуспех в каком-то деле или проекте, даже когда человеком выполнено всё правильно, разумно, усердно и добросовестно: ВЕСЬ ЭТОТ ГОД.

7. Многие знаки (люди, знакомые (только незаинтересованные), обстоятельства, собственные мысли) прямо или косвенно говорят, что человек занимается не тем, чем ему лучше заниматься: СЕГОДНЯ ТРИ ЧЕЛОВЕКА, НЕЗНАКОМЫЕ ДРУГ С ДРУГОМ, В ИНТЕРВАЛЕ ТРЁХ ЧАСОВ.

8. Ощущение нехватки в жизни чего-то очень важного, чего-то такого, без чего наша жизнь теряет смысл: Я НЕ ЗНАЮ, О ЧЁМ ЭТА ФРАЗА.

9. Ощущение, как будто сама жизнь ставит человеку палки в колёса и говорит: нужно свернуть на другой путь, нужно идти в другом направлении: ЕСТЬ ТАКАЯ ПАРАНОЙЯ.

10. Чувство растерянности, как на большом перекрёстке: ЕСТЬ ТАКАЯ ПАРАНОЙЯ.

11. Ощущение, будто вы зашли в тупик: ПРИБЛИЖАЮСЬ!

Получил в ответ незамедлительно:

Соколов, ты достал. Похоже, у тебя климакс. Я грохнул на твои метания и рыдания немало часов жизни, которые мог провести с куда большей пользой. Никогда прежде не замечал, что ты такой эгоистичный нытик. Иди к психотерапевту. Моя дружба (читай: терпение) небеспредельна. А ещё лучше – качай мышцы брюшного пресса; это эффективнее. Я дорожу дружбой с тобой. Но я всегда умел взвешивать соотношения «цена – качество», «пользы – риски» – и без малейших колебаний принимать соответствующие решения.

Vale!

В ответ от Соколова моментально выпало одно слово:

Спасибо!

Было это «спасибо» ехидное, саркастичное или же искреннее благодарное, Северный понятия не имел и задумывать не собирался. Он решил на некоторое время просто выключить Семёна Петровича из жизни. И кстати, это было чистой правдой – про немало часов жизни. Алёна укатила в свою Ульяновку, категорически отказавшись от услуг Северного по доставке. «У меня там пыль и вообще неубрано. Нигде не убрано!» Вот так вот. Замуж выйти отказалась. Теперь ещё и личную территорию оберегает. Сказала, что на следующие выходные сама приедет. Ох уж эти волки-одиночки, точнее – волчицы. Это ещё хуже. Ладно, терпение и ещё раз терпение. Алёны нет. Пса тоже нет, потому что ладно бы Рита его «не отдала». Эта паскуда лохматая сама от Риты съезжать не захотела. Визит в собачью парикмахерскую не удался, к слову. Или же удался на славу – это как посмотреть. Саквояж укусил специалиста за палец. И Рита в очередной раз оправдала своё громкое прозвище. Она взвилась той самой бензопилой, да не на животное, а на человека. Самым милым из высказанного ею было обвинение в профнепригодности. Сева был срочно вызван по мобильному телефону, и они с Алёной ещё долго выслушивали матушкин концерт. А недостриженный сидел у Маргариты Пименовны «на ручках» и улыбался во всю свою зубастую пасть. У материного подъезда Всеволод Алексеевич поинтересовался у кобелька: может, вернёшься домой, блудный полукровка? Пёс немного виновато и очень нежно полизал Северному руку и потрусил к Рите. Сказать, что она посмотрела на сына победоносно, не сказать ничего.

– Предатель! – улыбнулся Северный. Хотя ему, признаться, стало немного грустно. Любимая женщина замуж за него не пожелала. И даже пёс им пренебрёг.

– Мальчик, домой! – скомандовала Рита.

Терьер-полукровка обернулся, посмотрел на Северного и жизнерадостно залаял: мол, пошли! Ты чего в подъезд не топаешь?

– О нет! Все вместе, под одной крышей? Уволь. Наше сосуществование – меня и Риты – на одной территории невыносимо. Ты ещё будешь иметь возможность в этом убедиться, на той самой даче, куда ты пришёл из ниоткуда, маленький смелый негодяй.

Слишком долго и настойчиво пёс его убеждать не стал и стремительной лохматой птичкой впорхнул в подъезд.

– Ему с Ритой будет лучше, – успокоила Алёна. – Кроме того, мне нравится её идея про «куда-то выехать». Ты любишь Крым?

Крым Северный любил безмерно. И в этом они с Алёной совпали. В общем, она выяснит, что да как у неё на работе. А Северный может взять небольшой отпуск. Как насчёт конца августа? Лучше в начале сентября? Ладно… Давай с начала и до конца того самого сентября. Он всё устроит. Как любимая относится к Балаклаве? Любимая любит Балаклаву? Он знал! Тогда он закажет прекрасный номер в одном уютнейшем гостевом доме, где у него прекрасная репутация. У гостевого дома замечательная хозяйка. В гостевом доме отменная кухня… Ну, он не будет забегать вперёд, Алёна сама всё увидит и узнает. Действительно, наверное, к лучшему, что пёс так воспылал к Рите.

Если мир с тобой так неожиданно во всём не соглашается, надо принять это как должное и не сопротивляться. Лохматый саквояж, лишь сутки проведя у Риты Бензопилы, предпочёл её? Ладно… Алёна не хочет замуж? Ладно… Сентябрь? Ладно… Домой сама и сама к тебе через неделю? Ладно…

«Мать-мать-мать!» – звонко ответило эхо внутреннего голоса!

И тут ещё чуть ли не всю неделю к нему по вечерам приезжал Соколов, напрочь лишая эти самые вечера флёра страдательной томности. Его, Северного, впервые девушка не любит до безумия, не желает босая за ним не то что в Сибирь – даже в респектабельную квартиру с видом на Гребной канал, а тут ему друг на уши падает и непонятно из-за чего ноет и ноет. И не понимает, что Северному не до того.

Соколов не понимал. И приезжал, и ныл, и плакался, и просил советов.

Что же такое случилось с добрым славным парнем Сеней? Да ничего особенного! Пункт первый: он хотел стать олигархом – и не стал.

– Сеня, ты ведёшь себя, как маленький мальчик! – говорил другу Северный. – Скажите на милость – он не стал олигархом! И что? У тебя вполне приличный доход. Upper middle, что называется. Чего же боле? Ты вкусно ешь, мягко спишь, модно одет, ездишь на дорогой хорошей машине… Так же вкусно, мягко и модно происходит с твоей женой и твоими детьми. Ты мотаешься по ресторанам и в заграницы. Сеня, чем ты недоволен? Тем, что в минуты роковые в виде пресловутых девяностых был ещё недостаточно взрослым, чтобы гонять по улице с пистолетиками? Так нет их уже давно. Тех, кто гонял по улицам с пистолетиками. Ты недоволен тем, что у тебя недостаточно ума на построение хитромудрых комбинаций, или тем, что ума достаточно, а к хитромудрым комбинациям по поводу нефти, газа и госзаков допуска нет? Нигде нишу не занял? Ни в игорном деле, ни в фэшн-индустрии, ни в шоу-бизнесе? Ну так на всё перечисленное таланты нужны и характер, как у Дональда Трампа вкупе с Коко Шанель. Но вряд ли ты был бы доволен башнями, замками, особняками и счетами в швейцарских банках, будь ты одинок и никем толком так и не любим… Так чем конкретно ты недоволен? Молись богу – это же именно у тебя, а не у меня, крест на пузе и Библия на прикроватной тумбочке; молись богу, что ты живёшь в относительно стабильное время. Потому что олигархические состояния не слишком одарёнными, а всего лишь умными, хитрыми и быстрыми людьми делаются в эпоху перемен. Теми из этих умных, хитрых и быстрых, кто выжил, Сеня. Малым процентом от того небольшого процента тех, кто выжил. Крошечным процентом. Что ты хотел? Родиться в период освоения Дикого Запада? Или году эдак в 1900-м? Ты хотел резать-убивать-воровать?

– Ну почему-у-у, – стонал Соколов совсем уж маленьким мальчиком, которому не досталось мороженого, – почему-у-у кто-то смог, а я – нет? Почему помянутая тобою Коко Шанель революцию в моде совершила, а я – н-е-е-ет!

– Наверное, потому, что ты не нищ, как исходно Коко Шанель, не облагодетельствован сиротством и не носишь сделанные из подручного материала шляпки.

– Да я не к тому… К тому, что я никаких и ни в чём революций не совершил! Я бездарь! Ничтожество! Неудачник! – продолжал завывать Семён Петрович, которого, похоже, покинуло не только чувство меры, но и чувство юмора.

– Сеня! – вздохнув, терпеливо продолжал Северный. – Напомню тебе, что я тоже не олигарх. Мало того, никогда им не буду. Смешно, но никогда и не хотел им стать. Мне вполне достаточно того, что я – более-менее обеспеченный обыватель. И в последнее время чаще более, чем менее. Я всегда отдавал, отдаю и буду отдавать себе отчёт в том, что мне не стать заоблачно богатым человеком. Я к этому не стремился. Денег должно быть ровно столько, сколько их должно быть на тот образ жизни, что ты выбираешь. Я свой выбрал и вполне доволен. Мне нужна качественная выпивка, но она качественна и не за десять тысяч долларов бутылка. Мне нужна хорошая, комфортная одежда, обувь, мебель и всякие прочие аксессуары человеческого бытия, но я не буду изо всех сил стараться заплатить не за материю, кожу, древесину или порцию бифштекса, а за бренд. Качество материала, кроя и строчки – да. Мягкость кожи, комфорт колодки – да. Пристойный дизайн и плотницкое искусство – да. Чистая скатерть и мастерская кухня – да. Бирка, марка, престиж – нет. Я не соревнуюсь. Я живу. Да, мой стакан мал, но я пью из своего стакана. Понимаешь? Мне нужно побережье Тихого океана, но мне не нужна вилла на побережье Тихого океана. Я доволен тем, что мне вполне хватит на билет и на плюс-минус комфортную гостиницу. Да и друзей у меня по всему миру хватает. Я люблю женщину и уверен, что и она любит меня. И я просто терпеливо жду. Жду не бездействуя. Но не бездействую я терпеливо. Улавливаешь мою мысль?.. Чего вдруг такие истерики? Ты вдруг понял, что пьёшь из пластикового стаканчика газированное вино, в то время как кто-то хлещет из хрустального бокала настоящее шампанское? И срочно затопал ножками: мол, и мне, и мне! И срочно, сейчас же!.. Никто тебе не внял, не налил; ты хочешь растоптать свой пластиковый стаканчик назло хрустальному бокалу и, отползя в угол, подыхать от жажды в надежде, что мир, опомнившись и устыдившись, принесёт тебе всё на пресловутом блюдечке с голубой каёмочкой? Спешу тебя огорчить, Семён Петрович, и хрустальному бокалу, и миру наплевать на трагедию пластикового стаканчика. Они даже не заметят, что ты усох в углу от обиды. Живи, Сеня. Работай. Упорно работай и с удовольствием живи. Тебе на что не хватает? Или ты думаешь, что, каким-то чудом умудрившись стать олигархом, ты будешь почивать на лаврах? Ну вот оно, ладно! Вот – случилось, произошло! И что, мой маленький хнычущий Сеня? Как ты себе представляешь своё олигархическое будущее? Блэк-джек, шлюхи, все дела? Окстись, Сеня! Ты минуты спокойной иметь не будешь… Впрочем, я тебя успокою: ты никогда не станешь олигархом.

Соколов от речей Северного начинал подвывать на манер хаски, внезапно посреди мирной московской квартиры вспомнившем о своей волчьей крови.

– Не станешь, не вой. И я не понимаю, что тут за горе такое. Великосветскости желаешь? Соколов, из тебя такой же аристократ, как и из небезызвестного господина Кокса[6]. Он, помнится, только обрадовался, когда всё вернулось на круги своя. Принадлежит тебе уютная парикмахерская? Вот и владей с удовольствием. А выше головы прыгнуть не пытайся.

– Это кто ещё такой, господин Кокс? – ревниво уточнил Сеня. – И какая ещё парикмахерская? Что ты вечно туману напускаешь?

– Кокс. Коукс-Коукс. Эх, Соколов, Соколов! Я всё время забываю, что ты – страшно необразованная, тёмная личность. Тебе будет стыдно в гостиных у олигархов. Они в последнее время очень подтянулись в смысле культурного развития. Начни своё триумфальное шествие к сияющим вершинам модных альпийских курортов с заучивания пары-тройки фамилий. Пушкин. Лермонтов. Шекспир. Теккерей. К слову – тоже Уильям. – И, немного помолчав, Северный добавил: – Хотя, похоже, баба у вас в семье вовсе не твоя «милая крошка» Леся.

Когда Соколов не понимал, о чём идёт речь, он только отмахивался.

Если быть честным, Семёну Петровичу не требовалось разумных доводов и дружеской беседы. И уж тем более сарказма, коим его щедро потчевал Всеволод Алексеевич. Соколову хотелось сочувствия. Бессмысленного пустого сочувствия и, возможно, разговоров-сплетен о том, что те, кто стали тем, кем стали, недостойны. В отличие от него, достойного господина Соколова. Но Северный ему не сочувствовал, не жалел и в сплетни, охи-ахи и беседы о судьбах нации не вступал. И Соколов ныл-выл ещё больше. Некоторые мальчики, когда они нуждаются в бессмысленном пустом сочувствии, становятся на порядок сопливей маленькой разобиженной девочки, недовольной, что её больной пальчик не так поцеловали, и выдумывающей страшные истории про бабая – для более выраженного утешительного фитбэка от няньки.

И Сеня под страшным секретом поведал Всеволоду Алексеевичу, что его очередной откат пошёл не по адресу и ему-де на этом основании грозят страшные санкции и вообще – рейдерский наезд. Он боится лететь в рабочую командировку, потому что уже видит, как его арестовывают прямо на паспортном контроле.

– Соколов, я примерно представляю себе, какой у тебя годовой доход. Для этого не надо быть налоговой полицией и иметь семь пядей во лбу. Соответственно представляю себе и возможный размер ушедшего «не тем» отката. Не смеши мои тапки. С таким же успехом можно представить себе рейдерский наезд на книжную лавку. Книжная лавка закроется сама по себе. Из-за нерентабельности. Из-за более мощного конкурента в виде сетевого книжного магазина по соседству. Из-за условий рынка – и никак иначе. Видимо, те медицинские прибамбасы, которыми ты торгуешь, есть по более низкой стоимости и непосредственно от производителя. И кому нужны нынче европейские, если есть дешёвые и не менее качественные китайские аналоги? Ну так плюнь, найди новое дело… Возможно, совсем другое новое дело. А про откат, друг мой, ты придумал, как мне кажется. Я знаю тебя давно и хорошо. Ты бы ещё придумал, что у тебя животик или зубик болит, чтобы папка Сева пожалел. Ну смешно же!

Соколов начинал клясться, что не придумал, и ныть, что ужас-ужас-ужас, бизнес рушится. В общем, бегал по кругу и стал со всей серьёзностью настаивать на пункте втором: его арестуют, бизнес отберут.

– Ладно! – Северный закурил и подлил себе и другу. – Ладно. Представим самое худшее. Добро пожаловать в старую добрую психодраму, так сказать. Купил ты себе билетик на самолётик до каких-нибудь тёплых островов, и вот прямо в аэропорту – маски-шоу, все дела. Повязали господина Соколова, стали именовать его гражданином и закинули в обезьянник без особых объяснений причин, без мыла, без зубной щётки и – что в твоём случае куда фатальнее – без сигарет. Продержали там семьдесят два часа без всего вышеизложенного, а после означенного времени к гражданину Соколову пришёл господин N и предложил переписать фирму на него. Или на господина NN. Или предложил слияние твоей конторы с ООО «Ромашка», причём за слияние гражданин Соколов получит очень многое и сразу – например, возможность сразу после подписания бумаг снова именоваться господином и свободно идти на все четыре стороны. Заметь: никто тебя не бьёт, не те времена. Всё вежливо и корректно, хотя подчёркнуто сухо и без коньяка – обмыть сделку. Ты понимаешь тем не менее, что бумаги, тебе предложенные, подписать надо. И подписываешь. Тебя выпускают на свободу. И что, Соколов? Ты жив, ты здоров. Ты свободен. Ты можешь начать заново всё, что твоей душеньке угодно. Жена тебя прокормит…

И тут нарисовывался третий пункт «жалобного воя» – жена. Леся не обращает на него внимания. Он по вечерам сидит у телевизора и ждёт её, а она занимается детьми…

– Ну ты и дурак! – обрывал его Северный. – Действительно, как же ещё обратить на себя внимание жены, как не сидением под телевизором, пока она занимается с пятерыми детьми? Действительно, какая бессердечная женщина! И тебе бизнес-леди, и тебе мамка-нянька – и всё без единой жалобы, только тёмные круги под глазами всё глубже. Ты когда ей последний раз цветы дарил не на день рождения и не на Восьмое марта, чтоб оно уже было здорово?! Когда просто так хоть что-то для неё делал? Кофе в постель подавал? Ты вполне можешь устроить ей какое-нибудь «ревю выходного дня» – и не надо начинать с заграниц. Оставьте детей с няньками или бабушками – и с пятницы до воскресенья вояж в подмосковный санаторий – для начала…

Были и четвёртые, и пятые, и шестые, и седьмые, и ещё масса пунктов. Здоровье, фигура, дети не гении, папа не так воспитывал, мама не того хотела, бабушка перекармливала… В какой-то момент Северный просто предложил прилечь на пол и покачать пресс. Соколов сдох после тридцати раз. Покраснел, задышал, как астматик, вспотел и грохнулся головой об ковёр. Северный остановился на третьей сотне, пульс его был вполне стабилен, не говоря уже о нормальном цвете кожных покровов.

– В общем, так, друг мой. Пока ещё друг… Всё в твоих руках. Если и пример с брюшным прессом для тебя не показателен, то мне остаётся пустить в ход последнее ментальное упражнение. Соколов, представь, что у тебя внезапно умерла вся семья. Ненавистная тебе нынче Леська. И все негениальные, не оправдавшие твоих ожиданий дети – хотя я не понимаю, о какой гениальности или негениальности пока может идти речь в их юном возрасте. Погибли в автокатастрофе. Все скопом. Всех их скопом прирезал маньяк. Что будут значить все твои надуманные стенания по сравнению с этим?

– Я… даже… – пыхтел с пола Семён Петрович, обливаясь потом. – Даже… ых… не… даже… представлять… Ты совсем… ненор-маль-ный-ых?!

– Я-то нормальный, – Северный пружинисто вскочил с ковра. – И ты нормальный, Сеня. Просто ты ленивый и безответственный. И на фоне твоей лени и безответственности тебя накрыло кризисом среднего возраста. Кризисом этим, к слову, накрывает только тех, кому нечем заняться. Видимо, тебе нечем заняться. Я не понимаю, куда делся тот светлый, энергичный и добрый мальчик, которым ты был, Соколов. Но это не моя проблема. Я дружил с другим человеком. А с тем, что потеет у меня сейчас на ковре, я брезгую дружить. Я не психолог, Соколов. Я судмедэксперт. За правдой – да, это ко мне. И даже просто поговорить – это к другу, безусловно. Но «просто разговоры» стали принимать непонятные для меня формы и, что самое главное, абсолютно лишились смысла. Ты, если говорить просто и доступно, закис. Зажрался и закис. Зажрался, обленился и закис. На выход, Семён Петрович.

И Северный резко ограничил контакты с другом.

Глава пятая

Алёна не понимала, как Северный не понимает… Нет, не так. Всё не так. Как так вдруг? Жила себе сама. Привыкла. Получала удовольствие от жизни. И ничего не хотела менять… И это тоже неправда. Нет такой женщины, которая ничего не хочет менять. Тем более нет такой женщины, которая не хочет поменять одиночество на любовь.

Но Алёна Дмитриевна Соловецкая уже давно привыкла к своему одиночеству. Ей было комфортно в своём одиночестве. Иногда тоскливо, но очень редко – в междуроманье. А перерывы между романами у Алёны были небольшие. Она любила мужчин. Мужчины любили её. Что бы там ни говорили, но приличные самцы с пристойным доходом предпочитают красивых самок. Мало кто ищет себе женщину для душевной близости. Враньё всё это. Мужчинам душевная близость вообще не нужна. Разве что на краю могилы. На краю могилы – да! – и любая жена сгодится. Страшненьких любовниц заводят только нищие мужичонки. Чаще всего не по своей инициативе, потому что женщине в большинстве случаев, в отличие от мужчины, душевная близость как раз нужна. Необходима! Хотя бы имитация. А нищий мужичонка – любой! – охотно предпочёл бы неиссякаемый источник халявного пива и бесплатной рыбы без приложения поношенной проблемами и опухшей от нелюбви средневозрастной бабёнки. Но поскольку у бабёнки водятся пиво и рыба в обмен на пару нехитрых телодвижений – ничего не поделаешь. Ох, сколько раз Алёна Дмитриевна и в Москве, и здесь, в Ульяновке, наблюдала «женские бои в грязи» (и в переносном, и зачастую в прямом смыслах) из-за совершенно недостойных субъектов, малопривлекательных по всем параметрам. Медсёстры и санитарки этим частенько грешили. Впрочем, и «врачихи» в стороне не оставались. Ну уж нет, увольте! Было бы за что… Кстати, как это ни парадоксально, самый вшивый мужичонка ни капли не сомневался в своей неотразимости. Женщины сами виноваты. Вечное стремление к патологическому самоуничижению. Была у неё приятельница, могущая часами восторженно рассказывать, как очередной её ухажёр подарил букет цветов и в ресторан сводил.

– Ну и? Подумаешь, какой подвиг! Ты чего так взахлёб заходишься? – уточняла Соловецкая у своей ровесницы, разменявшей троих мужей (все трое – как на подбор: диванное приложение к телевизору, регулярно подчистую опорожнявшее щедро затариваемый приятельницей холодильник). – Букет и ресторан – это нижняя граница нормы. Нижняя, понимаешь? Ещё чуть-чуть, и ты будешь радоваться тому, что тебе стакан воды не пожалели из крана налить.

Приятельница обижалась. Обижались все приятельницы. Потому и не было у Алёны ни подруг, ни даже приятельниц. Потому что подруга-приятельница должна уметь выслушать, поахать от восторга или поохать от возмущения, разобрать поведение на предмет «чтобы это могло значить» и так далее, причём в любом женском возрасте, а не только в розово-голубом отрочестве. Соловецкая же резала правду-матку. Да и некогда ей было лясы точить. Работа. Дочь. Мужа нет. Нет – и не надо. Потому что все более-менее достойные мужчины заняты, как правило. А на поиск исключений не было ни времени, ни сил. С двадцати до сорока лет тот, кого она могла бы полюбить, так и не встретился. Хотя влюблялась она регулярно. Всё-таки спать с мужчиной, не будучи в него хотя бы влюблённой, – это моветон. Но даже влюбляться она могла в более-менее достойных. А все достойные – см. выше – уже заняты. Замкнутый круг. Можно подумать, что круг каким-то другим бывает! И не было ни сил, ни – что важнее – желания его разрывать. Потому что разорванный круг – уже не круг, а кривая линия. А куда та кривая вывезет – бабушка надвое сказала.

Да-да, у подавляющего большинства её мужчин были жёны, точнее сказать, у всех. Мимолётные романы с неженатыми не в счёт. Как только она чувствовала, что свободный от уз Гименея кавалер может предложить руку и сердце, моментально прекращала отношения. Не хотелось ничего и ни с кем «строить». С женатыми мужиками как-то надёжнее, как это ни парадоксально. Долгосрочные романы с ними стабильнее, честней и уютнее. Так что формат «красивая баба – небедный мужик» госпожу Соловецкую более чем устраивал. Жёны у небедных мужиков были, как правило, уже хорошо поношенные матери семейств. Редко у какой женщины, как это ни прискорбно, хватает силы воли на поддержание своей красоты. Даже когда денег с избытком. Жена последнего любовника – того самого, преподнёсшего ей «Вранглер» в надежде на то, что Алёна «перебесится» и вернётся, – ярчайший тому пример. Разумеется, с самого начала было ясно, что разводиться с женой он не собирается. Это Алёну в силу приобретённого опытным путём мировоззрения вполне устраивало. В какой-то момент он даже рассердился (под хороший градус), что она ничего подобного ни разу и не потребовала. (Что лишний раз свидетельствует, что душевная близость мужчинам ни к чему, а вот азарт – жизненно необходим.) Странно, но она никогда – даже если испытывала что-то похожее если не на любовь, то на более чем пылкую влюблённость и временами сильнейшую страсть – не ревновала своих мужчин к их законным жёнам. Даже пыталась себя накручивать, но… ничего не получалось.

С женой последнего Алёна Дмитриевна была знакома. Как-то раз он пригласил её на шумную, богатую корпоративную вечеринку, ежегодно устраиваемую компанией, совладельцем которой и был её любовник. И – надо же! – на вечеринке была его жена. Очень милая женщина и достаточно умная. Со следами былой красоты на лице, что называется. Никакой иронии, кстати. Жена любовника до сих пор выглядела породистой бабой. Но уже именно что бабой. Наверняка когда-то она была ослепительно хороша. Вероятно, четверть века назад, увидев свою будущую жену прошлый (уже!) любовник Алёны Дмитриевны застыл, ошарашенный, и у него непроизвольно вырвалось совершенно искреннее: «Какая красивая!» Жена родила ему двоих детей, раздалась, отекла, утратила чёткость линий и упругость форм. Но даже не это главное. Можно иметь сколько угодно морщин – и лучиться, быть счастливой. Взять хотя бы Маргариту Пименовну! Вовсе не диеты и даже не энергичность молодят Риту Бензопилу. Маргарита Пименовна была счастлива тем самым единственным для женщины – мужчиной. Была и осталась. В её жизни это было, и было непреходящим. Константой. Было и осталось. И тут, как это ни кощунственно, неважно, что Алексей Всеволодович умер. Маргарита Пименовна была для него единственной любимой женщиной. А жена последнего любовника Алёны Дмитриевны единственной любимой женщиной для него не была. Так, одной из… пусть даже и венчающим пирамиду, но всего лишь одним из камней в кладке. Можно сколько угодно судить-рядить, кто виноват и что не сделано, говорить о психологических и физиологических особенностях мужчин и женщин, радостях и горестях долгих браков и прочем подобном. Но факт того, что жена любовника несчастна, – от всех этих разумных, правильных, взвешенных рассуждений «на тему», стратегически выверенных и тактически взвешенных преодолений – меньше фактом не станет. Выпив рюмку-другую на той вечеринке, женщины развязали языки и… Нет, ничего такого! Они болтали обо всём на свете. Жена любовника Алёны Дмитриевны рассказала ей чуть не всю свою жизнь с момента встречи с будущим мужем. Вспоминала, как он стоял перед ней на коленях, называл богиней. С какой малости начинался его бизнес. На чём он ездил и в чём ходил. Если она и догадывалась о статусе Алёны Дмитриевны, то была слишком хорошей актрисой. Потому что всё говорилось искренне. После третьей-четвёртой рюмки жена любовника расчувствовалась и чуть всплакнула, рассказывая о том, как он отдалялся. И отдалился. Нет-нет, вы не подумайте чего! Всё прекрасно и удивительно! Детей любит, балует. Даже слишком балует. И её любит – работать в какой-то момент запретил. Денег стало более чем достаточно. И слишком достаточно. Она давно может позволить себе всё, что угодно, и чуть-чуть больше. Вот только вернулась из Парижа. Гуляла? Да она по тому Парижу уже нагулялась до икоты! В клинике она лежала. В косметологической. Подтяжку делала. И всякое такое, ну процедуры-маски-обёртывания-массажи… Мало ли хороших процедур. Липосакция, например. После пятой рюмки жена любовника плакалась уже не на мужа, а на младшую дочь. Няню почитает больше матери. Всё ей рассказывает. «А у вас есть дети?» – «Да, дочь. Уже взрослая». – «Она с вами делилась?» – «У неё альтернативы в виде няни не было. Она до сих пор делится. Надеюсь и впредь её не подвести». В общем, жизнь удалась у женщины, а заняться и нечем. Нормальные жёны богатых давно по Франциям-Италиям-Америкам сидят или сами в бизнес играются. Отчего бы и не поиграться с гарантированной поддержкой и, значит, с гарантированным же успехом. Молодцы бабы! Но она мужа не оставит. В нём вся её жизнь. Да и… «За ним глаз да глаз, если вы понимаете…» О, Алёна понимала! К седьмой рюмке муж-любовник подошёл к столику, где заседали дамы, и очень грубо сказал жене: «Тебе уже хватит! Я шофёра вызвал». Жена спросила: «Когда ты будешь?» – «В пятницу!» – зло бросил он жене. Вечеринка проводилась в субботу. Жена побагровела, поднялась и побитой собакой, украдкой оборачиваясь, вышла из зала. Это унизительно – присутствовать при унижении другого. Но унижают только того, кто позволяет себя унижать.

Смешно. Тут бы со своими чувствами к Всеволоду Алексеевичу определиться. А она вспоминает – ладно бы о бывшем любовнике! – о жене бывшего любовника. Это такой сложный способ – разъять природу счастья и несчастья! Счастье не труп. Начнёшь препарировать – умрёт. Потому Алёна и не слишком размышляет о Северном. Уж лучше о жене бывшего любовника подумать. Там уже препарировать нечего. Всё давно сгнило. Не жена сгнила. Жена всего лишь постарела. Счастье сгнило. Можно было бы сказать: «Её счастье сгнило». Но это было бы неверно. Счастье бывает или «их», или испускает дух. А тела у счастья нет. Нечему гнить. Есть. Нет. Или есть, или нет. А дальше уже всё разжёвано до нас: живут по инерции, из страха остаться в одиночестве, «ради детей». Ну и ещё, конечно же, потому что «совместно нажитое». Последняя – самая мерзкая из причин, самая кабальная для женщин, которым работать запретили. Потому что куда и как женщине в полтинник, потерявшей специальность, выпавшей из всех профессиональных обойм? Привыкшей к Шанель на бюджетные хлеба не хочется. Так что идти некуда. Разве что в суд… Хотя как это – «работать запретил»? Это хорошее оправдание собственной лени. Лени телесной и, что значительно хуже, лени душевной.

После той вечеринки Алёна Дмитриевна объявила своему любовнику, мол: милый-дорогой, всё было очень вкусно, всем спасибо, все свободны. Он так ничего и не понял. Кричал, что жена для него ничего не значит, что она давно уже просто-напросто номинальная жена. Не объяснять же умному, успешному мужику, что вот это-то как раз и очень плохо, что жена для тебя ничего не значит. Совсем в ступор мужика загнать можно. Неплохой мужик, пусть живёт безмятежно. Юных алчных и не очень дев на его век хватит с лихвой.

Между романами Алёна Дмитриевна всегда брала тайм-аут и никогда не бросалась в первые попавшиеся подходящие объятия. А тут – Северный. И всё так стремительно. Молниеносно. Прогулки, совместные ужины, койка. Бац – предложение руки и сердца. Да она никогда замужем не была! Не знает она, Алёна Дмитриевна Соловецкая, как там оно, в этих замужествах! Климат, атмосфера, как там меняется насыщение артериальной крови кислородом?..

Прежде, если она куда-то уезжала, так она уезжала. Никакой связи с любовниками. Так повелось ещё с тех пор, как дочь была маленькая. Дочь и любовники не смешиваются – эта заповедь Алёной Дмитриевной почиталась посерьёзней «не убий». Слишком хорошо она помнила, каково это – менять пап; спасибо матушке. Давно что-то не звонила из своего очередного замужества. Ну, жив немец-курилка, подцепленный неувядающей маман в Египте, – и то хорошо. Ах, мама, мама! Что же ты не передала мне ген бесшабашной бездумности и эгоистичной беззаботности?..

Дочь и любовники не смешивались. Связи с отдыха никакой не было. А тут? Как девчонка, писала Северному из Калифорнии глупые, многословные письма. Скучала. С подругой – есть-таки подруга! Может, потому и подруга, что на другой стороне глобуса – обсуждала постоянно. В эйфорию какую-то впала, как малолетняя дурочка. Алину с ним познакомила, хотя без этого можно было обойтись. Дочь, конечно же, уже взрослая, но… Вроде никаких «но» нет, если рассудить здраво.

Здравое рассуждение: Всеволод Алексеевич Северный красив, образован, умён (и остроумен! – что немаловажно), обаятелен, обеспечен, что называется с ч/ю и без м/п; хорош в постели, нежен, заботлив и ласков и вне её; уважаемый человек… Ну и так далее.

Иррациональные эмоции: он безумно нравится Алёне Дмитриевне; он абсолютно её мужчина – чувство кожи не врёт.

Вопрос: так какого же рожна? Почему ей так страшно сделать то, что ежедневно делают миллионы других людей? А именно – поставить печать в паспорте. Она настолько привыкла к своей no man’s land[7] – крылатое выражение, контекстно забавное и своим буквальным переводом, что неспособна не только выйти за него замуж, но даже пустить его к себе в дом? Чушь несусветная! Глупость какая-то! Что она, в самом деле, как маленькая?! Вот сейчас она позвонит ему и…

Алёна Дмитриевна взяла телефон… И, так и не набрав номер, осторожно положила трубку и даже выключила. Потом снова включила. Работа. Пока ещё есть работа. Главврач отпуск за свой счёт подмахнул на весь сентябрь. Всё равно плановая помывка, вернее, ремонт, после которого, как он шепнул ей по секрету, Ульяновский родильный дом уже не откроется. Никогда. Да и ремонта никакого не будет. Смета не утверждена, но распоряжение закрываться имеется. Ищите работу, Алёна Дмитриевна. Спасибо. Вы были отличным нач-медом.

И что делать? Согласиться выйти замуж именно сейчас? И всю жизнь она будет думать, что к такому решению подтолкнул её ещё один страх – страх безденежья. И совершенно неважно, что по этому поводу будет думать он. Скорее всего ничего не будет думать. А расскажи она ему о таких своих мыслях – возмутится совершенно искренне.

А как же дочь? Не будет же Алёна просить у него денег на не его дочь.

А если он захочет детей? Своих детей. Ей что, рожать на старости лет? Ей – сорок. Ему – пятьдесят. Вспоминается американская комедия «Отец невесты». «Мы даже сможем увидеть, как наш ребёнок пойдёт в колледж! Если мы ещё будем видеть…»

Сплошные «а как же?..» и «а если?..» на фоне сумасшедшего, ничем не обоснованного желания немедленно выскочить за этого чёртова чудесного, замечательного Всеволода Алексеевича Северного замуж. Алёна вся тает и млеет, как его видит. Иронизирует, а сама так и смотрела бы на него, открыв рот. Так и шла бы, как крыса за дудочкой Нильса.

Раньше за неимением лучшего она довольствовалась лучшим из имеющегося. Но выбор мужчин для неё всегда – всегда после отца её дочери – был делом очень осознанным, взвешенным. И вовсе не в какой-то там корысти дело – денег у мужчин она никогда не брала. Но первый опыт был настолько… Господи, то когда было?! Давно пора уже забыть… Нет, никогда она не забудет «то, когда». Хорошо, что дочь её – Алёнин фенотипический слепок. Иди-знай, как и что она чувствовала бы, будь Алина похожа на своего отца. Отец – тут слишком громкое слово. Биологического соучастника. Неужели именно он так напугал? Это же маразм – всю жизнь зависеть от чувства боли, страха, чувства обиды… зависеть от сомнений. Уж лучше ещё раз ошибиться! Уж лучше честно ошибаться хотя бы раз в двадцать лет, чем всю жизнь выстраивать безошибочные, но недолговечные комбинации.

Алёна Дмитриевна схватила телефон и набрала Северного.

– Севка, я, скорее всего, выйду за тебя замуж, если ты не хочешь просто так! Но только твоя мама права про поездку. Я выйду за тебя замуж после поездки. Если ты сам не передумаешь. Со мной очень неудобно жить.

– Да, я не хочу «просто так». Я с тобой не могу «просто так». Здравствуй, Алёна. – Всеволод Алексеевич был чуть серьёзен, чуть ироничен. Даже всего лишь голос его успокаивал. Ей становилось тепло и хорошо. Проблемы, ситуации – «а если», «а как же» – уходили и растворялись. Хотелось, чтобы он был рядом. Чтобы сидел рядом и говорил, говорил… – Алёна, можно, я к тебе приеду сейчас? – сдержанно поинтересовался Северный.

– Нет!.. – Алёна Дмитриевна набрала побольше воздуху и выпалила: – Я не хочу, чтобы ты ко мне приезжал, потому что у меня давно не стрижен газон. Потому что давно пора покрасить забор. Потому что надо отрезать кучу сухих веток берёзам и соснам. Потому что вчера сломался колодезный насос и перестал загораться сенсорный фонарь на веранде. Потому что картину уже полгода надо повесить. И потому что женщине очень тяжело жить одной. И потому что женщина, живущая одна, – она и есть настоящий мужчина. А на все эти звонки работникам и специалистам не хватает то времени, то денег, то сил!.. И потому что мне стыдно. И потому что мне очень хочется, чтобы ты приехал. И мне стыдно за то, что стыдно. И за то, что я люблю тебя, кажется, гораздо больше, чем свою no man’s land, и боюсь этой слишком сильной любви. Я думала, что замечательно живу и никто мне не нужен. И что «любовник-любовница» – лучшая форма отношений между мужчиной и женщиной. Женщине это позволяет как можно дольше оставаться в форме. Мужчина дольше любит женщину, которая не мозолит глаза своим неустанным старением, своим нытьём на бытовые и душевные темы. Я настолько втайне от себя мечтала о самой обыкновенной любви и самом обыкновенном браке, проистекающем из подобной любви, что тайна мумифицировалась. Мумифицировалась внутри меня и не беспокоила. А ты – ты стал тем самым пусковым механизмом, и мумифицированная тайна нагноилась и отравила меня. И мне больно! Мне больно, Северный, мне очень больно и страшно!.. – Она даже не замечала, что кричит и плачет.

– Алёнушка, стакан-другой премедикации тебе не повредит, – мягко прервал её Всеволод Алексеевич. – Хирург уже выезжает. Разворачивай операционную! В смысле – стол, постель и газонокосилку. Мы вырежем нагноившуюся тайну, и твоя нежная детская душа больше никогда не будет болеть!

Всё-таки профдеформация имеет место быть! Тот ещё образчик любовной лирики: разговор акушера-гинеколога с судмедэкспертом.

Алёна рассмеялась сквозь слёзы.

– И тебя не будет раздражать стоящая у стеночки картина и перегоревшая лампочка? И то, что у меня из-за этого дурацкого насоса нет горячей воды? Да и холодная – только в вёдрах из того самого колодца через дорогу, которым я пугала Риту?.. Но у меня приличный домик и замечательный интерьер! – в ней проснулась красивая женщина, привыкшая быть во всеоружии.

– Алёна, живи ты в собачьей конуре! Меня ничего не будет раздражать. Я люблю тебя безусловно. Даже если ты не выйдешь за меня замуж, я буду любить тебя, терпеливо, прилежно и смиренно. Я не знаю, почему так получилось, и знать не хочу. Не интересуют ни этиология, ни патогенез. Впервые в жизни не интересуют анализ и логика. Я люблю тебя всю. Люблю навсегда. Говорят, у людей это большая редкость и подавляющее большинство умирают, так и не познав… Ещё говорят: это химия. Об этом все говорят. Пусть говорят. А я – люблю и буду любить…

– Приезжай!

– Уже еду.

– Ты же не знаешь мой адрес!

– Мне достаточно направления. – Он опять стал чуточку насмешлив. Почувствовав, что её отпустила спазматическая путаница опыта, мыслей, чувств и переживаний, он позволил себе быть чуть ироничным. – Я найду тебя по запаху!.. Шучу-шучу. Алёна, я же судмедэкперт. Это что-то среднее между санитаром леса и комиссаром Мегрэ. Я давно знаю твой адрес.

– Почему же ты до сих пор не ехал?!

– На ночь я расскажу тебе сказку про Ивана-дурака, ошибочно записанного в метрике царевичем. Помнится, он был любителем без спросу палить лягушачьи шкурки в печи. Закончилось всё, конечно же, хорошо. Но я не люблю зря тратить драгоценное время: я профессионал.

Глава шестая

Ровно месяц спустя Алёна Дмитриевна и Всеволод Алексеевич сидели на простор-ном балконе мансарды одного милого гостевого дома в Балаклаве.

Была поздняя ночь. Густая, южная ночь, иногда даже в сентябре не приносящая прохлады. Но, слава богу, сегодня дул лёгкий ветерок, мерцала бухта – рукой подать! Алёна уже приняла душ, и настроение её немного улучшилось. Последние сутки, признаться честно, не слишком задались.

Сперва они чуть не опоздали на самолёт. Из-за пробок. Вина целиком и полностью лежала на Северном. Алёна настаивала на метро и аэроэкспрессе. Но Всеволод Алексеевич с упорством, достойным лучшего применения, настоял на машине, причём на своей: мол, комфортнее, привычней. «Дефендер», конечно, лучший товарищ и брат во многих ситуациях, но только не в утренних московских пробках первых чисел сентября. Даже на такси не согласился, хотя Алёна настаивала на извозчике как альтернативе общественному транспорту, к которому Северный так нетерпим. И к общественному транспорту, и к массовому пользованию.

– Ты что, олигарх? – взвилась Алёна. – Ты упёртый осёл! Ты мне что, пыль в глаза пускаешь? В этом нет никакой необходимости. Насколько я помню, стоянка в аэропорту, мягко скажем, недёшева. А нас не будет почти месяц. Это выйдет… – она смешно пошевелила губами, – почти тысяча долларов! Лучше бы нашей больничке перечислил! Богатей хренов!

– Нет, Алёнушка. Не олигарх. И никогда им не стану! – смеялся Всеволод Алексеевич. – Но могу себе позволить без особого ущерба для состояния лицевого счёта оплатить стоянку. Потому что хочу, чтобы моя любимая женщина имела возможность с комфортом сидеть, как ей удобно, например задрав ноги, выпивать, не таясь, и курить. Последнее не во всех такси разрешено. Даже если вызвать их так называемый представительский класс и заранее обговорить, что курящий. Но ноги там не задерёшь.

– Моя покойная бабка тебя бы высекла за подобное транжирство!

– Алёна, ну на что ещё тратить деньги, как не на удовольствие и удобство себе, любимым. Чулок набивать? Вкладывать? Делец из меня никакой, тут тебе с мужчиной не повезло. Есть на жизнь, и на жизнь приличную. Зарабатываю – и хорошо. Где бы урвать покрупномасштабнее – никогда не думал и думать не буду. А вот о том, чтобы заработать столько, чтобы с удовольствием потратить – думал, думаю и всегда буду думать. Так что не волнуйся за будущее и не считай текущее. Тем более что к устному счёту ты явно неспособна!

– Ладно, всё-всё! Не буду строить из себя Гобсека. Ты ещё подумаешь, что я скупа. И больше не предложишь выйти за тебя замуж.

– Не подумаю. И не подумаю больше не предлагать! Это я буду делать до тех самых пор, пока ты не согласишься!

Поехали. Ну как – поехали… Ездой это можно было назвать с большой натяжкой. Хотя выехали с большим временным люфтом на регистрацию, досмотры, дьюти-фри и кофе выпить. К регистрационной стойке поднеслись взмокшие, ровно за три минуты до окончания регистрации. Благо багажа у них с собой не было – только ручная кладь. И… ещё двенадцать часов сидели в здании аэропорта.

Потому что рейс переносили и переносили, не объясняя причин. Первое время представители украинской авиакомпании вещали о туманных погодных условиях. Но хохлы-гастарбайтеры, летящие домой, звонили жёнам, и жёны заверяли их, что во всём Крыму, включая Симферополь, вовсю сияет солнце. Впрочем, как почти всегда, кроме разве что ночи.

Двенадцать часов в здании аэропорта – то ещё удовольствие! Все зарегистрировались. Пересекли границу – вуаля, и печать в паспорте имеется. Прошли таможню… И куда теперь? Никуда не рыпнешься. В зальчике для бизнес-класса курить нельзя. Курить можно в задымлённом помещении или в одном из углов очень дорогого кабачка, именующего себя пабом. Паб в Домодедове. Угу. Пирожковая в Эдинбурге. Северному удалось занять место в курящей зоне. За соседним столиком сидела компания уже сильно нагретых спиртным украинских граждан. Они возмущались и возмущались. Возмущались и возмущались. Об одном и том же – по кругу. Алёна, подслушивая их незамысловатые разговоры, хихикала, затем стала раздражаться и даже злиться. А затем один из красномордых украинцев стал строить ей глазки. Тут уж расхохотался Северный. Кажется, авиакомпания даже окармливала своих задержанных «пациентов» в связи с задержкой. И предлагала «прохладительные напитки». Прохладительные напитки оказались простой водой с привкусом пластиковой бутылки. Кормёжка представляла собой фольгированный пакет со слипшимся рисом. Это всё доложили с соседнего столика. Потому что рачительные мужики хоть и напивались в кабаке, но за «положенным!» ходили исправно, хоть и слегка пошатываясь. Наконец, ближе к ночи объявили, что «командир экипажа принял решение лететь, несмотря на погодные условия и техническое состояние самолёта». Ну, с погодными условиями ладно – может, не любит парень летать днём, солнце глаза слепит. А вот «техническое состояние самолёта» насторожило Алёну Дмитриевну и Всеволода Алексеевича. Большей части пассажиров было по известной причине уже всё равно. Стюардессы сгоняли всех к выходу, что было не так-то и легко. Несколько возвращающихся на независимую родину мужиков плотно засели в туалете: липкий рис был смешан с несвежей рыбой.

– Будь я одна или не с тобой, я страшно злилась бы и скандалила! – рассмеялась Алёна Дмитриевна. – Наверное, я тебя люблю…

– Ты так забавно это говоришь – «я тебя люблю», как будто пробуешь на вкус совершенно новый для тебя продукт или как научающийся устной речи глухонемой.

– Но всё-таки говорю!

– Забавное совпадение, – сказал он, помолчав. – Приблизительно так же задержали рейс пять лет назад, когда я впервые обнаружил в Балаклаве заведение Маргариты Павловны. И вот я снова просиживаю штаны в аэропорту. Но не один, а с тобой. По тому же марш-руту, в том же аэропорту – но с тобой. Олеся Александровна, жена нашего внезапно обезумевшего друга, нашла бы это знаковым. Она у нас большая любительница эзотерики. Что больше шло бы экзальтированной ленивице, никак не подходит Леськиному бизнесовому складу ума и по-крестьянски рачительному характеру.

– А Дон Хуан как же? Фабрика швейная, все дела. В перерывах между «я курил тебя!», разумеется.

– Не знал, что ты читала Кастанеду!

– Хо-хо! – Эллочкой-людоедкой сгримасничала Алёна. – Ну не курить же его, в самом деле! И не грызть, как уже не твой Мальчик!

– Не напоминай!

– Не выносишь предательств?

– Он не предатель.

– Он же бросил тебя ради Риты.

– Он? Ты слишком плохого мнения о собаках. Лохматый чемодан просто остался ухаживать за старейшиной стаи, пока молодые волки гоняют за добычей.

– Ты его не очеловечиваешь? – Алёна лукаво прищурилась. – Ты, оказывается, сентиментален, Северный!

– Да. Я сентиментален, как любой жёсткий человек. Но как раз я не очеловечиваю пса! – Всеволод Алексеевич шутливо щёлкнул Алёну по носу. – Потому что предательство свойственно как раз людям. А собакам – нюх. Чутьё. Давай, вываливай, что у тебя там по твоей человеческой женской жизни с предательством не так и где и как тебя чутьё подвело? – Он стал серьёзен.

Иногда всё, что нужно для человека, чтобы стать свободнее, – это возможность выговориться. Особенно если лет двадцать этот человек кое о чём молчал.

За эти двенадцать часов в аэропорту Соловецкая вывалила на Северного всю свою жизнь. Чуть ли не в мельчайших подробностях. От и до. Она пила и говорила. Говорила и пила. И снова говорила. Понимая, что разумная взрослая женщина, собирающаяся замуж, не должна столько и такого говорить своему… Кому своему? жениху? будущему мужу? Таковой мужской статус она тоже никак не могла на себя примерить. И снова вываливала на Всеволода Алексеевича всё. О маме, о бабушке. О первой любви. О том, как смешно в неё был влюблён их общий друг Сеня Соколов и даже, помнится, хотел сделать её честной женщиной[8]. И снова о первой любви. Ну не любви, конечно же. Страсти, влюблённости. Но это теперь. С высоты, так сказать, прожитых лет. А тогда… Она молола и не могла остановиться. Если двадцать лет не говорить о всяком таком… важном… На двенадцать часов беспрерывного трёпа обязательно наберётся.

Соловецкая вываливала на Северного такие детали, что любой другой давно психанул бы. Но Всеволод Алексеевич только слушал. Внимательно. Нежно. Осторожно. Боясь спугнуть. И гладил Алёну по щеке. И целовал ей руки. И называл её ласковыми словечками. Алёне Дмитриевне давно не было так хорошо, спокойно и беззаботно. Точнее сказать, не было никогда. Казалось, бог (природа? судьба? случайность?) решил щедро вознаградить её за сорокалетнее отсутствие надёжного мужского плеча и выдать, наконец, и мужа, и брата, и отца, и даже, пожалуй, дедушку в одном флаконе. Плохое слово – казалось. А вдруг именно что казалось… и завтра он опомнится, переспит с рассказанным ночь, переживёт день и поступит, как любой мужик? Как поступают любые мужики? О, даже самые лучшие из них щедро одаривают своими собственными подробностями взамен. И/или тычут в глаза твоим выболтанным.

Откровенность – это плохо.

Излишняя откровенность – ещё и глупо.

Безграничная откровенность есть нападение и является лучшей тактикой защиты.

Алёна боялась. Боялась любви. А на нелюбовь уже не было ни времени, ни сил, ни – что важнее – желания. Так что если это любовь – съест не подавившись и переварит без остатка. А если нелюбовь – то и не надо, бога ради!

У Северного был крепкий пищеварительный тракт… Тьфу ты! В смысле – психика.

Два часа перелёта тоже были не самые приятные. Стюардессы не то в лёгком хмелю, не то в возбуждённом всеми перипетиями состоянии разнесли положенную еду. А пассажиры гомонили и гоняли туда-сюда по салону, не обращая внимания на «классовость» занавесочек. От храпа одного из возвращавшихся на родину вибрировал весь самолёт. Возможно, огромная летательная машина вибрировала по другим причинам. Но было приятнее думать, что от храпа. И вовсе не хотелось размышлять на тему «командир экипажа принял решение, невзирая на…». Чёрт его знает, на что он там в самом деле не взирал.

Таможенный контроль прошли без особых проблем.

Выбирая таксиста, не капризничали. Хотя одна бодрая старушка буквально избила одного из водил своей торбой. За рвачество. Поделом. Автобусы ночью не ходят, и шакалы на колёсах задирают такие цены, что старушку понять можно. Двенадцать часов просидев в одном аэропорту, дожидаться рассвета (и значит, рейсового автобуса) не очень хочется. Алёна пыталась было толкануть какую-то исполненную язвительности остросоциальную речь, но Северный схватил её за руку и впихнул на заднее сиденье более-менее комфортабельной телеги. Неизвестно, как это получилось, но когда автомобиль рванул с места одновременно с выкриком шофёра «Курить нельзя!», Соловецкая пролила на себя остатки из фляжечной бутылки виски. И из вредности просила останавливаться каждые пару километров. На перекур. И чтобы отдохнуть от таксиста – он, не затыкаясь, всю дорогу от симферопольского аэропорта до Балаклавы говорил о том, как хорошо в Москве и плохо здесь. «Вам-то, в Москве, хорошо! А нам здесь…» – и махал рукой. Причём собеседников таксисту не требовалось. Северный невпопад поддакивал, Алёна молчала из последних сил. Потому что понимала, что говорить бессмысленно, но всё-таки один раз не удержалась и спросила: «Так почему в Москву не едете, если там так хорошо?» Ответ получила серьёзный, развёрнутый, аргументированный: «Так там же ж надо на работу устроиться, а это сложно! А тут у меня жена и садик-огородик. И дети. Им же учиться надо. А в Москве цены на всё такие, что…» – и водила снова махнул рукой. К тому моменту, как он доставил их на улицу Куприна славного города Балаклавы, Алёна хотела таксиста разорвать. Северный подал ей руку и быстренько вытащил из машины.

– Сейчас примешь душ, выпьешь кофе и виски, расслабишься!.. Мы приехали отдыхать, не обращай внимания!

На звонок вышла не хозяйка. В сезон у неё было кому сидеть на приёме и регистрации гостей.

– Здравствуйте, Всеволод Алексеевич! – пискнула незнакомая ему молоденькая девушка. – Маргарита Павловна ждала вас сегодня раньше. Ой, у неё тут такой бой был с её старшей сестрой за мансарду! Светлана Павловна и сразу ругалась, как только приехала, и когда вы всё опаздывали и опаздывали…

– Доброй ночи… – Северный прервал поток излияний приветствием и выдержал многозначительную паузу.

– Лариса! – догадалась представиться девушка.

– Доброй ночи, Лариса. Мы с Алёной Дмитриевной очень устали, потому если не возражаете…

– Ой, да, конечно! – Лариса посторонилась, впуская прибывшую пару в узкие кованые двери, ведущие в живописный просторный двор с фонтаном, соснами, можжевельником, туями, кипарисами, бамбуковой рощицей, самшитом, жасмином и розами. Было прохладно, чудесно пахло, и даже наладившийся было побрехать беспородный коротконогий пёс Кубик, учуяв Северного, лениво-дружелюбно помахал ему из-под скамейки хвостом и шлёпнулся спать дальше.

Когда любезная служительница гостиничного бизнеса, проводив парочку до самых дверей мансарды, несмотря на уверения Всеволода Алексеевича в том, что он ориентируется здесь, как в родном доме, наконец растаяла в южной ночи, освещаемая вспышками сенсорных фонарей, Алёна Дмитриевна спросила:

– Они здесь все такие?..

– Какие, детка?

Съев «детку», прежде так не любимую «детку» (дьявол! уж не понравилось ли ей?), Алёна Дмитриевна попыталась подыскать наиболее подходящее определение «таким».

– Провинциальные, что ли? Работница тебя видит первый раз в жизни и начинает посреди ночи вываливать внутреннюю кухню про разборки хозяйки с сестрой.

– Все люди провинциальны по сути своей, Алёнушка, если ты имела в виду их тягу к сплетням, неколлегиальному поведению и неумению соответствовать занимаемой должности. Мы с тобой тоже такие, иначе не обсуждали бы это сейчас.

– А что это за сестра такая? – продолжила Алёна, разбирая свою сумку и выбрасывая тряпки на кровать, на диван и вообще – куда придётся.

– Солнышко, может, тебе лучше принять душ? – глядя на сотворяемый Алёной Дмитриевной бардак, спросил Северный и, состроив потешную гримасу, присовокупил: – Я сам сложу все вещи! Кстати, тебе нравится этот номер?

– Педант! – рассмеялась Алёна. – Мне очень нравится этот номер.

– Это я его таким придумал, между прочим! – похвастался Северный, подтвердив тезис о том, что все мужчины хвастуны и неважно, сколько им лет и насколько они умны и опытны. – Так ты идёшь в душ?

– Да! После того как приму пятьдесят граммов из большой бутылки, покурю и ты мне расскажешь, что это за сестра такая! – Алёна Дмитриевна не опрокинула тезис о том, что все женщины крайне любопытны, ничего не забывают и в рабстве у своих привычек ничуть не меньше мужчин.

– Ну, идём! Курить лучше на балконе. Маргарита Павловна именует его террасой. И где-то она права. Он не зависает, а покоится на втором этаже, и площадь его тридцать пять квадратных метров – всего на десять метров меньше площади самого номера, и там вполне можно жить в это время года. Вся мебель для этого имеется.

Выпив «за приезд!» и прочее «благополучно добрались!», Всеволод Алексеевич честно рассказал Алёне Дмитриевне, что понятия не имеет, что это за сестра такая, хотя много о ней слышал. И вовсе не от Маргариты Павловны, а от любящей сплетни кухарки Екатерины Фёдоровны, чьи кулинарные изыски госпожа Соловецкая ещё будет иметь возможность оценить и полюбить. Что до самой Маргариты Павловны – она вовсе не сплетница. Но во всём, что касается отношений её с роднёй, он склонен верить кухарке, потому что та разбирается в людях. После чего Северный отправил свою любимую в душ. Практически выпихнул. Был непреклонен. Никаких «по второй», пока она не совершит омовение! Потому как очень хорошо известно, что душ – процедура не столько гигиеническая, сколько очистительно-энергетическая. И ей сразу похорошеет, как только она смоет с себя аэропорты, таможни, хмельных хохлов, таксистов, девочек с ресепшена и прочую суету. Ну а он пока аккуратно развесит и сложит всё сброшенное ею чуть ли не на пол. Ему нетрудно, ему приятно. Нет-нет, его не раздражает, просто ей самой будет не менее приятно, когда всё будет по местам и в порядке. Алёна подозрительно прищурилась – он лишь беззащитно-шутовски пожал плечами, оправдываясь за свой многолетний застарелый педантизм и любовь к порядку в занимаемом им (ими!) пространстве.

И каких-то полчаса спустя они уже сидели на балконе-террасе, любуясь ночной бухтой, и безмятежность обоих была такова, как будто больше никого и нет. И не в густонаселённом улье они, именуемом гостевым домом, а где-то на другой планете, где нет времени, а люди счастливы настолько, что не замечают существования других людей, хотелось бы верить, настолько же счастливых своим, другим счастьем. Спать не хотелось. Ночной воздух, лишённый дневного человеческого морока, был слишком хорош, чтобы сотрясать его словами. Так что они просто сидели в креслах и смотрели на мерцающую воду и огоньки подсвечивающих её яхт.

С первыми признаками рассвета Алёна Дмитриевна почувствовала, что таинство рассеивается. Жаль, но ни одна магия не длится вечно даже в самых прекрасных уголках земли. На нашей планете есть время. Оно есть – и мы ощущаем его течение, точно так же как ощущаем течение воды, потоки ветра и струящийся между пальцев песок. Тактильно.

Алёна встала, прошлась, отряхнулась, взяла со стола тоненький рекламный проспект, брендированный символикой гостевого дома, и зачитала вслух:

– Балаклава административно входит в состав Севастополя, но находится в двенадцати километрах от него. Воспетый Гомером городок раскинулся в небольшой уютной бухте, почти незаметной со стороны моря. В VII–VI веках до нашей эры здесь находились таврские поселения, позднее – греческие. Эллины называли её Сюмболон.

Лимне – гавань Предзнаменований. Судьба города всегда переплеталась с судьбой Херсонеса, Херсона, Севастополя. В середине XIV века построенную византийцами крепость Каламиту отвоевали у феодорийцев генуэзцы и назвали Чембало. В 1475 году крепость захватили турки, давшие ей название Балыклава – Рыбье Гнездо, трансформированное народное этимологией в Балаклаву. Современная Балаклава раскинулась в долине, а на берегу Синего залива примостился старый город. На улице Рубцова в Балаклаве действует небольшой храм. Это самая древняя действующая церковь в Крыму, построена она не позднее 1357 года. В годы Крымской войны в Балаклавской бухте базировался английский флот. В ночь на 2 ноября 1854 года во время небывалого шторма у Балаклавы погибли многие английский суда, не успевшие укрыться в бухте. Среди них был и знаменитый фрегат «Чёрный принц», везший деньги для уплаты жалованья союзным войскам. В начале века здесь жил и творил великий русский писатель А. И. Куприн. Он увековечил память о бесстрашных и бесшабашных балаклавских рыбаках в великолепной повести «Листригоны». Писатель был уверен, что именно здесь находилась воспетая Гомером Ламоса – пристанище листригонов, великанов-людоедов, с которыми столкнулся Одиссей во время своих странствий. Что это твоя Маргарита Павловна не указала в своей книжице, что тут ещё имелся подземный ремонтный завод, обслуживавший атомные подводные лодки? И что городок был закрыт, и попасть в него было невозможно. Они все любят это указывать.

– В подземном гроте давно музей. А может, уже и кабак сделали – не знаю. Я один раз там был. Больше не тянет. Я не слишком большой поклонник пещер, подземелий и бункеров. Мне куда больше нравятся горные плато или, например, открытые террасы. А разве от Балаклавы до Севастополя не семнадцать километров? Во всяком случае, от нашей гостиницы до памятника Нахимову – семнадцать. И никакая она не моя, Маргарита Павловна. Иди сюда, – Северный не желал рассеивания магии и притянул Алёну к себе. – Иди сюда, садись и слушай! – Всеволод Алексеевич усадил любимую женщину в кресло, вскочил и, размахивая едва прикуренной сигаретой, продекламировал:

– В конце октября или в начале ноября Балаклава – этот оригинальнейший уголок пёстрой русской империи – начинает жить разнообразной жизнью. Дни ещё теплы и по-осеннему ласковы, но по ночам стоят холода, и земля гулко звенит под ногами. Последние курортные гости потянулись в Севастополь со своими узлами, чемоданами, корзинами, баулами, золотушными детьми и декадентскими девицами. Как воспоминание о гостях остались только виноградные ошкурки, которые, в видах своего драгоценного здоровья, разбросали больные повсюду – на набережной и по узким улицам – в противном изобилии, да ещё тот бумажный сор в виде окурков, клочков писем и газет, что всегда остаётся после дачников.

И сразу в Балаклаве становится просторно, свежо, уютно и по-домашнему деловито, точно в комнатах после отъезда нашумевших, накуривших, насоривших непрошеных гостей. Выползает на улицу исконное древнегреческое население, до сих пор прятавшееся по каким-то щелям и задним коморкам.

На набережной, поперёк её, во всю ширину, расстилаются сети. На грубых камнях мостовой они кажутся нежными и тонкими, как паутина, а рыбаки ползают по ним на четвереньках, подобно большим чёрным паукам, сплетающим разорванную воздушную западню. Другие сучат бечёвку на белугу и на камбалу и для этого с серьёзным, деловитым видом бегают взад и вперёд по мостовой с верёвкой через плечи, беспрерывно суча перед собой клубок ниток.

Атаманы баркасов оттачивают белужьи крючки – иступившиеся медные крючки, на которые, по рыбачьему поверью, рыба идёт гораздо охотнее, чем на современные английские, стальные. На той стороне залива конопатят, смолят и красят лодки, перевёрнутые вверх килем.

У каменных колодцев, где беспрерывно тонкой струйкой бежит и лепечет вода, подолгу, часами, судачат о своих маленьких хозяйских делах худые, темнолицые, большеглазые, длинноносые гречанки, так странно и трогательно похожие на изображение Богородицы на старинных византийских иконах.

И всё это совершается неторопливо, по-домашнему, по-соседски, с вековечной привычной ловкостью и красотой, под нежарким осенним солнцем на берегах синего, весёлого залива, под ясным осенним небом, которое спокойно лежит над развалиной покатых плешивых гор, окаймляющих залив.

О дачниках нет и помину. Их точно и не было. Два-три хороших дождя – и смыта с улиц последняя память о них. И всё это бестолковое и суетливое лето с духовой музыкой по вечерам, и с пылью от дамских юбок, и с жалким флиртом, и спорами на политические темы – всё становится далёким и забытым сном. Весь интерес рыбачьего посёлка теперь сосредоточен только на рыбе.

В кофейнях у Ивана Юрьича и у Ивана Адамовича под стук костяшек домино рыбаки собираются в артели, избирается атаман. Разговор идёт о паях, о половинках паёв, о сетях, о крючках, о наживке, о макрели, о кефали, о лобане, о камсе и султанке, о камбале, белуге и морском петухе. В девять часов весь город погружается в глубокий сон.

Нигде во всей России, – а я порядочно её изъездил по всем направлениям, – нигде я не слушал такой глубокой, полной, совершенной тишины, как в Балаклаве.

Выходишь на балкон – и весь поглощаешься мраком и молчанием. Чёрное небо, чёрная вода в заливе, чёрные горы. Вода так густа, так тяжела и так спокойна, что звёзды отражаются в ней, не рябясь и не мигая. Тишина не нарушается ни одним звуком человеческого жилья. Изредка, раз в минуту, едва расслышишь, как хлюпает маленькая волна о камень набережной. И этот одинокий мелодичный звук ещё больше углубляет, ещё больше настораживает тишину. Слышишь, как размеренными толчками шумит кровь у тебя в ушах. Скрипнула лодка на своём канате. И опять тихо. Чувствуешь, как ночь и молчание слились в одном чёрном объятии.

Гляжу налево, туда, где узкое горло залива исчезает, сузившись между двумя горами.

Там лежит длинная, пологая гора, увенчанная старыми развалинами. Если приглядишься внимательно, то ясно увидишь всю её, подобную сказочному гигантскому чудовищу, которое, припав грудью к заливу и глубоко всунув в воду свою тёмную морду с настороженным ухом, жадно пьёт её и не может напиться.

На том месте, где у чудовища должен приходиться глаз, светится крошечной красной точкой фонарь таможенного кордона. Я знаю этот фонарь, я сотни раз проходил мимо него, прикасался к нему рукой. Но в странной тишине и в глубокой черноте этой осенней ночи я всё яснее вижу и спину и морду древнего чудовища, и я чувствую, что его хитрый и злобный маленький глаз следит за мною с затаённым чувством ненависти.

В уме моём быстро проносится стих Гомера об узкогорлой черноморской бухте, в которой Одиссей видел кровожадных листригонов. Я думаю также о предприимчивых, гибких, красивых генуэзцах, воздвигавших здесь, на челе горы, свои колоссальные крепостные сооружения. Думаю также о том, как однажды бурной зимней ночью разбилась о грудь старого чудовища целая английская флотилия вместе с гордым щеголеватым кораблём «Black Prince», который теперь покоится на морском дне, вот здесь, совсем близко около меня, со своими миллионами золотых слитков и сотнями жизней.

Старое чудовище в полусне щурит на меня свой маленький, острый, красный глаз. Оно представляется мне теперь старым-старым, забытым божеством, которое в этой чёрной тишине грезит своими тысячелетними снами. И чувство странной неловкости овладевает мною.

Раздаются замедленные, ленивые шаги ночного сторожа, и я различаю не только каждый удар его кованых, тяжёлых рыбачьих сапогов о камни тротуара, но слышу также, как между двумя шагами он чиркает каблуками.

Так ясны эти звуки среди ночной тиши, что мне кажется, будто я иду вместе с ним, хотя до него – я знаю наверное – более целой версты. Но вот он завернул куда-то вбок, в мощёный переулок, или, может быть, присел на скамейку: шаги его смолкли. Тишина. Мрак.

Северный замолчал. Положил в пепельницу истлевший до фильтра окурок. И прикурил новую сигарету.

– Да… Это прекрасно! – только и произнесла Алёна Дмитриевна.

– Вы прослушали отрывок из повести Александра Ивановича Куприна «Листригоны». Цитировалось по изданию Государственного издательства художественной литературы. Москва, 1958 год, – чуть ёрническим тоном сказал он. И тут же стал серьёзен. – Я обязательно привезу тебя сюда в феврале. Обычно я приезжаю сюда именно зимой. И именно за этим – за тишиной. Но я надеюсь, что и сейчас здесь будет прекрасно. Несмотря на многолюдную суматошность. – И он снова изменил тон на несколько шутовской: – Хотя, кажется, ты именно этого и хотела – проверки на «многолюдность» совместного проживания.

– Я похожа на декадентскую девицу? – Северный с удивлением посмотрел на возлюбленную. Она замялась, прикурила и глубоко затянулась. Выдохнув дым, немного помолчала. – Мне кажется, не я одна прячу свою восторженность и глупую способность глубоко эмоционально переживать всякую чепуху под маской циничного непробиваемого броненосца. – Алёна усмехнулась и, чувствуя, что ещё чуть-чуть – и они с Севой, разогретые ночными балаклавскими небесами в обрамлении классики, кинутся друг другу в объятия и начнут нести ту самую – восторженную – чушь, сменила тему: – Наверняка она совсем не такая милая, как ты рассказывал, эта твоя хозяйка гостевого заведения Маргарита Павловна. Уверена, что она коротконогая, коренастая и суетится, суетится, суетится… Три раза об одном и том же переспрашивает!

– Ох, Алёнушка, радость моя, – Всеволод Алексеевич моментально принял её тон и, стряхнув с себя слишком близко подкативший пафос, усадил Соловецкую к себе на колени и улыбнулся. – Я и забыл, что ты женщина. Капризная, красивая женщина. И где-то даже декадентская девица. Ну разумеется, Маргарита Павловна обычно излишне суетится. Как ты догадалась, ни разу её не увидев? Сегодня она подойдёт к нам за завтраком или за обедом – в общем, когда будет на минутку свободна от забот – и трижды уточнит, удобно ли нам, хорошо ли нам, всем ли мы довольны. Но это проистекает вовсе не из-за назойливости, а из искреннего желания угодить. Так что будь хорошей девочкой: трижды же по три раза заверь её, что всё великолепно. Ничто не даётся нам…

– …так дёшево и не ценится так дорого, как вежливость! Права Бензопила – ты ходячий цитатник!.. И не ты один читал Сервантеса! И Куприна, к слову, тоже. Чем сегодня будем заниматься?

– Чем ты только захочешь! Можем весь день в номере проваляться. И даже завтрак сюда заказать.

– Не-е-ет! – Алёна вскочила и заходила взад-вперёд по террасе. – Сегодня я хочу сидеть во всех подряд ресторанчиках, бродить по этой крошечной набережной, сидеть на скамейках, кормить бездомных псов докторской колбасой до отвала, влезть на Генуэзскую крепость и, возможно, поехать в Севастополь или даже Ялту!

– Давай Севастополь и тем более «даже Ялту» отложим на завтра. Сидеть во всех подряд ресторанчиках и бродить по крошечной набережной, а также скамейки, докторская колбаса и крепость – на сегодня этого более чем достаточно, учитывая, что ты так же легко впадаешь в безвременное созерцание, как и в восторженную эйфорию. Мы здесь пробудем долго. Всё успеем. И, к слову, до семи утра ещё есть время на то, чтобы мы успели хотя бы кое-что. Потому что ровно в семь утра раздастся звонок кухарки Фёдоровны. А если я не отвечу, она припрётся лично и будет колошматить в двери, пока я не открою. И лучше ни мне, ни тебе с ней не спорить. На первый раз. Постарайся её обаять – и ты поймёшь, что твои вкусовые рецепторы сорок лет не жили, а прозябали!

Саму Маргариту Павловну они увидели уже вечером. Она познакомилась с Алёной, про себя порадовавшись за своего любимого постояльца. Трижды извинилась, что лично не встретила Северного и госпожу Соловецкую ночью. Что утром уехала ещё затемно на такси, забравшем её от аптеки на площади – не будить же постояльцев шумом двигателя. Что весь день провела в Севастополе и не проявила должного внимания и так далее, и так далее, и так далее. Просила прощения за то, что сейчас тут так много людей, потому что Всеволод Алексеевич привык к иному сервису, но, увы, сезон и – ах, да! – завтра у неё юбилей и она будет счастлива видеть господина Северного вместе с его очаровательной спутницей на своём скромном семейном торжестве. Кухарка Фёдоровна от Алёны Дмитриевны пришла в восторг, потому что та не побрезговала опрокинуть с ней рюмочку в подсобке кухни, в результате чего с ужасом обозревала огромное количество тарелок с «комплиментами от шеф-повара», не представляя, как с таким количеством еды может справиться один человек, не объевшись до разрыва желудка.

Придя к выводу, что в этом гостевом доме действительно всё чудесно до умопомрачения (а может, сказались перемена обстановки, свидание с давным-давно не виденной Балаклавой, весьма эйфоричное метание по кабачкам, которые она помнила совсем другими, и благостное зависание над морем среди камней генуэзской крепости), Алёна Дмитриевна пришла в прекрасное расположение духа, любила всё человечество и всё человеческое. И даже не без энтузиазма ковыряла вилкой то в одной, то в другой тарелке. Было около полуночи, и в ресторане гостиницы почти никого не было.

– Не, ну ты посмотри! – раздался чей-то недовольный голос над самым Алёниным ухом. – Ты посмотри, сколько раз я эту заразу просила сделать мне салат из мидий с розовыми помидорами, так у неё то мидии несвежие, то помидоры не слишком розовые, а тут – сразу нашлось! Ты, Фёдоровна, редкая дрянь!

Алёна с трудом – столько съедено! – обернулась и увидела пожилую даму в парео с не соответствующим возрасту и курортному антуражу макияже, в ядовито-бирюзовой шляпе из синтетической соломки, с огромными полями, совершенно неуместной ночью в ресторане.

– Здравствуйте! – встал Северный. – Всеволод Алексеевич. И моя невеста – Алёна Дмитриевна. Вы, я так полагаю, Светлана Павловна?

– А-а-а! Это вы – любимчик нашей Марго-Риты? – чуть смягчился взгляд перекрашенной морщинистой дамы и даже стал, ёлки-палки, кокетливым! – Вы же всегда вроде как в гордом одиночестве являлись и зимой? А теперь по вашей милости я вынуждена довольствоваться коттеджем с камином. И этот проклятый бамбук всю ночь спать не даёт! Сегодня был кошмарный ураганный ветер!

– Всего лишь лёгкий бриз, – томно прошептала Алёна Дмитриевна, опасаясь икнуть. – Ик! Простите… Кстати, Светлана Павловна, – продолжила она измождённо-трагически (и, признаться честно, нарочито-театрально), – если вы жаждете мидий с помидорами – они ваши! Я только чуть пригубила. Фёдоровна мне уже пятую порцию делает. Я их так вожделела, но больше уже не могу… У нас, женщин, всегда так, не правда ли, Светлана Павловна? Всегда жаждем большего, не задумываясь над тем, по сивке ли бурка?

Старшая сестра владелицы осуждающе сжала губы, осмотрела Алёну Дмитриевну презрительно, причём в лучших сценических традициях немого кино, и, не удостоив её взглядом, кинула крутившейся неподалёку Фёдоровне:

– Свари мне кофе! И чтобы без сахара!

Кухарка, подмигнув Алёне, неспешно отправилась исполнять пожелание.

– Чего застыл, как изваяние?! Спишь на ходу, мерзавец?! – прикрикнула Светлана Павловна на официанта. – Предложи мне столик! Подвинь мне стул! Распустила вас всех эта дурёха Марго-Рита! Я бы уж тут навела порядок! Деревня какая-то, не то что у нас, в Москве! Не правда ли? – последняя фраза была произнесена ласково и адресовалась Всеволоду Алексеевичу.

Он, из последних сил сохраняя по возможности уважительный нейтралитет и еле сдерживаясь от хохота, неопределённо пошевелил рукой.

– А у нас, в Ульяновке, могут и пиздюлей за такое навешать! – вдруг в лучших традициях местечковых мелких задир рявкнула Алёна Дмитриевна.

– Всем спасибо и спокойной ночи! – с этими словами Всеволод Алексеевич подскочил со стула и, схватив свою драгоценную подругу за руку, выволок её в ночной дворик-сад и там уже от души расхохотался.

Потащив Алёну Дмитриевну на утренний кофе в кухню, Фёдоровна щедро поделилась последовавшими возмущениями Светланы Павловны, весьма ловко её пародируя. И под конец тяжело вздохнув, резюмировала:

– Изведут они нашу набожную казашку, стервятники. Изведут, перегрызутся, как скорпионы в банке, да и дело развалят. Продадут или так на нет сведут! Запросто! Ломать не строить. А душ у этих тварей не имеется – болеть нечему!

– У каких тварей, Екатерина Фёдоровна? – удивилась Алёна.

– Да у сестрицы Маргаритиной. У сына и невестушки. Мужу казашкиному всё по барабану. А брат – так, ни богу свечка, ни чёрту кочерга. Но все от её пирога кусок оттяпать хотят. Да пожирней!

Алёна равнодушно пожала плечами. Чужая жизнь – потёмки, в которые не стоит лезть даже с прожектором.

Алёна Дмитриевна и Всеволод Алексеевич отправились в Севастополь. Побродить часиков до пяти-шести, найти приличный подарок на внезапно нарисовавшийся юбилей, а потом, отдохнувши, уважить владелицу и хозяйку гостевого дома. От пары часиков заседания в малознакомой и пусть даже малоприятной компании ещё никто не умирал.

– Трактуй это как ещё один опыт наблюдения за человеческой породой, – уговаривал Алёну Всеволод Алексеевич. – Ну, и не могу я обидеть отказом или неявкой женщину, которая всегда была ко мне добра. И даже отвоевала мансарду у своей родной сестры!

Последний аргумент не мог не сразить Алёну и оказался решающим.

Но особо отдохнуть от хождений по Севастополю не удалось. По возвращении в Балаклаву их ждал сюрприз.

Глава седьмая

На бортике фонтана сидел Соколов Семён Петрович собственной персоной и меланхолично наглаживал ластящегося к нему коротконогого лохматого Кубика. Неподалёку валялась Сенина дорожная сумка весьма внушительных размеров.

Алёна Дмитриевна перестала счастливо и чуть пьяненько заливаться смехом. Брови Всеволода Алексеевича грозно сбежали к переносице.

– Мне сказали, что здесь нет мест, но если вы будете не против поселить меня у себя на диване… – жалобно проблеял Сеня вместо приветствия.

– Здравствуй, Сеня, – перебила его Алёна и ехидно поинтересовалась: – Как поживает твоё осознание крушения надежд и прочий бесперспективняк?

– Что ты здесь делаешь?! – резко и зло спросил Северный. – Я же тебе сказал, что… Постой! – обратился он к Алёне. – Он что, и тебе гнал пургу о том, что всё у него плохо и…

– …и он не стал и не станет олигархом. Ага! Гнал. Дети не гении. Жена – толстая корова. Ну, вероятно, ты в курсе.

– Боже, Соколов, как низко ты пал! Ты жаловался подруге! Женщине, с которой ты когда-то алкал связать свою жизнь! – Неожиданно Всеволод Алексеевич развеселился. В конце-то концов, у него всё прекрасно! И никто – даже старый друг – не сможет испортить ему ни настроение, ни тем более отдых! Первый совместный отдых с любимой женщиной. Первый – в череде многих. С единственной любимой женщиной! – Как ты меня нашёл, идиот?

Сеня тяжело вздохнул. И ещё раз тяжело вздохнул. Пёс Кубик жалостливо лизнул его руку. И Соколов вздохнул надрывно. И, как бы сдерживая слёзы, сказал:

– Я… искал тебя, но… Но твой мобильный был недоступен. И на мои письма ты не отвечал. Я звонил тебе на работу. Но… твои лаборанты… Твои сотрудники… Они… не дали мне твоих координат для связи. Я даже… унизился перед одной твоей аспиранточкой… Я принёс ей букет… и шоколадные конфеты… Но она… посмеялась надо мной… И сказала… что телефон для связи есть… Но ты строго-настрого предупредил звонить… Звонить только по особо важным делам. И ни в коем… случае не давать… твой контактный телефон именно мне! И это – она сказала… И это ты… оговорил особо! – Семён Петрович поднял на Всеволода Алексеевича глаза, ей-богу, натурально исполненные, что называется, влагой. Снова склонив голову долу, он продолжил всё так же трагически: – И я… пошёл к Рите… Потому что… она же твоя мать! И ей… ты не мог не дать свои координаты!

– И я… Я упал… перед ней… Я упал перед ней на колени… – передразнила Соловецкая своего друга-однокашника.

Сеня снова судорожно вздохнул и продолжил уже куда более обыденно и ближе к концу сбился на скороговорку.

– Я привёз ей много фруктов, много коньяка и свозил её с Мальчиком к хорошему ветеринару, потому что двадцать пять предыдущих ветеринаров оказались кретинами. Ну ты сам знаешь свою матушку, не мне тебе рассказывать. Потом я весь вечер восхищался Мальчиком и подклеивал изгрызенные им книги. Я согласно кивал в ответ на тексты твоей матери о том, что не вырви она Мальчика из твоих жестоких лап, не спаси она его от твоей чёрствости, позволь она ему влачить существование под эгидой такого деспота и тирана, как ты, – ты убил бы его! К твоему сведению, Мальчику чем-то не угодило Ритино любимое кресло-качалка – и он сгрыз полозья в труху. А она только умилилась. Помнится, тебе в это кресло не дозволялось даже садиться! В общем, я поумилялся вместе с ней. Выслушал про особенности стула Мальчика и о том, как он по часу ищет место для своих больших дел, и про то, какой её Мальчик отважный – не побоялся пометить таджикского дворника! И всё в таком роде. После чего мне было сказано, что номер твоего контактного телефона она мне дать не может, потому что дала тебе слово не давать мне номер твоего контактного телефона. А вот распространяться о том, что ты улетел в Крым, в Балаклаву, она тебе не обещала, и потому… Остальное – дело техники. Ты мне рассказывал о гостевом доме с мансардой. Интернет – великая вещь. Кстати, а твой телефон почему не отвечает? «Абонент недоступен или находится вне зоны действия сети!» – он уставился на Алёну прожигающим взглядом общественного обвинителя. – Ты же акушер-гинеколог! Ты никогда не выключаешь мобильник!

– Не выключала. В прошедшем времени. Я в бессрочном отпуске. Нашу больничку закрыли на ремонт. И считай, уже официально прикрыли. Так что я без пяти минут безработная. И могу теперь включать и выключать чего и когда захочу!

– Но у тебя же дочь! – воскликнул Соколов. – Ты же несёшь ответственность за ребёнка!

– Я-то несу! – Соловецкая многозначительно оглядела Сеню и даже демонстративно заглянула ему за спину. – Эй, детишки! Ну хватит прятаться за папку. Выходите!.. К тому же Алина у меня гений, в отличие от твоих «не индиго»!

– Это уже удар ниже пояса! – взревел Соколов.

– Так! Оба прекратите клоунаду! Соколов, у нас на диванчике ты не остановишься. Ровно в пяти минутах быстрой ходьбы есть весьма фешенебельный отель. Туда ты сейчас и отправишься.

– Я там уже был! Там тоже нет мест. Бархатный сезон! Кроме того, там остановилась какая-то съёмочная группа в полном составе, и я…

– Тогда иди на площадь, к аптеке! Там полно тёток, жаждущих сдать свои комнатки. У нас ты не остановишься! У меня, прости, другие планы. В них не включён Сеня Соколов, страдающий на диване, расположенном в непосредственной близости от почти уже супружеского ложа. Я приказал тебе убраться из моей жизни до полного и окончательного просветления твоих мозгов – или же навсегда; и что? Ты являешься сюда. Прости, Семён Петрович, но будь ты сейчас жизнерадостен, как щенок, и осыпай меня остроумными анекдотами и искромётными сентенциями вместо мудовых рыданий – и то нужен был бы, как собаке пятая нога. Так что убирайся вон, будь любезен!

В этот момент во двор из расположенного выше здания спустилась Маргарита Павловна. И приветливо со всеми поздоровавшись, уточнила, всё ли у всех хорошо, и напомнила Всеволоду Алексеевичу и Алёне Дмитриевне, что сегодня вечером ожидает их на скромном праздновании своего шестидесятипятилетия.

– Я друг Всеволода Алексеевича. Семён Петрович, – протянул свою потную лапищу Маргарите Павловне Сеня. – Близкий друг Всеволода Алексеевича. Самый близкий, – тут же уточнил он. – Всеволод Алексеевич мне о вас столько хорошего рассказывал! О том, какой у вас тут сервис! Как вы внимательны. Какая у вас кухня!

Маргарита Павловна зарделась от удовольствия, как зарделась бы от удовольствия любая гостиницевладелица, которой сообщили, что постоянный клиент хорошо характеризует её дело.

– И мне… негде жить! – выпалил Сеня. – Совершенно негде остановиться в этом городе, где я никого не знаю! В приличной – менее приличной, чем у вас, конечно же – гостинице мест, к сожалению, нет, а снимать комнату… Вы сами понимаете! Я ненадолго! У меня дела! Мне надо кое-что срочно решить со Всеволодом Алексеевичем! – вдохновенно врал Сеня.

– В Севастополь поедешь, там навалом гостиниц! – коротко кинул ему Северный.

– Ну что вы, Всеволод Алексеевич! Я не позволю вашему близкому другу мыкаться по съёмным комнатам. У нас в городе в это время не бывает горячей воды, да и бельё там… Я непременно что-то придумаю в ближайшие полчаса. А пока будьте любезны, пройдите в ресторан, пообедайте, выпейте кофе, вы наверняка устали с дороги!

Сеня так преданно, по-собачьи смотрел в глаза Маргарите Павловне, что даже пёс Кубик, похоже, приревновал и отошёл от Сени на пару шагов.

Северный удивлённо смотрел на своего вдохновенно заливающего друга. Алёна только усмехалась.

– Такие бы актёрские способности, Соколов, да применить в супружеской жизни! Например, сыграть для Леськи роль любящего мужа. По всем правилам. Хотя бы один-единственный раз! – пробурчала она.

Маргарита Павловна, пожелав всем приятного аппетита, внеслась в здание, на ходу бормоча себе под нос:

– Лизаньку можно переселить в нашу с Василием Николаевичем квартиру, в мою комнату. Ей всё равно не нравится доставшийся номер. А послезавтра освобождается один из номеров, и если мы не угодим Лизаньке, то… А сегодня, если Лизанька захочет остаться с Лёшенькой наедине… Ещё же будет и Сашенька! Сашенька Лизаньке с Лёшенькой тоже будет мешать! Но мы с Василием Николаевичем можем заночевать и у Фёдоровны в проходной комнате! И Сашку с собой возьмём.

Маргарита Павловна так и осталась стремящейся всем угодить Марго-Ритой. Её волновал комфорт друга постояльца. И Лизаньки – молодой жены её сына, отправившейся сегодня по каким-то своим молодым делам. И Алёшки – сына, страдавшего в севастопольской квартире от отсутствия вдохновения. И Сашки – внука, наверняка болтающегося или в воде (простудится!), или на генуэзской крепости (продует!). И старшей сестры Светки, прохлаждающейся сейчас вместе с последним мужем на Марго-Ритиной яхте, на борт которой сама хозяйка так ни разу и не сподобилась подняться: некогда. И старшего брата Петьки, попивающего сейчас пивко в арендованной для него ею, Маргаритой Павловной, лодке. С удочкой. И даже младшего брата Пашки, наверняка живого и живущего где-то… наверняка счастливо и хорошо! И сегодня она ещё не поставила свечу за здравие всех и за упокой отца, отчима, матери и… Свечи же можно ставить за кого угодно? Бог сам знает, у кого есть душа, а у кого нет. Если у собак нет душ, так бог и не заметит свечу за Кубика. За того Кубика. А если у Кубика есть душа, то и свеча будет кстати… Просто не обязательно всех в поминальную службу записывать. В теологические дискуссии с самой собой Маргарита Павловна не вступала. Просто ставила свечи и молилась за рабов божьих. Мы же все – творения божьи, так? И сказал Бог: да произведёт земля душу живую по роду её, скотов, и гадов, и зверей земных по роду их. И стало так. Живую душу, так? Даже про пресмыкающихся и птиц сказано: душу живую. А всё остальное – трактовки. Вон как про неё болтают. Беззлобно. Просто болтают. Дел по горло, хозяйство. И всё это вместе взятое и по отдельности волновало её куда больше её самой в день её собственного дня рождения. Волновало – и делало счастливой. Потому что бог щедро одарил её всем – жизнью, мужем, сыном, внуком, братьями и сестрой, делом… Вот и хорошо, что у неё есть Фёдоровна: о столе не надо хлопотать.

Через полчаса Сеня был поселен в спальню Маргариты Павловны в её собственной квартире, находящейся тут же, в основном здании гостевого дома. Невестка Лизанька не отвечала на звонки, и Маргарите Павловне была неудобно перед другом её любимого постояльца. Соколов уверил, что всё прекрасно и Маргарите Павловне с мужем и внуком нет никакой необходимости оставаться на ночлег у кухарки Фёдоровны. Потому что ему, Семёну Петровичу, признаться честно, так комфортно, что давно уже так комфортно не было! Унитаз не течёт! В ванной нормальные двери, не говоря уже о том, что эта ванная комната в его пусть и временном, но единоличном пользовании. Никаких тёток в застиранных пижамах, и нет целого стада маленьких засра… то есть… Ну в смысле. Всего лишь один-единственный внук Сашка, которого и в квартире-то пока нет, не говоря уже о его комнате. В спальне Маргариты Павловны, разумеется. Он же не кричит по ночам и не тарабарит, как некоторые детки, тысячу слов в минуту? Ему уже десять лет? О, какой взрослый! Что, чемпион Севастополя по шахматам?.. Какой талантливый мальчик! Не то что… Да-да, спасибо, Маргарита Павловна, всё просто великолепно!

Разумеется, Соколов был приглашён на банкет. Теперь уже не только как друг Северного, но и как гость Маргариты Павловны, не побрезговавший остановиться в её современной, чистенькой, уютной спальне, с персональной ванной комнатой, где был комфортный унитаз и здоровенное джакузи, куда Соколов тут же шлёпнулся со стаканом и сигаретой, включив вытяжку на полную и раскрыв окно. В собственной ванной Маргариты Павловны не висело табличек с перечёркнутыми сигаретами. Ей не нужно было напоминать себе самой, что она не курит.

Уже в половине седьмого вечера Сеня настойчиво колотил в двери мансарды, хотя банкет был назначен на восемь. Но ему не открыли. Дело в том, что Всеволод Алексеевич и Алёна Дмитриевна сочли за лучшее ещё прогуляться. Семён Петрович решил прошвырнуться по набережной и, может быть, купить букетик цветов. Если тут, конечно же, продают цветы. Наверное, надо было бы и подарок прикупить. Но он же не знал, что тут юбилей. Да и Северный наверняка что-то достойное приобрёл – он такой. А они, в общем-то, вместе. Так что…

– Врагов имеет в жизни всяк, но от друзей – избави боже! – декламировал тем временем Северный котёнку-подростку, обнаруженному им с Алёной на генуэзской крепости. Вот уж куда Соколов точно не полезет, потому что любое мало-мальское физическое усилие, как то лестница, склон, горка и проч., приводит его в несказанный экзистенциальный ужас. Котёнок тщательно пережёвывал докторскую колбасу и внимательно слушал.

– Северный, я буду ужасной старушкой! – вдруг сказала Алёна. – Я буду ворчливой и страшно занудной. А ещё я буду таскаться с кульком несвежей колбасы для бездомных котов и собак. Возможно, даже заведу по паре-тройке и тех и других. И моё жилище напрочь провоняет звериной мочой и будет по колено завалено шерстью.

– Наше жилище! – поправил её Всеволод Алексеевич. – И ты будешь чудесной старушкой!

– Слушай, ну какого его сюда принесло, а?

– Соколова? Потому что он эгоист. И не умеет самостоятельно принимать решения. И для того, чтобы испортить нам жизнь. Но мы ему не дадим!

– Не дадим! – рассмеялась Алёна. – Давай мы ему сами испортим жизнь, а?

– Это каким же образом?

– А я позвоню Лесе. Пусть приезжает.

– Но это как-то… подло, какой бы он ни был идиот. Нет? Возможно, он сказал Лесе, что едет в командировку. Или… Ну, в любом случае он приехал сюда без неё и…

– Вот заодно и узнаем, что он сказал своей дорогой жене! И запомни, Северный: то, что для мужчины подло, – для женщины тактический ход.

– И наоборот?

– И наоборот. Я считаю, что если Соколов обманул жену даже в такой якобы малости, как поездка сюда – пусть не с любовницей и не к любовнице, а к другу, – подлость. Но ты наверняка считаешь это тактическим ходом.

– Ну, мужская солидарность, что ли…

– Ты мне эти штучки брось! – картинно нахмурилась Алёна. – Если, конечно же, собрался на мне жениться. Мужская солидарность, эка!.. Тогда считай мой звонок Леське женской солидарностью.

– Ну, если трактовать это так…

– Муж да убоится жены своей!

– Там, кажется, было как раз наоборот.

– Ошибочная трактовка, мой дорогой жених. Ошибочная трактовка! И кстати, я столько всего вывалила на твою несчастную голову в аэропорту за двенадцать часов, но так и не сказала главного.

– Неужели на самом деле ты одноногий негр преклонных годов?!

– Если бы! – Алёна завистливо присвистнула. – Я бездомная собака, Северный. Вроде этих с набережной. Я старая бездомная сука, уже давно нутром чующая, к кому подходить и зачем, а к кому не подходить и почему. Я старая бездомная сука, отлично знающая цену опасности поддаться иллюзии чувства. Я боюсь допустить щенячью ошибку и пойти не за тем. Больше мне из живодёрни под названием «любовь» не вырваться. У меня на подкорке татуировка двадцатилетней давности. Ты появился – и она сошла. Но я боюсь. И я не знаю, какой страх я сейчас испытываю – реальный или фантомный. И как отличить. Скажи мне, Северный, просто скажи: ты тот?

– Да. Я тот, – уверенно сказал Северный.

– Северный, я люблю тебя! И за то, что ты самоуверенный нахал тоже! – Алёна рассмеялась и обняла его за шею.

Глава восьмая

Мы все друг другу – неблагодарные твари, сколько бы друг для друга ни сделали. Но некоторые твари неблагодарнее прочих. С одним человеком куском хлеба поделись – и он на всю жизнь запомнит. Ради другого жизнью пожертвуй – не заметит. Чаще всего мы все – где-то посередине экстремумов. Но если правда, что один любит, а другой лишь позволяет любить, то Соколов был как раз тем, кто любить позволял.

Леська шла по ночной промозглой сентябрьской московской улице и плакала. Шла, потому что машину она разбила. Несильно. Это бывает. Ничего страшного. Главное – сама осталась жива и здорова. Первый, кому она позвонила, когда в зад её автомобильчика въехала маршрутка, был, разумеется, обожаемый муж Сеня. Но обожаемый муж Сеня был вне зоны доступа сети. Тоже бывает. Ничего страшного. Дела. ГИБДД, страховщики. В обычной своей манере проделав всё необходимое «на автомате», Олеся Александровна тем не менее решила и все свои рабочие ситуации. Она топ-менеджер. А это не только большая зарплата, но и куда больший объём работ, нежели… Секретаршу она отпустила: у той захворал ребёнок. Логист взяла больничный по уходу за… ребёнком. Так что растаможка… Леся знала всю работу от и до. Ей бы и прибраться в офисе было не зазорно, паче чаяния и уборщица взяла бы больничный, отпуск или просто уволилась. Так что, подбив бабки с главным бухгалтером, сделав пару-тройку неотложных важных звонков за границу и по просторам необъятной родины, Леся наконец вернулась домой. Дома её встретили три няньки с отчётами и претензиями. Дарий, Даша и Жорыч – все трое вопили о чём-то своём. Наперебой. И разумеется, о важном и срочном. Потому что в их возрасте – всё важно и срочно. Георгина что-то лопотала. Анна-Пенелая безмятежно спала. Когда уснула Георгина, проснулась Анна-Пенелая. Всех выслушав, накормив и уложив, Леся доплелась до кухни. Ткнула кнопку чайника. Насыпала в чашку ложку кофе и три ложки сахара. Предстояло изучить региональные отчёты и подбить сводный – для отправки в головной офис, в Германию. С чашкой кофе Леся прошла в спальню. Включила настольную лампу. И оживила экран лептопа. На экране лептопа висел лист Word’а.

Я устал. Мне надо отдохнуть. Пересмотреть отношение к себе и к своей жизни. Буду через неделю. Или через две.

Сеня.

Леська нажала на крестик в правом верхнем углу. «Сохранить изменения в документе «Я устал»?» – любезно поинтересовался экран. Леся навела курсор на «нет».

Через четыре часа сводный отчёт был готов. Леся позвонила одной из нянек попросила её прийти на ночь. Нянька охотно согласилась: по ночам действовал двойной тариф.

После прихода няньки Леська надела плащ и вышла в ночь. Накрапывал мелкий дождичек. Потому слёз, катящихся по лицу, не было видно. Их и так бы никто не видел: ночь.

Километров через пять стало холодно. Леська зашла в один из круглосуточных кабачков и заказала кофе. Нормальный кофе, не портящий желудок. Нормальный кофе, который кто-то сварит для неё. Пусть и за деньги. Это по крайней мере честно.

Ожидая свою честно заработанную чашку кофе, Леся зашла в личную почту. И механически открыла письмо от Соловецкой. Читать о чужом счастье не хотелось. Во всяком случае, сейчас, когда она с ужасом осознала, что с самого начала их отношений с Сеней всё взвалила на себя. Взвалила. И с честью несла. А устал – он. Леся небрежно пробежала письмо от подруги.

Плачешь? Ну и дура! Выделила себе ночное время для «порыдать». Чтобы никого собой не обеспокоить. Короче, так. Возьми неделю отпуска. Тебе не откажут. Нанимай Георгине и Анне-Пенелае круглосуточную няньку. Хватай Дария, Дашу и Жорыча. И первым же утренним рейсом – в Симферополь. Есть план. Хватит быть женой, матерью и бизнес-леди! Вспомни, что ты – женщина, чёрт тебя дери!!!

P.S. Дарий, Даша и Жорыч не помешают. Есть куда пристроить. Доверься мне.

Леся безоговорочно доверяла Алёне. Даже тогда поначалу, когда всё подсказывало, что к Алёне надо относиться с недоверием. Даже не потому, что Сеня был влюблён в Алёну. Сеня вообще очень легко влюблялся. А потому что Алёна была совсем из другого теста. Недоверие всегда возникает на границе несовместимых сред. Другое дело – сплав.

– Ваш кофе! Чего-нибудь ещё?

Леся задумчиво посмотрела на официанта.

– У вас есть чёрная водка?

– Есть.

– Бутылку.

Официант посмотрел на Леську уважительно.

– Закусывать будете?

– Нет!

Леське внезапно стало весело. Она вспомнила, как много лет назад её тогда ещё не муж Сеня – Сеня Соколов, которого она хотела всеми фибрами души и тела, – напивался вместе с Алёнкой на кухне какой-то невероятной для тех времён чёрной водкой, которую Алёне презентовал не то муж пациентки, не то тогдашний текущий любовник – неважно. Важно было то, что и Сеня, и Алёна хлебали эту водку, надрывно смеясь, весело плача… Как жизнерадостные, молодые, бестолковые бараны. А она, Леся, кружила над ними заботливым пастухом, уговаривая хоть чем-нибудь эту водку закусить. Нашла какую-то тушёнку у Алёнки в шкафу. Жарила яичницу. И что? Никакой она не пастух и даже не овчарка. Она – овца.

Леся махнула наполненную официантом рюмку.

Да уж! Жуткая гадость эта чёрная водка! Это Леська ещё тогда, сто лет назад, запомнила. Тем, кто её не знает долго и близко – а Алёна далеко не всем позволяет знать себя долго и близко, – Соловецкая может показаться жуткой заносчивой дрянью. На самом деле это не так. И если Алёна говорит: «Доверься мне», – то надо довериться.

Вернувшись с едва початой бутылкой домой, Леся купила билеты, договорилась с нянькой. И опрокинув в себя почти полный двухсотграммовый стакан, Олеся Александровна уснула. Спала она тревожно. Ей снилось, что она та самая черепаха, на которой покоятся три слона, на которых, в свою очередь, лежит земля. И черепаха устала. Её растоптали слоны. И не поняли те, кто бегают по поверхности земли. Черепаха устала не потому, что устала, а потому, что её обидели. Обидели тем, что никому до неё не было никакого дела. Во сне черепаха плакала и падала в бесконечную пропасть, пытаясь сбросить со своей спины безумно любимых и безумно же ненавидимых ею слонов, землю и людей. Леська проснулась с мокрым лицом. На полу. Страшный психодел чудится тем, кто не пьёт в принципе, под принятую на пустой желудок пульс-дозу С_2H_5ОН.

Дарий, Даша и Жорыч страшно обрадовались. Дети всегда радуются, отправляясь в путешествие. А внезапное путешествие – это двойная радость! Неожиданный, необыкновенных размеров бонус, выражаясь бизнес-сленгом.

– А где папа? – любопытно проорал Дарий.

– Где этот папа? – эйфорично завизжал Жорыч.

– Мамочка, где папочка? – тихо и нежно спросила Даша.

Леся тихо пожала плечами. И сказала детям:

– Папа устал.

– А и ладно! – моментально утратив любопытство, проорал Дарий. – Где мой ранец?!

– Да и вот именно, всё равно с ним скучно! – зивизжал Жорыч, упихивая в икеевскую торбу все срочно необходимые ему с собой вещи. – В ранец много не влезет!

– Мамочка, ты плачешь? – тихо, испуганно и от испуга ещё нежнее спросила Лесю Даша.

– Нет! – твёрдо ответила Леся дочери и на полчаса заперлась в ванной комнате.

Через пять часов увешенная детьми и рюкзаками Леся прибыла в аэропорт Симферополя. Пройдя паспортный контроль и таможенный досмотр, она вышла в зал и тут же наткнулась на табличку «Леся Соколова», которую держал в руках таксист.

– Я. Здравствуйте.

– Всеволод Алексеевич Северный велел доставить вас в Балаклаву.

Леся была рада уже только тому, что хоть кто-то, хоть что-то, хоть кому-то велел и что ей не надо заботиться о том, куда и зачем она едет. Дети её не обременяли. Лесе было интересно со своими детьми. Но если бы Сеня хоть раз позаботился о трансфере или о гостинице, например… Всегда только Леся была ответственна за логистику отдыха. За логистику всего. Леся Соколова – неутомимая ответственная за всё. Не имеющая права на усталость, не претендующая на заботу.

Сама виновата.

Усадив детей на заднее сиденье, Леся села рядом с шофёром.

– Почему вы плачете? – поинтересовался он минут через пятнадцать.

– Даже не знаю, что вам сказать, – сквозь слёзы улыбнулась Леся.

– Странные вы, бабы, существа. Ваши все? – кивнул он назад, где Даша изображала третейского судью в споре Дария и Жорыча.

– Мои.

– Так радоваться надо!

– Я радуюсь.

– А почему плачете?

– Потому что не сказала «наши».

Глава девятая

Труп обнаружил Соколов.

Маргарита Павловна обычно вставала рано. Не изменила она своей привычке и наутро после праздничного банкета. Вчера между тостами в её честь она подошла к своему неожиданному постояльцу и испросила разрешения переночевать в своей квартире. Разумеется, Семён Петрович позволил. Так что она и внук ночевали в гостиной на диване. Сеня бессовестно свалился в спальне хозяйки. А Василий Николаевич сперва уснул за столом, затем Фёдоровна отвела его наверх и уложила спать во второй – его собственной – спальне хозяйской квартиры. Маргарита Павловна и Василий Николаевич уже давно не разделяли супружеское ложе. Супруг страшно храпел. Храпел ли он этой ночью, не слышал никто. Все были слишком утомлены шумным застольем. Утром Маргарита Павловна отправилась хлопотать по хозяйству. Внук Сашка вскочил раньше бабушки и отправился рыбачить на набережную. Семён Петрович спал долго. Проснувшись, ещё долго лежал в хозяйском джакузи, перекуривая под стаканчик хорошего, хозяйского же виски и вкусно грустя по своей печальной судьбе. Он уже видел себя в рубище идущим по дороге к свету, к чему-нибудь такому. Или – несущим свет кому-нибудь другому. Другим! Свет покоя! Ну не вышло из него олигарха – почему бы не переквалифицироваться в Будду, в мессию какого-нибудь? Придумать путь спасения человечества от… чего-нибудь!

Это было очень классно – лежать в огромном джакузи, в прекрасно отремонтированной, идеально надраенной ванной комнате – и мечтать, мечтать, мечтать. И никто не отрывает тебя от этого увлекательнейшего из процессов воплями, криками: «Папа, писать хочу, пусти!», «Папа, я сейчас укакаюсь!». Не слышать ничего этого, не нюхать. Не напрягаться. Никаких этих Леськиных: «Не кури в ванной!» И вообще – никакой Леськи и никаких детей! Нет-нет, пусть они будут. Он их любит. Сильно. Но пусть их не будет конкретно тут, рядом с ним. И не только конкретно тут, а нигде пусть их не будет конкретно рядом с ним, конкретным Соколовым. Пусть они будут где-то там, отдельно от него, и пусть у них всё будет хорошо, сыто и богато! И он, в конце концов, имеет право на покой и на свет! И на несение этого света и покоя другим! Учить по-любому легче, чем учиться. Только – тсс! – никому, Семён Петрович, что ты таки об этом знаешь.

Настроение заметно улучшилось. Соколов перевернулся на пузо, побулькал, пофыркал. И подумал, что было бы неплохо заказать кофе прямо в номер. Прямо в ванную комнату. Чёрт! Это же не номер, а квартира хозяйки гостевого дома. Ну так тем более! Почему он не может заказать себе чашечку кофе прямо в хозяйскую квартиру? Просто обязан на правах личного гостя персональных покоев хозяйки!

Сеня волевым усилием вырвал себя из ванны. Завернулся в приготовленный ему Маргаритой Павловной свежий махровый халат. Не то что дома!.. Ну их, ну их! Чур, чур, чур! И пошёл к телефону. По дороге краем глаза увидав в открытую дверь лежащего на своей кровати Василия Николаевича. Вчера, во время банкета в честь Маргариты Павловны, Соколов почти сдружился с этим классным дядькой! Вот уж кто, в отличие от Северного, умеет слушать! Вот кто не перебивает, не спорит, а только поддакивает, печально качая головой! Идеальный собеседник. Соколову хотелось сделать мужику что-нибудь приятное.

– Хотите кофе? – благодушно поинтересовался Семён Петрович, чуть просунувшись в приоткрытую дверь. – И граммов по сто за ещё одно наступившее утро! Прекрасное, ничейное, для всех нас просто так, ни за что, безо всяких кредитов наступившее утро!

Сеню уже распирало нести свет мудрости в массы. Отчего бы не откатать на муже хозяйки? Он, Соколов, неплохо за эти годы поднабрался у Северного навыкам художественного свиста и уже практически отполировал их до искусства убедительного аргументированного красноречия. Но Василий Николаевич не ответил. Семён Петрович присмотрелся чуть пристальнее. Ему кажется, или экскурсий грудной клетки… Да нет! Ну просто человек спит глубоко. Устал. Выпил вчера крепко и устал. А Соколову тут чёрт знает что чудится.

Сеня постоял тихонечко и посмотрел ещё внимательней. Вдруг ему стало холодно и страшно. Он вспотел и бросился к телефонному аппарату. Рядом на тумбочке лежал список телефонов по номерам. Соколов нашёл мансарду и уже готов был набрать. Но представив себе насмешливый голос его дружка Северного, положил трубку на место. Усмехнулся и сказал вслух:

– Что я, действительно, как маленькая девочка! Утро! Сентябрь! Солнце! Балаклава!

Сеня подошёл к крепко спящему Василию Николаевичу и потрусил его за плечо.

– Василий Николае… А-а-а!!! Убили! Убили!!!

С этими словами Сеня вылетел на лестницу, скользя мокрыми ногами по ламинату коридора, споткнулся о вислоухого британца, развалившегося на пороге хозяйских апартаментов, и упал прямо в сильные руки Всеволода Алексеевича.

– Что случилось?

Друг поставил Сеню на ноги и крепко встряхнул за плечи.

– Там! Та-ам! – Семён Петрович потыкал пальчиком в сторону двери.

– Что «там»? И почему за тобой тянутся кровавые следы? У тебя что, кровотечение из…

Соколов глянул вниз, узрел свои ноги, вымазанные в тёмно-вишнёвой мутной густеющей жиже, ноздри его расширились, угадывая знакомый специфический запах лабораторных практикумов по нормальной физиологии на тему «Свёртываемость крови», и лишился чувств. Северный вздохнул, переступил через Сенино тело и вошёл в квартиру. Аккуратно, не наступая на размазанную Сеней липкую субстанцию, заглянул в спальню Василия Николаевича, после чего моментально вышел в коридор, подошёл к телефону и позвонил в милицию.

Через полчаса отмытый, одетый, но всё ещё мелко трясущийся Семён Петрович Соколов пил крепкий чай на кухне у Екатерины Фёдоровны. Напротив него сидел севастопольский мент и смотрел на пляшущую в Сениных руках чашку очень подозрительно.

– С какой целью вы, гражданин Соколов, приехали в Балаклаву?

– Я же вам уже сказал! Я к другу приехал! Отдохнуть! Вы же уже спрашивали. Сколько можно?

– Сколько нужно. Почему вы приехали к другу в Балаклаву?

– Господи, ну почему люди приезжают к друзьям?! Потому что дружат! У меня что, с документами непорядок?

– Как давно вы знаете своего друга?

– Больше десяти лет. Какое это имеет значение?! – Сеня шлёпнул чашкой об блюдце.

Блюдце раскололось. Кухарка ахнула в прижатый ко рту передник. Мент сделал в сторону Фёдоровны успокаивающий жест и снова вперился в Семёна Петровича.

– Сейчас всё имеет значение! – веско пропечатал страж порядка. – В каких отношениях состоите с другом?

– В дружеских! В каких ещё отношениях можно состоять с другом?! – Сеня нервно хохотнул.

– В разнообразных, – туманно и где-то даже томно промолвил мент.

– На что вы намекаете? – Соколов слегка побагровел.

– Если приехали к другу, то почему остановились у хозяйки в квартире? – внезапно заорал человек в форме и брякнул кулаком по столу.

– Она сама пригласила! Сколько можно повторять? Да вы у неё сами спросите! – заполошно заголосил Семён Петрович.

– Без вас, гражданин Соколов, знаем, у кого и что спрашивать, – неожиданно совершенно спокойно сказал Сене мент. – Вы мне не указывайте. Я при исполнении. Когда последний раз видели покойного?

В кухню вошёл Всеволод Алексеевич с пожилым мужчиной в штатском. Завидев пожилого мужика, допрашивавший Соколова мент встал и отдал честь.

– Вот, Александр Иванович, допрашиваю гражданина подозреваемого! По горячим следам!

Пожилой мужчина в штатском устало кивнул отдавшему честь милиционеру и жестом попросил его присесть.

– Александр Иванович Шекерханов, начальник севастопольского уголовного розыска, – представился он Соколову. – Старый приятель вашего друга.

Семён Петрович обречённо кивнул. И зачем-то прошептал:

– Спасибо.

Совершенно русский на вид, Александр Иванович с татарской фамилией Шекерханов немного удивлённо глянул на Соколова и снова обратился к менту:

– Вы, лейтенант, опрашиваете господина свидетеля, а не допрашиваете гражданина подозреваемого. Со Всеволодом Алексеевичем вы уже познакомились?

– Да! Он вызвал, собственно…

– Собственно, он мой старый друг. И кроме того, судебно-медицинский эксперт. Высококлассный судебно-медицинский эксперт. Из Москвы.

– Так он тут…

– Он тут на отдыхе.

Мужчина в штатском оперся на столешницу и закурил.

– Александр Иванович, отпусти моего малыша, – кивнул Северный на Соколова. – К нему вот-вот жена с тремя детьми приедет.

– Идите, господин…

– Соколов! – подобострастно подсказал лейтенант.

– Идите, господин Соколов. Ещё увидимся.

Сеня встал и с тревогой посмотрел на Северного.

– Какая жена с тремя детьми? – прошептал он побелевшими губами.

– Твоя жена с тремя твоими детьми. Или ты предпочтёшь и дальше оставаться подозреваемым в убийстве человека, с которым только вчера познакомился?

Соколова в момент выдуло из помещения.

– Ну, лейтенант, рассказывайте, – сказал Александр Иванович.

– Товарищ полковник, тело Василия Николаевича Фирсанова, проживающего по адресу…

– Уже давно не товарищ, а господин полковник. И переходите сразу к сути. В результате чего, – Александр Иванович грустно усмехнулся и струсил пепел в раковину, – проживающий Фирсанов стал телом?

– Ножевое ранение. Судмедэксперты точнее скажут.

– Орудие убийства?

– Кухонный нож. Тутошний. Местный. Опознан Фёдоровной… Екатериной Фёдоровной Величко, кухаркой гостевого дома, – поправился лейтенант. – Отпечатки пальцев только её и этого… – Мент кивнул в сторону двери, куда вышел Сеня, – господина свидетеля. – Надо бы с него подписку о невыезде взять.

– Видал, товарищ Северный, – с усмешкой кивнул Александр Иванович на лейтенанта, – какие у нас следственно-оперативные группы?

– Нормальные у тебя, Александр Иванович, оперативники.

– Нормальные! – Полковник открыл кран, под струёй воды загасил бычок и выбросил его в мусор. – Подписка о невыезде ему нужна! Он гражданин иностранной державы! – повысил он голос на лейтенанта. – Какую ты подписку о невыезде с него хочешь взять? На каком основании?

– Так это… – подскочил лейтенант, вытянувшись по уставу. – Только его отпечатки на ноже. И по крови его ногами натоптано. Только он пребывал в квартире покойного, когда…

– Судя по свёртыванию крови, Василия Николаевича отправили на тот свет аккурат, когда мой дружок нежился в джакузи.

– И он ничего не слышал? – подозрительно уставился полковник на Северного.

– Что можно слышать, лёжа по уши в пузырящейся пене? Как струи выбрасываются из форсунок? Нож в Фирсанова воткнули, видимо, молча, без предварительного оповещения свидетелей в молчаливого же сонного Фирсанова. И воткнули весьма прицельно.

– Кого-то подозреваешь? – Александр Иванович вытряхнул из пачки, которую всё время вертел в руках, ещё одну сигарету.

– Подозревать – не моё дело. Тут вообще всё не моё дело. Я, Александр Иванович, гражданин иностранной державы. Не оперативник и не следователь.

– Хорош прибедняться.

– Тогда я подозреваю всех.

– Включая твоего друга?

– О нет! У этого ни мотивов, ни смелости.

– Какие же могут быть мотивы у всех остальных?

– Мотивы у преступлений всегда одни и те же, мой дорогой друг. Ты это знаешь лучше меня.

– В порядке убывания значимости: шансы на то, что в мирной Балаклаве завёлся маньяк, охотящийся за старыми алкашами, равны нулю; из ревности Василия Николаевича тоже вряд ли кто-то зарезал; что касается выгоды – принадлежит всё Маргарите, а не Васе.

– Но кто наследник Маргариты Павловны?

– Этого я не знаю. Если она не составляла завещания, получается, что он. Кстати, где сама госпожа Фирсанова? – Полковник бросил тяжёлый взгляд на всё ещё торчащего стоймя лейтенанта.

– Ищем. Мобильный не отвечает.

– А вдруг она сама… – Александр Иванович с интересом посмотрел на Всеволода Алексеевича.

– Исключено! – отрезал тот.

– Почему?

– Психологический портрет, мягко сказать, не тот.

– Вот оно нам тут надо было? Мирный городишко. Мирные замечательные люди.

– Ты бы не риторствовал, господин полковник, а по свежим следам опросил всех.

– Вот я и говорю: оно нам тут надо было?

Александр Иванович глубоко затянулся, ещё глубже вздохнул и вопросительно посмотрел на лейтенанта.

– Так я этим и занимаюсь. Первым подозре… главного свидетеля опросил. Сейчас остальными займусь. Людей не хватает.

Опрос «остальных» никаких результатов не дал. Маргарита Павловна рано утром уехала и до сих пор не появилась. Внук Сашка ещё раньше ушёл на рыбалку. Вся прочая родня понятия не имела о том, что произошло, и была где угодно на момент убийства, но только не в гостевом доме.

Оставив лейтенанта и полковника, Северный первым делом поднялся в мансарду. Алёна крепко спала. Всеволод Алексеевич присел на краешек огромной кровати и погладил любимую по лицу. Она заворчала во сне и перевернулась на другой бок и даже улыбнулась. Но вдруг внезапно подскочила.

– Что? Где? Уже иду!

– Никуда не надо идти, солнышко. Надо медленно и сладко проснуться, выпить кофе и рюмку и отправиться встречать твою подругу с её отпрысками. Вызвать её сюда было твоей идеей, между прочим!

– И что, ты хочешь сказать, Сеня не слишком обрадовался? – рассмеялась Алёна.

– Учитывая обстоятельства, при которых я вынужден был ему сообщить…

– Ты испортил сюрприз? – Негодующая Алёна вскочила с кровати.

– Я вынужден был. И я не знаю, где сейчас наш буйный друг.

– Почему вынужден? Что-то случилось?

– Убили мужа нашей милой хозяйки.

– Как убили? Мужа? Кто? За что?

– Это выясняет оперативно-следственная группа. Нас это не касается.

– И ты сможешь спокойно отдыхать, когда рядом с тобой убили человека?!

– Мало ли людей убивали рядом со мной! Если бы каждый раз, когда где-то плюс-минус рядом со мной убивали человека, я лишался бы сна и отдыха, вряд ли я дожил бы до столь почтенного возраста в здравом уме, трезвой памяти и относительно пристойно сохранившемся теле.

– Северный, ты ужасный циник!

– Перестань называть меня по фамилии!

– Правда убили этого безобидного мужа Маргариты Павловны?

– Алёнушка, я похож на человека, который будет шутить подобным образом?

Алёна отрицательно покачала головой.

– Но это же ужасно!

– Я знаю.

– А как мне тебя называть?

– Сева.

– Это смешно. Тебе не идёт «Сева».

– Тогда называй меня Всеволод Алексеевич. В этом есть что-то старосветское. Всеволод Алексеевич, не изволите ли компоту откушать?

– Как ты можешь?!

– Идём. Иначе наш друг напрочь измордует свою и без того уставшую от самолёта и детей жену. Я заказал ей номер в гостинице по соседству.

– В той самой?

– В той самой, от услуг которой я был вынужден отказаться пять лет назад.

Сеню друзья отловили в одном из кабачков на набережной, где он уже успел принять граммов двести и в связи с этим выл о несправедливости, переваривая свой свежеполученный экзистенциальный опыт. Пригрозив тем, что заклеит ему рот лейкопластырем, Северный оттранспортировал Сеню к его новому месту жительства.

– И скажи спасибо, что я тебе за враньё не вломил. Тут были номера! – сказал Семёну Петровичу Северный, высматривая притормозившее у шлагбаума такси.

Всеволод Алексеевич раскрыл переднюю дверь и подал Лесе руку. Из задней, не дожидаясь приглашения, вывалили трое соколовских деток и гроздьями повисли на папе.

– Папа, я думал, ты нас бросил! – завопил Дарий и повис у Сени на шее.

– Папочка! – нежно проблеяла Даша и обняла Соколова за талию, прижавшись к его толстому пузу лицом.

– Папка, купи мне самолёт! Самолёт купи, папка! Купи, папка, самолёт! – завизжал Жорыч речитативом и начал биться лбом об папкины ягодицы.

Олеся Александровна сохраняла горделивое молчание. Лишь обнялась с Северным и затем с Алёной. Сеня стоял, как громом поражённый, не в силах ничего вымолвить. Всё это было слишком неожиданно: убийство, явление жены с тремя старшими детьми.

– А где Георгина и Анна-Пенелая? – наконец отмер счастливый супруг и отец.

– В детдом сдала! – сквозь зубы процедила Леся, не удостоив супруга даже взглядом.

Таксист выгрузил из багажника Лесин скарб и, газанув, отъехал.

– Я же не рассчиталась! – кинулась Олеся Александровна.

Деньги – вот привычная тема, за которую цепляются мозг и душа, оказавшись в ментальном и духовном вакууме.

– Предоплата сто процентов! – прищурился в жену друга Северный. – Идёмте, поселимся.

– А мои вещи! Мои вещи остались… остались там! – дрожащим голосом произнёс Сеня, отдирая от себя наследников.

– Вещи! Это самое и клещи, – рассмеялась Соловецкая. – Пара трусов и зубная щётка? Я тебе подарю. Я сегодня добрая.

– Пресловутый двухкомнатный люкс, который у меня отжали потому, что я опоздал на двенадцать часов! – слегка патетически произнёс Северный, войдя в номер, куда прежде него внеслась ватага малышни. Конечно, никакая это была не ватага. Но трое соколовских детишек создавали полную, объёмную иллюзию ватаги. Они тут же принялись носиться по номеру, и даже милая Даша нисколько не уступала братьям в уровне децибелов.

– Хочу в туалет! Хочу на горшок! Какать хочу! – буйствовал Жорыч заливистым басом.

– Туалет там, – коротко кинул Северный, кивнув подбородком в сторону двери в санузел.

– Мне нужен горшок!

– Горшка нет.

Леся молча раскладывала содержимое своего чемодана в шкаф. Складывала детские вещи на полочки, развешивала свои тряпки на плечики. Чувствовала она себя явно не в своей тарелке. Лишь вопли Жорыча, казалось, помогли ей обрести себя.

– Я сейчас, Георгий! – сказала она ему, оставляя свои занятия.

– Мама занята! – обратился к Жорычу Северный.

– Тогда ты отведи меня на горшок! – закричал Жорыч. – Иначе я навалю в штаны, – угрожающе пробасил он следом.

– На здоровье. Только мыть задницу и стирать эти самые штаны тебе придётся самому. А мама занята. И в ближайшие три дня мамы с вами не будет.

На этой фразе все трое соколовских отпрысков заткнулись на полуфразах и с ужасом оглянулись на Лесю. Сама Леся смотрела на Северного с неменьшим ужасом.

– Ты врёшь! – уверенно сказал Дарий Всеволоду Алексеевичу.

– С мамочкой что-то случится? – с ужасом пролепетала Даша.

А Жорыч – видимо, от страха – исполнил-таки обещанное, о чём свидетельствовал запах, распространяющийся по комнате.

Алёна бросилась открывать окно. Воцарилась немая сцена.

– Ну и кто мне помоет жопу?! – претенциозно выдал, наконец, Жорыч, прервав мхатовскую паузу.

– Никто. Или сам. Ну, или можешь папу попросить.

– Папу? – Соколов уставился на Северного с непониманием. – Когда ещё грудные – ладно. А потом уже – Леся. Или няньки.

– То есть что случится с мамочкой, тебя, в отличие от твоей дочери, не интересует? – язвительно кинула в Соколова Алёна.

– Так что случится с мамочкой? – тихо заплакала Даша.

– Успокойся, детка! – Северный присел перед Дашей на корточки – и она тут же обняла любимого дядю Севу за шею и заплакала ещё горше. – С мамой случится только самое хорошее. Мамочка отдохнёт. Всего лишь три дня. Ты же не боишься остаться с папой на всего лишь три дня?

– Не-е-ет! – зарыдала Даша. – Хотя совсем с папой на целых три дня – это немножко страшно, – доверительно прошептала девочка Всеволоду Алексеевичу в самое ухо.

– А где я буду… три дня? – решилась всё-таки уточнить несколько оглушённая Леся скорее у пространства вообще, нежели у Северного или у Соловецкой.

– При мне, вообще-то, человека убили! – с нотками принца Гамлета пробурчал Соколов.

– Круто! Если бы при мне человека убили, я поймал бы его убийцу и убил бы его сам! И стал бы я убийца убийцев! Убийцев надо убивать, потому что убивать человеков – это нехорошо! – заорал Дарий.

– А разве убийцы не человеки? – спросила братишку Даша.

– Не человеки!

– Если ты станешь убийцей убийцев, ты тоже не будешь человек! – тихо сказала Дарья и показала старшему братишке язык.

– Не убийцей убийцев, а убийцей убийц, – на автомате поправила Леся.

– Так кто мне помоет задницу? Оно же всё воняет! – аргументированно потребовал Жорыч.

Леська всплеснула руками, присела на диванчик люкса и расхохоталась. Она хохотала и никак не могла остановиться. Хохот перешёл в сдавленные рыдания. Алёна достала из мини-бара бутылочку холодной водки; открутив крышечку и присев рядом с подругой, пыталась влить содержимое в подругу, приговаривая при этом:

– Какими надо быть мудаками, чтобы ставить коньяк и виски в холодильник!

Северный открыл бутылку минеральной воды и сел с другой стороны, предварительно отцепив от себя Дашу и передав её в руки Соколова.

– И это чего, вы все трое будете сидеть, а я буду Жорычу жопу мыть?! – возмутился Соколов, автоматически прижимая к себе дочурку.

– Попу, – отозвалась Леся, всхлипывая и отфыркиваясь от водки.

– Пошёл вон, кретин! – зло сказала Соловецкая своему старому другу и однокашнику и даже встала, одним движением махнув оставшуюся водку из бутылочки. Северный тут же влил в Леську минералки. Соколов попятился, глядя на Алёну.

– Нет. Мы трое сейчас уйдём. – Пояснил другу Северный. – А после этого хочешь – мой попу Жорычу, хочешь – жди, когда засохнет и само отвалится. Это тебе. – Северный достал из кармана фирменный брендированный конверт и протянул Лесе.

– Что это такое? – совсем уже еле слышно прошелестела та.

– Это трёхдневный индивидуальный тур в горы. С красавцем-инструктором.

– С красавцем?! – возмутился Соколов и поставил Дашу на пол.

– Ну, красота – понятие субъективное! – расхохоталась Алёна. – Но фигура у него отменная, моя дорогая подруга. Объективно соответствует канонам, не то что животы некоторых!

Жорыч бешено захохотал, тыча в папу. Потому что вообще был склонен к обезьянничанью. И раз хохочет тётя Алёна, тыча в папу, то почему он, Жорыч, должен промолчать и моментально не исполнить то же самое?

– Не попугайничай! – строго сказала Леся, открывая конверт.

– Алёна не попугай! Я не попугайничаю! Я алённичаю! И вообще, кто-то будет мыть мне жопу, которая попа?!

Все, включая Дария и Дашу, уставились на Соколова.

– Пошли, урод! – зло сказал тот, схватив Жорыча за ручку.

– Сам ты урод животатый! – завопил Жорыч, неохотно волочась за папой в ванную.

Алёна достала пачку сигарет и закурила.

– Не при детях, – прошелестела Леся.

– Даша, дай мне пепельницу, – попросила Алёна.

Даша мухой подала тёте Алёне пепельницу.

– Мамочка, не волнуйся! От того, что я подам тёте Алёне пепельницу, я не буду курить. И вообще, мама, умирают от нервов, а не от курения или алкоголизма. Это нам нянька сказала!

Леся схватила себя за волосы.

– Олеся Александровна, сегодня вечером ты отправляешься в индивидуальный трёхдневный тур. Инструктору мы тебя сдадим с рук на руки. А сейчас ты оставляешь детей в номере с их родным папой и отправляешься с нами. – Северный взял Олесю Александровну за руки и поднял с дивана.

– Куда? – бесшумно бесчувственной куклой прошептала она.

– Пообедать в спокойной обстановке и экипироваться. В том, в чём ты приехала, в горы идти нельзя.

– А дети?

– Повторяю: остаются с родным папкой. Можешь спросить ещё раз. Ответ вряд ли изменится.

– Это правда? Про убийство…

– Истинная правда.

– Как же я могу оставить детей, если тут есть убийца?

– Где тут? – Алёна, хохотнув, заглянула под диван.

– Мамочка, всё будет хорошо! – Даша подошла к Лесе и погладила её по голове. – Спокойно иди в горы с красивым инструктором. Тебе надо отдохнуть.

Леся беспомощно посмотрела на Северного, на Алёну, на Дашу, и по её лицу покатились слёзы. На сей раз – тихо.

– Да не волнуйся ты за папу! – сказал Дарий. – Ничего с ним не будет из-за нас. Мы за ним присмотрим. И с нами ничего не будет. Наверное, если этот убийца убил кого-то специально за что-то, то мы его не интересуем. Смысл убивать всяких чужих маленьких детей?

– Вот именно! – поддержал Дария Всеволод Алексеевич. – У твоих детей, дорогая, возможно, не всё в порядке с мозгами, зато местами вполне железно с логикой.

– Ну разве что он убьёт нас неспециально! – подытожил Дарий.

После этой сентенции, выданной сыном с уморительным выражением лица, Леся начала смеяться. Беззвучно.

– У тебя истерика! – констатировала Алёна Дмитриевна, глядя на подругу. – Знаешь, чем лечили и лечат истерику? Сексом!

– Жорычу нужен секс, – резюмировала Даша. – Он у нас истеричка. Так няня говорит.

Всеволод Алексеевич вытянул готовую остекленеть Леську из номера. Совместно с Алёной они доволокли подругу до ресторана, усадили в кресло и заказали ей успокоительное. Абсент. Спустя полчаса Олеся Александровна хохотала и несла девические глупости. Спустя ещё час друзья съездили с подругой в Севастополь – прикупить той снаряжения и приличествующей походу в горы одежды.

Леся отправилась с инструктором в горы, ни словом не перемолвившись с законным супругом. Этого ей просто не позволили Северный и Соловецкая.

– Ну, одну сплавили за сто километров. Другого нагрузили детьми. Им обоим – я уже не говорю о детях – это пойдёт на пользу. А теперь, дорогая, увы и ах, ты немного посозерцай море с городского Балаклавского бетонного пляжика в одиночестве.

– Я с тобой!

– Ни в коем случае.

Северный не повысил голоса, но в его тоне прозвучал такой металл, что Алёна решила не спорить. Сейчас. Хотя записала себе во внутренний молескин: «При случае – отомстить! Повести с ним себя так же! Чтоб знал!»

Северный и так знал, что месть Алёны наверняка будет страшна, что она обидчива, как дитя, и так же зловредна, что ему долго придётся вымаливать прощение и за себя, и за всех «тех парней», что он всегда и во всём будет виноват, даже в том, что бережёт любимую женщину от ненужных ей отрицательных эмоций. Всё знал и ко всему был готов. Хотя то, как Алёна глянула на него, больно полоснуло его по… по эго? К чёрту эго. По сердцу? Сердце – всего лишь четырёхкамерная мышца, – двигатель. По нему нельзя полоснуть взглядом.

– Извини, – тихо сказал Всеволод Алексеевич и, поцеловав Алёну в макушку, не оглядываясь пошёл прочь.

Она передёрнула плечами, нервно стряхнув с себя и его, и его поцелуй. И не посмотрела ему вслед.

Глава десятая

Маргарита Павловна расстроилась меньше, чем следовало бы ожидать.

– Вы теперь от меня съедете, Всеволод Алексеевич? – спросила она тихо под аккомпанемент Светкиных завываний. Северный собрал всех, кто был вчера на банкете и присутствовал сегодня в гостевом доме, в банкетном зале.

– Почему я должен съезжать? Я привык к своей мансарде. И где я найду такой хороший сервис, как у вас?

– Мало кому захочется жить там, где произошло… где был убит человек.

– В таком случае нам всем придётся искать другую планету, Маргарита Павловна. – Помолчав, Северный добавил: – Вы мужественная женщина. Я сочувствую вашему горю. Примите мои соболезнования.

Маргарита Павловна молча кивнула.

Они со Всеволодом Алексеевичем сидели в гостиной квартиры Маргариты Павловны.

– Курите, Всеволод Алексеевич.

– Да я, в общем-то, вполне могу потерпеть.

– Курите, курите. Мне надо выговориться. А вам, я заметила, удобнее слушать, когда вы курите.

– И думать.

Маргарита Павловна встала, подошла к бару, достала пепельницу, поставила её перед Северным.

– Вам кажется, что я не слишком-то и переживаю? – ровно спросила она у своего постояльца.

– Ну что вы! – Северный прикурил сигарету и глубоко затянулся. – Я уже давным-давно не выношу оценочных суждений на предмет человеческих психоэмоциональных реакций, моя дорогая Маргарита Павловна. Это та область, где слишком высока вероятность ошибки.

Выпустив дым, он помахал рукой, развеивая его в сторону раскрытого окна.

– Не люблю кондиционеры. Что-то в них есть… неживое.

Маргарита Павловна глубоко вздохнула, сделала несколько шагов по гостиной и снова присела в кресло.

– У меня отец курил. Курил мой отчим. И маленького Пашку, паршивца, я не раз заставала за курением. Я даже люблю дым. – Хозяйка гостевого дома печально улыбнулась, недолго помолчала и продолжила: – Я, Всеволод Алексеевич, все слёзы выплакала в детстве. У меня был щенок Кубик. Вы не торопитесь?

– Нет, Маргарита Павловна.

– Самый обыкновенный беспородный найдёныш. Кому нужна собака в послевоенное время, когда самим есть нечего?..

Маргарита Павловна сидела в кресле и рассказывала, рассказывала… Иногда это очень важно – просто спокойно рассказать то, что всю жизнь выжигает тебя изнутри. Спокойно рассказать тому, кто внимательно выслушает не перебивая, не вынося тех самых оценочных суждений, кому-то вроде бы постороннему, но умному и чуткому, внимательному.

За окнами потемнело.

– Вот, Всеволод Алексеевич, вся моя нехитрая жизнь. Шестьдесят пять лет вышли короче пары часов. Надеюсь, вам было не слишком скучно.

Говорить: «Ну что вы!» – глупо. Северный мягко посмотрел на Маргариту Павловну.

– Я не знаю, кому и зачем понадобилось убивать совершенно безвредного Василия Николаевича. Даже представить себе не могу. Надеюсь, Александр Иванович найдёт этого… этого сумасшедшего. Разговоров в нашем городишке хватит на годы…

– Почему «этого», Маргарита Павловна?

– Что?

– Вы сказали «этого сумасшедшего», а не «эту».

Маргарита Павловна на секунду замялась. Северный пристально посмотрел на неё. Она чуть смешалась.

– Не знаю, Всеволод Алексеевич, почему я сказала «этого». Наверное, потому что я не могу себе представить, как женщина втыкает в кого-то нож. Убийство – вообще неженское дело.

Всеволод Алексеевич горько усмехнулся. Невинная душа вы, Маргарита Павловна! Видели бы вы, как истыкивают своих сожителей субтильные девицы, до какого бессмысленного исступления способны довести женщину глупость, жестокость, алкоголизм, наркотики… Северный тряхнул головой.

– Шекерханов – один из лучших в сыскном деле. Не променяй он двадцать лет назад столицу на провинцию – большую карьеру мог сделать или же давным-давно быть похороненным со скромными ментовскими почестями. Так что, может, правильно сделал, что уехал из Москвы.

– А Пашка мой в Москву рвался. Рвался-рвался – и пропал. Да я вам уже всё рассказала… Хотите, я вам Пашкину фотографию покажу? Он был очень красивый мальчик, мой братик-сыночек.

Маргарита Павловна неожиданно резво встала с кресла, подошла к шкафу, достала старый бархатный альбом и, по-девически присев на подлокотник кресла, стала показывать Всеволоду Алексеевичу чёрно-белые фотографии.

– Они мне больше нравятся, чем те, что сейчас делают. Вроде и цветные, а какие-то… безликие, что ли? И ни от кого распечатать не добьёшься! «Бабушка, я тебе пришлю!» Снимают-снимают, а толку? – улыбнулась она.

– Вы правы, Маргарита Павловна, электронные мусорные кучи.

Перелистывая альбом, хозяйка гостевого дома как-то помолодела, несмотря на свалившееся на неё несчастье.

– Вот это отец с матерью. Ещё до войны.

– Ваша мать – очень красивая женщина.

– Да. Петька со Светкой в неё пошли. Это я в отца удалась.

– Маргарита Павловна, вы очень хороши собой!

– Перестаньте, Всеволод Алексеевич!.. А это – отец уже после войны. Страшно было, страшно! Калека без ноги. Мать так с ним намучилась. Как он её проклинал… Не он – его боль! – На лицо Маргариты Павловны набежала тяжёлая тень. Но тут же развеялась. – А это Петька! Гордость школы. А Светка – смотрите, какая была! Воображала, конечно же, но выглядит, как артистка!.. Это она сейчас уже… – Махнув рукой, Маргарита Павловна перевернула картонную страницу альбома. – А это… – Голос её дрогнул, и на руку Всеволода Алексеевича капнуло несколько слезинок. – Это сыночек мой. Братик Пашка. Павел Левентов. Бога молю, чтобы жил он где-то счастливо и спокойно, даже если забыл плохо заботившуюся о нём непутёвую старшую сестру. Ещё один мой грех, мой недосмотренный Кубик. Но не мог же человек сгинуть. Человек – не беззащитный пёс. Человек может за себя постоять. Есть он где-то на свете, мой Пашка! Есть! Я верю! Всегда свечку ставлю за здравие… Службу заказываю…

Маргарита Павловна сползла на пол и зарыдала, опрокинув лицо в сложенные ладони.

С чёрно-белой зернистой фотографии на Всеволода Алексеевича смотрел Павел Левентов. И этот Павел Левентов был вот каков: это невысокий, крепкий, просоленный и просмолённый грек… У него бычачья шея, тём-ный цвет лица, курчавые чёрные волосы, усы, бритый подбородок квадратной формы, с животным угибом посередине – подбородок, говорящий о страшной воле и большой жестокости, тонкие, твёрдые, энергично опускающиеся углами вниз губы.

Всеволод Алексеевич Северный вспомнил один из дней сентября 1991 года, когда он был вызван на труп молодого мужчины в одной из подмосковных деревенек. Причина смерти по тем временам была крайне заурядная – огнестрел. Следователь Сашка Шекерханов, не удовлетворившись полученным протоколом вскрытия, вызвал Севу Северного в затрапезную рюмочную поговорить.

Именно благодаря Куприну с его Юрой Паратино из балаклавской повести «Листригоны» не стёрся из памяти Всеволода Алексеевича Северного неопознанный «висячий» труп, как стирались сотни других. От упомянутого за разговором в рюмочной купринского Юры Паратино фотографического Павла Левентова отличала разве что юность. Всеволод Алексеевич видел брата Маргариты Павловны в более солидном возрасте. Но, увы, уже мёртвым.

Всеволод Алексеевич погладил Маргариту Павловну по голове. Она всхлипнула, как маленькая девочка, и затихла. Он встал, подошёл к бару, налил рюмку коньяку. Присел на корточки рядом с хозяйкой.

– Выпейте, Маргарита Павловна.

– За упокой? – подняла она на него заплаканные глаза.

– За упокой, – кивнул он.

Маргарита Павловна послушно опустошила рюмку до дна.

– Спасибо, Всеволод Алексеевич. Вот поговорила с вами – и вроде легче.

– Вы позволите сегодня собрать всю вашу родню в банкетном зале?

– Да, конечно. Но зачем?

– Люблю, когда люди, – Северный недолго помолчал, подбирая нужное слово. – Когда люди разговаривают.

– Господи! – вдруг вскрикнула Маргарита Павловна и вскочила с кресла. – Наверное, это неважно, но… Я даже не сказала об этом следователю! Хотя разве это может быть важно? Это же такая мелочь!

– Что, Маргарита Павловна? Важна любая мелочь, любое действие, любое слово. Что вы не сказали следователю?

– Вася вчера утром у меня двадцать тысяч гривен попросил. Какой-то его дружок-капитан, катавший на ялике отдыхающих, решил уйти на покой. И Вася у него тот ялик купить хотел. Мол, сколько можно ту рыбу покупать, я бы сам тебе ту рыбу ловил. Он вчера вечером или сегодня утром эти двадцать тысяч гривен должен был этому капитану отдать.

– Отдал?

– Не знаю…

– А этот капитан был на юбилее?

– Нет. Мы неблизко знакомы. Вася с ним выпивал в несезон.

– Звоните капитану!

– Да я даже номера его не знаю. Может, Фёдоровна знает? Она в курсе всех Васиных дел была. Мне как-то некогда, а они с Васей сильно дружили. Сидят, бывало, зимними вечерами… – Маргарита Павловна всхлипнула. – Нет, никто не будет убивать человека из-за двадцати тысяч гривен.

– Из-за каких сумм могут убить?

– Я не знаю, – растерянно посмотрела хозяйка гостевого дома на своего любимого постояльца. – Разве из-за денег можно убить?

– Можно, – утвердительно кивнул Северный. – И дело вовсе не в сумме, моя дорогая. Вы смогли бы стать убийцей из-за двадцати миллионов долларов? А из-за миллиарда?

– Нет, конечно, бог с вами! – Маргарита Павловна перекрестилась.

– Разумеется. Так что дело не в сумме, а в психологии убийцы. В психике, в душе, если вам угодно… Но это всё лирика. Деньги на месте?

– Я Василию Николаевичу отдала их, а куда он их мог положить, я даже не знаю…

– Это, я полагаю, мы быстро выясним.

Глава одиннадцатая

– Как же так? Как же так? – причитала Светлана Павловна. – Кому понадобилось убивать нашего милого, тихого Василия Николаевича?!

– Света, ты терпеть не могла отца! – тихо прошипел Алексей Васильевич. Глаза у него были красные.

Лизанька хмыкнула. Внук Сашка прошипел:

– Дура!

Пётр Павлович дал внучатому племяннику подзатыльник. Фёдоровна лишь шумно вздохнула. «Дура» никак не отреагировала на выпад пасынка и сказала в никуда:

– Я думала, моя драгоценная свекровь жизни себя лишит или хотя бы с ума сойдёт, потеряв своего никчемного супруга, а она даже не слишком-то и расстроилась.

– У людей разные ментально-эмоциональные реакции на горе, – спокойно сказал Северный, пристально глядя на Лизаньку. – Вы когда-нибудь теряли близкого человека?

– Теряла! – вызверилась Лизанька и, ещё раз хмыкнув, отвернулась, не удостоив Всеволода Алексеевича более развёрнутым ответом.

– Екатерина Фёдоровна, не сварите нам кофе? – попросил кухарку Северный.

– С удовольствием! – радостно вскочила та и с благодарностью посмотрела на любимого постояльца Маргариты Павловны.

Чувствовалось, что Фёдоровне ох как в тягость сидеть здесь без дела.

Всеволод Алексеевич осмотрел собравшуюся публику, попытался примерить на них ситуацию «человека убили» – и не просто человека, а мужа, отца, деда, деверя и кого ещё там в родственной иерархии… Нет, они все не слишком этому соответствовали. Как будто Василий Николаевич ни для кого из них не был… важным. По волнистому попугайчику больше скорбят, по сломанному ногтю и разбитому автомобилю. Или то их похмелье со вчерашнего банкета ещё не отпустило? Кого? И десятилетнего внука мучает гидроцефально-ликворный синдром? Дед с ним в шахматы постоянно играл. Все ведут себя так, как будто Василий Николаевич не был живым человеком, близким и родным. Как будто кусок плитки от стены отвалился. Ну, досадная неприятность, не более. Проблемы хозяйки, а вовсе не гостей, причём проблемы скорее административного плана. Логистика похорон. Именно такое создавалось впечатление. Как будто все они тут – гости. Ну на то он и гостевой дом. Возможно, что их измучили чрезмерно ретивый лейтенант, опытный иезуит Шекерханов и все эти оперативно-следственные мероприятия. Или фенозепаму им всем вкатали по солидной дозе. Ну, кроме Светланы Павловны, ну да та просто склонна к театральным эффектам. А так-то понятно, что «скорбит» она по Василию Павловичу ничуть не больше, чем по убиенной мухе.

– Кто-то знал, что вчера утром Маргарита Павловна дала Василию Николаевичу двадцать тысяч гривен наличными?

– Все! Включая бездомных псов с набережной! – зло сказала Светлана Павловна. – Никогда у моей сестрицы на дело денег не допросишься, а как…

– А как чужие деньги подсчитать, так вы даже плакать забываете! – ехидно прокомментировала сестру свекрови Лизанька.

– Чего это чужие? Деньги сестры мне чужие! Я всегда пеклась о Маргошином благополучии.

– Да уж!

Северный внимательно наблюдал за выражениями лиц.

– Лизанька, перестань, – мягко сказал Алексей Васильевич молодой супруге.

– Почему вечно я «перестань»! Ты бы своей тётке рот заткнул. Живёт здесь месяцами на всём готовом!

– Прекратите обе! – властно прикрикнул брат Маргариты Павловны. – Всеволод Алексеевич, вчера Вася действительно направо и налево рассказывал, что Марго ему дала денег на покупку ялика. Он, когда выпивал, становился ещё болтливее, чем обычнее.

– Но тут никого чужих не было! – всплеснула руками Маргарита Павловна.

– Да тебе все чужие – свои! – прошипела Светлана Павловна. – Он не только похвалялся деньгами, – обратилась она к Северному, – но ещё и рассказывал, что они у него под подушкой лежат. Ой!.. – ахнула Светка. – А деньги-то под подушкой были? нет?

– И что? Никто не сказал ни этому дурацкому лейтенанту, ни этому напыщенному полковнику, что у свёкра двадцать тысяч гривен под подушкой лежали? – хихикнула Лизанька и насмешливо оглядела собравшихся.

У всех было такое выражение, что Лизанька хихикнула ещё – и забилась в истерическом хохоте.

– Он не спрашивал – вот никто и не сказал, – растерянно прошептал Алексей Васильевич.

Заходящуюся Лизаньку Фёдоровна окатила водой из графина.

– Какая… фуф! – утёрлась подолом сарафана Лизанька. – Какая у меня богатая свекровь! Двадцать тысяч гривен отдала – и даже глазом не моргнула.

– Двадцать тысяч гривен пропойце конченому отслюнявила – и не поморщилась! – зло сказала Светлана Павловна.

Фёдоровна подошла к сестре хозяйки и с размаху залепила ей пощёчину, после чего обе дамы вцепились друг другу в волосы.

– Убью падлу! – прошипела Фёдоровна.

– Убивают! – заголосила Светка.

– Идиотки! – рявкнул Пётр Павлович и, взяв обеих дам за шкирку, отшвырнул их друг от друга.

Северный достал мобильный и набрал Шекерханова.

– Хреново работает твой следственно-оперативный аппарат… – сказал он в трубку, идя к двери.

Дальнейшего разговора собравшиеся не слышали.

Через пять минут Всеволод Алексеевич вернулся в банкетный зал. Все были на своих местах с приличествующими скорбными минами. Кроме Фёдоровны. И только в Лизанькиных глазах горели несколько ненормальные неуместные огоньки. Северный окинул собравшихся тяжёлым взглядом.

– Я хочу, чтобы все вы мне рассказали, где были сегодняшним утром. С девяти до полудня.

– Мы уже всё рассказали ментам! На каком основании вы…

– Не всё, как выясняется, вы рассказали «ментам». И – ни на каком. Я хочу, чтобы вы мне рассказали об этом безо всяких оснований как гостю Маргариты Павловны.

– Да кто вы такой?! – громко возмутилась Лизанька.

– Откуда у вас эта ямочка на подбородке? – вдруг спросил Всеволод Алексеевич, пристально глянув на Лизаньку.

– Что?

– Очень красиво. Вы красивая женщина, Лиза. Обычно ямочки на подбородке идут только мужчинам. Женщин они обычно портят, а вас – нисколько. Вы здесь родились?

– Это что, сейчас очень важно?! – возмутилась Светлана Павловна.

– Действительно, глупость какая-то! – поддержал сестру Пётр Павлович. – При чём тут красота Лизаньки или место её рождения? Человека убили в собственной постели! Маргаритиного мужа! А вы с какими-то ямочками!

– Моя жена родилась в Москве, – ответил Северному Алексей Васильевич. – И она до сих пор гражданка Российской Федерации. Как и вы. Это что, имеет какое-то значение? Я вообще в Казахстане родился. И ямочек у меня нет. И что? Вас ещё что-то интересует? В килограммах или в сантиметрах? Можем о Матиссе поговорить. Вас Матисс не интересует?.. Я вообще не считаю нужным отвечать на вопросы постороннего человека. Фарс какой-то! Моего отца убили, а вы…

– Именно вашего отца убили, – спокойно сказал Всеволод Алексеевич и ещё раз обвёл взглядом присутствующих. – Кто не считает нужным отвечать на вопросы постороннего человека, может совершенно спокойно покинуть помещение.

– Я ухожу! – сказал Алексей Васильевич. – Лизанька?

Лизанька покраснела и отошла в дальний угол. Вошла Фёдоровна с подносом, на котором стояли кофейные чашки. Никто не ушёл. Сын Маргариты Павловны сел за один из столиков. Лизанька присела ему на колени. Северный задавал вопросы, присутствующие отвечали.

На самом деле все были рады выговориться. Выговорить раздражение. И рассказы о том, кто, как и где провёл утро, нисколько не противоречили уже записанному лейтенантом в протоколах. Светлана Павловна спала в номере с камином – а это через двор, потом делала маски и принимала ванну – а это долго. Сашка удил рыбу на набережной, и Пётр Павлович к нему присоединился. Многочисленная родня – кто спал, кто прогуливался, кто и вовсе рано уехал из Балаклавы, как Алексей Васильевич. Он поехал просить прощения у Лизаньки за что-то там, ляпнутое на банкете. Лизанька укатила ещё вчера поздним вечером, что подтверждали показания отвозившего её в Севастополь таксиста. Фёдоровна домой не доползла – так приняла в конце банкета, что осталась спать на раскладушке в своей кухне. Утром все по очереди заходили к ней – кто кофе выпить, кто чаю, кто перекусить. Да она с восьми до десяти ещё и завтрак накрывала для многочисленных имеющихся тут туристов. И прораба с рабочими окармливала. Куда делся нож? Да не нужен он был ей сегодняшним утром, этот нож. Не обратила внимания. Да и к чему эти глупые вопросы?! Если бы она, Фёдоровна, хотела убить Василия Николаевича, так у неё более удобное место и время были за предыдущие пять лет. И не стала бы она ножом в живого человека тыкать. Лучше бы яду какого в кофе или в спиртное насыпала. Или водкой палёной Васю напоила. Покойный до выпивки был ой как охоч!

Фёдоровна разрыдалась. Светлана Павловна расплакалась. Пётр Павлович – и тот пустил скупую мужскую слезу. Алексей Васильевич украдкой промокнул глаза рукавом. Совершенно спокойными оставались лишь Маргарита Павловна, внук Сашка и молодая невестка Лизанька.

– Мама уехала вчера ночью? – спросил у паренька Северный.

Тот лишь молча и сухо кивнул. Именно на Сашкину мать обиделась вчера вечером Лизанька. Точнее, на то, что Алексей Васильевич посмел потанцевать с бывшей женой. Ещё она обиделась на Маргариту Павловну за то, что хозяйка гостевого дома посмела пригласить на свой юбилей бывшую невестку – мать своего внука.

Кто и зачем убил Василия Николаевича, оставалось неясным. Совершенно. У покойного не было врагов, убивать Василия Николаевича было совершенно не за что, если не считать бесследно исчезнувшие двадцать тысяч гривен.

– Может, кто-то зашёл и по ошибке воткнул нож в спящего Васю? – спросила Светлана Павловна и глупо заморгала.

– Ага. И по ошибке забрал из-под подушки двадцать тысяч, – сказал Пётр Павлович.

Алексей Васильевич поглаживал Лизаньку по тонкому плечику. Сашка смотрел на папину молодую жену с яростной ненавистью.

– И всё-таки я не понимаю ваш… интерес! – обратился старший брат Маргариты Павловны к Северному.

– Я несколько необычный постоялец, – раскланялся перед публикой Всеволод Алексеевич.

– В смысле? – строго уточнил сын Маргариты Павловны.

– В том смысле, что господин Северный Всеволод Алексеевич – высококлассный судебно-медицинский эксперт, – ответил вошедший Александр Иванович Шекерханов. – И я на правах старого друга попросил его оказать посильную помощь следствию. Почему же никто из вас, мать вашу перемать, не сказал, что у покойного под подушкой было двадцать тысяч наличными?!

Все недоумённо переглянулись.

– Понятно. Слонов, как обычно, никто не замечает… Фёдоровна, сделаешь мне салат из мидий с розовыми помидорами?

– Конечно, Сань! – радостно воскликнула кухарка и унеслась на кухню.

– Ну и что, что он судебно-медицинский эксперт?! – зло воскликнула Лизанька, вскакивая с колен Александра Васильевича. – Пусть вскрывает труп, если вы своим судемедэкспертам не доверяете. Какую помощь следствию может оказать судебно-медицинский эксперт?!

– Посильную, – спокойно сказал полковник и, сев на стул, сделал глоток кофе из чашки Всеволода Алексеевича.

– Сколько вам лет, Елизавета…

– Александровна! Я – Елизавета Александровна! Я родилась в Москве. И мне двадцать два года! Размер груди у меня – второй. Мой рост – сто семьдесят восемь сантиметров. Моя мать умерла, когда мне было девятнадцать. Что вас ещё интересует? Не нужны ли мне были деньги? А кому они не нужны? Но я не стала бы убивать свёкра из-за них. Я попросила бы у своей свекрови. И она мне их дала бы!

Маргарита Павловна осуждающе посмотрела на Северного.

– Всеволод Алексеевич, это уже слишком. Возможно, Лизанька немного слишком… эмоциональна, девочка ни в чём не нуждается и не стала бы убивать из-за…

– Конечно, ни в чём не нуждается! Ты ей всегда всё даёшь! Я вас всех ненавижу! Ненавижу эту дуру! – Внезапно закричал десятилетний внук Маргариты Павловны и, пребольно пнув Лизаньку ногой по лодыжке, выбежал из банкетного зала.

Алексей Васильевич и Маргарита Павловна ринулись следом за ним.

– Вы удовлетворены? – резко бросил во Всеволода Алексеевича Пётр Павлович.

– Нет, – спокойно ответил Северный.

Светлана Павловна и Екатерина Фёдоровна рыдали, крепко обнявшись.

В два часа ночи Северный открыл дверь мансарды. Тихо снял обувь и подошёл к кровати. Кровать была пуста. Он включил свет. Алёны в номере не было. Всеволод Алексеевич подошёл к журнальному столику, налил себе виски, сел на диван, вытянул длинные ноги, прикурил, сделал глоток и откинулся на спинку. Звонить не имело смысла: она не ответит.

Никто и не обещал, что будет легко… Хотя обстоятельства могли быть более благоприятными для старого холостяка, твёрдо решившего жениться. И уж что-что, но спокойно считать до ста Северный умел.

Допив до дна и выкурив ещё одну сигарету, Всеволод Алексеевич встал, обулся, вышел за дверь, тихонько спустился по лестнице, погладил британца, лежавшего у входной двери гостевого дома, поболтал с Кубиком у калитки и пошёл по тихой ночной Балаклаве наверх, к улице Калича. Если бы кто-то наблюдал его со стороны, увидел бы только красивого мужчину элегантного возраста, целиком и полностью довольного жизнью.

Алёну, как и ожидалось, он застал в номере у Сени. Они мрачно надирались, сидя на диване в гостиной.

– Привет, – брякнул Сеня и отвернулся.

Алёна Дмитриевна не удостоила своего жениха ни словом, ни взглядом.

Северный заглянул в спальню. Трое старших детишек Семёна Петровича спали глубоким сном: Даша на застеленной кровати в обнимку с вазой для цветов, Дарий на полу в гнезде, свитом из подушек, с пластмассовым автоматом в руках, Жорыч спал в противоестественной позе, сидя верхом на тумбочке, крепко прижимая к себе косорылого безглазого плюшевого медведя. Всеволод Алексеевич взял Жорыча на руки и уложил его рядом с Дашей.

– Медведь – имперрратор зверей! – прошептал Жорыч сквозь сон. – А лев – всего лишь ррраць!

– Царррь… – прошелестела Даша, сквозь сон поправляя Жорыча. – Дядя Сева, это ты?

– Я, Дашуля. Спи…

– Мама вернётся? – уточнила девочка, переворачиваясь во сне на другой бок.

– Обязательно, – успокоил Северный дочь друга, погладив её по спине.

Дарий дал автоматическую очередь из своего гнезда, даже не проснувшись.

Всеволод Алексеевич улыбнулся и вышел из спальни люкса.

– Он меня не уважает! – жаловалась любимая другу на любимого.

– Он совершенно не слушает меня! – жаловался друг любимой на друга.

– Я – воплощение абсолютного равнодушия! – расхохотался Северный.

Он мягко отобрал у Алёны стакан и присел перед ней на корточки. Она кинула на него странный взгляд – настолько странный, что он опешил, не знал, как трактовать. Северный, человек ясного, можно даже сказать холодного, весьма аналитического ума, понятия не имел, как можно трактовать брошенный на него возлюбленной взгляд. Возможно, он просто никогда не задумывался над тем, что испытывают женщины, всерьёз. Полвека прожил, а над чувствами женщин всерьёз не задумывался. Продлись этот взгляд мгновением дольше… Но взгляд был мимолётен, и Алёна немедленно разрыдалась, уткнувшись Всеволоду Алексеевичу в грудь. Думать было не над чем и незачем. Всё было хорошо.

– Сюси-пуси, любовь-морковь! Смотреть противно! – пробурчал Соколов и вытянулся на диване.

– Идём! – Северный ласковово поднял возлюбленную.

– Куда?! – с надрывом уточнила она.

– Домой. Твоя подружка, – он кивнул на захрапевшего Сеню, – устала. Да и ты не в лучшей форме.

– Все мужчины – идиоты! Вы все – сволочи и скоты!..

– О боже мой! Почему? – немного легкомысленно и даже слегка актёрски произнёс Северный.

– Почему? Почему ты не встретился мне, когда я была в лучшей форме?! – взвыла Алёна Дмитриевна.

– Охо-хо! Грехи мои тяжкие. Пьяная женщина – мечта поэта! – немного ёрнически заворчал Всеволод Алексеевич, транспортируя свою невесту на выход.

– Так ты считаешь, что я не в лучшей форме?! – возмутилась она, с трудом перебирая ногами.

– Ты в наилучшей форме! Если ты имеешь в виду свою красоту.

Алёна Дмитриевна счастливо улыбнулась.

Утром она не обнаружила Всеволода Алексеевича рядом. На подушке лежала записка.

«Жду тебя на холме у развалин генуэзской крепости. В меню – романтический завтрак и разговоры о любви».

Соловецкая не знала, как реагировать. Несмотря на то что он вчера ночью был нежен, ласков и заботлив, не читал моралей и вёл себя безупречно, но… Но эта его вечерняя директивность!

Она встала и пошла к журнальному столику. Под бутылкой лежала ещё одна записка.

«Алёна, я не тупой самец – я всего лишь заботливый мужчина. И прости, что не встретил тебя раньше».

Захотелось поплакать. Но Алёна Дмитриевна улыбнулась, про себя обозвала Северного манипулятором и пошла в душ. Через полчаса она была на вершине холма. Ярко светило солнце. По одну сторону был спрятан в уютную бухту один из лучших в мире маленьких городков, по другую – бескрайнее переливающееся перламутром море. В центре вселенной, под близкими небесами завтракали самые счастливые люди на планете, по крайней мере в этот час. Час – это иногда вполне достаточно для счастья. Счастье – это не хроническое заболевание, а острое состояние. Покой, уверенность и надёжность – предпосылки и последствия. Иногда если что-то может испортить – как предпосылки и последствия, так и само острое состояние счастья, – это гнусный характер. Собственный гнусный характер. Поэтому иногда его стоит оставить в гостиничном номере, а ещё лучше – выбросить. Просто выбросить в море.

Какие-то подобные глупые мысли бродили в Алёниной голове, пока она ела брынзу с зеленью, запивая их тёрпким красным вином под прекрасным осенним солнцем Балаклавы.

– Тебе будет очень тяжело со мной, Северный. Ты не хочешь забрать назад своё предложение и снова стать свободным от обязательств человеком?

Алёне Дмитриевне очень хорошо, но кой-то чёрт заставляет её ёрничать и ехидничать. Это очень приятно на сытый желудок и под ласковым солнцем. Ей так хорошо, что непременно надо стать слегка язвительной. Почему? Что-то вроде оберега. Видите, боги? Мне не слишком хорошо. Не завидуйте.

– Нет, – отвечает Всеволод Алексеевич. – Мне не будет тяжело. И я не заберу назад своё предложение. Мне не хочется быть свободным от обязательств.

– Почему? Ты не любишь свободу?

– Свобода от тебя – это одиночество. Лучше послушай…

– Что?

– Тишину. Скоро она сменится…

– Чем?

– Бора – иначе норд-ост – это яростный таинственный ветер, который рождается где-то в плешивых, облезших горах около Новороссийска, сваливается в круглую бухту и разводит страшное волнение по всему Чёрному морю. Сила его так велика, что он опрокидывает с рельсов гружёные товарные вагоны, валит телеграфные столбы, разрушает только что сложенные кирпичные стены, бросает на землю людей, идущих в одиночку…

Ветер этот страшен своей неожиданностью: его невозможно предугадать – это самый капризный ветер на самом капризном из морей.

– Но если его невозможно предугадать…

– Всегда надо быть готовым.

– Старые рыбаки говорят, что единственное средство спастись от него – это «удирать в открытое море»[9].

– И поэтому тоже.

– Что?

– И поэтому я восхищаюсь тобой – за готовность, за то, что ты прочитала «Листригонов».

– Надо же соответствовать спутнику-интеллектуалу.

– Спутнику жизни?

Алёна Дмитриевна встала и, зажмурив глаза, несколько раз быстро обернулась вокруг себя. И резко остановилась.

– Если сейчас увижу море – не выйду за тебя замуж. Если увижу Балаклавскую бухту, то…

– То ты в ловушке! – рассмеялся Северный. – Открывай глаза!

Открыв глаза, Соловецкая поняла, что остановилась точнёхонько напротив входа в Балаклавскую бухту.

– Прости, родная. Но решать – тебе. Большинству удаётся обмануть себя и других людей. Но никто ещё не обманул этот мир. Даже самый капризный ветер на самом капризном из морей.

– Мне здесь нравится! – Алёна уселась на камень.

Некоторое время они молчали.

– Ты знаешь, кто убил безобидного мужа хозяйки гостевого дома?

– Нет.

– Ты – и не знаешь?! – притворно ахнула Соловецкая.

– Нет очевидного: «кому выгодно».

– Когда очевидно, любой сообразит!

– Не всегда.

– Но ты же узнаешь, кто его убил?

– Узнаю.

– А зачем тебе это?

– Я так самоутверждаюсь!

Соловецкая посмотрела на Северного прищурившись.

– И что ты делаешь, для того чтобы это узнать?

– Завтракаю с тобой на вершине генуэзского холма.

– Северный, ну я же серьёзно!

– И я серьёзно. Пока мы с тобой романтически завтракаем и болтаем глупости, в Москве представители соответствующих структур по моей личной нижайшей просьбе выясняют всё, что можно выяснить о Павле Петровиче Левентове.

– А это кто такой?

– Это тайна следствия! Но чтобы ты знала, как я тебе доверяю, скажу: это младший единокровный брат Маргариты Павловны Фирсановой. Его труп я вскрывал в сентябре 1991 года.

– Двадцать один год назад!

– Да. Но двадцать один год назад никому не удалось выяснить, чей это труп. Вчера, рассматривая семейный альбом Маргариты Павловны, я увидел молодого парня весьма характерной внешности.

– Ты ей сказал?

– Пока нет.

– Почему?

– Потому что она всё ещё верит в то, что он жив.

– Знаешь…

– Нет.

– Что «нет»?

– Ты сказала «знаешь» и замолчала. Я не знаю.

– Боишься пауз?

– Девушка, не берите меня на дешёвый понт!

– А на дорогой брать?

Северный рассмеялся.

– Так что ты хотела меня спросить?

– Банальщину всякую. Я хотела не то чтобы спросить. Я хотела сказать: «Знаешь, а ведь это совсем не так просто, как кажется в кино и в книгах, – убить человека». В частности – ткнуть в живого человека ножом. Не помню, в каком из романов Агаты Кристи это было: актриса убивает взрослых особей мужского пола – взрослых и здоровых – ножом в шею. Актриса… Я – врач хирургической специальности. Но, читая, очень удивлялась. Это же какой нужен тренинг, чтобы так удачно и с первого раза, не встречая никакого сопротивления… Правда, пока в моей жизни не появился ты, я не слишком часто и не так чтобы всерьёз задумывалась над убийствами. Так… несоответствие написанного в детективных историях происходящему в жизни.

– А с появлением меня в твоей жизни ты стала всерьёз задумываться над убийствами?

– Так вышло.

– Но это на самом деле так. Ножом орудуют чаще всего или в состоянии аффекта, или при самообороне, или же те, для кого нож – привычно. Актриса вряд ли смогла бы валить здоровых мужиков ножом в область шеи.

– Для хирурга нож – привычно. Но всё равно не могу себе представить.

– Алёна, большинство знакомых мне хирургов курицу разделать не в состоянии. Мой отец – яркий тому пример. Одному из наших судмедэкспертов жена периодически закатывает скандалы на тему разделки мяса…

– Кстати, я не в состоянии разделать курицу. Правильно.

– Я – в состоянии.

– Северный, тебя послушать – ты совершенство!

– Так и есть, Алёнушка. Так и есть… Я – совершенство.

– И скромность не входит в число твоих недостатков?

– Не входит. Поехали сегодня в Севастополь? Помнится, у тебя в планах был и Севастополь, и Ялта, и…

– Поехали.

Северный встал, навёл порядок на камне, служившем столом для завтрака на холме. Алёна смотрела в море с крайне озабоченным видом.

– Не понимаю.

– Не понимаешь, как можно воткнуть нож в плоть, желая лишить человека жизни?

Соловецкая кивнула.

– Я тоже не понимаю, – сказал судмедэксперт.

Глава двенадцатая

По крохотной балаклавской набережной туда-сюда бродил взъерошенный Семён Петрович Соколов.

Его сопровождала живописная группа, состоящая из троих странно одетых детей. Дарий был в ярко-зелёном костюме, покрытом странными мокрыми тёмными пятнами. В руках у Дария был игрушечный пластмассовый автомат. Вид у старшего сына Соколова был диковатый: Дарий явно не расчесался, на лице у него были грязные разводы. Даша, напротив, была идеально причёсана. В волосах у неё была пластмассовая роза, на ногах – туфли на каблуках. Размера, намного превышающего требуемый. Видимо, позаимствовала из маминого гардероба. Жорыч особо не заморачивался и вышел на прогулку босой. Сеня метался, что-то бормоча себе под нос. Дарий оглядывался с выражением лица Шварценегера, готовящегося сразиться с хищником. Даша томно обмахивалась бумажным веером, периодически спотыкаясь и теряя туфли. Жорыч живо интересовался содержимым мусорных баков, бездомными псами, а один из отдыхающих щедро сгрузил в чумазую ладошку Жорыча мелочь из карманов.

– Папа, пригнись! – заорал Дарий.

Соколов не среагировал.

– Чудесная погода, не правда ли? – томным голосочком уточнила у отца Даша.

Соколов не среагировал.

Жорыч молча прошлёпал в магазинчик. Вышел оттуда минуты через три, недоумённо пожимая плечиками. В одной чумазой ладошке была мелочь, в другой – бутерброд, сооружённый сердобольными продавщицами магазинчика. К Жорычу подошёл бездомный пёс, и мальчик, вздохнув, отдал бутерброд псу. Тот вежливо и аккуратно принял и отошёл в тень.

Соколов не среагировал.

И вдруг его взгляд ожил. Он увидел Северного и Соловецкую и рванул к парочке на всех парах.

– Сева! – истошно заголосил Соколов. – Сева, я всё понял! Меня подставили!

– Кто?

Всеволод Алексеевич вздрогнул от неожиданности. Алёна с одновременным ужасом и восхищением разглядывала соколовских отпрысков.

– Алёна Дмитриевна, чудесная погода, не правда ли? – светски поинтересовалась у неё Даша.

– Соловецкая, пригнись! – зловеще прошептал Дарий.

– Алёна, мне денег дали! – заорал Жорыч. – И бутерброд с колбасой. Но я завтракал, а собачка – нет! И я отдал бутерброд собачке, а есть деньги она не захотела!

– Кто тебя подставил, безумец?! И что ты сделал с детьми?

– Я – с детьми? С какими?.. Ах, с детьми!

Соколов несколько удивлённо обозрел своих старшеньких.

– Ну, я им сказал: «Одевайтесь. Идёмте завтракать и гулять».

– Понятно. Так кто тебя подставил?

– Ну те, кому я… Ну я тебе рассказывал, – Соколов перешёл на зловещий шёпот и оглянувшись вокруг, стал похож на Дария с автоматом.

– Дарий, в чём это ты?! – брезгливо поморщилась Алёна.

– Я обмазался кофе из папиной чашки. Это фюзеляж! – горделиво подбоченился первенец Соколова.

– Камуфляж! – поправила томно обмахивающаяся бумажным веером Даша.

– Даша, зачем ты надела мамины туфли?

– Это красиво, – чуть смутилась девочка. – А розу я взяла в вазочке. Всё равно она никому не нужна. – И Даша покраснела.

В этот момент отошедшему на пару метров Жорычу очередной отдыхающий отсыпал мелочи в протянутую ладошку и даже стал нашаривать бумажные купюры в кармане. Северный взял Жорыча под мышку, извинился перед отдыхающим. Алёна схватила за руки Дария, и Дашу и они направились к гостинице, куда выселили Соколова. Семён Петрович вздохнул и поплёлся следом.

В люксе Всеволод Алексеевич усадил детишек рядком на диванчике.

– Дети! Ваш папа безумен!

– Ах! – экзальтированно ахнула Даша.

– Ох! – заинтересованно произнес Жорыч.

– Он поражён космической чумой! – потряс пластмассовым автоматом Дарий.

– Ваша задача вовремя кормить его, выгуливать и…

– Мыть жопу! – заключил Жорыч.

– Северный, что за чушь ты несёшь! – возмутился Сеня, уже наливший себе явно не первую за утро дозу виски. – Сами отправили Леську отдыхать, сами же издеваетесь!

– Должна же она хоть когда-то отдыхать! – язвительно отозвалась Соловецкая, отбирая у Сени стакан. – Если дело пойдёт такими темпами, то возможно – и мыть жопу! – сказала она маленькому Жорычу.

Тот в ответ картинно схватился чумазыми ручками за пухлые щёчки.

– Сева, меня подставили! У меня хотят отобрать фирму…

– …погрязшую в нерентабельности и кредитах. И каким же образом тебя подставили?

– Меня выследили. И убили несчастного Василия Николаевича так, чтобы подозрение пало на меня.

– Соколов, ты не хочешь начать писать фэнтези? Есть один успешный писатель. Его жена настрогала ему столько детишек, что он начал сперва рассказывать им сказки на ночь, чтобы утихомирить, а затем стал эти сказки записывать. Неплохо зарабатывает. Сидит в курортном городе, отсылает в издательство рукописи по электронной почте. Бабки получает на счёт. Да ещё и нянькой при собственных детках. Все довольны и счастливы, включая жену и юных читателей.

– Северный, у меня проблемы, а ты…

– Это я уже слышал. А сейчас слушай меня внимательно, Дарий! – обратился Северный к мальчику. – За папой надо следить. Также на правах старшего по званию назначаешься ответственным за Дашу и за Жорыча!

– Я сам себе ответственный! И уже могу заработать денег и бутерброд!

– Цыть, малявка! Даша, Жорыч, держитесь Дария.

– Я сам разберусь со своими детьми! – возмутился Соколов.

В этот момент в дверь постучали.

– Да! – хором крикнули Соколов, Северный и Соловецкая.

– Телеграмма господину Соколову, – отрапортовала вошедшая горничная.

– Вот оно, началось… – побелевшими губами прошептал Сеня.

– Спасибо! – сказала Алёна, забирая у горничной бумажную телеграмму. – «Я уронила мобильный в горную речку. Не переживайте, он всё равно здесь не берёт. У меня всё хорошо. Целую Дария, Дашу и Жорыча. Леся», – зачитала Соловецкая.

– А меня она, значит, не целует!

– Ты сам мамочку никогда не целуешь! – вдруг заявила Даша.

– Мы уехали, – сказал Северный всей честной компании. – Кто выживет – идёт с нами вечером в ресторан.

– Я выживу! – заорал Жорыч.

– И я выживу! – заверила Даша.

– А я ещё и всех невыживших спасу! – был категоричен Дарий.

Соколов обессиленно упал в кресло. В руках у него был пустой стакан, который Алёна вернула ему перед тем, как принять телеграмму.

Соловецкая с Северным весь день гуляли по Севастополю. Единожды только Северный куда-то отлучился на часок, усадив Алёну в забавное заведение, снабжённое вай-фаем.

Поздним вечером они вернулись в Балаклаву и, забрав из номера Сеню с отпрысками, угнездились за одним из столиков банкетного зала гостевого дома.

– Он нас не покормил! – сказал Дарий, осуждающе тыкнув в папино пузо пластмассовым автоматом.

– Жрать хочу, сил нема! Зря собачке утром бутерброд отдал! – проорал Жорыч.

– У меня была конфетка, но я отдала её Жорычу! – тихо прошептала Даша. – А папа весь день просидел в кресле. Он читал книгу «Как стать счастливым».

– О-о-о!!! – простонал Соколов.

Подошедший официант принял заказ.

– А где Екатерина Фёдоровна? – спросил Северный.

– На кухне, – сдержанно ответил официант.

Северный удивлённо приподнял брови и тут же отправился на кухню.

Фёдоровна плакала, сидя в уголочке. Плакала горько и тихо. Увидев Всеволода Алексеевича, она поднялась и молча налила ему водки в стограммовую гранёную стопку. Выпили не чокаясь.

Фёдоровна занюхала фартуком. Внезапно Северного пронзило острое сопричастие чужому горю. Огромному горю.

– Ты ж, Сева, бога ради, только ни слова нашей казашке! Она хорошая баба. Она ничего не знала.

Безо всяких ненужных вопросов, без глупых ответов Всеволод Алексеевич вдруг понял, что Василий Николаевич, этот ленивый безвредный и никчемный пьяница, был не больше, но и не меньше, чем сердечным другом кухарки. И что она была тут единственным человеком, который по-настоящему тосковал по убитому неизвестно кем и совершенно непонятно зачем – неуж-то действительно из-за двадцати тысяч гривен?! – мужу Маргариты Павловны. Для хозяйки гостевого дома муж давным-давно был просто ещё одним человеком, которому необходима её забота. А для Фёдоровны он был… любимым мужчиной. Северного снова поразило шутовское несоответствие людей великим страстям, которым жизнь их подвергает всерьёз.

– Должна же я была хоть кому-то покаяться. Ты уж прости меня, Алексеич… Молчишь? Вот и молчи. Не всегда надо говорить. Тебе, молодому и красивому, наверное, очень смешно: кухарка и муж хозяйки… Завтра похороны. Не пойду. На мне – поминальный стол. Иди. Сейчас готовить вам буду. Я твоей бабе-дуре сказала, чтобы замуж за тебя выходила.

Вернувшись за столик банкетного зала, Северный застал самый разгар ссоры своего друга Сени Соколова и давней его подруги-однокашницы Алёны Соловецкой.

– Ты просто идиот! – орала Алёна Дмитриевна на Семёна Петровича. – Если ты потеряешь Леську, то… другой такой бабы ты не встретишь нигде и никогда! Кому ты нужен вообще?!

– Почему папа потеряет маму? – уточнила Даша.

– Потому что он идиот! – отрезала Алёна.

– Дорогая, не при детях, – слегка картонным тоном попросил Всеволод Алексеевич.

– Почему это не при детях? Что есть такого, что детям знать нельзя? Если папа идиот, дети имеют право это знать!

– Я хочу есть! – заорал Жорыч и начал барабанить ложкой по тарелке.

Дарий выпустил в Жорыча автоматную очередь.

– Чтобы стать счастливым, надо просто пустить счастье в себя, – обессилено прошептал Сеня.

– Дебил! – рявкнула Алёна.

– Папа – дебил! – тут же начал «алённичать» Жорыч, показывая папе язык.

– Я не знаю, как Леська с ними справляется! – застонал Соколов.

– Просто пускает счастье в себя, – съехидничал Северный.

Ужин, несмотря ни на что, прошёл, что называется, чинно и благородно. Изрядно проголодавшиеся детишки ели, не капризничая. И на удивление тихо и быстро. И что вообще уже за гранью – аккуратно! Даже генетически склонный к свинству (весь в папу!) Жорыч не уронил ни крошки, а подливу и сок салата подобрал хлебом.

– Аристократы так не едят! – строго сказала младшему брату Даша.

– Кто такие эти аристократы? Не знаю я никаких аристократов! – сыто заурчал Жорыч.

– Аристократы – это такие, которые так не едят! – ответила старшая сестрёнка, но Жорыч не услышал. Он уже крепко-крепко спал, полусвернувшись щенком на стуле.

Соколов отправился в номер, нагруженный Жорычем и сопровождаемый старшей притихшей парочкой своих детишек. Алёна и Северный поднялись в мансарду.

Всеволод Алексеевич налил себе и Алёне виски на два пальца, и они вышли в ночную тишину балкона.

– Алёна, ты выйдешь за меня замуж?

– Месяц ещё не подошёл к концу. Но если всё будет развиваться такими темпами и в подобных направлениях… Всего только пара дней и что мы имеем? Труп. Ты втянут в очередное расследование. Сюда принёсся этот идиот. Я вызвала его жену с тремя детьми. А сегодня на набережной…

Алёна замолчала.

– Что сегодня на набережной? – спросил Северный, уловив в тоне Алёны что-то странное.

– Ничего. Наверное, мне показалось.

– Что тебе показалось?

– Ничего!

– Понятно. Опять no men’s land?

– У тебя – своя, у меня – соответственно.

– У меня нет от тебя никаких тайн. Просто есть какие-то совершенно ненужные тебе дела и абсолютно неинтересная для тебя информация. Я ничего от тебя не скрываю. Я оберегаю тебя от ненужного фонового шума. Я хочу, чтобы ты сосредоточилась на главном.

– И что же главное?

– Мы с тобой.

– Именно поэтому ты оставил меня на бетонном пляжике Балаклавы, сурово рявкнув для надёжности? Я хочу тебя предупредить: сурово рявкать – не лучший способ дрессуры меня.

– Я не собираюсь тебя дрессировать.

– Я хочу спать!

Алёна залпом допила виски.

– Так что тебе показалось сегодня на набережной?

– Ненужный тебе, Северный, фоновый шум.

Жестоко. Сам себя подставил, сам виноват. Через полчаса она крепко спала в его объятиях, самих объятий, скорее всего, не ощущая, но не вырываясь – и на том спасибо. Чего-чего, но терпения господину Северному было не занимать. Возможно, чего другого не помешало бы, но терпения у него был вагон.

Пока Северный совершал свой утренний моцион, Алёна вызвала такси и отправилась в Ялту.

Ужасно отвратительны болтливые бестактные крымские таксисты!

– Почему вы плачете? Такая молодая, красивая, едете в Ялту – и плачете?

– Какое ваше дело?! – раздражённо буркнула Алёна. – Смотрите лучше на дорогу! Я заказывала такси, а не сеанс психонализа!

– Да пожалуйста!

И шофёр обиженно уставился в лобовое стекло.

Каждый должен заниматься своим делом.

Или иногда стоит рассказать кому-то совершенно незнакомому абсолютно ненужную ему историю? Истории… о чём? зачем? Чтобы повысить уровень фонового шума? У всех так много своих собственных историй, что люди, как общеизвестно, совсем разучились слушать. Люди уже давно всего лишь ждут своей очереди заговорить. И это ещё в лучшем случае. Обычно же люди друг друга перебивают, создавая в фоновом шуме грязь помех. И уже никому ни до кого не достучаться в этом мире, лишённом не роскоши, а необходимости. Необходимости человеческого общения.

Что Алёна должна была рассказать таксисту? Что человек, которого она полюбила, поглощён ею не целиком и полностью? Что она не так уже молода? Что человек, которого она полюбила, не так уж молод? Что брак её друга разваливается? Что какого-то безобидного тихого домашнего пьяницу кто-то зарезал во сне? Поплакаться: мол, а какое дело человеку, которого она полюбила, кто этого пьяницу зарезал? Что ещё рассказать таксисту? Что вчера на крохотной набережной Балаклавы, в том месте вселенной, где этого вообще не могло произойти, потому что не могло произойти никогда, она встретила человека, однажды исчезнувшего из её жизни навсегда? Внезапно и навсегда. Очень давно, когда она ещё могла отдаваться другому человеку целиком и полностью, когда это было единственным, чего она хотела – отдаваться без остатка. «Дорогой назойливый крымский таксист, вчера на крохотной набережной Балаклавы я встретила отца своей великовозрастной дочери. И он меня даже не узнал. Я сидела на скамейке с бутылкой абсента. Ко мне подошёл мощный, всё ещё ничего себе сохранившийся мужик почти совсем уже элегантного возраста и сказал баритоном, от которого у меня затряслись поджилки: «Какая красивая! Девушка, вы очень похожи на ту, которую я когда-то любил».

Алёна сделала глоток. Неразбавленный абсент обжёг глотку и внутренности. Господи, полжизни можно потратить на то, чтобы слепить из себя взрослую, умную, независимую, выдержанную женщину, и… Можно вырастить прекрасную дочь, неся ей прекрасные, правильные, прописные истины, и… Можно стать завотделением огромной больницы, начмедом больницы немаленькой и… Можно выбирать мужчин, можно даже наконец полюбить, можно строить планы и однажды услышать Баритон[10], который лишит тебя всего, отбросив на двадцать с лишним лет назад. И внутренности твои ухнут в тартарары, солнечное сплетение оборвётся следом, весь твой опыт не поможет, тебя начнёт бить лихорадочная дрожь, и откуда-то издалека ты услышишь голос, очень похожий на свой, но какой-то неестественный, трусливый, юный и глупый. И голос этот произнесёт:

– Так ты меня всё-таки любил?

Алёна достала из сумки бутылку абсента, сделала глоток и сказала таксисту:

– Какое ваше дело? Смотрите лучше на дорогу! Я заказывала такси, а не сеанс психонализа!

– Да, пожалуйста!

И шофёр обиженно уставился в лобовое стекло.

Глава тринадцатая

Северный, все мужчины – скоты, сволочи и идиоты!

Такая милая записка поджидала Всеволода Алексеевича, вернувшегося с утренней пробежки.

– О господи! Такое впечатление, что связался с неуравновешенной нимфеткой, а не со взрослой женщиной! – пробормотал Северный и отправился в душ.

Кажется, подобными словами он лишь подтвердил содержание записки. Для любой женщины это очевидно. Для женщин вообще очень важны слова. Иногда за словами женщины не замечают главного – дел.

А первым делом, приведя себя в порядок, Северный выяснил на ресепшене, не заказывала ли Алёна Дмитриевна такси, и если заказывала, то куда.

– Заказывала. В Ялту, – сказала милая девочка. И добавила заговорщическим шёпотом: – Просила никому не говорить. С утра о вас и об Алёне спрашивал ваш друг, что жил у Маргариты Павловны до тех пор, пока Василия Николаевича не убили. Он какой-то странный, этот ваш друг. И эти его трое безумных детишек! – Она хихикнула. – Ему я не сказала. Но вы же Алёне Дмитриевне не никто. Потому вам я говорю. Только вы меня не выдавайте, ладно? А то муж и жена – одна сатана, а я потом виновата останусь.

– Мы неженаты, – мило улыбнувшись девочке, сказал Северный.

– Ну, это же только на бумаге! – рассмеялась она и тут же посерьёзнела. – У Маргариты Павловны половина постояльцев съехали. Может быть, вы уговорите вашего друга остановиться у нас?

В этот момент в холл вошёл Семён Петрович, волоча два чемодана. За ним тащились Дарий, Даша и Жорыч, держа в руках кульки, пакеты и просто волочащиеся по полу игрушки и одёжки. Вид у Сени был крайне несчаст-ный. Увидев Северного, он просиял, как новенький серебряный доллар.

– Стоять! – заорал Дарий и, бросив на пол свой скарб, кинулся к Всеволоду Алексеевичу.

Но судмедэксперт оказался проворнее и, увернувшись от старшего сынишки друга, ужом выскользнул за двери. Из-за стойки вышел вислоухий британец и высказал возмущённое «мяу!».

– Киса! – Тут же упал перед ним на колени Жорыч, расшвыряв свои пакеты по холлу.

– А я хочу собаку. Очень хочу собаку, – доверительно поведала Даша девочке за регистрационной стойкой.

– Я к вам пришёл… поселиться! – обессилено проговорил Соколов девочке, сглотнув откуда-то неуместно всплывшее в памяти «навеки».

– Добро пожаловать в наш гостевой дом! Ваш паспорт…

Пока Сеня искал паспорт, Северный уже садился в такси на стоянке у аптеки.

К чёрту! К чёрту друзей! К чёрту – хороших людей. К чертям собачьим убийства, трупы, мотивы, разгадку загадок двадцати с лишним лет давности! Права Рита Бензопила, сто раз права. Он, Всеволод Северный, бесчувственный чурбан. Что может быть главнее и важнее единственной любимой женщины? Сейчас он найдёт Алёну и… сегодня же они съедут из этого гостевого дома. Сегодня же переедут в… ту же Ялту, например. Или в Феодосию! К чёрту лысому. В Аргентину! Да хоть в Антарктиду! Туда, где никто и ничто не будет отвлекать их друг от друга! Потому что ничего нет на земле важнее любви. И никого нет во всей вселенной главнее их двоих. И пусть горят в аду все и всё. Он действительно просто старый идиот. Сделал предложение, вытащил отдыхать. И что? И даже свои дурацкие пробежки не может отменить. Раб моторных привычек. Кругом виноват! Все люди в этом виноваты – в том, что не замечают главного, размениваясь на мусорные кучи второстепенного, неважного. Но что ему до всех? Пусть все живут, как хотят. Пусть убивают друг друга, пусть не любят друг друга. И пусть катятся к чёрту со всем этим!

– Дайте телефон! – приказал он таксисту.

– Что, не отвечает? – насмешливо скривился тот, однако тут же подал трубку.

Нетрудно было догадаться. Последние полчаса Всеволод Алексеевич терзал свой мобильный.

На звонок с телефона таксиста Алёна тоже не ответила. Этого следовало ожидать. Она ответит разве что Алине, своей дочери. Но тревожить Алину, находящуюся за две тысячи километров, не хотелось. Это наверняка не понравилось бы Алёне. К чёрту – понравилось бы Алёне это или нет. Беспокоить Алину было бы неправильно. Сам виноват – сам и расхлёбывай. Как он её найдёт в Ялте? По запаху! Сколько там той Ялты! У них в той Ялте на двоих одни и те же места. И опять сто раз она права: где он был раньше? Только он виноват в том, что места – одни и те же, но были они в одних и тех же местах не вместе.

– Все бабы – такие дуры! – прокомментировал таксист, принимая свою трубку назад.

Всеволод Алексеевич лишь крепче стиснул зубы. Беспардонный крымский таксист ни в чём не виноват. Кроме, разве что, своей беспардонности. Но Северный не судья. Пусть все живут, как хотят, могут и умеют. Он хочет, может и уже умеет жить иначе.

– Вас ждать?

– Нет.

– Дам хорошую скидку.

– Я не гонюсь за скидками!

Северный захлопнул дверь и пошёл в направлении вечного ялтинского дедушки Ленина. Немного отдышавшись и скинув с себя ярость, он закурил и усмехнулся. Экий ты пафосный стал, Всеволод Алексеевич! Первым делом надо что? Ты же в Крыму, на отдыхе, как ни крути! И первым делом надо выпить! А где можно выпить утром в Ялте? На веранде «Ореанды». Вот туда и топай неспешно, любуясь сентябрьским Чёрным морем необыкновенного лазурного цвета. Приземлишься – и сто текилы под каштанами и магнолиями, бестактно дорогой в бархатный сезон. И не был бы ты, Северный, идиотом – пил бы ты на веранде «Ореанды» текилу с разлюбезной своей Алёной Дмитриевной прямо сейчас. Но ты же признался в том, что идиот? Значит, будешь пить свою текилу со своей Алёной на своей веранде «Ореанды». Просто не прямо сейчас, а, скажем, сегодня вечером. И не вернётесь вы в Балаклаву. Останетесь здесь. Снимешь номер – кошелёк в заднем кармане джинсов. Что тебе надо, кроме любимой женщины? Зубная щётка? В любом магазине в ассортименте. И никуда ты завтра утром не побежишь. Вообще ни на минуту её не отпустишь. Во всяком случае, пока она не поймёт, что ты любишь её именно так, как задумано изначально, как положено мужчине любить женщину – без оговорок, без условий, без оглядки.

Если чего-то желаешь настолько сильно, насколько желал Алёну Северный, стремительно шагая по набережной Ялты, не замечая, признаться честно, никакой лазури, непременно получишь. Первое, что узрел Всеволод Алексеевич, пружинисто перескочив ступеньки, была Алёна Дмитриевна в обществе крепкого, хорошо сохранившегося мужика лет шестидесяти. Она хохотала, как впервые напившаяся девчонка, и смотрела на этого мужика так, что Северному захотелось разбежаться и разбить себе голову об одну из белоснежных колонн веранды. И мужик этот так смотрел на Алёну, что Северному захотелось перегрызть мужику яремную вену. Но Всеволод Алексеевич всего лишь подошёл к столику и услышал откуда-то издалека свой совершенно спокойный, ровный голос:

– Разрешите?

После чего он подвинул стул и присел. Странно, что стул под ним не сломался. Весил Всеволод Алексеевич, по его ощущениям, никак не меньше тонны.

– Ах, Сева! – услышал он беззаботное переливистое контральто своей возлюбленной. – Ты давно приехал?

– Только что.

«Сева?!»

– Всеволод Алексеевич Северный, – протянул он мужику руку.

– Алексей Константинович Тихонов, – мужик протянул свою.

Руки друг другу они жали примерно неделю, сжимая всё крепче и крепче, вплоть до странгуляционных отметин. Это нормально, когда весишь тонну.

– Алексей Константинович мой старый… – Алёна запнулась, – старый знакомый.

Она что-то такое сделала… коснулась, что ли? Коснулась их сцепленных в замок рук – и Северного отпустило. Нормальная физика тел вернулась в мир.

Алёна Дмитриевна и Алексей Константинович пили текилу.

Подошла официантка. Северный сделал заказ.

– Я вчера встретила на набережной в Балаклаве как раз Алексея Константиновича. Мы с ним не виделись лет… двадцать, – беззаботно и естественно рассмеялась Алёна. – И последний раз виделись в Москве. Надо же, где только люди не встречаются двадцать с лишним лет спустя!

Действительно. Чего такого-то? Мало ли сколько у человека знакомых образуется за долгую жизнь? Чего это его, Северного, так повело? Глупость какая-то! Да хоть спала она с тем мужиком, и что такого? Мало ли с кем он, Северный, спал за длинную жизнь? Это ровным счётом ничего не значит. Встреть он кого-то из своих… пассий, разве отказался бы составить компанию? Вряд ли предлагал бы, но уж точно бы не отказался. Обычная светская вежливость.

– Я как раз говорил Алёне Дмитриевне, что она совершенно не изменилась за прошедшие двадцать лет, – весьма вежливо и вполне светски заметил мужик.

– Двадцать с лишним, Алексей Константинович, – уточнила Алёна.

– Вам, Всеволод Алексеевич, повезло.

– Безусловно.

– Алёна Дмитриевна как раз рассказывала мне, что вы собираетесь пожениться.

Официантка поднесла заказ – бутылку текилы.

– Вы позволите? – спросил мужик, обращаясь к Северному.

– Конечно.

Алексей Константинович разлил по стопкам.

– За Алёну! – предложил мужик тост.

– За Алёну! – поддержал Северный.

– За меня! – опять расхохоталась Соловецкая.

Они выпили.

Что-то неясное потревожило память Всеволода Алексеевича – фотографическую память судебно-медицинского эксперта, улавливающую из пространства всё, в том числе мимику, жесты, манеры. Алексей Константинович знакомым жестом протянул руку к бутылке. Алексей Константинович улыбнулся знакомой улыбкой, предлагая тост за Алёну. И очень знакомым движением повернул голову чуть вправо, опрокинув рюмку и поставив её на стол. Северный знал это движение, эту улыбку и этот жест. Но никак не мог вспомнить, где и когда он видел Алексея Константиновича! Это было невероятно при его практически безупречной памяти на лица людей. Он нигде и никогда не видел этого мужика, но ему были знакомы его движения, улыбки и жесты.

– Это было действительно удивительно! – тем временем продолжил Алексей Константинович. – Я подошёл к девушке, очень похожей на мою старую… – мужик сделал многозначительную паузу, – знакомую. Алёна Дмитриевна, у вас где-нибудь на чердаке, под замком, не завалялось вашего портрета? – слегка натянуто рассмеялся он, явно любуясь Соловецкой. – Мне нравятся такие женщины. Красивые. Думаю, тут мы с вами единодушны! – обратился он к Всеволоду Алексеевичу. – И, клянусь богом, по возрасту девушка, к которой я подошёл вчера на набережной, годилась моей старой знакомой в дочери! И – надо же! – оказалось, что это та самая Алёна, которая ни капли не изменилась за двадцать лет! – Во взгляде мужика сквозило истинное, неподдельное восхищение.

Его ли взгляд на Алёну, сказанное ли ключевое слово… и у Всеволода Алексеевича встали на место жесты, улыбки и манеры. Да, дочь Алёны была совершеннейшим фенотипическим клоном матери. Но генетика – не фокус! Улыбки, манеры и жесты так же запакованы в спираль ДНК, как форма носа, цвет глаз и волос… Алина была дочерью этого самого Алексея Константиновича. Со всей очевидностью.

– У меня, слава богу, нет дочери, которая годилась бы мне… в дочери! – нервно, поспешно и скомканно хохотнула Алёна. Потянулась к бутылке, но быстро спрятала под стол очевидно дрожащую руку.

Всё это, разумеется, не осталось не замеченным ни для Северного, ни для Тихонова. Всеволод Алексеевич внешне никак не отреагировал на заявление Алёны. Алексей Константинович просканировал её коротким пронизывающим взглядом. Северный взял Алёну за руку под столом. Пальцы, несмотря на знойный ялтинский август, были ледяные.

– Северный? – вдруг произнёс мужик, что-то вроде как припоминая, но очевидно желая в данный конкретный момент изменить тему. – Всеволод Алексеевич? Уж не сын ли Алексея Всеволодовича Северного, военного хирурга?

– Он самый.

– Знаком с вашим отцом. Он мне когда-то очень сильно помог.

– Были знакомы. Мой отец умер.

– Приношу свои соболезнования.

– Спасибо. Это было давно.

– Ну что ж! – Алексей Константинович встал. – Не буду вам надоедать. Полагаю, Всеволод Алексеевич, вы не позволите мне расплатиться по счёту. Был рад развлечь даму в ваше отсутствие. Я приглашаю вас завтра отужинать со мной в одном из балаклавских ресторанчиков. Позвольте вашу руку, Алёна Дмитриевна.

Алёна уже справилась с собой и протянула руку для пожатия. Но Алексей Константинович руку Алёне Дмитриевне поцеловал. И задержался немного дольше, чем предполагает этикет. Затем сдержанно кивнул Северному. И ушёл не оглядываясь. Всеволод Алексеевич налил полную рюмку и протянул её Алёне.

– Ты представляешь, что могло бы случиться, сиди вчера на набережной Балаклавы не я, а… – Алёна опрокинула в себя рюмку. – Не я, а Алина!

Северный прикурил сигарету, протянул её любимой женщине.

– Вдруг бы… – она судорожно затянулась. – Она же похожа на меня. Наверняка её влечёт к таким же мужчинам. Или… Наверное, тебе неприятно это слушать?

– Алёна, если бы да кабы. Как та сказка, старая добрая русская народная. «Если бы здесь сидел наш внучок, то его могло бы убить этим поленом!»

– Старые добрые русские сказки не на голом месте возникают. У меня надпочечники съёживаются, когда я представляю себе…

– Не представляй! Ему около шестидесяти, Алине – слегка за двадцать. Ни в коем случае он её не заинтересовал бы. А вот то, что ты так поспешно и с такой горячностью выкрикнула, что у тебя нет дочери – отчего не «нет детей!», – заинтересовало господина Тихонова.

– Ты опустил про «неприятно слушать».

– Я слушал, слушаю и буду слушать тебя. Тут нет места категориям «приятно» или «неприятно». Мне интересно всё, что касается тебя. Я уже знаю историю про ведро с грязной водой под кабинетом моего отца, про юную прекрасную санитарку и взрослого военного. Нет ничего, исходящего от тебя, что могло быть мне неприятно.

– Да ты просто святой, господин Северный!

Слишком саркастично прозвучало. Ну и ладно. Любовь – не то место, где нужно зацикливаться на интонациях. Любовь – вообще не место. И не время. Это и то и другое, плюс что-то ещё. Уникальный сплав.

– А сколько юных цветков мироздания ты сам… унавозил за полувековую жизнь?

Всё нормально. Сейчас будут слёзы. Возможно, даже истерика. Страхи, опасения, несправедливые обвинения – всё это отлетит, как шелуха.

Всеволод Алексеевич взял Алёну за руку.

– Возможно, настало время рассказать Алине, кто её биологический отец. Показать фотографию во избежание тех самых слишком маловероятных гипотетических ситуаций…

– Я не могу этого сделать! Просто не могу!

– Она взрослая, умная женщина. В иных вопросах, возможно, куда взрослее и умнее тебя. И с ней ничего не случится, узнай она правду. А ты избавишься от страхов.

– Я не могу. Я не знаю как. Рассказать Алине эту историю – означает признаться в глупости, в легкомыслии. А я всю жизнь, чуть не с самого её рождения несла ей, что женщина должна быть умна и серьёзна.

– Неважно, что мы несём нашим детям. Они такие, какие они есть.

– Ты-то откуда знаешь?! У тебя-то нет детей! Или как у Баритона? – Алёнины глаза сузились в злую щёлочку. – Как у Баритона – раскиданы по свету от разнообразных женщин?!

Вот оно, самое время для злых слёз и очищающей истерики. Главное – просто крепко держать за руку, не отпускать. И пусть выговорится. Но не так, как во время ожидания рейса в аэропорту – не ментально, чуть иронично: мол, плавали, знаем. Именно так – искренне, на грани. Одно дело – рассказывать о том, как мы проблевались, и совсем другое – внезапно настигшая рвота. Тут не морали читать главное, а удерживать голову так, чтобы рвотные массы не попали в дыхательные пути. Хотя ни в какое сравнение не идут муки физиологические с муками душевными.

– Алёна, бога ради, мы всё решим! У тебя мудрая дочь. Она менее подвержена… менее подвержена тому, что люди называют чувственностью. Алина, подсядь к ней шестидесятилетний мужик, скорее всего, нашла бы вежливый способ удалиться со скамейки. Гораздо хуже будет, если как-нибудь она откроет дверь своей квартиры и весьма харизматичный дяденька скажет ей: «Здравствуй, я твой папа!» Так что разговор на эту тему необходим. Я тебе помогу…

– Я не знаю. Только не сейчас! Я не хочу об этом думать… Да и не будет он ничего выяснять, раз уж двадцать с лишним лет не утрудился.

– Будет. Поверь моему чутью.

– Зачем ему это сейчас?

– Не знаю. Знаю только, что будет выяснять. А я пока выясню что-нибудь о нём самом.

– Зачем?

– Знание – сила. Был такой забавный журнал.

– Я помню! – Алёна улыбнулась сквозь слёзы.

Слава богу! Человечество расстаётся с прошлым смеясь. Разве нет?

И – да! – Северному было неприятно. Мальчики такие мальчики, даже когда им полтинник и даже более того. Но мальчики не сообщают девочкам о том, что им неприятно. Это главное отличие мальчиков всех возрастов от девочек.

– Снимем номер в «Ореанде»? И ну её на сегодня, эту Балаклаву?

– Ну уж нет! Ты знаешь, сколько тут стоит люкс?

– Сколько?

– Неделю в Риме можно студию снимать!

– А ты откуда знаешь? – несколько шутовски прищурился Северный.

Алёна Дмитриевна густо покраснела.

– Ага! Значит, у нас были планы?!

– Я на тебя страшно разозлилась. За то, что ты…

– За то, что – я, – мягко прервал её Всеволод Алексеевич. – Ничего не объясняй. Я всё знаю про купить билет и назло кондуктору пойти пешком.

Соловецкая рассмеялась.

– Но я самец! И я страшно зол! Это так… чтобы ты знала! И ещё я хочу, чтобы ты знала, что мой текущий счёт переживёт люкс в «Ореанде».

– Нет, нет, не хочу! Анна Сергеевна – невыносимо пошлый персонаж[11]. И она неразрывно связана для меня с этой гостиницей!

– Если бы меньше читали, мы были бы глупее.

– Но, возможно, жизнь наша была бы ярче?

– Нет. Я, как и ты, всегда считал «Даму с собачкой» невыносимой пошлостью.

– А Чехова – помоечным котом душ человеческих?

– Да, как и любого писателя.

– Просто есть более талантливые помоечные коты. И от этого больнее.

– Не примеривай на себя всякую чушь.

– Забавно. Я ожидала скандала. Ревности. Возможно даже, мордобоя.

– Мечта любой девочки: последующий бьёт морду предыдущему.

– Глупо, да?

– Скорее смешно. Представь себе: два весьма себе презентабельных дяденьки замшелых годов вдруг лупят друг друга по лицам на белоснежной веранде «Ореанды». И за что? Я, напротив, благодарен господину Тихонову.

– За что?

– За то, что он упустил свой шанс. Всё, хватит. Идём прогуляемся.

– Я хочу в Балакалаву. Мне нравится мансарда нашего гостевого дома. И наша хозяйка мне нравится. И твоё… твоё небезразличие к её судьбе. Ты хороший человек, Северный.

– А тебя мотает от края до края. То ты сердишься на меня за небезразличие, то… то сама вмешиваешься в судьбу нашего Сени Соколова.

– Там, где есть слово наше, надо вмешиваться до последнего!.. Кстати, мы… приняли приглашение Тихонова на ужин?

– Тебе же интересно – так почему бы и нет.

– А ты?

– Что – я?

– Тебе же неприятно! Наверное…

– Не настолько, чтобы самцовость затмила пытливый ум исследователя.

– Всё смеёшься, Северный?

– Ну, не Сева – и уже хорошо.

– Нет, ты всё-таки смеёшься!

Всеволод Алексеевич расплатился по счёту.

Весь день они с Алёной провели в Ялте. Была и канатная дорога, и посиделки на морвокзальчике, и пешим ходом – по извитым улочкам, и кабачок с шахматными досками, и всё то, что было прежде поодиночке, но вдвоём обретало новый смысл. Незачем таскать за собой багаж из прошлого – всё его содержимое как минимум вышло из моды. Другое дело – солнце, море, горы…

Глава четырнадцатая

…И дела текущие вроде добычи хлеба насущного, удовлетворения банального любопытства, долгов чести по отношению к тем, кто честен с тобой. И всего такого прочего сиюминутного.

Алёна Дмитриевна крепко спала после всех треволнений. Северный вышел на балкон мансарды с лептопом и вошёл в почту. Пришёл ответ на его запрос. На Павла Петровича Левентова в соответствующих структурах имелось не так чтобы толстое, но весьма интересное досье.

Было уже два часа ночи, когда Всеволод Алексеевич позвонил в квартиру Маргариты Павловны.

– Извините, что я так поздно, но у меня к вам неотложный разговор.

– Я не сплю, Всеволод Алексеевич. Бессонница. К тому же завтра Васины похороны. Заходите. Тем более что я тоже хотела с вами поговорить…

На похоронах и поминках было очень много людей. Это в мегаполисах на похороны дай бог родня явится или соседи по лестничной клетке и офисному заточению. А в маленьких городках все друг друга знают. И как бы это кощунственно ни прозвучало, какое-никакое, а развлечение, и знаменитой кухней Фёдоровны можно насладиться. «Казашка» на поминки не зажалась.

Полковник Шекерханов пил то с теми, то с этими – за упокой души покойного, но не пьянел и только всё больше хмурился.

– Чую, Всеволод Алексеевич, толку не будет от наших оперативно-розыскных. Но одна маленькая зацепочка есть. – Шекерханов перешёл на шёпот. – Был он, поговаривают, любовником… – Александр Иванович многозначительно кивнул в сторону банкетного зала.

Они с Северным сидели во дворике.

– …кухарки. Знаю. Мне Фёдоровна сама сказала.

– Но я не могу представить себе, чтобы Маргарита Павловна из ревности всадила нож в своего мужа.

– Тем более что она давно знала.

– Да?

– Да.

– И тебе она тоже сама сказала?

– Да.

– Эх, Северный, тебе бы по следственной части пойти – цены б не было. Так и тянет баб тебе душу излить.

– Если бы я был следователем, они бы мне душу не изливали, Саш… – Всеволод Алексеевич мягко улыбнулся.

– Изливали бы, изливали. Красивый, элегантный, как рояль. Голос у тебя проникновенный. Взгляд пронзительный. Бабы таких любят. Доверяют…

– Кого только бабы не любят – голос, взгляд… – Северный чуть поморщился, как будто преодолевая лёгкую болезненность. – В любом случае ни Маргарита Павловна Фирсанова, ни Екатерина Фёдоровна Величко Василия Николаевича Фирсанова не убивали.

– Вот и я о том же! – вздохнул Шекерханов, как будто ему стало бы легче, воткни кто-то из этих двоих в Василия Николаевича нож. Как раз в этом случае ему, пожалуй, стало бы куда как тяжелее. Потому как обеих женщин он знал и уважал. – А у тебя какие предположения?

– У меня, Александр Иванович, никаких предположений нет и быть не должно. Я всего лишь судмедэксперт. Не говоря уже о том, что я тут, если помнишь, на отдыхе.

– Да-а-а! – ещё тяжелее вздохнул полковник. – Живут же люди. Отдыхают! С красивыми бабами! Ты, правда, наконец, жениться собрался?

– Не наконец, а на конкретной женщине. Не встреть я её – и не собрался бы!

Старые друзья рассмеялись.

– Очень красивая конкретная женщина. Конкретно на такой и я не отказался бы весьма конкретно жениться!

– Ты, главное, Ленке своей не говори.

– Не скажу. Кстати, она ждёт тебя в гости.

– В гости – с удовольствием. С Алёной.

– Разумеется. Что, правда, вызовет, как нынче модно говорить, когнитивный диссонанс. В смысле – бабам разговоров года на два. Но надо же им о чём-то говорить.

– За Алёнину вежливость я только не слишком ручаюсь. Она иногда что думает – то и ляпает. Это не всем нравится.

– Это никому не нравится! – рассмеялся Александр Иванович. – Ничего, переживём.

Северный улыбнулся и кивнул. Они немного помолчали.

– И всё-таки что ты по поводу всего этого думаешь? – Шекерханов опять мотнул головой в сторону банкетного зала.

– Я думаю, что уголовный розыск севастопольского управления внутренних дел вскоре получит ещё один труп.

Полковник аж привстал, как гончая, учуявшая зайца.

– Ну-ка, немедленно всё вываливай!

– Спокойно, Саня. Сядь. Ничего такого. Исключительно интуиция. Я пока не слишком… Во всяком случае, свои соображения немедленно «вываливать» я на тебя не буду. Некие сведения на одного давно покойного товарища я тебе сегодня на почту перешлю без моих соображений и анализа гипотетических возможностей. Сам сообразишь.

– И на том спасибо!

Шекерханов недовольно поморщился.

– Идём. Неудобно.

– Да там уже всем всё удобно. Поминки. Заключительная фаза.

Шакерханов махнул рукой.

Из дверей гостевого дома во дворик выскочила Алёна.

– Некоторые уже песни петь готовы. Ненавижу похороны и поминки, ненавижу!

– Алёна Дмитриевна, мы с женой приглашаем вас в гости! Будем очень рады видеть вас со Всеволодом Алексеевичем. Мы сто лет знакомы и…

– …и ваша жена жаждет посмотреть, на кого же старый холостяк Северный так запал, что даже предложение руки и сердца сделал? – Соловецкая обезоруживающе рассмеялась.

– Что-то вроде того. – Александр Иванович улыбнулся в ответ и слегка покраснел.

– Непременно придём! И не волнуйтесь, дорогой полковник! – Алёна доверительно взяла Шекерханова за запястье. – Что бы вам ни наговорил обо мне этот фрукт, – она кивнула на Всеволода Алексеевича, – я вполне умею себя вести в приличном дамском обществе, обсуждать детей, внуков и рецепты приготовления холодцов и борщей. Всё будет, как в лучших домах!

Полковник и вовсе смутился. И кажется, вовсе не из-за текстов, а из-за того, что Алёна Дмитриевна держала его за запястье. Поймав его взгляд, она отпустила руку и, внезапно близко наклонившись, поцеловала в щёку.

– Я пойду наверх, Всеволод Алексеевич. Нам с тобой сегодня надо пережить ещё один званый ужин.

– Ну она у тебя и штучка! – сказал Шекерханов после того, как Алёна ушла. Машинально потрогав щёку и потерев запястье.

– Ты не слишком увлекайся! – шутливо погрозил ему Северный. – И никакая она не штучка, просто мелкая провокаторша. Ну, не считая того, что ты ей действительно нравишься.

– Ну тебя!

– А чего такого? Ты дядька видный!

– Мы с тобой, как две кумушки! Тьфу!

– Саня, мы с тобой лет двадцать назад ещё пришли к выводу, что мужики куда хуже баб, когда дело касается сплетен. Только у мужиков это замаскировано под «поговорить».

Друзья негромкого рассмеялись. В этот момент во дворик вышел Семён Петрович, пыхтя, как паровоз. За ним следовал «состав» из трёх детишек.

– Класс! – проорал Дарий. – Поминки – это круто! Сколько хочешь пирожков и вообще всё ужасно вкусное, мама так ни в жизнь не приготовит!

– Да мама вообще одну гадость готовит! – радостно подхватил Жорыч. – Та ещё семейка! Папа неудачник, мама готовить не умеет!

– Папа не неудачник. Просто у него сложный период, поиски себя… – Застеснявшись, объяснила Даша господину полковнику. – А мама – она просто топ-менеджер, а топ-менеджеры не обязаны уметь готовить. Я вот никогда не буду топ-менеджером! Я найду себе такого мужа, чтобы он меня обеспечивал, а сама буду готовить ему вкусные пироги.

– Господи, слава богу, мои уже выросли! – испуганно прошептал полковник и поспешно ретировался в двери гостевого дома.

– Северный… – прошептал Сеня. – Северный, дети – это такой кошмар! Как Леся с ними справляется? Я полностью опустошён.

– Папочка, не переживай! – успокоила его Даша. – Мы скоро уснём.

– Я – не скоро! – проорал Дарий.

– А я – вообще никогда не усну! – расстарался перекричать брата Жорыч.

Всеволод Алексеевич ничего не сказал. Он затушил бычок в урне и пошёл наверх, за Алёной, оставив Соколова перекуривать в компании себе подобных.

– Курить вредно!

Дарий вырвал у Сени едва прикуренную сигарету.

Семён Петрович меланхолично достал другую. Жорыч вырвал у папки всю пачку и яростно растоптал.

– Мальчики, так нельзя, – ласково сказала братикам Даша и хитро подмигнула обоим. После чего присела на корточки перед подошедшим к ней Кубиком.

– Папа Сеня пообещал купить мне собаку, – веско сказала она псу.

Папа Сеня обвёл детишек безумным взглядом, не сказав ни слова, достал из урны тлеющий бычок Северного и жадно затянулся.

– Когда мама вернётся? – проорал прямо ему в лицо Жорыч.

– Твоя мать – блудница, – обессилено прошептал Соколов младшему сынишке.

– Моя мать – блудница! – радостно заорал Жорыч и ускакал вверх по лестнице, на стройку. Ещё вчера он успел подружиться с добрым прорабом, который очень любил детей и знал, как с ними обращаться. У него было уже трое внуков.

– Папочка, а кто такая блудница? – спросила Даша.

– Ницца – это на юге Франции! – завопил Дарий. – Папа сегодня утром стоял на коленях перед раскрытым окном и говорил: «Боже, дай мне дом на юге Франции, в Ницце!» Я слышал!

Соколов моментально выбросил скуренный до фильтра бычок обратно в урну и, воровато оглянувшись, покраснел, схватил оставшихся детишек за руки и потащил их в номер.

– Я же не виноват, что уже не спал! – заявил Дарий усмехнувшемуся дворнику.

То, что не хватает Жорыча, Соколов сообразил часа через два, когда любезный прораб принёс ему в номер уснувшего малыша, довольно урчащего во сне.

– Папа, ты знаешь, что есть гвоздь, есть саморез, есть винтик, есть болт… – Жорыч долго сквозь счастливый сон продолжал ряд.

– А я хочу на Красную площадь! – заявил Дарий, прослушав лекцию младшего брата.

– А я хочу, чтобы папа почитал мне перед сном, как читает мне перед сном наша мать-блудница, – нежно прошелестела Даша. – Я очень скучаю по мамочке! – Она внезапно скривила лицо. – Надеюсь, ей там очень хорошо блуждается в Ницце!

И Даша расплакалась.

Соколов уже давно крепко спал на диване в обнимку с книгой про то, как стать счастливым. Ему снились приличные, причёсанные дети в матросских костюмчиках, тонкая, как веточка, жена, наливающая ему кофе из серебряного кофейника. Во сне Соколов был абсолютно, безмятежно счастлив, и ему совсем не хотелось возвращаться в бодрствующую реальность. Даже преследовать своих давних друзей он устал. Алёна – это бесконечные насмешки. Северный – это уже просто скептический молчаливый взгляд и полное игнорирование. Да и Леся… Нет, определённо – лучше не просыпаться! Во сне всё как-то куда более соответствует его, Сениным, чаяниям.

Но к полуночи Семён Петрович окончательно и бесповоротно выспался. Окинув мутным взором спящих где придётся детишек, он выскользнул за порог номера и запер дверь на ключ. Сок и печенье в мини-баре есть, за час-другой не пропадут. Даст бог – вообще не проснутся до утра!

На набережной было тихо и пустынно. И только кабаки сияли в темноте. Сеня посидел на скамье и зарулил в одну из рестораций – ту, что поближе к стоянке около аптеки. Оттуда по крайней мере не неслось оголтелой попсы.

В небольшом, очень хорошо обставленном зальчике был занят всего один стол. За ним сидела его давняя подруга Алёна Дмитриевна в окружении троих мужиков элегантного возраста. С одним из них Соловецкая очень яростно спорила, размахивая сигаретой. У второго вид был несколько виноватый. Третий смотрел на Алёну с тяжким восхищением. Так Сеня определил про себя этот взгляд. Один стул был пуст, на который Соколов, не дожидаясь приглашения, шлёпнулся.

– Позвольте! Вы кто, молодой человек? – холодно осведомился мужик с тяжким взглядом.

– Это мой друг Семён Петрович Соколов, – отрекомендовала Алёна, не дав Сене рта раскрыть. – Он даже хотел на мне жениться, когда ты внезапно исчез после того, как я сообщила тебе, что меня тошнит. Сеня, а это Алексей Константинович Тихонов. Некогда небезызвестный тебе Баритон. Тот самый, которого ты мрачно ненавидел. Молча, но мрачно. Потому что у тебя не было денег на розы, рестораны и гостиницы. У тебя не было – впрочем, и сейчас нет! – мощной выи и шрамов по всему телу, так украшающих мужчину. И кучи увлекательных историй для очарования малолетних дурочек у тебя тоже не было! Потому не ты меня обнимал, не ты меня целовал и не ты часами держал меня на руках, гладя мои ноги и рассказывая, какая я красивая. Что, правда, и не ты исчез из моей жизни без объяснения причин, не оставив ни адреса, ни телефона![12]

Произнеся эту тираду, Соловецкая истерически расхохоталась. Баритон молчал. В его молчании чувствовалось тугое, зловещее удовлетворение. Это страшно напугало Соколова.

– А где Северный? – только и выдавил Сеня из себя.

– И всё-таки вы не правы! – сказал Алёне мужик, с которым она спорила до Сениного появления. – Я создаю рабочие места!

– Вы торгуете надеждой, а это самый грязный, самый низкий вид торговли! Ни один дельфин ещё не вылечил ребёнка от детского церебрального паралича. Сколько вы снимаете за один сеанс «поплавать с дельфинчиком»? И сколько вы платите врачам, вынужденным потворствовать вашему грязному бизнесу просто потому, что у них дома тоже дети и они тоже хотят есть? Сто долларов в месяц? Восемьсот гривен?

– Да пусть спасибо и за это скажут! Так бы вообще без работы сидели! А бизнес у меня не грязный, как вы изволили выразиться, а социально ответственный!

– Спасибо?! Вот как вы относитесь к врачам – спасибо за сто долларов в месяц?! Вам, ожиревшему мини-набобику из Винницкой области, который только и знает воровать и уходить от налогов! Вам, который хвастался мне пару часов назад, что он за бесценок скупает участки побережья, потому что тут все нищие и рады копейке. Вам, который подъезжает к этой набережной, полной бездомных несчастных собак, на машине, стоимости которой с лихвой хватило бы на постройку собачьего питомника со всеми необходимыми вольерами, кормами и ветврачами! Вам…

– Да что вы себе…

Мужик встал и… тут Баритон метнул в него очень короткий и очень выразительный взгляд. Мужик моментально сел на место и улыбнулся.

– Ой, да что это мы всё о делах да о делах! – елейно пропел он и налил всем, включая Сеню.

– Вот об этом я и говорю! – рявкнула Алёна. И тут же завопила на всю статусную харчевню: – Официант!

Выскочил хорошо одетый дяденька и подобострастно обратился к Алёне Дмитриевне:

– Вы что-то хотели?

– Да, дешёвой водки. И запишите на мой счёт.

– Для вас всё – за мой счёт.

– Это хозяин заведения, мой друг, – пояснил зачем-то Сене Баритон.

И Сене захотелось съёжиться и пропасть.

– А где всё-таки Северный? – ещё раз беспомощно попытался уточнить Семён Петрович.

– Всеволода Алексеевича вызвали по неотложному делу, – спокойно ответил Сене Баритон.

В этот момент в ресторацию вошёл Всеволод Алексеевич.

– Наша Алёна Дмитриевна способна совершить революцию в отдельно взятой стране! – приветливо сообщил Северному Баритон. – Вы не боитесь связать свою жизнь с такой женщиной? – И по-хозяйски положил руку на спинку стула, где сидела Алёна. – Слишком красивая, слишком рьяная. Полна неожиданностей.

– В нашем с вами возрасте, – Всеволод Алексеевич чуть нарочито шутовски подчеркнул местоимение, – Алексей Константинович, уже можно позволить себе не оглядываться.

Северный был абсолютно спокоен, собран и деловит. Баритон слегка вздёрнул бровь и промолчал.

– Алёна, если ты наелась, напилась и наобщалась вдоволь, то, пожалуй, нам пора. Спасибо за ужин, господин Тихонов, и прощу прощения, что не смог составить вам компанию.

Северный не успел отодвинуть Алёнин стул – она сама резко встала, скинув руку Баритона. Всеволод Алексеевич формально пожал руки присутствующим за столом мужичкам. И лишь с Баритоном они давили друг другу лапы, как два старых барана. Хотя у баранов нет лап и, соответственно, давить их друг другу они не могут. Так что, разумеется, корректней будет сказать, что они жали друг другу руки, как два немолодых уже борца сумо, имеющих виды на одну и ту же хрупкую женщину, но уже достаточно умных, хитрых и сдержанных для того, чтобы не устраивать мальчишескую потасовку.

Сеня поглядывал то на Северного, то на Баритона.

– Брейк! – Алёна шваркнула по рукопожатию ребром ладони – так во все времена «разбивают» поспоривших, заверяя факт.

Сеня вскочил и потрусил следом за Алёной и Всеволодом Алексеевичем.

– Вы чего? – удивлённо и несколько по-мальчишески спросил он, едва они вышли в ночную синь. – Это что, правда тот твой?.. – повернулся он к Алёне. – А ты где был? Что же ты её с ним оставил?

– Это не так опасно, как оставить троих малолетних отпрысков предоставленными друг другу, – улыбнулся Северный Семёну Петровичу. – Алёна – вполне взрослая девушка, хотя её иногда и заносит. – Всеволод Алексеевич поцеловал любимую в висок. – Если женщина хочет поехидничать и яростно пообличать кого-нибудь за что-нибудь, ей не надо мешать. А меня, друг мой, полковник Александр Иванович Шекерханов вызвал на очередной труп. И я битый час ползал во тьме ночной с фонариком, изучая крутую известняковую лестницу, об ступеньки которой убился Пётр Павлович Фирсанов. И затем ещё целый час потратил на транспортировку слишком сонной Светланы Павловны в реанимационное отделение одной из севастопольских больниц. Её жизнь в безопасности. Хотя, пусть меня бог простит, брат нашей Маргариты Павловны, царствие ему небесное, нравился мне куда больше её же сестрицы.

Алёна и Сеня хором ахнули.

– Это ещё не всё. Маргарита Павловна тоже в больнице, с тяжёлым обширным инфарктом. А тело её внука Сашки ищут рыбаки по всей бухте.

– Северный, что происходит? – спросила в миг протрезвевшая Алёна.

– Происходит всё то, что происходит всегда, когда есть немалые, по меркам среднего человека, деньги и собственно тот самый средний человек, которому в связи с этим наплевать на жизни других людей.

– Какие немалые деньги? Гостиница Маргариты Павловны? Деньги большие, согласен, но не настолько же! Да и слишком явно, а следовательно, хлопотно.

– Алёнушка, мы с тобой уже, кажется, договорились, что такие, как ты, из-за каких денег не убивают… И всё, больше ни слова! Все устали, всем пора спать! Сейчас я доведу тебя до мансарды, уложу в кроватку и уеду в Севастополь. И ты, великовозрастный болван, будь, пожалуйста, рядом со своими детками. Завтра с утра вы все четверо будете нужны мне выспавшимися, целыми и невредимыми!

– Почему четверо, а не пятеро? – уточнила Соловецкая.

– Потому что ты, радость моя, будешь спать, есть, читать… И всё это – не выходя из мансарды. Я запру тебя на ключ и пока не вернусь – ты никуда не выходишь! Я чуть не поседел за эти несколько часов, что ты куролесила без меня!

– Значит, убийства…

– Да. Можешь считать меня чудовищем. Убийства беспокоят меня куда меньше, чем твоё душевное состояние. Я не хочу тебя потерять из-за того, что кто-то решил вернуть себе молодость, а какой-то дурочке захотелось взять реванш и высказать всё недосказанное. Поверь: надо будет – наряд ментов под дверью поставлю! – рявкнул под конец тирады Северный. – Но я не позволю тебе испортить нашу жизнь, – устало выдохнул он. – А ты чего стоишь?! – прикрикнул он на Соколова. – Марш в детскую!

Глава пятнадцатая

Ранним утром, часов в шесть, Северный на джипе Маргариты Павловны отвёз Семёна Петровича, Дария и Дашу на плато Ай-Петри. Багажник был плотно забит палаткой, продовольствием и снаряжением для туристов-спелеологов. На транспортировку Сени с малолетними отпрысками ушёл почти весь день.

Вечером Северный отправился в больницу, а затем в судебный морг.

Алёна Дмитриевна послушно спала, ела, читала, смотрела телевизор, бродила по Интернету, не покидая мансарды. Вид на бухту наполнял её безмятежностью и покоем. Вовсе не таким страшным казался Баритон, и даже идея Северного рассказать дочери о её биологическом отце была не так уж и бессмысленна. В конце концов, главное тут – информация, которая может быть дочери во благо. А вовсе не опасения, что Алина обидится или не поймёт. Важно не отношение близких к нам, важны сами близкие. Если они нам действительно близки.

А вся Балаклава судачила о том, что как же это умудрился абсолютно здоровый дядька Пётр Палыч, старший брат «казашки», сверзиться с лестницы! Не иначе пьяный был! Ну а какой ещё, с поминок?!

– Всеволод, может, съедем к чёртовой матери из этого гостевого дома?

Такими словами встретила Алёна Дмитриевна изрядно задержавшегося жениха. Впрочем, тон её был вполне безмятежен. Она сидела на балконе в кресле, по правую руку от неё стояла пепельница, полная окурков, по левую – почти пустая бутылка виски. Над головой было густое, чернильное небо, усыпанное сверкающими прорехами звёзд.

– Ну что там с этим Петром Павловичем?

– Смерть с этим Петром Павловичем.

– И что, действительно головой об ступени?

– Это происходит гораздо чаще, чем принято полагать. Только в кино можно пролететь несколько пролётов – и не только остаться в живых, но и…

– …подскочить и продолжить спасать мир. Голивуд форева! – Госпожа Соловецкая расхохоталась, но через несколько секунд осеклась. – Моё лошадиное ржание выглядит неуместно в этом приюте скорби.

– Звучит. – Всеволод Алексеевич сел в соседнее плетёное кресло, взял бутылку и глотнул из горла.

– Что?

– Ты сказала, что твоё лошадиное ржание выглядит неуместно. А ржание не выглядит, оно звучит.

– Северный, тебе не кажется несколько… – Алёна помолчала, подбирая нужное слово. – Тебе не кажется странным всё происходящее? Мы с тобой полетели как-никак в предсвадебное путешествие. Ладно, уберём из выборки Сеню со всеми его проблемами – это как тот пресловутый крест, который не обсуждается, а несётся. Но всё остальное… Зарезан ни в чём не повинный тишайший милейший алкоголик. Зарезан за какие-то вшивые двадцать тысяч гривен!

Соловецкая метнула в своего возлюбленного пристальный, испытующий взгляд. Всеволод Алексеевич продолжал смотреть на неё бесстрастно.

– За какие-то вшивые двадцать гривен! – продолжила она, опустив глаза, вздохнув и прикурив сигарету. – У тебя же нет других версий, да?

– Алёна, ты страдаешь из-за попрания твоих представлений о гуманизме или тобою движет любопытство?

– Я страдаю. И мною движет.

– Понятно. Человек, как и положено, соткан из противоречий. Даже самый лучший.

– Сказать точнее, меня гложет жажда справедливости.

– Которой – не жажды, а справедливости – не существует, как уже не раз задекларировано, – перебил её Северный.

– Ладно. Неважно. Не уходим от темы! – чуть не притопнула Соловецкая ножкой и, поднявшись с кресла, стала нервно прохаживаться по балкону мансарды. – В мужа нашей хлопотливой Маргариты Павловны воткнули нож. Сеня пробежался босыми ногами по лужице крови – и ты оказываешься втянутым в это дело.

– Я оказался бы «втянутым» и без Сени.

– Почему?

– Потому что надо быть добрым. Хотя бы с теми, кто добр к тебе. «Быть добрым» – это не значит улыбаться, здороваясь. «Быть добрым» означает готовность «быть втянутым».

– Ты опять хочешь отвлечь меня и погрузить в пучину риторики!

– Дорогая, ты сама себя перебиваешь, – улыбнулся Всеволод Алексеевич.

– Тогда помолчи! Не перебивай! Я и так теряю нить…

– Потеряла нить? Она, наверное, в траву упала! – откликнулась Алиса, всегда готовая помочь. – Позвольте, я её найду!.. Льюис Кэрролл «Приключения Алисы в Стране Чудес», в пересказе Бориса Заходера. Я нахожу этот пересказ одним из лучших образчиков перевода знаменитой сказки, но не все специалисты так считают…

– Вот об этом я и говорю! Ты ужасный болтун, Северный! Ты ужасный болтун, и я ужасный болтун. Как смогут два ужасных болтуна существовать под одной крышей? К тому же, как я успела заметить, ты охотно перебиваешь кого и когда угодно, включая меня, но терпеть не можешь, когда подобным образом поступают с тобой!

– Потому что я – изрекаю! А все остальные – несут! – рассмеялся Всеволод Алексеевич.

– Вот-вот! Ты ужасный зазнайка, самомнение раньше тебя родилось, а я…

– А ты – точно такая же!

Алёна Дмитриевна аж зарычала от недовольства. Впрочем, скорее игриво, нежели гневно.

– В общем так, Северный! И я тебя очень прошу! – Соловецкая жестом призвала Всеволода Алексеевича к молчанию. – Мы прибыли сюда отдыхать. Сперва Сеня продолжает нервы портить, затем – один труп. Следом – второй. Хозяйка и её сестра – в больнице. Что, впрочем, неудивительно, учитывая их немолодой уже возраст и потерю родных и близких. Появляется из небытия то, что я давно похоронила. И я не очень хорошо себя чувствую, когда со мной разговаривает зомби и, честно говоря, даже угрожает мне!

– «Зомби», с которым ты весьма охотно отправилась и в ялтинский кабак, и даже приняла приглашение отужинать тут, в Балаклаве.

– Северный, бога ради! Я уже поняла, что дослушать ты не в состоянии. Но самца-то хоть не включать ты способен?!

– Извини, извини. За это – и вправду извини.

Алёна как-то резко погрустнела.

– Он снова появился здесь сегодня. Знаешь, что предложил? – она горько усмехнулась.

– Руку и сердце, надо полагать?

Северный встал, подошёл к Алёне, обнял её одной рукой, другой протянув бутылку виски. Алёна не стала отказываться и щедро отхлебнула.

– Откуда знаешь?

– Мог бы сказать, что догадался. Для пущей таинственности и повышения рейтинга моих экстрасенсорных способностей в твоих глазах. Но всё гораздо проще: я выяснил все доступные детали анамнеза господина Тихонова. Человек он, безусловно, ярко окрашенный, и я себе представляю, как это могло ударить по всему спектру чувственно-ментального восприятия молоденькой девчонки.

– Молоденькая девчонка давно выросла. И даже уже начала стареть.

– Не кокетничай!

– Я не кокетничаю, Северный. Я констатирую факт.

– В общем, нет ни прошлого, ни будущего. Есть только настоящее. В настоящее время мы с тобой стоим под крымскими ночными небесами, обнявшись, в компании весьма неплохого виски… Это ли не есть счастье? А господин Тихонов в настоящее время вдовец. Своих биологических детей у него так и не случилось. Не то чтобы это было для него особо важным, но… Но он потратил некоторое количество усилий, чтобы разыскать ту самую девчонку, которую он так внезапно покинул после того, как она пожаловалась ему на эпизоды утренней тошноты. Девчонка ему очень нравилась и тогда. Но женат он был не на женщине, а на своём чувстве долга и на своих понятиях о чести. Та женщина некогда спасла ему жизнь, вытащив с поля боя. В данном случае это не пафос, а та самая простая, как наждачная бумага, констатация факта. Подобное поведение не делает его хорошим или благородным человеком. Просто у каждого из нас свои представления о чести. Кто-то физически не может одалживаться, не зная, когда и чем будет отдавать, но при этом совершенно спокойно будет качать музыку или фильмы из Интернета. Интернета тогда не было, и дядя Тихонов «скачал» тебя из ноосферы.

– Посмотрел и выбросил.

– Отложил.

– Нехило так отложил – на двадцать с лишним лет. Я могла оказаться замужем. И не единожды. У меня могла быть куча ребятишек. Я, в конце концов, могла спиться или…

– Его не волнует сослагательное наклонение. Он стратег и тактик.

– И что это значит?

– Что он действует из существующих предпосылок. Существующих, а не гипотетических.

– Тогда ты похож на него! – несколько зло сказала Алёна и даже слегка отпихнула Северного.

– В этом все мужчины похожи. «А если бы» – это исключительно женское.

– Да ты сексист, Северный!

– Ну разумеется. Я этого никогда и не скрывал. Так! – Он притворно строго посмотрел на Соловецкую. – И кто из нас сейчас вырывает из рук другого нить? – Всеволод Алексеевич притянул Алёну к себе. – В общем, здесь господин Тихонов оказался не случайно, в характерной для него манере совместив несколько дел сразу – и кое-какие свои недвижимые дела решить, и всё ещё прекрасную Алёну Соловецкую снова обаять. Когда-то получилось? Получится и сейчас. Надо только чуть наапгрейдить тактику. Он же понимает, что «молодая девочка» совсем не такое оружие, как «красивая женщина». О том, что у тебя есть дочь от него, Алексей Константинович знал прежде, чем встретился с тобой. Твоя милая, детская, белыми нитками шитая ложь только убедила его в том, что Алина его дочь. Хотя куда уже дальше? Анализ ДНК он давно сделал.

– Как?! – ахнула Соловецкая и беспомощно рухнула в кресло.

– Очень просто, дорогая, очень просто. – Северный присел перед ней на корточки и взял в свои руки внезапно поледеневшие руки любимой. – Алина где у нас работает в свободное от учёбы время?

– На конюшне, – прошептала побелевшими губами Алёна Дмитриевна.

– А сейчас очень модно заниматься «конным спортом». То есть пару раз в месяц делать вид, что приобщаешься природе аристократизма, вися кулём на спине бедного животного. Покупаешь или арендуешь лошадь и…

– …и нанимаешь берейтора, – выдохнула Алёна.

– Именно. Чтобы лошадку обучил, чтобы следил за ней, чтобы она в стойле не застоялась.

– И чтобы самого наездника выучить хотя бы азам…

– А добыть из пышной русой копны – волосы у Алины, кстати, в папеньку густотой – пару волос, будучи с человеком в контакте хотя бы раз в неделю, задача совсем несложная.

– Господи, боже мой, господи, боже мой! – начала заводиться Алёна.

– Любимая, не стоит упоминать имя господа всуе, тем более такой скороговоркой. – Северный мягко улыбнулся и поцеловал Алёну Дмитриевну в глаза. – Господин Тихонов не опасен.

– Он мне ничего не сказал о том, что знает об Алине. И о том, что она… Что она… У меня язык не поворачивается сказать «его дочь».

– Правильно не поворачивается. Потому что «его дочь» можно сказать только о человеке, который эту самую дочь воспитал. Ночи не спал, в шахматы учил играть, решал проблемы со школой, первые прокладки покупал… Ну и так далее.

– Он ничего не сказал! Предложил выйти замуж, и я, можешь представить себе, вместо того, чтобы сразу послать его подальше…

– …принялась язвить и ехидничать. Знаю. Это, малыш, тоже женское. Женщинам всегда нужен реванш.

– А мужчинам не нужен?

– Нужен. Если в реванше есть смысл. А женщинам любой подойдёт. Лишь бы реванш… Господин Тихонов ничего не сказал тебе об Алине, потому что он, как уже упоминалось выше, стратег и тактик, как и все мужчины. Ему нужен козырь в рукаве. И, как любой нормальный мужчина, он не будет извлекать козырь ровно до той поры, пока в козыре не возникнет крайней необходимости. Будь ты всё ещё одна, он провернул бы такую же комбинацию, предложил тебе выйти за него замуж, и уже только потом ты сама всё рассказала бы ему. Слёзы, объятия, я встретил вас, и всё былое…

– Ну и кто ехидничает и язвит? – Алёна через силу улыбнулась. – Мне страшно, Северный! Реально – прямо в солнечном сплетении заморозило.

– И чего же ты боишься?

Алёна на некоторое время задумалась. Затем вскочила с кресла и возбуждённо заходила туда-сюда по балкону мансарды, несколько бессвязно и суетливо говоря:

– Ничего! Веришь? Ни-че-го! Алина – здоровая, красивая, умная девочка! Какая разница, если… Ключевое слово – здоровая! И… И… живая! Ты же не знаешь! – она резко остановилась и уставилась на Всеволода Алексеевича. – Ёлки! Я всё о какой-то ерунде! А тут, сегодня… Не знаешь?!

– Что, детка? Чего я не знаю?

– Или знаешь? Просто не говоришь, чтобы меня не беспокоить? Ты же наверняка уверен, что когда тебя нет, я накачиваюсь спиртным в мансарде или брожу по набережной, никого и ничего не замечая!

– Есть такое предположение! – рассмеялся Северный.

– А тут ещё Баритон, будь он трижды проклят! И я вся погрузилась, а тут… Это всё так неважно, когда дети живы и здоровы! Здоровы и живы! Внук Маргариты Павловны пропал! Пошёл на рыбалку. Поплыл. По-шёл. Тьфу, чёрт! Какая разница! Ему всего десять – но он уже сам выходит в море, хотя бабушка и мать его ругают. А тут все в похоронах, в больницах. И вот этот десятилетний Сашка сегодня пропал! Рыбаки только лодчонку обнаружили. Пустую и…

Алёна Дмитриевна внезапно разрыдалась. За десятилетнего ли мальчика Сашку, внука хозяйки гостевого дома? За свои ли проблемы-ситуации? Из-за того ли, что справедливости не существует и дети в Африке всё ещё голодают? В общем, внезапно разрыдалась, как маленькая девочка.

Северный крепко обнял её и погладил по голове.

– Успокойся, родная, успокойся.

– Я… не… могу! – рыдала она навзрыд. – Там… водолазы… – её душили рыдания.

– «Там» водолазы не нашли тела.

– Откуда ты знаешь?! – Алёна немного отстранилась и пристально посмотрела на Северного.

– Алёна, и снова никакой экстрасенсорики. Простая логика. В это время года – сильные течения. Мальчишка любил отойти от бухты подальше в море.

– Как они могли пускать десятилетнего мальчишку одного в море?! – Алёна снова уткнулась Северному в грудь и продолжила рыдания. Но уже скорее успокоительные, нежели откровенно надрывные. О, это целая отдельная вселенная – женские рыдания и градации их!

– Они не пускали, солнышко. Они не пускали. Но это же Балаклава. Здесь каждый десятилетний мальчишка – мореход.

– И тебе его… ни капли не жалко?!

– Алёна, жалко – неточное слово. И – да – мне его не жалко. За свою долгую судебно-медицинскую жизнь я вскрыл столько детских трупов, что иные человеческие чувства у меня не то чтобы атрофировались, но… несколько притупились. Иначе я не выжил бы.

– Я сразу же позвонила Алине!

– Очень надеюсь, что ты её ничем не испугала.

– Нет. Я просто спросила её: «Как дела?»

– Это прекрасный вопрос, малыш!

– Давай всё-таки отсюда переедем. Какое-то проклятое место!

– Нет, детка, ни проклятых мест, ни проклятых людей. Это всё беллетристика. Есть причины и есть следствия. И как только я докопаюсь до причин, вызвавших все эти следствия, – мы переедем.

Спустя полчаса, когда Алёна уютно устроилась на широкой спине Северного, который уже проваливался в сон после долгого муторного дня, полного забот, она тихо шепнула ему в спину:

– Так отчего же ты занимаешься всем этим? Всеми этими посторонними людьми… Потому что ты хороший?

– Нет, Алёна. Потому что я любопытный. И потому что у меня есть профессиональное эго, – сквозь сон откликнулся Северный.

– Всё ты врёшь! – стукнула она его кулаком по спине.

– Но если тебе хочется думать, что я хороший… По крайней мере, я точно не плохой.

Глава шестнадцатая

Больше всех из-за пропажи маленького Сашки Фирсанова сходила с ума… Лизанька. Даже мать его – первая жена Алексея Васильевича, сына Маргариты Павловны – тихо сидела на кухне у Фёдоровны, и та пыталась влить в заторможенную женщину хотя бы рюмку водки. А Лизанька металась по берегу, как обезумевшая волчица, требуя продолжить поиски.

– Найдите хотя бы тело! – голосила она, чуть не вырывая волосы и расцарапывая себе предплечья. – Что это за поиски?! Организуйте спасательные отряды! Ты, отец называется! – бросалась она с кулаками на Алексея Васильевича, бледного, как полотно. – Это ты во всём виноват! Всё ему разрешал! Ему же всего десять лет! Как можно было? Я никогда не рожу тебе ребёнка! Ты безответственный! Из-за вашего совместного воспитания ребёнок погиб! Бедный Сашенька! Надо найти хотя бы тело! Как же так?! Даже могилки от невинного дитя не останется…

Лизаньку насилу угомонили успокаивающим уколом.

– Кто бы мог подумать?! – удивлялась кухарка Фёдоровна. – Она, оказывается, любила мальца. Никогда не скажешь по поведению, кто из нас чего стоит!

Светлана Павловна всё ещё была в больнице. Маргарита Павловна вечером приехала. Сама. Сама за рулём! Поникшая, бледная, но…

– Господи! Другие бы уже в гроб сыграли после таких событий! А эта!.. – шипела очнувшаяся от дурманного сна Лизанька. – Твоя мать чудовище! Вы все здесь – бездушные чудовища!

Вторя ей, всегда жизнерадостный Кубик заголосил на круглую балаклавскую луну. Маргарита Павловна вышла в ночь к своему псу, и они долго сидели на скамейке во дворе гостевого дома, пока ночное светило – прибежище всех потерянных и беспокойных душ – не затянуло клочкастыми облаками, пришедшими из горного Крыма. Маргарита Павловна вздохнула, погладила верного пса и вернулась в свою квартиру, где она проверила список дел на завтра. У прораба опять закончились очередные стройматериалы. Петра Павловича будут хоронить в Москве. Надо заняться вопросами транспортировки тела. Это справки, бумажки, прочая логистика. Бамбук… Шумит бамбук… Маргарита Павловна нервно хохотнула. Можно положить на известный мотив «Шумел бамбук». Светка всё ещё в больнице. Пока можно оставить бамбук шуметь. Проклятый бамбук. Растёт, разрывая все самые крепкие путы. Кажется, где-то она читала или слышала, что есть такая пытка. Человека укладывают на прорастающий молодой бамбук. Для ростков бамбука не существует преград. Ему плевать, что поверх него человек. Ростки бамбука совершенно спокойно протыкают человеческую плоть. Человек умирает медленно и долго. А росткам бамбука – плевать. Бамбук не ведает категорий добра и зла. У бамбука нет нравственного чувства. На то он и бамбук. Пускай пошумит, пока Светка в больнице.

Около двух часов ночи, тщательно прибрав и без того безукоризненно чистую квартиру, Маргарита Павловна подошла к телефону и набрала номер мансарды.

– Всеволод Алексеевич, это я. Можете ко мне спуститься, как договаривались.

За завтраком в пустом банкетном зале ковыряли вилками в безупречных кулинарных творениях кухарки немногочисленные оставшиеся постояльцы и оставшаяся в живых родня Маргариты Павловны. Алёна предпочитала завтракать в мансарде. Всеволод Алексеевич пил кофе в компании Фёдоровны.

– Вы точно запомнили, что надо будет сделать? В точности! Если всё будет так, как я сказал, вы…

– Всеволод Алексеевич, ты меня дурной-то не считай! Я, может, и не слишком образованная, но что касается ума… Знаешь, как моя бабка говорила? Не умеешь читать – пользуйся мозгами!

– Ваша бабка просто-таки Ошо![13]

– Ещё то шо была моя бабка, царствие ей небесное! Так меня жизнь научила мозгами мало-мальски пользоваться! Я, что правда, не совсем понимаю, зачем я должна это сделать, но раз ты просишь…

В этот момент в кухню вошёл полковник Шекерханов, и Северный незаметно для него прижал палец к губам.

– Александр Иваныч, позавтракаешь? – спросила Фёдоровна начальника севастопольского уголовного розыска.

– Кто ж от твоей стряпни по доброй воле отказывается?.. Всеволод Алексеевич, я протрубил общий сбор во время ужина, как ты и просил. Я, правда, не совсем понимаю зачем. Но я тебе доверяю.

– Как минимум два человека мне доверяют! – рассмеялся Северный. – Уже неплохой результат.

– Ну не скромничай! Тебе доверяет гораздо больше народу! – умилилась Фёдоровна. – Мне только кажется, что баба твоя тебе не совсем доверяет.

– У вас, Екатерина Фёдоровна, глаз – алмаз! – отшутился Всеволод Алексеевич.

– Ты чего смутился? Господи, полжизни прожил, а туда же – смущается! Баб у тебя наверняка много было, Всеволод Алексеевич, только, похоже, ты так и не понял: не надо, чтобы баба тебе доверяла; надо, чтобы она тебя любила.

– Фёдоровна, книгу не хочешь написать? – буркнул полковник, получая порцию своего любимого луфарика.

– Кулинарную? Так их уже за меня пишут. Я тебе и древняя китайская кухня, и «Секреты моей итальянской бабушки», и «Пятьсот блюд из рыбы от ирландских мореходов»; у меня даже каляки-маляки от шеф-поваров столичных и заграничных ресторанов есть!

– Мой друг Александр Иванович имеет в виду, что вам, Екатерина Фёдоровна, надо написать книгу о психологии отношений мужчины и женщины.

– А и чего? И напишу! Вот перережут весь наш гостиничный бизнес, изведут «казашку» – так и напишу!

– Типун тебе на язык, Фёдоровна! – охнул Шакерханов, покрутив у виска промасленным в луфарике пальцем.

– От слов, Саша, ещё никто не загибался. Мало ли что я болтаю, дело-то твоё, ментовское! – сказала, как отрезала, Фёдоровна и королевой вышла из кухни.

– Царь Соломон уездного масштаба! – фыркнул вслед ей полковник.

Северный скромно потупил глаза, чтобы старый друг не разглядел в них усмешку.

После завтрака Северный нанял катерок и отвёз свою ненаглядную Алёну Дмитриевну на один из недосягаемых с суши крохотных пляжей ближе к Фиоленту, затерянных там-сям по побережью среди причудливо изломанных скал и гротов, снабдив, разумеется не только огненной, но и простой водой, а также едой, чтением и всем, что нужно женщине, чтобы достойно провести день в одиночестве и безделье под бархатным сентябрьским крымским солнцем, щедро оплатил услуги седому капитану катерка, попросив к условленному времени доставить госпожу Соловецкую обратно, на набережную Балаклавы. Это был тот самый капитан, который собирался продать свой ялик покойному мужу Маргариты Павловны.

Высадив и обустроив Алёну, Всеволод Алексеевич отправился обратно, в цивилизацию, поболтав со старым моряком о том, о сём. Этот бравый пенсионер, военный моряк в отставке принадлежал к тому замечательному отряду балаклавских пожилых рыбаков, которые целыми днями в сезон торчат на набережной в ожидании клиента. На пенсию достойно жить не разгонишься. Эти спёкшиеся на южном солнце пожилые дядьки только с первого взгляда выглядят утомительными занудами, перебирающими один и тот же словесный хлам. На самом же деле их выцветшие глаза, сохраняющие невероятную яркость – на контрасте с въевшимся несмываемым загаром, – зорко следят за деталями пейзажа и отслеживают малейшие изменения в окружающем пространстве. Военные весьма наблюдательны, несмотря на распространённое заблуждение об их умственных способностях. Военные моряки в отставке, вынужденные добывать свой нелёгкий кусок масла к скудному хлебу насущному, наблюдательны вдвойне. Особенно если они – высокие офицерские чины.

– Лежали мы как-то под Кубой, – посреди прочего рассказывал седой капитан Всеволоду Алексеевичу. – Давно это было, в Карибский кризис, я ещё совсем молодой был. Так вот, неделю лежим, другую, месяц… В эфире пусто. И что нам думать? Вдруг там, наверху, уже ядерная зима? А чего? Какие наши были больные на голову – так и американцы не отставали, я тебе говорю! А мы что? Мы люди подневольные. Приказа всплывать нет. Перемещаться тоже не можем. Залегли в тихом режиме, общаемся чуть не жестами, у мичмана в животе заурчит – считай диверсия! Все на капитана, как на бога, смотрят. А он что? Он такой же подневольный, как и мы. Радист уже обстучался в тот космос. Счёт времени потеряли, ей-богу. Но капитан, царствие ему небесное, в какой-то из дней принял решение всплывать. Решил: мол, лучше под трибунал или пулю в лоб по законам военного времени, чем с ума сходить. Это он нам уже потом рассказывал, когда всех в отставку вышли. Нашему-то капитану та независимость уже глубоко по одному длинному месту была, его во флоте уже только из уважения к заслугам держали. Ну так он шумно, театрально, понимаешь, отказался присягать Украине. Севастополь – город русских моряков, понятно? Ну и мы все за ним следом. Но это уже всё потом. А тогда про нас – веришь? – просто забыли. Наверху уже всё разрешилось. Пока бы там нашей подлодки не досчитались, ой! Так что, – ярко-голубоглазый, морщинистый, картинно седой пенсионер широко перекрестился на ближайшую скалу, – царствие небесное Матвеичу, что он на свой страх и риск… Ему бы за всплытие и отход без приказа… Но обошлось. Не его ляп, так что спустили на тормозах. Но это мы всё потом узнали. А тогда обрадовались, как дурные. Хоть ещё раз солнце и море увидеть, хоть ещё раз ветер мордой ощутить, а там и смерть не страшна. Мы уже реально мозгами двигались в безмолвии консервной банки на дне океана. А ещё история, слышь, Сева! Ещё история была! – усмехался капитан, незаметно правя своим катерком. – Ещё история была. Залегли под Норвегией…

Что было правдой, а что байками в рассказах отставного морского офицера – совершенно неважно. Северный думал лишь о том, что какая же это вопиющая несправедливость, что люди, большую часть своих жизней отдавшие служению отечеству – к чёрту высокопарность и метафоры, потому что эти люди действительно самым прямым и незамысловатым образом отдали большую часть своих жизней служению отечеству, – вынуждены подкалымливать в сезон, думать о том, как бы уже поскорей умереть, чтобы освободить жилплощадь своим великовозрастным детям, и как бы заработать внукам на обучение. «Ну да, а кто Алёне объяснял, что справедливости не существует?» – горько подумал про себя Всеволод Алексеевич и кривовато усмехнулся. Видимо, это совпало с окончанием очередной байки от бывалого морского волка.

– Вот и я тебе говорю – обосраться, как смешно! Только тогда не до смеха было. Тогда все именно, что обосрались. Верь – не верь, а в прямом смысле слова, прости за неэстетичные подробности!

Катерок причалил к набережной. И Северный выпил со своим капитаном его дурного молодого вина. Не совсем его напиток, но сухопарый жилистый дядька достал пластиковую бутылку и чуть не со слезой в голосе процитировал:

– В Балаклаве конец сентября просто очарователен. Вода в заливе похолодела; дни стоят ясные, тихие, с чудесной свежестью и крепким морским запахом по утрам, с синим безоблачным небом, уходящим бог знает в какую высоту, с золотом и пурпуром на деревьях, с безмолвными тёмными ночами. Курортные гости – шумные, больные, эгоистичные, праздные и вздорные – разъехались кто куда – на север, к себе, по домам…

К этому-то сроку и поспевает бешеное вино. Тут у нас Куприн жил, знаешь? Александр Иванович. Великий русский писатель. Написал про нас. «Листригоны» называется, читал?

Всеволод Алексеевич молча кивнул. И не смог отказать.

Двухсотграммовые гранёные стаканы пенсионер наполнил до краёв. И сам выпил залпом. На манер компота.

– Уф! Ты сам смотри осторожней. Оно дурное.

Действительно, после выкуренной на брудершафт сигаретки у Всеволода Алексеевича слегка зашумело в ушах. И настроение моментом стало возвышенно-романтическим и даже – о, ужас! – сентиментальным!

– Можно, я вас поцелую? – затушив бычок в жестянке, внезапно поинтересовался он у капитана.

– Ты ж вроде не из таких?! – внезапно громко расхохотался добродушный моряк. – Я ж тут вроде как за твою бабу сегодня… – взял он многозначительную паузу, дабы Северный имел возможность оценить двусмысленность несколько пересоленной игры слов. – За твою бабу сегодня в ответе! – строго завершил он.

Очень смешливый дядька, по всей видимости, тоже слегка ударенный выпитым под солнцем молодым вином, подмигнул Всеволоду Алексеевичу.

– Я не из таких! Я не поэтому… Не из-за того. Я из-за… – захмелевший судмедэксперт помахал рукой в сторону аптеки. – Я за него!

– За кого же?! – внимательно посмотрел на руку Северного балаклавский моряк.

– За Куприна. Александра Ивановича. Великого русского писателя. За то, что шпарите наизусть.

– Та я не всего, я – местами, – застеснялся капитан-пенсионер. – Да и климат уже не тот, бешеное вино раньше созревает. Ещё по стакану?

– Давай! – согласился Всеволод Алексеевич. – Только сначала обнимемся и поцелуемся, а то мне в Севастополь по делам.

– То после вина отлить не забудь, чтобы протрезветь! – поучительным тоном сказал просмолённый дядька, разливая в стаканы.

Сиял под солнцем надраенный медный Куприн. А два взрослых дяденьки тискали друг друга так, как будто вместе прошли Крым и рым.

Ровно через четверть часа Северному стало даже немного стыдно за таковое своё поведение. «То же мне, расчувствовавшийся циник! Хорошо, что тебя никто не видел. Не считая бездомных собак, бездомных котов, вечных тёток-торгашек и недобитых отдыхающих. То есть тебя видела вся Балаклава. Как будто в Балаклаве хоть кто-то может хоть что-то не заметить! Даже если тебе кажется, что ты настолько умён и хитёр, что можешь скрыть всё, что угодно», – бурчал он про себя, у аптеки садясь в такси с крайне свирепым видом.

Около семи часов вечера Северный вошёл в мансарду. Алёна спала на диване. Совершенно бесшумно. Так тихо, что он, затаив дыхание, пересчитал частоту экскурсий её грудной клетки. И выдохнул с облегчением. Она тут же открыла глаза.

– Северный, я сегодня наблюдала, как чайка учила птенца летать. Не совсем маленького, скорее подростка. Ну, насколько я разбираюсь в размерах птиц. Он не умеет летать. И не хочет учиться. Или боится. Она целый день плавала рядом с ним между скал. Выуживала рыбёшку и оставляла её на камне, на который невозможно вскарабкаться. И ему приходилось подлетать… Слегка подлетать, чтобы съесть рыбёшку. Затем она снова и снова терпеливо плавала рядом с ним. Часов за пять он научился подлетать на полметра. Это было удивительно – наблюдать за ними. Если то, что я наблюдала, – всего лишь инстинкт, то пусть красивое слово любовь немедленно станет «всего лишь» инстинктом. Пусть любовь будет инстинктивной категорией, безусловной потребностью человека.

– Пусть, – только и сказал Всеволод Алексеевич.

Алёна Дмитриевна села на диване.

– Чего ты торчишь посреди мансарды? – насмешливо глянула она на возлюбленного. – Смотри, тут есть диван, – она похлопала рядом с собой. – Кресла! Стулья! – обвела она помещение рукой. – В конце концов, кровать! – многозначительно подняла она правую бровь.

В восемь часов вечера в банкетном зале собралась довольно-таки мрачная компания, что было неудивительно в данных обстоятельствах. Была даже разодетая во всё чёрное Светлана Павловна, сегодня выписанная из больницы. Сидела она с видом безутешной королевы-матери, и губы её подрагивали в тике сдерживаемого страдания (чем наглым образом пользовалась неуместная алая помада, предательски растекаясь по давно уже несвежим старушечьим губам). Младшая сестра её, хозяйка гостевого дома Маргарита Павловна, сидела за соседним столиком. С волосами, гладко забранными в хвостик на затылке самой простой резинкой, которой она обыкновенно перевязывала пачки денег, передаваемые прорабу. В такую же резинку были забраны пропавшие из-под подушки Василия Николаевича двадцать тысяч гривен. Одета Маргарита Павловна была в ситцевое платье в мелкий блеклый цветочек, чем явно вызывала неудовольствие старшей сестры.

– Никогда в соответствии с поводом одеться не умела! – шипела Светлана Павловна.

– За что вы так ненавидите младшую сестру? – спокойно спросил её Всеволод Алексеевич.

Светлана Павловна не удостоила его ни ответом, ни взглядом, а лишь достала из сумочки носовой платочек и нервически промокнула ими густо накрашенные глаза.

– Меня чуть не убили, а ты позволяешь!.. – обратилась она в сторону столика младшей сестры.

– Да заткнитесь вы! – внезапно вскочила из-за своего столика, за которым она сидела вместе с мужем, сыном Маргариты Павловны и покойного Василия Николаевича, Алексеем Васильевичем, Лизанька. – Вы! Насквозь фальшивая дрянь, спящая и видящая, как умирает ваша младшая сестра, оставив вам всё! Вы всех тут ненавидите. И мою свекровь, и моего мужа, и даже… – Голос Лизаньки дрогнул. – Даже маленького Сашку!

– Уж про «маленького Сашку» помолчала бы! – взвизгнула Светлана Павловна. – Рита, да что же это такое?! До каких пор ты будешь позволять меня оскорблять? Из-за надутого индюка, – она кивнула в Северного, – меня селят в самом мрачном, самом неуютном номере, я…

– Тётя Света, заткнись, – коротко кинул ей казавшийся практически безучастным Алексей Васильевич.

– А ты мог бы явиться в чём-то более приличном, чем шорты!

– Северный, – прошептала Всеволоду Алексеевичу, наклонившись к самому уху, Алёна Дмитриевна. – Если бы не моё ужасающее – каюсь – любопытство, я ни за что не присутствовала бы на этом сборище. Если это и есть так называемые нормальные люди, то…

– Что за шум, а драки нет?! – поинтересовался ввалившийся в банкетный зал полковник Шекерханов.

Пока Соловецкая интимно делилась с Северным впечатлениями, Светлана Павловна не только не заткнулась, но и продолжила разбрасываться обвинениями в адрес Маргариты Павловны, племянника, Лизаньки и всех прочих, включая покойных Василия Николаевича и Петра Павловича.

– Всеволод Алексеевич, с каких это пор у тебя подозреваемые шалят? – дружелюбно и даже как-то неуместно игриво адресовался он к Северному.

Судмедэксперт встал навстречу старому другу, и они пожали друг другу руки.

– Подозреваемые – не моя епархия, Александр Иванович. Моя аудитория никогда не шалит.

– Напоминаю всем, – тихо прошелестела со своего места Маргарита Павловна, – что у меня погибли муж, брат и… – она чуть запнулась. – И пропал внук.

– Да, пожалуй, наш с Александром Ивановичем незатейливый солдатский юморок как-то не к месту. Простите, Маргарита Павловна, – извинился за них обоих Всеволод Алексеевич. – Вы принесли то, о чём я вас просил?

– Да. – Маргарита Павловна убрала аккуратно сложенные на столе руки. На скатерти оказалась фотокарточка Павла Левентова, её младшего брата, некогда без вести для неё пропавшего.

Всеволод Алексеевич взял карточку и передал её полковнику. Слегка уважительно кивнув – мол, тебе и карты в руки, – Северный вернулся на своё место рядом с Алёной.

– Кому-нибудь из вас известно что-нибудь об этом человеке? – спросил Шекерханов, предъявив фотографию собравшимся.

– Всем из нас, – ехидно выступила первой Светлана Павловна, – известно об этом человеке. Это наш с Марго сводный братишка, плод любви нашей маменьки и того гнусного татарина, за которого она выскочила замуж сразу после самоубийства отца. Бросила нас с Петькой на произвол судьбы и укатила себе в Казахстан, прихватив с собой только любимую Ритку. Ритка была ему, как мать, а он укатился в Москву и знать про неё забыл. Это она его карточку в альбоме хранит, никак не налюбуется, не наплачется. Только не говорите, что он нашёлся и теперь претендует…

– Спасибо, Светлана Павловна, – оборвал её полковник.

– Левентов был грек, а не татарин, – тихо сказала Маргарита Павловна.

– Да какая разница! – прошипела Светка.

– Вам известен этот человек? – подошёл Шекерханов к столику Алексея Васильевича и Лизаньки. – Посмотрите внимательно.

– Да что мне смотреть внимательно! Я сто раз эту фотокарточку видел. Моя тётка уже сказала, это сводный брат моей матери.

– Вы? – подсунул Александр Иванович пожелтевшую от времени карточку чуть не к самому Лизанькиному носу.

– Это дядя моего мужа и сводный брат моей свекрови, – равнодушно ответила Лизанька.

– Откуда вы это знаете?

– Это все в семье знают.

– Откуда вы это знаете? – подчеркнул Александр Иванович местоимение и впился в Лизаньку глазами.

– Господи, от нас она это знает! – нервно дёрнулся Алексей Васильевич. – Со слов моей матери. И с моих слов, если вам так уж необходима ваша буквенная ментовская дотошность!

– Да, спасибо. Ментовская буквенная дотошность нам, – снова слегка акцентировал Шекерханов, – необходима. На фотографии действительно Павел Петрович Левентов, сводный брат Маргариты Павловны Фирсановой и дядя… – полковник взял мхатовскую паузу. – Дядя Алексея Васильевича Фирсанова.

– Ну, всем понятно, что он дядя, если он – наш с Риткой брат. Что вы театральничаете?! Я всегда полагала, что в уголовном розыске работают не слишком умные люди, но никогда не думала, что они ещё и клоуны! – фыркнула Светлана Павловна.

– Екатерина Фёдоровна, – обратился спокойный, как мелководье в штиль, Александр Иванович к кухарке, стоявшей, прислонившись к косяку дверного проёма, ведущего на кухню. – А не сварите ли вы нам своего чудеснейшего кофе? И не принесёте ли чего покрепче? Причём что покрепче – можно сразу!

– Да-да, конечно! – с какой-то уж слишком расторопной поспешностью, столь нехарактерной для неё, закивала головой Фёдоровна, скрываясь на кухне.

Все сидели за своими столиками. Шекерханов стоял. Фёдоровна вернулась с огромным подносом, уставленным стаканами, бокалами, рюмками и бутылками.

– Вот, пожалуйста, виски, водка, ликёр, кому что; самообслуживание! А я пока кофе сварю! – торжественно объявила она, грохнув поднос на стоявший в углу столик, и снова скрылась на кухне.

Шекерханов молча подошёл к подносу, налил себе рюмку водки и молча выпил одним глотком. Алёна Дмитриевна пнула Северного локтём в бок. Он встал и быстро вернулся с двумя наполовину полными стаканами виски.

– Лизанька, налей мне, пожалуйста, ликёру, – тихо попросила Маргарита Павловна.

Алексей Васильевич, удивлённо глянув на мать, с готовностью подскочил, но молодая жена мягко остановила его и отправилась к угловому столику. В полнейшей тишине она поставила полную рюмку тёмного вишнёвого ликёра перед свекровью.

– Лиза, раз уж подаёшь, то и меня обслужи! – повелительно и чуть пренебрежительно распорядилась Светлана Павловна.

Лизанька на мгновение застопорилась, но послушно отправилась обратно в угол.

– Мне – виски! Не могу я эту сладкую гадость пить! – вдогонку ей указала мужнина тётка.

Никто, кроме Северного, не заметил вспыхнувших на краткий миг в Лизанькиных глазах дьявольских огоньков и саркастически скривившихся тонких, твёрдых, энергично опускающихся углами вниз губ. Увидеть что-то, когда ожидаешь это увидеть, гораздо проще, особенно если сидишь за удобно расположенным столиком.

– Лёша, ты чего-нибудь хочешь? – проворковала Лизанька, наливая Светлане Павловне виски.

– Я хочу знать, что происходит! И зачем нас всех здесь собрали! Неизвестно, кто убил моего отца. Неизвестно, почему загремел с лестницы дядя Петя! Пропал мой сын, а вы!.. Мать и тётка оказались в больнице, слава богу, без особых последствий, а вы!.. Вы показываете нам старую, давно известную нам всем фотографию и… что?! зачем?! – Истерично выкрикнул Алексей Васильевич.

– Без особых последствий?! Да я чуть не умерла! Но, конечно, по сравнению с Сашкой… Ах, лучше бы умерла! – заломила руки Светлана Павловна и тут же немедленно щедро глотнула из поданного ей Лизанькой стакана.

– Вполне справедливое требование, Алексей Васильевич! – согласно кивнул Шекерханов, проигнорировав демарш Светланы Павловны. – Вряд ли вам, Алексей Васильевич, а также вашей матери и тётке, известно, что Павел Петрович Левентов, кроме того, что был вашим родственником, являлся гением всяческих финансовых комбинаций и махинаций. И этот его талант оказался крайне востребованным в конце восьмидесятых – начале девяностых прошлого столетия. В связи с концентрацией так называемых предпринимательских качеств преимущественно у номенклатуры, которая и прежде их реализовывала «в тени», то и первоначальное накопление капитала не могло не осуществиться именно номенклатурой в виде приватизации госсобственности, ресурсов и неплатежей. Разумеется, в криминогенных формах. И финансовый гений Павла Левентова очень пригодился на этом этапе. К 1991 году, когда экономический дефицит в стране принял ужасающие масштабы и в стране ждали голода в связи с великими экономическими реформами Ельцина начала девяностых, кое-какие люди оказались чудовищно богаты. Кое-кто из чудовищно богатых людей пользовался консультациями Павла Левентова. Не будем углубляться в подробности, мы не экономические преступления расследуем. Так что о деталях приватизации, о лжеэкспорте, фиктивной сдаче в аренду основных средств, о подмене объектов налогообложения, о ненадлежащих счетах бухгалтерского учёта, о широкой практике использования операций с рублёвой и валютной наличностью мы с вами говорить не будем. Хотя Павел Левентов много мог бы нам рассказать об этом. Настолько много и такого, что поныне здравствующим и процветающим олигархам, выросшим из «молодых либералов», стало бы не по себе, небеса потемнели бы на лазурных берегах, сугробами замело бы Калифорнию и в Куршавеле ананасы заколосились бы. В какой-то момент своей многотрудной интеллектуальной жизни Павел Петрович Левентов решил, что это крайне несправедливо, что с огромных денежных потоков, возникающих в результате гениально разрабатываемых и блестяще осуществляемых им операций, он имеет какой-то мизерный процент. Нет-нет, вполне хватающий для более чем достойной жизни, но… – Полковник наморщил лоб и пощёлкал пальцами.

– …но величайшие преступления совершаются из-за стремления к избытку, а не к предметам первой необходимости, – пришёл на помощь другу Северный, отсалютовав Александру Ивановичу бокалом.

– Да. Спасибо. Я забыл, как ты это говорил в точности.

– Я в точности цитировал Аристотеля, – улыбнулся Всеволод Алексеевич.

– Ну значит, люди не меняются с давних времён. И Павел Левентов в одну прекрасную неделю запер в сейфе швейцарского банка двадцать миллионов долларов. Затем ещё и ещё. Совершенно колоссальные и шальные по тем временам бабки. Да и не только по тем. Ему бы уже накушаться и смыться, прикупив себе какое-нибудь спокойное гражданство в спокойной стране, но… Интеллект его был востребован, от нанимателей отбоя не было, и он, как это и положено любому русскому мужику, будь он татарин или грек, не смог вовремя остановиться и от головокружения от успехов слегка, как это водится, ослабил бдительность. Пара-тройка незамеченных уведенных миллионов вскружили ему голову. И сколько лежит в сейфе швейцарского банка, я не знаю. А сам Павел Петрович Левентов в один из дней сентября 1991 года был обнаружен в полуразрушенной хибаре одной из подмосковных деревенек в виде тела с маленькой дырочкой с одной стороны головы и с огромной дырой – с другой. Делом занимался следователь Шекерханов, труп вскрывал судмедэксперт Северный. Труп остался неопознанным. Дело оказалось «висяком». Ничего удивительного, несмотря на то что уголовно-экономическое досье на господина Левентова в соответствующей конторе имелось.

– В сейфе двести миллионов долларов, – спокойно, ровно и бесцветно сказала Маргарита Павловна.

Светлана Павловна ахнула. Алексей Васильевич вытаращил глаза. Лизанька побелела. Алёна Дмитриевна недоумённо уставилась на Всеволода Алексеевича. Всеволод Алексеевич быстро прижал палец к губам, призывая подругу воздержаться от комментариев. Вошедшая с подносом, уставленным чашками и кофейником с горячим кофе, Екатерина Фёдоровна спросила:

– Что я пропустила?

– То, что в сейфе, единственной наследницей содержимого которого являюсь я, или тот, кто указан в моём завещании, или мой ближайший прямой кровный родственник – в случае моей смерти и отсутствия составленного мною завещания на момент вступления в силу завещания моего младшего брата, – лежит двести миллионов долларов, – так же спокойно, ровно и тихо повторила Маргарита Павловна.

Екатерина Фёдоровна молча поставила поднос на стол хозяйки, опрокинула в себя её рюмку ликёра и удалилась в кухню вместе с рюмкой в руке. Маргарита Павловна встала со стула и, взявшись за ручку кофейника, обратилась к присутствующим милым, заботливым, гостеприимным голосом:

– Кофе?

– У Ритки двести миллионов долларов?! – базарной торговкой заголосила Светка.

– Мама… мама… мама… – повторял Алексей Васильевич.

Лизанька слилась со стеной, окаменела и не произносила ни слова, не издавая ни звука, глядя вслед скрывшейся на кухне Фёдоровне.

– Тихо! – рявкнул Шекерханов, подойдя к столику, за которым сидела Светлана Петровна, и так бабахнул кулачищем по столешнице, что Светкин стакан с виски, стоявший в опасной близости к краю, спрыгнул со стола и разбился. Удовлетворённо улыбнувшись воцарившейся тишине, полковник продолжил: – Как минимум, теперь я знаю, что дело давно минувших дней не раскрыто мною не из-за моего непрофессионализма. И спасибо, в общем-то, что срочным образом перевели с глаз долой, а не застрелили нечаянно, стань я копать детальней и тщательней.

– Если выпало в Империи родиться, лучше жить в глухой провинции у моря! – процитировал Северный.

– Да, чем в вашей этой суматошной Москве. Не правда ли, Лизанька?

– Я-то тут при чём? – буркнула уже вернувшаяся к своему естественному, чуть смугловатому, тёмно-персиковому цвету лица невестка Маргариты Павловны.

– Ну как же! Вы, Лизанька, родились и выросли в Москве. В столице нашей родины. И вдруг выходите замуж за не слишком подходящего вам по возрасту, по темпераменту и по вашим запросам, уж простите меня, Алексей Васильевич, – мужчину. И переезжаете в наш скучный Севастополь, где ни бутиков толковых, ни жизни светской, где вместо толпы поклонников у вас есть Алексей Фирсанов, полностью материально зависящий от своей матери.

– Алексей талантливый! Не смейте так говорить! И я люблю его! – Лизанька вскочила и обвила шею сидящего мужа руками.

– Кстати, о любви. Лизанька, Алексей Васильевич, где и как вы познакомились?

– Мы познакомились в Москве, – холодно отрезал Алексей Васильевич. – Если вы забыли, у меня там живут родные тётка и дядя. И я частенько приезжаю к ним в гости.

– Дядя жил. Увы, жил! Итак, вы частенько приезжаете в гости и… – Шекерханов прикрыл глаза и стал изображать экстрасенса, что при его солидной комплекции и не слишком ярко выраженных актёрских способностях выглядело нелепо. – Вы осматриваете Третьяковскую галерею… Нет-нет, не осматриваете. Вы прямиком идёте к картине Рериха… К вашей любимой картине Рериха… Чёрт, не вижу названия… Что-то голубое… К вам подходит девушка неземной красоты, с ямочкой на подбородке, нежная, юная и ангельским голосочком молвит: «Вы тоже любите Рериха?!» – Полковник открыл глаза и посмотрел прямо на Алексея Васильевича киношно-ментовским взглядом.

– Как вы угадали?! – опешил сын Маргариты Павловны.

– Угадывают бабки на скамейках. А я знаю! – грозно рявкнул Шекерханов.

– Твоя работа? – прошептала Алёна Дмитриевна, стукнув Северного по коленке.

Всеволод Алексеевич снова лишь приложил палец к губам.

– Да ничего он не угадывал. И не знал! Ты сам всем сто раз рассказывал, как мы познакомились! – зло сказала мужу Лизанька и даже раздражённо покрутила пальцем у виска. – У нас горе, у нас у всех большое горе, а вы паясничаете! – строго обратилась Лизанька к следователю. – И меня не интересуют прелести московской жизни! Мне нет дела до ночных клубов и прочих так называемых возможностей. Иллюзорных возможностей!

– Конечно! В особенности когда есть столь неиллюзорный сейф в столь неиллюзорной Швейцарии, ради которого можно, чёрт с ним, выйти замуж за своего собственного двоюродного брата!

– Что? В каком смысле? – ахнула Светлана Павловна, подавив отчаянный зевок.

– Что вы несёте? – возмутился Алексей Васильевич.

– Что имею, то и несу. Лизанька – ваша двоюродная сестра. Она дочь покойного младшего брата вашей матери, Павла Петровича Фирсанова! Она зарезала вашего отца. Она убила вашего дядю. Она уже подбиралась к вашему сыну, и если бы…

Шакерханов замолчал, наткнувшись на взгляд Северного.

– Чушь, – холодно, ровно и жёстко произнесла Лизанька Фирсанова.

Александр Иванович молча достал из внутреннего кармана пиджака фотокарточку Павла Левентова, подошёл к столику Алексея Васильевича и положил фото перед ним.

– Внимательнее рассматривайте фотографии в семейных альбомах. Елизавета Николаевна Свиридова на самом деле Елизавета Павловна Левентова.

– Очень интересно! – презрительно хмыкнула Лизанька.

Все взоры обратились на неё.

– Действительно, как это раньше не бросалось мне в глаза. Девочка – вылитый Пашка. Пока Всеволод Алексеевич мне не сказал…

Даже отчаянно зевавшая Светлана Павловна – и та выпучила глаза и, что было очень нехарактерно, слова не могла из себя выдавить.

– Люди чаще всего не замечают именно очевидного, – прокомментировал Северный. – И простите, Маргарита Павловна, что стал печальным вестником. Мне очень жаль, что ваш брат погиб.

– Это опять из-за меня, я не уследила, – прошептала Маргарита Павловна.

Шекерханов недоумённо глянул на Маргариту Павловну.

– Продолжайте, Александр Иванович! – обратился к нему Северный.

– Ну да… – растерянно произнёс тот, но тут же взял себя в руки. – Так вот! Павел Левентов очень любил Лизанькину мать. Но не женился на ней именно потому, что у «молодых либералов», нынче ставших добропорядочными олигархами поздне-средних возрастов, напрочь отсутствовало какое бы то ни было нравственное чувство. Из-за опасений, что при попытке вышибания из него экспроприированных денежных масс будут все средства хороши. Мы не так переживаем за себя, как за тех, кого мы любим. На всякий случай он написал некую разъяснительную записку, которую доверенное лицо должно было передать его возлюбленной в случае его смерти или исчезновения при невыясненных обстоятельствах. В записке он настоятельно рекомендовал разыскать его старшую сестру Маргариту Павловну Фирсанову и держать с ней связь по достижении его ребёнком двадцати одного года. Почему «ребёнком», а не «дочерью»? Да потому что на момент написания этой записки мама Лизаньки была едва беременна. А невдолге Павла Петровича отправили в мир без печали, где ни дети, ни сейфы, набитые долларами, уже не нужны. Но возлюбленная господина Левентова был женщина не слишком могучего ума и к воле покойного отнеслась без особого пиетета. Она была самой обыкновенной…

– …дурой! – зло вырвалось из Лизаньки, к этому моменту уже пересевшей от своего супруга за соседний столик.

– Она была самой обыкновенной женщиной и вскоре вышла замуж за самого обыкновенного мужчину, который удочерил Лизаньку. И они стали самой обыкновенной, вполне счастливой семьёй. Когда Лизаньке было восемнадцать, её отец погиб в автокатастрофе, а её мать вскоре умерла от рака щитовидной железы.

– Стали бы они самой обыкновенной счастливой семьёй, если бы папа этой дуре квартиру и машину не купил! Они так сто лет и катались на той самой машине! И даже ремонт за восемнадцать лет в квартире ни разу не сделали. Этой клуше Египет за счастье был, был бы милый рядом, и по телевизору лишь бы мыло гнали – и всё! Я уже не знала, что и как тем врачам в больницу таскать, когда она заболела! И тут я полезла на антресоли и… – Лизанька замолчала, поняв, что сболтнула лишнего.

– Не утруждайте себя. Мы так и предполагали, что интеллектом вы удались в вашего биологического отца, – вежливо обратился к Лизаньке полковник. – Вы обнаружили некие бумаги, возможно, фотографии. Разыскали поверенного, передавшего эту невнятную для вашей матери записку, и…

– И почему ты мне просто не сказала, что ты дочь моего брата? Что ты моя племянница? – спросила Лизаньку Маргарита Павловна. – Неужели я о тебе не позаботилась бы? Я так любила твоего отца!

– Позаботились бы, ага! Нужна мне ваша забота, как собаке пятая нога! Мне не забота ваша нужна была, а деньги моего отца!

– Лизанька понятия не имела, о какой сумме идёт речь. Ничего особенного из доверенного лица Лизаньке выбить не удалось, несмотря на свою молодость, красоту и умению мимикрировать под окружающую среду и обстоятельства. Она поняла лишь то, что есть какие-то шальные бабки и что её отец, судя по всему, все эти шальные бабки завещал своей младшей сестре, которая бог её знает где и чёрт её знает кто. Лизанька проделала колоссальную исследовательскую работу. Лизанька очень одарена, и у неё криминальный склад ума. Лизанька могла стать великой сыщицей, но решила стать преступницей. Забота ей, Маргарита Павловна, действительно была нужна, как собаке пятая нога. Лизанька получала удовольствие, занимаясь расследованием и выстраивая хитромудрые комбинации. Маргарита Павловна же и понятия не имела ровно до своего шестидесятипятилетия. Потому что швейцарским банкирам даны были чёткие указания: если Маргарита Павловна не объявляется прежде – мало ли что может случиться с ещё не рождённым ребёнком, который, даже родившись, бог его знает, доживёт ли до двадцати одного года, – они разыскивают её именно в этом возрасте. Или её наследника. Или ближайшего кровного родственника. И деньги передаются в полном объёме ей, её наследнику или её ближайшему кровному родственнику при одном-единственном условии. Такой, знаете ли, страховке, что деньги попадут, если не в её, то в добрые хорошие руки. Добрая, хорошая, детская тайна, которой никто, кроме Маргариты Павловны или действительно близкого ей человека, не придал бы большого значения.

Воцарилась тишина, которую нарушал только могучий храп Светланы Петровны.

– Не слишком большая доза барбитуратов. Она сделала всего лишь один глоток. Проспится и будет как новенькая, – заверил всех Всеволод Алексеевич. – Возможно, Лизанька, это вас разочарует, но и Екатерина Фёдоровна не валяется на кухне мёртвая, потому что ликёр она не выпила, а всего лишь опрокинула себе в рот, чтобы тут же выплюнуть обратно в рюмку. Убийственная доза предназначалась не ей, но Фёдоровна – человек надёжный и в точности выполнила все мои указания. Как, впрочем, и Маргарита Павловна, до последнего отказывавшаяся верить в версию Александра Ивановича.

– В нашу, в нашу версию, Всеволод Алексеевич, – стыдливо дополнил Шекерханов.

В этот момент на пороге двери, ведущей в зал, возникла живёхонькая, здоровёхонькая Фёдоровна и, ехидно помахав Лизаньке ручкой, отрапортовала Александру Ивановичу:

– Твои орлы уже забрали рюмку с ликёром!

– Так что за чёртово условие? – никак не отреагировав на Фёдоровну, выкрикнула Лизанька и тут же, обратив внимание на исполненный ужаса взгляд Алексея Васильевича, брезгливо кинула ему: – Не волнуйся, детей я от тебя не собралась заводить. А двоюродные – они и у дворян, и на Востоке совершенно спокойно друг с другом семьи заводят, не такой уж это и инцест. Куда ужаснее то, что ты тупое и ленивое ничтожество, мнящее себя гением. Хорошо, что твой гадёныш утонул! Вы меня все ужасно раздражали, сил уже не было прикидываться! Кстати, всё, что мне смогут инкриминировать, – это попытку отравления… кухарки или твоей блаженной маменьки. Но знаете что, дорогие идиоты? Эту рюмку я себе налила. У меня шок. Мне нужно было принять успокоительное. Просто перепутала рюмки, сами понимаете, в каком я состоянии… Любимый свёкр зарезан, любимый пасынок утонул… Даже хорошо, что всё более-менее открылось. Ненайденное тело твоего сыночка заставило бы меня прожить с тобой ещё некоторое количество положенных лет, лишь по истечении которых…

– Да, именно поэтому Лизанька была так безутешна, когда предположительно утонул Сашка, отправишийся один ловить рыбу с Лизанькиной подачи, одобрения и технического содействия. И вы ещё, Лизанька, забыли помянуть старшего брата вашей свекрови.

– Этот был умнее многих и кое-что стал соображать. Так что он очень удачно сверзился с лестницы, – расхохоталась Лизанька. – Говорите уже это дурацкое условие!

– Это «чёртово» и «дурацкое» условие, Лизанька, – спокойно объявил Северный, – вот какое: в доме Маргариты Павловны, наследника Маргариты Павловны или её ближайшего кровного родственника должен был быть беспородный пёс по кличке Кубик.

– Глупость какая-то!

– Да, для вас – глупость. Вы ведь слишком умны для таких глупостей, не правда ли?

– Я одного не могу понять, – вдруг подала голос Алёна. – Как она собиралась доказывать своё кровное родство с Павлом Левентовым или Маргаритой Павловной Фирсановой.

– Никак, Алёна Дмитриевна, никак. Завещания Маргарита Павловна никак не собралась написать. Если она скоропостижно скончается, то всё имеющееся у неё имущество делится между двумя прямыми наследниками – мужем и сыном. Зарезав Василия Николаевича, так удачно воспользовавшись тем, что он весь вечер болтал о имеющихся у него двадцати тысячах гривен, Лизанька надеялась, что сердце Маргариты Павловны не выдержит и она умрёт. И тогда единственным наследником остаётся сын – муж и кузен Лизаньки. Кто единственная наследница мужа? Жена. Маргарита Павловна весьма стойко восприняла смерть Василия Николаевича. И Лизанька стала подкармливать её своим кремом для депиляции, щедро добавляя его в так любимые Маргаритой Павловной мазилки и гомогенизированные творожки. Екатерина Фёдоровна, признаться честно, часто оставляла завтрак для хозяйки без присмотра. И никто ничего не обнаружил бы. Гипертензия, тахикардия, боли в сердце и приступы аритмии – симптомы отравления таллием – не вызвали бы подозрения у врачей. Возраст, стресс. Умерла и умерла. И вскрытие ничего не показало бы.

– Если бы Всеволод Алексеевич не настоял на проведении специального исследования на таллий.

– Слава богу, прижизненного.

– И ничего вы не докажете!

– Нет ещё такого факта, который нельзя было бы доказать, коль скоро он очевиден. Зачем вам, Лизанька, такое количество крема для депиляции, как будто вы снежный человек, а не молодая красивая девушка, к тому же прибегающая к фотодепиляции. С деталями Александр Иванович отлично разберётся. У нас же – просто почти семейные посиделки в милом гостевом доме. И даже Светлана Павловна мило сопит, принявши виски со снотворным. На осколках стакана ваши отпечатки. И прибравшая их Фёдоровна уже отправила их в лабораторию. Единственное, что действительно трудно было бы доказать, – это то, что вы зарезали Василия Павловича. Вот просто так взяли и воткнули нож в глубоко спящего человека, вынули у него из-под подушки деньги для отвода глаз, нож быстренько отнесли на кухню, предварительно протерев. Вам даже казалось забавным, что Фёдоровна работает ножом, которым был зарезан небезразличный ей человек.

– Ха! Только эта дура не замечала, что у Фёдоровны с Васькой роман! – расхохоталась Лизанька.

– Это не было романом, это было дружбой, – сказал Северный. – А вот у одного седого боевого капитана действительно роман. С дамой, проживающей в крохотном двухэтажном домике напротив. Жене он сказал, что ночь проведёт в море, а сам отправился к подруге. И что же он увидел? Он увидел, как невестка Маргариты Павловны стала исправляться в лучшую сторону и, похоже, даже застилает за собой постель! Хотя, признаться честно, пальцем о палец не ударит. Для чего же «казашка» и горничные? Тому, что Лизанька заночевала в гостиной в квартире Маргариты Павловны, он не удивился. А вот то, что склонилась над диванчиком в гостиной, не иначе как застилая кровать, – так этим он очень был поражён. Человек видит другого человека через окно, и то не в полный рост, а по пояс – такова особенность видимости снизу вверх. И какие мысли возникают у доброго человека, пусть даже и слегка изменяющего жене? Никак не о том, что молодая девушка, пусть даже несколько избалованная, убивает собственного свёкра. О нет, она просто застилает постель. Ровно в то самое время, как мой бестолковый друг Сеня нежится в джакузи. Всё это видит моряк, одновременно фиксируя, который час.

Что касается Петра Павловича, потащившегося к тому самому седому боевому капитану принять вина на набережную за упокой души Василия Николаевича, – так он его ждал. И улочку с лестницей очень хорошо просматривал. И «Скорую» вызвал. «Скорая» – ментов, менты – меня. «С лестницы так не падают!» – голосил моряк врачам «Скорой» и ментам. Но кто же слушает хмельного пожилого человека? Я два часа ползал на карачках с фонариком и лупой. Потому что есть у старых военных одно важное качество, роднящее их с ментами и врачами, – наблюдательность. Хотя они не всегда могут точно сформулировать, особенно находясь под газом. «С лестницы так не падают!» Пётр Павлович не упал с лестницы. Он с неё скатился. И кто-то очень постарался сымитировать удары височными областями о ступеньки. Но лестничные ступеньки не замахиваются. А рука, Лизанька, она – рычаг. И сила нанесённого удара. «Он, Сева, не упал с лестницы. Не споткнулся. Он скатился». И кстати, Лизанька, это не ваше? – Всеволод Алексеевич достал из кармана брюк пластиковый пакетик, в котором лежал волос, очень похожий на Лизанькин. Один генетический анализ и…

– И что? Мало ли я по этой лестнице ходила! Или у вас датированный волос?!

– И правда. – Северный выглядел чуть смущённым. – Может быть, тогда это тебе подойдёт, Александр Иванович? – Всеволод Алексеевич вынул из того же кармана следующий пакетик, в котором лежала крохотная золотая клипса. – У вас, Лизанька, застёжка разболталась.

– Мало ли когда я могла её потерять!

– Действительно. Странно только, что зажата эта клипса была у покойного в кулаке. Наверное, нашёл и нёс вам. И вот ещё тут кусок известняка, валявшийся в кустах, который, видимо, и накинулся на… Впрочем, криминалисты разберутся.

Шекерханов принял протянутые ему Северным пакетики, гневно глянув на стоящего в дверях банкетного зала лейтенанта из следственной группы.

– Она… и моего Сашку… Она его утопила?.. Что с моим сыном?

– Ваш сын, Алексей Васильевич, действительно отправился ловить рыбу, удивляясь, что Лиза ничего не имеет против. Обыкновенно ей доставляло удовольствие запрещать ему что бы то ни было. Но он был перехвачен мною и отправлен на Ай-Петри в компании моего друга Семёна Петровича Соколова и его детей. Благо спрятать в багажнике джипа под двумя палатками и прочим туристическим скарбом десятилетнего мальца не представляет особой сложности. Так что не волнуйтесь; он жив, здоров и под присмотром взрослого человека. И извините, что вам пришлось изрядно поволноваться. Мне необходимо было увидеть, как ваша супруга отреагирует на пропавшего, но не обнаруженного в виде – извините – трупа ещё одного кровного родственника. Ваша мать была в курсе, и мы приняли совместное решение не ставить вас в известность, поскольку уж слишком сильно вы были привязаны к своей жене.

Алексей Васильевич уронил на руки седеющую голову и зарыдал.

– Тряпка! – зло бросила ему молодая жена. – Двести миллионов! Таким идиотам – двести миллионов! – обессилено прошептала она в потолок. – Двести. Миллионов. Долларов. – Чётко и раздельно произнесла Лизанька.

– Кстати, дорогая Елизавета Николаевна, зря вы пытались сегодня отравить Маргариту Павловну. Дело в том, что она написала завещание. По завещанию госпожи Фирсановой единственным её наследником являюсь… я.

– Что?! – выкрикнула Лизанька.

– Что?! – оторвался от рыданий Алексей Васильевич.

И даже Светлана Павловна всхрапнула как-то особенно громко и похоже на «что?!».

И Алёна Дмитриевна кинула на Всеволода Алексеевича очень удивлённый взгляд.

– И у меня даже есть беспородный пёс. Запишу его в паспорте Кубиком – и все условия соблюдены.

Шекерханов кивнул лейтенанту.

– Северный, ты с ума сошёл? – только и выдохнула Алёна Дмитриевна, когда Лизаньку увели.

– Ничуть. Так хотела Маргарита Павловна. Но уже на днях Маргарита Павловна его перепишет.

– Мне кажется, будет лучше, если всё пока останется так, как есть, – сказала хозяйка гостевого дома.

– Маргарита Павловна, я вам совершенно чужой человек. К тому же я страшно не люблю груза ответственности. На мне и так моя маменька, вот это нервное существо, – поцеловал он Алёну Дмитриевну, – и ещё один донельзя наглый кривоногий пёс, который уже, я уверен, поработил вашу тёзку. Думать ещё и о том, что где-то в сейфе лежат двести миллионов долларов… Хотите совет, Маргарита Павловна? Тратьте эти деньги на себя, при жизни. Открывайте собачьи приюты, исколесите обе Америки – Северную и Южную – вдоль, поперёк и наискосок, купите себе яхту, поселитесь в Европе…

– Нет, моя жизнь здесь. Я люблю Балаклаву, я обожаю Крым, и я… действительно могу открыть собачий приют с такими деньгами!

– И не один! – рассмеялся Северный.

– И надо будет всё-всё, что останется, передать бедной девочке, когда она… Ну, когда она выйдет! Бедное дитя, – опечалилась Маргарита Павловна.

– Это вы о ком?! – удивилась Алёна.

– Как о ком? О Лизаньке, конечно. Не к смертной же казни её приговорят. Плюс смягчающие обстоятельства.

– Какие? Холодная, расчётливая, безжалостная дрянь, которой что человека убить, что воды попить! Да она перемочила половину ваши близкой родни – мужа, брата… чуть вас не отравила!

– Я в долгу перед её отцом! – твёрдо сказала Маргарита Павловна. – Я тоже виновата в том, что случилось. Бедная девочка росла…

– У неё были и мать, и отец! Маргарита Павловна, как вы так можете?!

Северный взял Алёну за руку и тихо сжал под столом.

– Нет, ну я не понимаю! – никак не могла успокоиться Алёна.

Вдруг Шекерханов совершенно неуместно загоготал.

– Извините! – чуть смутился Александр Иванович и тут же снова хохотнул, прокашлялся и ещё раз сказал: – Извините! Я вспомнил анекдот. Идёт суд над убийцей собственных родителей. И подсудимый со слезами на глазах требует снисхождения на том основании, что он сирота.

Алёна Дмитриевна пошла наверх, в мансарду, привести себя в порядок. Они с Северным собрались прогуляться по ночному Севастополю. Александр Иванович и Всеволод Алексеевич курили во дворике, сидя рядышком на скамейке. У ног Северного тёрся беспородный Кубик.

– Спасибо, что помог и что… – Шекерханов помахал сигаретой в воздухе. – Что не задвинул. А то у нас тут, знаешь, все такие внимательные, языкатые.

– Не за что, – коротко ответил Всеволод Алексеевич.

– Слушай, а ты не думаешь бросить судмедэкспретизу и заняться частным сыском?

– Делать мне больше нечего. У меня вовсе не криминальный склад ума. Я, может, вообще мечтаю бабочек ловить. Как Набоков.

– Ты серьёзно?

– Шучу, шучу, Сань. Расслабься. Не собираюсь я свою службу бросать. Я собираюсь жениться. Возможно, наделать детишек…

– Вот так опа! – рассмеялся Александр Иванович.

– Ну, если жена против не будет. Если она вообще наконец согласиться выйти за меня замуж!

– Для того чтобы делать детишек, жениться не обязательно!

– Не обязательно. Но мне впервые в жизни очень хочется именно что жениться.

Друзья некоторое время помолчали. Кубик задрал голову вверх и негромко заворчал, призывая продолжить беседу. Псу нравились мирно разговаривающие люди.

– Как теперь Маргарита Павловна будет?

– Всё с ней и у неё отлично будет. Она из тех счастливых людей, кто не мается причинно-следственной рефлексией и сослагательным наклонением. Она не из думателей. Она из делателей. Вот дружок мой, за которым мне завтра на Ай-Петри тащиться, – тот да, тот из племени поклоняющихся сослагательному наклонению, из тех, кто постоянно копается в несбывшихся мечтах, в упущенных возможностях и страдает на тему «почему так?!», когда всё не так уж и плохо. Ладно, пора.

– Вас подбросить?

– О нет! Полагаю, негоже катать невесту в милицейских «бобиках».

– Не забудьте в гости прийти!

– Непременно!

– Слушай, а сестрице этой мерзкой, Светлане Павловне, ей-то чего плохо было? Её эта Лизанька тоже того-с?

– Нет. Светлана Павловна у нас несостоявшаяся актриса погорелого театра. Эмоциональный вампир. Ей стало плохо, потому что я настойчиво расспрашивал её о том, не плохо ли ей. Чистая психосоматика. Мне надо было её удалить из гостевого дома, потому что она страшно раздражала Лизаньку просто фактом своего существования. И тем, что пользуется без счёту её, Лизанькиными, благами. Лизанька считала всё это уже безусловно своим. Прихлопнуть Светлану Павловну каким-нибудь незамысловатым способом ей не составило бы ни малейшего труда. Убить только первый раз тяжело. Впрочем, уверен, что Лизаньке и первый раз было несложно. И ещё не известно, при каких обстоятельствах отправилась на тот свет её мать. Возможно, это была просто эвтаназия. В Лизаньке, насколько я успел её понять, действительно просто нет того места, за которое можно было бы зацепиться хоть какой-то из заповедей. Она безупречный убийца.

– Ты вроде как её даже не осуждаешь. – Шекерханов с удивлением посмотрел на старого друга.

– Я не суд, чтобы кого-то осуждать. Она меня удивляет, вызывает любопытство учёного. Какой фермент не так работает? Какой гормон не так настроен? На психопатку – в клиническом смысле слова – она не похожа. Злость и раздражение она испытывает вполне искренне. Маргарита Павловна и её племянница-невестка Лизанька – диаметрально противоположные формы жизни. Хотя кровное родство имеется и созданы они обе женщинами.

– У меня от этой Лизаньки холодок по коже.

– Ну это теперь, когда ты уже всё знаешь. А когда она искренне оплакивала своего пасынка, ты был готов ей слёзы утирать.

– Да уж…

– Всё, не хочу об этом ни думать, ни говорить. У меня предсвадебное путешествие тут вообще-то. Это мне впору говорить «да уж!».

Алёна Дмитриевна с Всеволодом Алексеевичем прошлись по коротюсенькой балаклавской набережной, посидели на скамье с видом на маслянистую чёрную воду, после чего отправились в Севастополь и гуляли чуть не до самого утра. Несмотря на не самый, мягко говоря, юный возраст, им ещё вполне хватало пары-тройки часов, чтобы выспаться. Если не циклиться на возрасте, не уделять повышенного внимания метеочувствительности и всему такому прочему, можно прекрасно себя чувствовать в любом возрасте. Чистая психосоматика со знаком «плюс».

Глава семнадцатая

В девять утра джип Маргариты Павловны выруливал на горное плато Ай-Петри. Всеволод Алексеевич припарковался, легко выпрыгнул из машины и пошёл туда, где не так давно оставил своего приятеля Сеню с Дарием, Дашей, Жорычем и внуком Маргариты Павловны Сашкой Фирсановым. Малышня радостно вывалила из палатки ему навстречу.

– Я первый тебя заметил! Я дозорный сейчас! Моя очередь! И, кстати, Сашка меня научил самому себе мыть жопу! Это очень просто! Значит, так…

– Жорыч, попу! – поправила братика Даша. – Дядя Сева, тут так очаровательно, замечательно и прекрасно, и я больше не хочу жить в квартире, я хочу жить в палатке, чтобы меня украли пираты, а пока я влюбилась в Сашу! – последнее она, если можно так выразиться, прокричала шёпотом. – Это не значит, что я тебя перелюбила, просто Саша – он моё увлечение. Он сильный, умный, благородный, и когда Дарий сломал мою куклу, Саша сломал его машинку, и Дарий плакал, как всегда, но его никто не жалел, потому что папа поломал ногу и вообще читает про то, как стать счастливым, а Дарий всегда плачет, а я никогда не плачу, поэтому его мама успокаивает, а когда Саша поломал его машинку, после того как Дарий поломал мою куклу, Дарий поплакал-поплакал и успокоился, а Саша ему сказал: «Глаз за глаз, понял?» И Дарий согласился, хотя ничего не понял. Но сильных мужчин всегда все понимают! – Даша пролепетала всё такой чудовищной скороговоркой, что Всеволод Алексеевич, признаться честно, не понял и половины.

Но навстречу уже топал важной поступью Сашка.

– Здравствуйте, Всеволод Алексеевич! – Он протянул ладонь, и с самым серьёзным видом десятилетний мальчишка и полувековой мужик пожали друг другу руки.

– Что тут случилось? Это прелестное создание пролопотало, что папа поломал ногу.

– Я не виноват! – выскочил из Сашки Фирсанова десятилетний мальчишка. – Я повёл их самым простым маршрутом. От поляны Хосат-Баш по руслу реки. Там всего-то сто шестьдесят метров по большим плитам до начала контрфорса, а там уже и юный гребень. Всего-то шестьсот метров лёгких скал, метров двести скал средней трудности, я туда уже не раз взбирался, для детей маршрут, а этот жирдяй, – внук Маргариты Павловны кивнул в сторону палаток, – туда четыре часа…

Всеволод Алексеевич строго посмотрел на Сашку.

– Извините. Семён Петрович. Он туда четыре часа взбирался.

– Я тоже туда влез! – заорал Жорыч.

– И я! – прошептала Даша, взяла Сашку за руку и покраснела.

– Да чего такого-то? Детский элементарный маршрут! Я мелюзгу верёвками к себе привязал. А жи… Семён Петрович ногу не на маршруте поломал, а уже на лесной дороге. Подвернул, а там что-то как хряснет! Он давай ойкать, потом выть… чуть не хныкать. Мы два часа с ним к палаткам прыгали.

– А где Дарий? – обеспокоенно огляделся Северный.

– Так с папой сидит. Мы при нём по очереди дежурим. Кроме Даши. Да всё в порядке, я ему шину наложил.

Всеволод Алексеевич уже стремительно шагал к палатке Соколова.

– Сева! – вскричал Сеня. – Сева, мобильные сели, зарядить негде! Это кошмар! Наверное, у меня страшный перелом! Ай!

Даже не поздоровавшись, Всеволод Алексеевич первым делом осмотрел Сенину ногу. Опухоли не было. Шина была наложена толково, из подручных материалов.

– Сам? – с одобрительной интонацией уточнил он у Сашки Фирсанова.

– А вы здесь ещё кого-то видите?! – с чуть нагловатой гордостью ответил Сашка вопросом на вопрос.

– Ну ты не сильно-то гордись. А ты чего разлёгся, как девочка, и голосишь? С ума сойти, здоровый мужик!

– Я ещё и костёр по вечерам разжигал, – вставил Сашка. – Нам с дядей Сеней кофе варил, детям – чай. Мы с Дашкой суп из одноразовых макарон варили.

– И всё это должен был делать ты, великовозрастный…

Заметив, что к нему внимательно прислушиваются четыре пары детских ушей, Северный замолчал.

– Давай, вставай, оттранспортируем тебя в машину. Палатки, Сашка, нам с тобой придётся собирать.

– Да я и сам могу! – с интонациями кота Матроскина сказал Сашка.

Через сорок минут всё было уложено в джип. Сеня возлежал на заднем сиденье, окружённый своими детишками. Сашка, как взрослый, уселся на переднее.

– Пристегнись! – строго сказал ему Северный.

– Что я, маленький?

– А что, только маленькие пристёгиваются?

– Я у Семёна Петровича три партии в шахматы выиграл! – в ответ сказал пацан.

– Только три? Ты – у него – и только три партии?! – удивился Северный.

– А больше он играть не захотел! Мы только три и сыграли! – засмеялся довольный мальчишка.

Сеня стал буряковым и с хмурым видом уткнулся в книжку про то, как стать счастливым.

– Папочка, разве ты ещё не выучил эту книжку наизусть? – хрустальным голосочком спросила папу лапочка-дочка.

Если бы Северный не знал Дашу с самого рождения, он мог бы заподозрить, что девочка ехидничала. Но этого не может быть. Это же Даша!

Отгрузив Соколова с детишками в номер люкс его гостиницы и сдав Сашку Фирсанова на руки счастливой бабушке, Северный наконец поднялся в мансарду к Алёне. Алёна Дмитриевна сидела на веранде, да не одна, а в компании Олеси Александровны. Леся Соколова лишь бросила томно:

– Привет, Всеволод!

Это было на неё совсем не похоже. Мало того, вслед за приветствием не последовало подробных расспросов о Сене и ребятишках. Но что совсем уж удивительно, на Леськином лице не было и следа её вечной озабоченности, постоянного напряжения и всего того, что обыкновенно бывает на лицах матерей пятерых детей, работающих к тому же топ-менеджерами крупных транснациональных компаний. По Леськиному лицу растекалась нега и истома.

– Ах, как это было прекрасно! Когда мы целый день карабкались всё выше и выше и, наконец, потные и утомлённые окунулись в горную речку, и тела…

– Ничего не хочу знать! – крикнул Северный.

– Всеволод Алексеевич, принеси нам, друг любезный, немного выпить. И после этого можешь ещё часок не выходить на балкон, – проворковала Леся. – Нет, я даже не знала, что такое бывает! Я не просто забыла – я не знала! Алёна, это было…

«Всё, ничего такого я не услышал!» – подумал Всеволод Алексеевич, выскакивая с балкона-террасы и плотно прикрывая за собой дверь.

«Всё-таки Сеня мудак! – думал он, приготовляя дамам лёгкий коктейль. – Кажется, он забыл не только, что такое муж, но и что такое мужчина… Но я ничего не хочу знать! В конце концов, что бы у неё там ни случилось в её недолгом отпуске с прекрасным инструктором, ей это понравилось. И она это заслужила».

Вечером Северный, Соловецкая и оба Соколовых сидели за столиком уютного балаклавского ресторанчика, одного из тех, что во множестве роятся на крохотной набережной. Все пребывали в некой неожиданной благости. Даже Сеня, прибарахлившийся в севастопольской больнице гипсовой повязкой, украшавшей его лодыжку, и парой костылей, хотя вполне хватило бы и палочки. Кажется, именно этим своим так внезапно случившимся страданием Сеня и был благостен. Леся с романтически-загадочным видом несла о Кутлакской бухте, об Адском ущелье («Почему его называют Адским? Мирно, спокойно… уединённо. Только отвесные скалы вокруг, ах! Райское место!»). Сплошные панорамы Нового Света и мыс Меганом. Ничего такого, если бы только у Северного не был намётан глаз на впервые за много лет полностью удовлетворённую женщину и не Алёнины чуть радостные, чуть ироничные усмешки, попеременное кидаемые то на Лесю, то на Семёна Петровича.

– Кстати! – вроде как опомнилась Леся. – Я и не ожидала, что Сеня окажется таким прекрасным воспитателем и таким организованным отцом. Дети всё выполняют без лишних напоминаний, Дарий перестал крушить Дашины игрушки, а Жорыч обучен навыкам ухода за собой.

– Не хотелось тебя разочаровывать, но прекрасным воспитателем оказался не сорокалетний Семён Петрович, а десятилетний мальчишка! – ехидно брякнула Алёна, за что удостоилась лёгкого тыка под столом от Всеволода Алексеевича. – И не надо меня пинать! – тут же отреагировала она с несколько наигранным пылом.

– Твоя детская непосредственность была бы прекрасной, не будь она столь откровенно провокативной.

– Пусть знает!

– Сеню знание не спасёт. А Лесе оно, возможно, будет неприятно.

– Да какая разница, если результат налицо! – миролюбиво выступила Леся, всё ещё находившаяся, судя по выражению лица, где-то там, в горном Крыму с обжигающими разгорячёнными телами в ледяных речках, где-то там, на берегах Нового Света, и желающая как можно дольше не возвращаться в суровую реальность ответственной работы, замужней женщины и многодетной матери.

– Я вам что, вообще чучело бессловесное?! – возмутился Соколов.

– Слушай, Семён Петрович, что бы ты мог сделать за двести миллионов долларов? – внезапно спросила Алёна старого друга-однокашника.

– За двести миллионов долларов?! – хищно и азартно изогнулись Сенины ноздри. – Наверное, очень многое!

– Ты смог бы убить человека?

– Ну-у-у…

Пока в Семёне Петровиче происходила неповоротливая борьба мысли с чувством, Алёна пристально смотрела на него не отрываясь, а Леся и Северный смотрели на тёмную воду бухты.

– «Ну-у-у»?! – с изумлённой интонацией воскликнула Алёна, не выдержав затянувшейся паузы. – «Ну-у-у»?! – ещё раз с подчёркнутым возмущением повторила она.

– Это… смотря какого человека.

– Да?! Бомжа на Курском вокзале, например. Вонючего, спившегося, никому не нужного бомжа, жизнь которого опостылела ему самому. Он спит, скрючившись от холода на заплёванном тротуаре, грязный, захлёбывающийся в собственной туберкулёзной мокроте, источая отвратную физиологическую вонь и перегар от одеколона «Свежесть». И тебе надо воткнуть нож в спину спящего бомжа. Не будя его, не глядя ему в глаза. Ты просто втыкаешь ему в спину нож и – вуаля! – джекпот! Двести миллионов долларов твои.

– Ну-у-у… – только и промычал Сеня, но слишком уж расчётливое, разумное выражение глаз товарища, всерьёз обдумывающего и всерьёз же примеряющего на себя, на свои морально-нравственно-этические категории предложенную Алёной гипотетическую, глупую, невозможную ситуацию, насторожили даже Северного, отвлекшегося от созерцания природы, нравственного чувства не имеющей вообще.

– Вот! – Алёна Дмитриевна аж подскочила от возмущения. – Вот! Вот оно, гнилое человеческое нутро! А между тем, Сеня, у тебя на пузе всё ещё крест, а на прикроватной тумбочке пылится Библия!

– Надо же, Семён Петрович, – сухо и холодно сказал Всеволод Алексеевич. – А ты, оказывается, вполне способен к психодраме. Ты сейчас даже меня пугаешь.

– Нет, ну а что такого?! Этот бомж никому ничего хорошего не принёс! – возмущённо заголосил Сеня, по своему обыкновению не уловив главного. – Он мучает сам себя, отравляет жизнь другим. Возможно, он вообще убийца или насильник!

– Ага. А ты – санитар леса. Но просто так, бесплатно, ты спокойно пройдёшь мимо, лишь на мгновение задержав дыхание. А за двести миллионов долларов – пожалуйста, с нашим удовольствием Семён Петрович Соколов воткнёт в спину спящего бомжа финку.

– Я могу массу добрых дел сделать на эти деньги! – тоже вскочил и принялся чуть не орать на старую подругу Сеня.

– О чём они? – удивлённо посмотрела на Северного Леська. – Крым. Море. Бархатный сезон…

– Наши с тобой возлюбленные, как обычно, о своём. О достоевщине. Но твой муженёк не то не дорос, не то не заметил, как перерос некоторые очень важные вопросы. Как и мы все. Мы все хищники по определению. Но мы люди – и этим хуже хищников. Хищник должен есть. Люди склонны обжираться. Мы все виноваты в том, что в нас существует готовность к убийству. Неважны причины, важно лишь осознание этой готовности. Мы виноваты в готовности убивать. Не из-за еды, а из-за двухсот миллионов долларов. Не из-за еды, а из-за того, что отравляет наш мозг. И если опасного шизофреника необходимо изолировать, то кто изолирует милую красивую девушку или доброго отца многодетного семейства с крестом, как справедливо заметила Алёна Дмитриевна, на пузе и с Библией на прикроватной тумбочке?

– Да не убил бы я вашего бомжа, не убил!

– Кто согрешил в мыслях своих, тот…

– Но это же всего лишь о прелюбодеянии! – чуть надтреснутым серебряным колокольчиком прозвенел хрипловатый, слишком довольный Лесин голос.

Сеня, забыв, что ему нужны костыли, чтобы театрально поохать, на одной ножке поскакал в сторону выхода из ресторана.

– Воздухом подышу! – крикнул он не оборачиваясь.

Леся, Алёна и Всеволод Алексеевич переглянулись и дружно грохнули. Дело в том, что сидели они на верхней открытой палубе ресторанчика, и свежего воздуха было не занимать в этой южной ночи.

– Он хороший, – отсмеявшись сказала Леся. – Просто… просто…

– Просто не уделяет внимания главному, путаясь во второстепенном! – закончила Алёна.

– В этом вы с твоим старым другом, моя дорогая подруга, бываете весьма и весьма похожи, – мягко подытожила Леся.

Северный отвернулся, так что совершенно непонятно, за что Алёна Дмитриевна стукнула его по спине кулаком.

Семейство Соколовых вернулось домой с пополнением. Абсолютно счастливая Даша в специально купленной перевозке везла крохотного беспородного щенка, подобранного ею на набережной и притащенного в люкс дорогущей гостиницы. Папа обещал ей собаку? Обещал! Так что Леське пришлось немного побегать по ветклиникам за паспортами, прививками и разрешениями на вылет. Но папа разрешил само действо в принципе. Раз уж обещал…

Северный и Соловецкая переехали в Ялту, где провели остаток предсвадебного путешествия в гостинице «Ореанда», отвратительно дорогой и бестолковой. Разумеется, они не всё время торчали в номере. Они объездили чуть не весь Крым и были вполне счастливы. За исключением того, что Алёну несколько беспокоил призрак из прошлого (к слову, более никак себя не проявивший) и необходимость рассказать дочери о… Вот тут у Алёны Дмитриевны с формулировками случились проблемы. О чём? об отце? Какой он, к чёрту, отец! В любом случае не по телефону же и не по электронной почте о таком рассказывать. Поэтому она просто звонила дочери по три раза на дню, чем сильно ту обеспокоила. Алина Соловецкая, в свою очередь, по три раза на дню звонила Всеволоду Алексеевичу, чтобы выяснить, всё ли у мамы в порядке.

По возвращении в Москву Всеволод Алексеевич и Алёна Дмитриевна первым делом заехали к Маргарите Пименовне.

– Ну что, он не опротивел тебе окончательно? – вместо «Здрасте!» первым делом спросила Рита Бензопила у Алёны.

– Чем же? – рассмеялась Соловецкая.

– Как чем? Ни для кого не секрет, что мой сын ужасный зануда!

«Ужасный зануда» тем временем был подвергнут атаке подпрыгиваний и лобызаний со стороны лохматого саквояжа.

– Мальчик, не целуй его! Он может быть заразный! – строго сказала Маргарита Пименовна и умилительно улыбнулась.

Алёна Дмитриевна и Маргарита Пименовна привычно устроились за кухонным столом за рюмочками коньяку и пепельницей, предоставив Всеволоду Алексеевичу хлопотать по хозяйству. (Само собой разумеется, что по дороге к драгоценной матушке был приобретён продуктово-алкогольный набор № 7 «Мать, пережившая длительную разлуку», и Всеволод уже был отруган за «некондиционный» ананас, потому как все порядочные сыновья уже давным-давно в курсе, что ананасы должны приобретаться не самые большие, а самые маленькие!)

– Я приняла решение! – сказала Рита Бензопила Алёне Дмитриевне. – Я переезжаю жить на дачу. Мальчику необходим свежий воздух. Вы со Всеволодом перебираетесь сюда. Давно пора этому оболтусу, – Маргарита Пименовна кивнула на сына, – сделать ремонт в отчем доме.

«Отчий дом», справедливости ради стоит заметить, ни в каком ремонте до вырванного у Всеволода Алексеевича приблудного полукровки не нуждался. Но теперь прекрасные обои свисали кусками, великолепный атлас по хирургии конца позапрошлого века валялся на полу, изгрызенный в хлам, медведик в маечке с буквами «MGH» валялся на полу в прихожей, засаленный и обслюнявленный, Ритино любимое кресло-качалка тоже находилось не в лучшем состоянии.

– Только надо будет сделать на даче душик для лапок. Такую, знаешь ли, маленькую ванночку, чтобы мыть Мальчику ножки. Я там подобрала тебе журналы. Как только ты приведёшь дачу в порядок, мы с Мальчиком переедем.

Северный схватился за голову, уже представив себе это кошмарное стихийное бедствие под названием «Рита Бензопила переезжает на дачу с Мальчиком».

– Хорошо, мама. Только перед тем как ты переедешь на дачу, ты отдашь мне это лохматое чудовище ровно на две недели.

– Зачем?

– Я не успел обучить его хорошим манерам. А дача дорога мне как память о любви моего покойного отца и твоего любимого мужа к порядку.

– Ты же убьёшь его! – вскочила Рита и потянулась к бутылке коньяка.

– Нет, Рита, что ты! Я всего лишь отучу его от желания уничтожать всё подряд, что попадается ему на зуб.

– Кстати, пока вас не было, я решила написать завещание, – вдруг несколько ехидно прищурилась Рита в сына. – Это давно надо было сделать, но я не знала, кому оставить всё то, что мы с отцом нажили за долгую и трудную жизнь!

Не так уж и много, если разобраться, нажили за действительно долгую и очень трудную жизнь военный хирург и врач-педиатр. Квартира, дача, книги да куча всякого хлама. Очень дорогого, впрочем, для Всеволода Алексеевича.

– Эта квартира. Наша с отцом дача. И главное, Севушка, – библиотека! – эдаким торжественным Левитаном, объявляющим сводку от Совинформбюро, заявила Рита и взяла паузу. – Всё это остаётся Алёне Дмитриевне Соловецкой!

– Да вы с ума сошли! – настала очередь Алёны вскакивать с места. – Всеволод ваш сын. А я вам никто!

– Но такова моя воля, – утомлённо заключила Маргарита Пименовна и безо всякого тоста и, не дожидаясь Алёны, опрокинула в себя полную рюмку коньяка.

Северный расхохотался.

– Чего ты ржёшь? – поинтересовалась матушка, понюхав дольку лимона.

– Мама, ты самая прекрасная мать на свете!

Всеволод Алексеевич подошёл к матушке и уважительно и нежно приложился к её ручке.

– Расчёт Риты прост и незамысловат. Она не знает, Алёна Дмитриевна, как ещё заставить вас выйти замуж за её неразумного великовозрастного сына. Кроме того, у неё нечеловеческий нюх на порядочность. И она прекрасно понимает, что в случае моего фиаско на брачном поприще ни одна хищная акула не лишит меня родительских скарбов, потому что вы в любом случае оставите право на майно (имущество (укр.) – прим. ред.) за мной.

– Впрочем, он где-то прав, Алёнушка, – адресовалась она к Соловецкой, глядевшей попеременно то на мать, то на сына округлившимися глазами. – Не дай бог, тьфу-тьфу-тьфу, – трижды поплевала Рита через левое плечо, несмотря на упоминание господа нашего всемогущего, – у моего болвана с вами ничего не получится, и он найдёт себе алчную никчемную финти-флюшку, его дряхлая старость будет обеспечена. Алчной никчемной финтифлюшке будет просто нечего ловить. А вы в любом случае не возьмёте чужое, даже если оно сто раз ваше на бумаге. Просто не сможете физически. Я много ошибалась в этой жизни, иногда даже путала ларингит с трахеитом, но в людях я не ошибалась никогда! И ещё Алёна, паче чаяния я умру раньше моего Мальчика…

– Мама, меня, конечно радует твоя самонадеянность, но всё же, всё же, – слегка удивлённо-иронично произнёс Северный.

– Я не тебя имею в виду, а это прелестного пса! – отчеканила Рита, кивнув на ритмично молотящего хвостом некондиционного полукровку. – Если я умру раньше моего Мальчика, я прошу вас позаботиться о нём, Алёна Дмитриевна. Дайте мне слово чести.

– Я даю вам слово чести, Маргарита Пименовна! – произнесла Алёна вполне серьёзно. После чего они с Ритой Бензопилой чокнулись, выпили и закурили. Абсолютно синхронно.

– Я живу в театре абсурда! – всплеснул Северный руками и брызги полетели в Риту Бензопилу. Дело в том, что Всеволод Алексеевич перемывал накопленную Маргаритой Пименовной посуду. Не за месяц, конечно же. Где-то за неделю. Матушка недовольно поморщилась. Всеволод Алексеевич демонстративно промокнул руки о фартук.

– Я тебя предупреждала, что он – зануда. Полагаю, за истекший месяц ты имела возможность в этом убедиться. Так ты выйдешь за моего сына замуж?

Алёна Дмитриевна пожала плечами.

– Ну и что это, скажи на милость, должно значить?

– Скорее да, чем нет, – улыбнулась Алёна.

– Твоя дочь должна переехать в его квартиру. Молодая девушка должна жить в более комфортных, нежели убогая хрущёвка, условиях. Замуж ей торопиться не надо, так что Севкина модная берлога ей будет в самый раз. У живущего в его безразмерном каретном сарае даже мысли о браке закрасться не может. А хрущёвку девочка может сдавать, жизнь нынче ох как нелегка и дорога! Учитывая, что твою больничку, Алёна, закрыли навсегда, как и множество уездных госпиталей в этом богом забытом государстве, лишние деньги не повредят и тебе – так что и свой коттеджик ты сможешь сдавать. Как минимум на лето. Здорово я всё придумала? – победоносно оглядела Маргарита Пименовна сына и его подругу.

– Да, мама. Ты, как всегда, великолепна. К тому же спорить с тобой, всё одно, что сама знаешь что делать против ветра.

В этот момент беспородная лохматая гадость по кличке Мальчик подошла к мойке, задрала ногу и помочилась на дорогую кухонную мебель.

– Нельзя! – рявкнул Северный.

– Не кричи на него! Я из-за вас его вовремя не выгуляла! Ему надо гулять каждые два часа! – юрко подорвалась Рита. – Я сейчас всё уберу, не смей кричать на Мальчика!

И – о чудо! – Маргарита Пименовна, всю жизнь имевшая приходящих домработниц (и имевшая их по сей день – вот последняя неделю как приболела, зараза), сама, своими собственными руками, схватила тряпку и стала протирать за Мальчиком лужу. Беспородное чудовище победоносно смотрело на Северного.

– Нельзя! – строго сказал он ему.

Пёс согласно завилял хвостом.

– Севушка, мне неделю назад звонил твой Соколов. Этот толстый милый парень, у которого не то четверо, не то пятеро детишек, и сказал, что он хочет открыть детективное агентство. Долго нёс какую-то ересь о том, что у него в жизни переломный момент и что я должна поговорить с тобой, чтобы ты участвовал с ним в создании агентства не то на паях, не то в качестве консультанта. Агентство он собирается назвать «СС». Соколов и Северный.

– Вот неутомимый кретин! – обессилено вздохнул Всеволод Алексеевич.

– Да, я тоже позволила себе заметить, что фонетика ни к чёрту.

Алёна Дмитриевна лишь беззвучно хохотала.

Глава восемнадцатая

– Господи, хорошо живыми ушли! – сказал Северный, устроив Алёну Дмитриевну на сиденье «Дефендера». – Как тебе моя маменька?

Вместо ответа Алёна повернулась к Северному и, как две ромашки, распахнула глаза. Правый зрачок был в норме с учётом освещённости, левый – с бусинку.

– Фу-уф! – шутливо выдохнул Всеволод Алексеевич. – Как сказала бы твоя дочь: «С мамой всё в порядке, анизокория в норме!»[14]

Алёна Дмитриевна при упоминании о дочери нахмурилась, и размер зрачков стал одинаковым.

– Кстати, об Алине. Необходимо заехать к ней и всё рассказать. Именно сегодня! Завтра у меня уже не хватит духу. Слишком много всего, и я хочу решить всё сразу.

– Возможно, прямо всё и именно сегодня решить не удастся, но я как раз хотел предложить тебе заехать к твоей дочери. В конце концов, мать отсутствовала целый месяц и…

– …и моя дочь вполне способна обеспечить себя едой и помыть за собой посуду! – расхохоталась Алёна.

– Но не родилась ещё на свет девочка, который не было бы приятно, когда о ней заботятся. Что любит Алина?

– Алина любит меня и лошадей.

– Малыш, ты очень умная женщина. Умная и красивая. И моя матушка даже сделала меня бесприданником, одним росчерком пера доверив тебе пару сотен квадратных метров недвижимости в Москве и ближнем Подмосковье. И я даже понимаю почему. Ты не только так же порядочна, как Маргарита Пименовна. Ты точно так же эгоистична, как она.

– Я эгоистична?! – наигранно возмутилась Соловецкая.

– Не стоит так повышать голос. Давно известно, что эгоисты – они и есть на самом-то деле самые настоящие альтруисты, когда речь идёт о жизни, о любви и о прочих подобных глобальных вещах. А в мелочах эгоисты такие эгоисты, что ой! Я, радость моя, спрашивал тебя о куда более незначительных, сиюминутных вещах, которые, по большому счёту, и составляют нашу жизнь. Что твоя дочь любит… поесть и выпить? Всего лишь.

– А-а-а… Фисташковое мороженое и мохито.

– Вот и отлично!

Алина очень обрадовалась матери и Всеволоду Алексеевичу. После положенных приветствий и поцелуев она отобрала у Северного пакеты, не позволив ему распоряжаться на своей пятиметровой кухоньке.

– Хорошо, что вы позвонили. Я могла бы и не зайти домой перед работой. Как отдохнули?

– Алина, у меня к тебе очень серьёзный разговор! – каким-то очень не своим голосом выдавила из себя Алёна.

– Тогда, может, пойдём в комнату? Мама, для очень серьёзного разговора нужно пространство. На этой кухне можно говорить только об очень несерьёзных глупостях. Ты купалась в море?

– Купалась.

– Страшно хочу на море. Летом полечу на Мальту. Если, разумеется, сумею накопить денег на поездку. Буду лежать на пляже, читать книжку и чтобы никого – ни лошадей, ни мужиков, ни…

– Каких это мужиков?! – нахмурилась Алёна.

– Мамочка, я пошутила! Никаких мужиков. Сплошные кошечки, собачки, алабаи весом пятьдесят восемь кило, кролики с бельмами, хомячки с простатитами и лошади, лошади, лошади. Ещё зачёты и рефераты, навоз и хлоргексидин, и… Мама, кофе будешь?

– Да.

– Тогда идите в комнату. Всеволод Алексеевич, очень вас прошу: не надо мне помогать. Хотя мне и очень приятно такое ваше желание, – улыбнулась Алина и вытолкала маму и Северного из кухни.

Через десять минут кофе был готов. Алина налила матери хорошую порцию виски и спросила:

– Мама, что есть такого важного, о чём мы не могли бы поговорить с тобой по телефону, по почте или, например, в следующую субботу?

– Алина, дело в том, что…

– Всеволод Алексеевич, хлопните мою маменьку по спине. Похоже, пластинку заело.

Алёна Дмитриевна ухнула залпом полстакана и, зажмурившись, выпалила скороговоркой:

– Алина, имя твоего биологического отца Тихонов Алексей Константинович! Я встретила его при крайне странных обстоятельствах в Крыму несколько недель назад, хотя до этого не виделась с ним двадцать один год, и…

– Мама, я знаю имя своего биологического отца, – совершенно спокойно сказала Алина Соловецкая.

– Как «знаю»? – ахнула Алёна. – Откуда? когда? кто тебе сказал? он?! Я его убью!

– Мама, мама! Спокойно! Вспомни про заповеди, про то, что «не» с глаголами пишется отдельно! Пример: «Не убий!» – рассмеялась Алина.

Девушка вплотную подошла к матери, погладила её по голове и поцеловала в макушку. Затем взяла бутылку и подлила Алёне ещё на два пальца.

– Когда ты вернёшь свой естественный окрас лица и будешь в состоянии спокойно слушать, я всё тебе коротко и последовательно расскажу. Коротко – потому что длинно рассказывать не о чем. Последовательно – потому что так удобнее воспринимать информацию. А для охов, ахов, возмущений и перемалывания словесного мусора у нас есть немецкая бабушка, тьфу-тьфу-тьфу, дай бог здоровья её германскому пенсионеру, он пока держится, курилка![15]

– Цвет. Цвет лица, а не окрас.

– Это у людей цвет. А у животных окрас. Животных я люблю больше, чем людей. В общем, «по палате». К тебе я отношусь, мамочка, как к животному. То есть с любовью.

Алина улыбнулась, налила себе в небольшой бокал мохито, вернулась в кресло и вопросительно посмотрела на мать. Алёна отпила глоток виски и махнула рукой: мол, всё в порядке, рассказывай.

– Не так давно у нас на конюшне появился господин Тихонов Алексей Константинович. Поинтересовался, возможно ли в его немолодом уже возрасте овладеть верховой ездой и какую при его нехилом весе лучше для этого завести коняшку. Я рассказала ему стандартную сказку о том, что любви к лошадям все возрасты покорны, и даже если вы слепой карлик, с детства страдающий параличом, то при наличии умной и выученной лошади она станет вашим лучшем другом, на манер собаки.

– Фу, какая ты язвительная! – вдруг строгим нарочито педагогическим тоном произнесла Алёна.

Алина переглянулась с Северным, и оба оглушительно расхохотались. Вытирая выступившие от смеха слёзы, Алина сквозь хохот выдавила из себя:

– О, мамочка! Ни боже мой! Не подумай чего плохого. Мы со Всеволодом Алексеевичем хохочем отнюдь не над слепыми карликами! Ни-ни-ни! Отнюдь нет! Просто, моя дорогая мамочка, меня воспитывала одна прекрасная, умная, обаятельная и, прости, слегка язвительная женщина. Всему, чему я выучилась, всему, что у меня есть, я обязана ей. И я благодарна ей за всё, люблю её больше всех на свете и никогда не перестану её любить.

Последние слова Алина сказала очень серьёзно, глядя Алёне прямо в глаза.

– Спасибо… – чуть слышно прошептала Алёна, и глаза её предательски заблестели. – Ладно, хорош нюни распускать! – на манер мальчишки-хулигана громко выкрикнула она сразу же следом. – Продолжай!

– Прочитала ему лекцию о «полутяжах» и тяжеловозах. Не скрыла все тяготы и трудности заботы о лошадях, а также о дороговизне их содержания. И подумала, что дядька пропадёт. Ну потому что не было в его глазах той ненормальной эйфории от «лошадок», которую испытывают чайники, впервые причастившись конюшни. Не было того упоения, которое… – Алина слегка запнулась. – Точнее сказать, упоение в глазах как раз было, что совершенно не вязалось с его обликом. Передо мною стоял весьма жестокий… во всяком случае, очевидно жёсткий человек и… – Дочь снова замолчала, подбирая верные слова.

Алёна вся подалась вперёд. Но Северный жестом попросил её не мешать Алине.

– Жёсткий, волевой. И этот человек, расспрашивая меня о верховой езде и лошадях, пристально смотрел только на меня. И странным образом в этом его буравящем взгляде смешивались холод и упоение. Было в этом что-то очень… самцовое.

Алёна вспыхнула.

– Мама, не волнуйся! Всеволод Алексеевич, стукните мою маму чем-нибудь нетяжёлым по голове, можно подушкой.

– Алёнушка, ты, как всегда, путаешь гипотетические страхи с объективной реальностью, данной нам в ощущениях!

Северный взял с полки плюшевую лошадь и швырнул в Алёну Дмитриевну. Она автоматически её поймала. И, как это ни смешно, это глупое детское действие вернуло её в норму. Она улыбнулась.

– Всё нормально, нормально. Я действительно немного идиотка.

– Так вот… на чём я остановилась? – Алина сделала глоток из бокала. – Да, на самцовом. Взгляд был самцовым, но не похотливым. Он смотрел на меня, как смотрят иные жеребцы на своих жеребят. Если, конечно, находятся с ними в одной конюшне и если кобыла позволит. В тот момент я решила, что у меня просто разыгралось воображение и опять из меня попёрла творческая натура. Он заметил, что я заметила его слишком уж неотрывный взгляд, и сказал…

– Какая красивая! – перебила дочь Алёна.

– Почти. Он сказал: «Вам повезло, вы очень красивая! Наверное, от мужчин отбоя нет?» Я ответила какую-то проходную банальность, что красивым женщинам отнюдь не всегда слишком уж везёт, как это принято полагать, что частенько от красоты сплошные проблемы, потому что иные мудаки полагают, что красивая женщина – это просто товар, а иные мудаки даже этого не полагают. И что вообще мужчины чаще всего – мудаки. Простите, Всеволод Алексеевич.

– Ничего, ничего! – насмешливо проговорил Северный. – Тем более что чаще всего это правда.

– Так и ответила? – недоверчиво уточнила Алёна.

– Возможно, я не употребляла слова мудаки, – в глазах Алины посвёркивала смешинка. – В любом случае я его заверила, что в курсе своей красоты и она меня вполне устраивает как самоценная категория и вне мужского внимания, на отсутствие которого мне, впрочем, жаловаться не приходится.

Алёна Дмитриевна погрозила дочери пальцем.

– На этой вполне вежливой и учтивой ноте мы с господином Тихоновым попрощались, пожелав друг другу всяческих благ. После его ухода ко мне подошла хозяйка конюшни и, тоскливо глядя дяденьке вслед, назидательным тоном сообщила, что он слишком стар для меня. Я ответила ей, что я в курсе. «Он куда более подошёл бы мне. По возрасту!.. И – ах! – какой у него голос, совершенно потрясающий!» – мечтательно присвистнула она. – «Так в чём дело? Тебе и карты в руки!» – «Нет, увы. Такие мужики, как правило, давно и прочно женаты, а если ищут развлечений на стороне, то только с молодыми, красивыми девочками, а не со стареющими разведёнками!» – горько хмыкнула хозяйка и, подозрительно уставившись на меня, добавила: «Кстати, он интересовался не конюшней вообще! Он интересовался именно тобой. Когда звонил сюда, просил сообщить ему, в какие часы работает Алина Соловецкая». Я ответила хозяйке, что на берейтора Соловецкую приходит далеко не первый дяденька, равно как и тётенька и ребёнок. «Нет, и всё-таки здесь что-то не так!» – сказала хозяйка. Баба она – мам, ты в курсе – дурноголовая, но чисто бабская чуйка у неё развита. Я на всякий случай положила себе это её соображение про «что-то не так» куда-то на полку. Тем более что меня и саму слишком насторожил его взгляд. Но я очень скоро обо всём добросовестно забыла. А через две недели господин Тихонов объявился на конюшне. Приехал вслед за коневозкой, в которой был – ни много ни мало – владимирский тяжеловоз. Очень красивый, очень, как позже выяснилось, неглупый. Среди владимирских тяжеловозов откровенные глупцы – большая редкость. С мягким покладистым характером, но… совершеннейший трусишка. У меня час ушёл на то, чтобы выманить его из коневозки. Если ты можешь представить себе испуганного, дрожащего, в клочьях пены хомяка размером с белого медведя, то…

– Алина!

Дочь улыбнулась и обратилась к Северному:

– Вот так вот, Всеволод Алексеевич, мама интересуется моими интересами. На лошадок ей плевать. Ей подавай мыльную оперу!

– Да, и в наиболее сжатом варианте, отображающем самую суть! – сказала Алёна дочери. – Он сам тебе рассказал?! Я ещё раз тебя спрашиваю, этот…

– Этот Тихонов, – подсказал Северный.

– …этот Тихонов, – автоматически подхватила Соловецкая, – сам тебе всё рассказал?

– Нет, мамочка. Поднатаскала я его коняшку. Он с завода взял, молодого. Необученного, но и, что очень хорошо, не испорченного неправильным учением. И стал господин Тихонов заниматься верховой ездой. Оказался, к слову, весьма талантливым учеником – упорным, внимательным. Ну и платил мне неплохо. Установились у нас с ним ровные, рабочие, вполне вежливые отношения. А когда люди некоторое время проводят вместе, они разговаривают. Я всё больше по делу, но если клиент хочет ещё и о погоде-природе поговорить, то почему бы и нет, если клиент хороший? Да и к жеребцу он своему хорошо относился, без сопливых «ми-ми-ми», а с должной степенью любви и жёсткости. Надо – мог врезать, надо – приласкать. Не издевался над скотиной, роняя розовые слюни, короче. Не забрасывал жиреть. Прежде всего научился чистить и седлать, в общем – нормально. С таким можно и поговорить.

– Профессиональное снисхождение? Одобряю! – улыбнулся Северный.

Алёна скривила саркастическую мину, но промолчала.

– Ну и стандартные вопросы. Чем занимаетесь, кроме этого? Учитесь на ветврача? А мама-папа чем занимаются? Мама – акушер-гинеколог, а папы – нет? Ляпает на голубом глазу: «Что же у такой красивой мамы папы нет?» – «Откуда вы знаете, что у меня мама красивая?» – «Не, – чуть даже было не смутился, хотя в его поведенческие особенности опция «смущение» вообще не входит, как я уже к тому моменту успела заметить, – это я так, чисто автоматически. Вы красивая, значит, и мать у вас красивая. Вы же на мать похожи?» Отвечаю: «Похожа. Может, и на биологического отца похожа, но я его никогда не видела». – «Какого отца?!» – удивлённо так переспрашивает. – «Биологического, – отвечаю. – Я никогда не видела того самца, с которым спаривалась моя мать».

– Алина! – сейчас Алёна прервала её, попытавшись быть строгой, хотя её распирало от смеха. – Ты бы ещё использовала термин типа «вязка»! Следи за языком.

– Мама, отстань! Я же ветеринар! – улыбнулась матери Алина. – «Ну а… муж у вашей матери есть?!» – вкрадчиво так интересуется дальше. «Нет», – отвечаю коротко и закрываю тему, переводя её на кормовые добавки, необходимые нашему Модесту.

– Кому?

– Модесту, мама. Жеребцу, владимирскому тяжеловозу. Папу его звали Модильяни, маму – Стремнина. Имена породистых жеребцов образуются от имён производителей. «Мо» досталось от папы, «Ст» от мамы. Получился Модест. Хорошее имя, ему подходит. Очень соответствует его покладистому характеру, умению себя вести и тому, что он чистюля.

– Если вспомнить английское слово modest, означающее… – начал было Северный.

– …скромный, умеренный, благопристойный, – подхватила Алина. – То имя жеребцу попалось хорошее!

– Вы! Оба! – грозно прикрикнула Алёна, бросив гневный взгляд и на дочь, и на возлюбленного. – Хватит о лошадях, об особенностях их образования, об английской лексике, а также о погоде-природе и прочей ноосфере! Строго придерживаемся основной нити повествования! Как же ты…

– Как-то раз, когда мы с господином Тихоновым вернулись с конной прогулки, я срочно выбежала из конюшни по настоятельному зову мочевого пузыря. Вернувшись, я застала господина Тихонова за странным занятием. Он шарил по спине моего Маверика, вооружившись пинцетом. Я тихо застыла в дверях из чистого любопытства. Через несколько секунд Алексей Константинович подхватил пинцетом тонкий волос… Ну как сказать: «тонкий»! – Алина горделиво тряхнула гривой русых волос. – По сравнению с волосом Маверика – тонкий. И упаковал его в пластиковый мешочек, после чего шустро покинул стойло Маверика и потопал к своему Модесту. Меня он не заметил, потому как всё время был ко мне спиной.

– Значит, всё-таки он тебе ска…

– Мама! Алёна!

Хором выкрикнули Алина и Всеволод Алексеевич.

– Имей терпение. И веру в свою дочь. И в слова своей дочери.

– О да! Вера и терпение – этого очень не хватает вашей матушке!

– Всеволод Алексеевич, и вы туда же!

– Это мне-то не хватает веры и терпения?! – взвилась Алёна.

– Вам интересно или ну его?! – в свою очередь, возмутилась Алина.

– Интересно! – хором воскликнули Алёна и Северный.

– Я хоть и учусь на факультете ветеринарной медицины, но ключевое слово здесь медицина. Волосы у меня, мамочка, прости, не в тебя, получше будут. Уши, засранка ты, мамочка и жадина, у меня не в тебя, полопушистее кустятся, зажала ты свои аккуратные уши. А тут дяденька, интересовавшийся прицельно берейтором Соловецкой, да с самцовой, но непохотливой тоской во взгляде, да с такой же цветности и густоты волосом, да с такими же ушами, тайком и трепетно пакует мой волос в герметичный пакетик. Я, мамочка, конечно же, не доктор Хаус, но два плюс два сложить смогла. И что же я делаю, как студентка факультета ветеринарной медицины, подрабатывающая, кроме конюшни в супер-пупер крутой ветеринарной же клинике, в которой доступны все современные методы исследования, в том числе генетические, разумеется?

Алина внимательно и чуть насмешливо уставилась на мать.

– Не знаю! Что ты делаешь?

– И где твоё клиническое мышление, мамочка? Ваши версии, Всеволод Алексеевич?

– Элементарно, Ватсон! Ты проделываешь аналогичную ситуацию со спиной Модеста. То есть разыскиваешь выпавший из буйной головы господина Тихонова волос и исследуешь в клинике его и свой генетический материал на предмет совпадения локусов хромосом.

– Именно! С вероятностью 99,9 % господин Тихонов Алексей Константинович – мой биологический отец.

– И что дальше? – тихо спросила внезапно поникшая Алёна.

– Ничего дальше, мама. Ровным счётом ничего. У берейтора Соловецкой есть клиент по фамилии Тихонов. Хороший клиент. Платит достойно. О жеребце своём заботится. Я работаю жеребца, когда клиент занят или в командировке.

– И это всё?

Алёна аж вскочила из кресла и стала нервно прохаживаться по комнате.

Алина с Северным понимающе переглянулись. И взгляды их были чуть ироничными. По-доброму ироничными.

– Мамочка, а ты чего хотела? танцев с индийскими слонами? сравнения родимых пятен и заключения друг друга в объятия? Этот человек мне никто. Точнее, то, о чём я уже сказала. Он мне – хороший клиент, заботливо относящийся к принадлежащему ему животному.

– Но ведь он же… тоже сделал анализ ДНК! Он почему молчал? Где его слоны, где его родимые пятна, объятия и остальное! – Алёна чуть не гневно топнула ногой.

– Мама, ты определись! – расхохоталась Алёна. – Тебе нужны страсти, эмоции или что? Лично я – за разумный подход.

– Оказывается, не все женщины противоречивы! – Северный уважительно посмотрел на Алину.

– О, я очень противоречива, Всеволод Алексеевич! Очень! Иногда, бывало, вернёшься домой после клиники или после конюшни – и никак не можешь определиться – выпить чаю или ну его, сразу упасть мордой в подушку. Опять же – чаю или кофе? Ванну принять с миндальной солью или с персиковой пеной? Так что я, как и положено женщине, очень противоречива!

Алёна Дмитриевна прикурила сигаретку и глубоко затянулась. Её действительно разрывали противоречивые чувства: гордость за то, что у неё такая взрослая разумная дочь: переживания из-за того, а не скрывает ли её маленькая девочка тревожащие её на самом-то деле противоречивые чувства за маской показной юношеской иронии и заносчивого неопытного всезнайства.

– Мама, в любом случае всё было, есть и будет хорошо, – ответила на неозвученные мысли матери Алина. И залпом допила из бокала. – Кстати, о слонах. Можете меня поздравить. Я теперь официальная владелица чистопородного шайра.

– Шайр – это кто? – спросила Алёна.

– Шайр, мамочка, – это конь…

– В чулках! – подхватил Северный. – И насколько я осведомлён, это порода английских тяжеловозов. И, если я не ошибаюсь, стоят они не просто дорого, а баснословно дорого.

– Другие девочки в детстве мечтают о принце, а я мечтала о коне.

– Да-да… – растерянно сказала Алёна. – Я что-то припоминаю. Тебе было лет тринадцать, когда я впервые услышала это слово – шайр. Вы болтали об этом с Соколовым. Он что-то стал тебе нести о том, что нужно сопоставлять свои желания со своими возможностями, что мечтать надо о достижимом и что если удача тебе…

– Что-что говорил наш друг Сеня? – настала очередь Северному удивляться. – Я сейчас это запишу, чтобы при случае напомнить пациенту его же собственные слова! А то он страшно гонит в последнее время и всё не туда и не о том.

– А ты ответила ему, что… – Алёна на несколько секунд замолчала. – Ты ответила ему, что не надо путать погоню за мечтой с погоней за удачей! – радостно сказала она и с гордостью посмотрела на Алину. – Представляешь, тринадцатилетняя девочка вот так вот сформулировала!

Северный поднялся из кресла, подошёл к Алине, поклонился и поцеловал ей руку.

– Но откуда же у тебя шайр, который не просто дорогой, а баснословно дорогой? – внезапно озабоченно спросила Алёна и подозрительно прищурилась, пристально глянув на Алёну.

– Месяц спустя после того, как я застала господина Тихонова за похищением моего генетического материала, он сказал, что хочет сделать мне подарок. «Без проблем!» – ответила я. Хозяева лошадей, если они не жлобы педальные, делают берейторам подарки – магнитики на холодильник из заграничной поездки, бутылку шампанского на Новый год. Одна тётушка мне как-то даже вполне приличное седло подарила. В ответ на моё «без проблем!» он достал бумаги, в которых мне следовало расписаться. Разумеется, я сперва ознакомилась с их содержанием. Переведённые на русский и нотариально заверенные бумаги гласили, что в случае моего согласия со всеми условиями данного договора и прочее бла-бла-бла я буду являться единоличной владелицей чистокровного шайра по кличке Prosperity, которого господин Тихонов продаёт мне за один рубль ноль-ноль копеек, включая уплату налогов. Я спросила у господина Тихонова, чем обязана такой щедрости и что с меня причитается взамен. Потому что, насколько я осведомлена о реалиях этой жизни, бесплатный сыр бывает только в мышеловке. Он ответил, что в данном случае куда уместнее пословица «Долг платежом красен» и что сыр оплачен и просто подаётся к столу для угощения. Мы поиграли в глубокомысленные гляделки секунд десять, я сказала «спасибо» и подписала бумаги.

– Ах, он скотина! Да что он знает о долгах и платежах! Думает подобным образом увлечь глупую девчонку и…

Алёна прервалась и снова забегала по комнате.

– Мама! Если уж говорить о народной мудрости, то более всего тут уместно выражение «С паршивой овцы хоть шерсти клок». А шайр – это тот ещё клок шерсти, причём в буквальном смысле. – Алина недолго помолчала. – Ну и кроме того, он меня всё-таки сделал. Принимал участие, так сказать. Если отвлечься от твоих вполне справедливых обид и гнева, то сам факт моего существования мне приятен. Будь это не он и не тогда, я была бы не я. И, мама, не присваивай хоть каких-нибудь эмоций моему ментальному расчётливому оптимистическому фатализму.

Алина подошла к матери, обняла её, несколько секунд постояла, нежно прижавшись к ней. Затем чуть отодвинулась, внимательно посмотрела на неё и поцеловала в щёку.

– Так, ребята, вам, может и нечего делать, а мне пора на работу! Потому что шайра клиент мне подарил. Но за его постой на конюшне и прочий сервис платить мне самой. Впрочем, если вы время от времени будете оказывать мне спонсорскую помощь, я не откажусь, не будете – я не в обиде, – сказала Алина, отпустив мать, у которой по щеке покатилась предательская слеза. «Предательская слеза неясного генеза», как самоиронично подумала про себя Алёна Дмитриевна. Плакала она от счастья, от обиды или от радости, что всё не то чтобы разрешилось, но оказалось гораздо проще или запутаннее? И вообще, лучше об этом не думать!

– Всё, я трудиться! – заскочила Алина Соловецкая уже в плаще и ботинках в гостиную, где молчали каждый о своём Всеволод Алексеевич Северный и Алёна Дмитриевна Соловецкая. – Любовью в моей постели не заниматься! Вот вам диван в гостиной, ковёр на полу в крайнем случае!

– Алина! – вспыхнула Алёна.

Северный беззвучно расхохотался. Его забавляло, как дочь беззлобно поддразнивала мать и как Алёна всё время на это велась с какой-то совершенно детской наивностью.

Они вышли в коридор проводить Алину.

– Да, кстати, это вам! – обернулась она на пороге в последний момент и вынула из сумки распечатанный лист формата А4, сложенный пополам, и всунула его Северному. – Это расписание работы ЗАГСов по месту вашей прописки и по месту прописки моей матери. Если вы не потащите её в ЗАГС насильно и как можно скорее, она будет продолжать прикидываться инфантильной, инертной, рефлексирующей, взвешивающей «за» и «против». Хотя на самом деле единственное, о чём она мечтает, так именно о том, чтобы вы насильно потащили её в ЗАГС. Мама! – обратилась она к матери назидательным тоном. – А ты не слишком переживай. Если что – разведётесь. Делов-то!

И, послав обоим воздушные поцелуи, Алина выскочила за дверь.

– Не забудьте закрыть дверь на нижний замок, когда будете уходить! – крикнула она уже из подъезда, быстро спускаясь по лестнице.

Северный повернулся к Алёне и сказал:

– У твоей дочери в этой жизни всё будет хорошо. Не морочь ни ей, ни себе голову.

Затем развернул вручённую ему Алиной бумажку, посмотрел в неё и сказал:

– Заявление подаём завтра в ЗАГС по моему месту жительства.

Алёна Дмитриевна молча кивнула и, расплакавшись, кинулась Северному на шею.

Примечания

1

БТИ – бюро технической инвентаризации.

2

Рефлекс Ашнера – Данини, или глазо-сердечный рефлекс, – замедление частоты сердечных сокращений и падение артериального давления при надавливании на боковую поверхность глазного яблока. Возникает таковой эффект в результате рефлекторной передачи возбуждения с тройничного на блуждающий нерв. Наблюдается через пять-шесть секунд от начала надавливания и продолжается двадцать-шестьдесят после прекращения давления. При этом иногда усиливается перистальтика и замедляется частота дыхания. В клинической практике имеет значение для суждения о реактивности вегетативной нервной системы.

3

На всякий случай разъясню: бакуганы, боевые монстры – персонажи японского аниме-сериала Bakugan Battle Brawlers, по мотивам которого для детишек сделали настольную карточную игру Bakugan, которая у некоторых маленьких мальчиков считается такой же статусной вещью, как у некоторых же великовозрастных девочек сумка Birkin.

4

Одно из многочисленных замечательнейших высказываний Уинстона Черчилля об алкоголе.

5

Крипторхизм – от kryptos – скрытое, orchis – яичко (греч.) – аномалия развития человека и некоторых млекопитающих, при котором яичко при внутриутробном развитии плода не опустилось в мошонку.

6

Северный намекает на сатирическую повесть Уильяма Теккерея «Дневник Кокса». Кокс называл свою не в меру жаждущую проникнуть в мир аристократии бой-бабу жену милой крошкой.

7

Буквально: ничейная земля (англ.). В переносном смысле: тайная, личная зона.

8

Историю Алёны Дмитриевны Соловецкой см. в «Естественное убийство. Подозреваемые».

9

А. И. Куприн «Листригоны».

10

История Алёны и Баритона описана в книге «Естественное убийство. Невиновные».

11

Алёна Дмитриевна вспоминает чеховскую даму с собачкой.

12

Историю отношений Алёны и Баритона см. в книге «Естественное убийство. Невиновные».

13

«Если не умеешь читать, пользуйся разумом» – цитата из книги Ошо «Разум. Творческий отклик на сейчас». Северный намекает на то, что все народные мудрости известны задолго до самопальных философов.

14

См. книгу «Естественное убийство. Невиновные».

15

История матери Алёны описана в книге «Естественное убийство. Невиновные».

Content

Татьяна Соломатина
Естественное убийство – 3. Виноватые

Пролог

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвёртая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Примечания