Алексей Игоревич Ильин

Время воздаяния

Конечно, все это уже никому не нужно, все бессмысленно, что я сейчас пишу — никто из тех, кто мог бы понять здесь что — нибудь, уже никогда не станет этого читать, а тот, кто станет — никогда ничего не поймет; вернее, поймет по — своему, поймет совсем не то, о чем я пишу здесь, станет искать свой — возможно — более глубокий и важный смысл, которого конечно же нет во всех этих словах, во всех этих попытках хотя бы так — на бумаге хотя бы — высказать, будто высадить в открытый грунт то, что выросло без спросу в темных подвалах души, проросло нелепыми и тщедушными белесыми побегами, мучительно пробиваясь — даже не к свету, а к тому представлению о нем, что залегло некогда в клеточную память всех живых существ — даже самых безобразных и никчемных.

Собственно, все это до такой степени бессмысленно и не нужно, что я даже и не понимаю толком, о чем пишу, я лишь расставляю слова в определенном порядке, будто перебираю невзрачные камушки на столе, пытаясь таким образом как — то убить время и хоть на минуту, если не забыть, то, по крайней мере, заглушить бессмысленную, неведомо откуда взявшуюся, неведомо откуда пришедшую боль, гложущую душу изнутри, попытаться сыграть с ней в прятки среди россыпей этих бесцветных слов, бесцельно бродя в их лабиринтах, стараясь не глядеть в сторону, где она с мудрой и все понимающей улыбкой наблюдает за мною из — под полуприкрытых ресниц.

I

Собственно, мне вспоминаются верблюды. Я не могу сказать с уверенностью, почему вспоминаются именно они, но из того, что мне вообще вспоминается — они первые. Огромные, я часто боялся, что они наступят на меня, втопчут меня в горячий и довольно грязный песок своими мозолистыми пальцами, но этого все как — то не получалось. Я незаметным для них образом пил их молоко и так вот рос первое время — собственно, это все же, вероятно, были верблюдицы. В общем, все это было уже очень давно. Позже в тех местах воздвиглись целые города и долго стояли там — вероятно, многие века, а может быть, тысячелетия, я точно не помню, но постепенно горячие сухие ветры, полными пригоршнями бросая песок на крыши домов, на купола дворцов и храмов, снова сравнивали их с землею, точнее, с тем, что получалось из смеси этого песка и праха городов, стертых им с лица земли; вероятно, ветрам тоже было присуще желание поиграть в песочек, из чего пытливый ум мог бы сделать вывод о том, что если не возрастом, то во всяком случае умом они были довольно — таки юны — вывод такой сделать было можно бы, однако я его не сделал. Я просто наблюдал, как исчезают без следа шумные, грязные и, в сущности, противные города, что воздвигались время от времени в том самом месте — оно является мне в первых воспоминаниях будто бы прямо с неба свисающими сосцами верблюдиц, к которым я жадно тянулся, чтобы напиться хранимой ими живой и горячей силы и продолжать расти и крепнуть дальше.

Да, так — верблюды: я считал их, считал — их были многие сотни, а может и тысячи — я не считал, просто веки мои постепенно смыкались, вбирая под себя и неуклюжую на вид, но такую красивую поступь мозолистых верблюжьих пальцев, и горячий песок, горстью брошенный ветрами на могилы давно умерших городов, горы, целые океаны этого песка, и сами эти ветра, продолжающие играть в свои детские игры под моими сомкнутыми веками — у каждого из них было свое имя, но я их никогда не помнил, да им это, в сущности, и не было нужно. Перед моим, замкнутым веками взором проплывали огненные кольца, меняя свою форму и цвет, истаивая в темноте, и это означало, что я засыпаю; так спал я веками, а может быть — я точно не помню — тысячелетиями; но затем сверху, откуда — то сверху начинало спускаться ослепительно белое сияние, будто само солнце нисходило в мой прикрытый веками внутренний мир, и цветные кольца, напротив, наплывали откуда — то из глубины, расширяясь и сливаясь с этим белым сиянием, которое, впрочем, никогда не достигало степени какой — то определенности, никогда не становилось ясно — зачем оно, что оно хочет сказать мне или попросить об чем — меня, лежащего на своем каменном постаменте, огромного, неподвижного, каменного, спящего до времени, омываемого изнутри и снаружи песком безымянных ветров, и оттого почти вовсе уже неузнаваемого.

Словом, все это было очень, очень давно; я, кажется, уже говорил об этом — поправьте меня, если я ошибаюсь. На самом деле я часто ошибаюсь: потому что уж очень давно все это было, и я стал понемногу забывать те времена, и даже верблюды — вернее, верблюдицы — которых я неоднократно видел и после, в другие времена (не в таком ракурсе, впрочем), уже не вызывали у меня никаких особых чувств: так, просто довольно грязная и уродливая скотина.

Словом, я пролежал так, на своем каменном постаменте не знаю, как долго, засыпая и просыпаясь, встречая бесчисленные закаты и восходы солнца, проникающего под мои закрытые до времени веки, вполне удовлетворенный своею жизнью — если ее можно было так назвать — и только немного скучая по верблюжьему молоку. Мне было совершенно ясно, что я прекрасно справляюсь со своим делом — состоящим в том, чтобы лежать неподвижно, подставляя свой неузнаваемый лик пригоршням песка, бросаемого немного надоедливыми своим простым озорством ветрами, до которых мне не было никакого дела. Впрочем, мне кажется, что им до меня — тоже. Я почему — то знал, что лежа вот так в этой стране, то мертвой, то расцветающей искусствами и ремеслами, то вновь приходящей в упадок, я питаю ее и управляю ею, спасаю ее от полного уничтожения и в то же время не даю разрастись до степени вселенского монстра, который, погубив и поглотив вокруг себя все живое, неизбежно пожрет и самое себя, не оставив уже ничего, ничего, ничего… Кстати, так впоследствии и получилось; я, впрочем, был к тому времени уже далеко и совершенно не был к этому причастен, совершенно.

Но в ту пору — когда я лежал там, на своем месте, не задаваясь вопросами, не терзаясь сомнениями, а просто безотчетно прислушиваясь к шороху бесчисленных мгновений времени, как песчинки медленно точивших мой каменный лик — страна, отданная мне на сохранение и незримое попечение, достигала наибольшего могущества во всем согреваемом солнцем мире, сколь я мог только достичь бесплотным взглядом своим. В достатке и славе купалась она, надменно взирая и на сопредельные края, покоренные ею, и на дальние страны, до которых ей не было бы никакого дела, если бы не диковинные товары и вещицы, которые можно было получить оттуда. Длинные караваны верблюдов везли дань, собираемую в далеких провинциях — древесиной, медью, оловом, свинцом, серебром и золотом; могучие и богатые суда приходили в порты на побережье и поднимались по великой реке до самой столицы, доставляя скот, рабов, вина, драгоценные украшения и слоновую кость. Из далекой страны, куда посланы были купцы и помогавшая им в повседневных делах небольшая армия, привозились благовония, которые возжигались и курились в храмах и которыми знатные красавицы умащивали тело свое для любовных утех. Искусства и науки процветали, и магическая сила приписывалась им, и строились великие, наводящие удивление даже на отдаленных потомков сооружения, и создавались прекрасные изображения богов, правителей и героев, но также и повседневной жизни; научные открытия позволяли создавать удивительные механизмы, приводившие современников в священный трепет, а вся духовная культура и все искусства того края и народа, его населявшего, вдохновляемы были идеей жизни вечной, лучшей, и строились поэтому великие усыпальницы для мертвых, и мертвые полагались наделенными силою, сравнимою с божественной.

После некоторого времени упадка — как неминуемо случается в истории любого народа — упадка, связанного с очередным верховным правителем и его увлеченностью новым верованием, ради которого воздвигались многие величественные и ослепительно богатые храмы и даже целая новая столица была построена для утверждения этих прекрасных, но совершенно нежизненных, как впоследствии оказалось, идей — при том, что дела государственные были, наоборот, заброшены и чуть было не пришли в полное расстройство — после потерь, голода и смуты, связанных с этим, вернулся обратно благодатный век, когда следующим правителем все было повернуто к старому, столица перенесена на прежнее место, а новые храмы — частью разрушены, а частью — брошены на произвол ветров и песка. И после времени расцвета и славы, обретенной в неизбежной и всегда освежающей дух государства войне с могущественными соседями, настало время раздоров между сильными в этом краю и верховной властью, и появились даже несколько соперничающих друг с дружкою династий; но только ничего особенно хорошего не вышло из их соперничества, и все они сгорели в костре междоусобицы, исчезли в жадных волнах песка, всегда готового поглотить всё, что ослабло, остановилось, легло наземь, чтобы отдохнуть, уснуть, да так и осталось на этой земле, укрытое толстым песчаным одеялом забвения.

К тому времени мне уже совершенно наскучил веками хранимый под моими веками покой, песок, в который погружался край, сберегаемый под моею рукой, сам этот край, извитый, точно венами, реками, как прежде несущими свои воды из когда — то цветущего, но затем запущенного, и как всё вокруг песком занесенного сада, от которого осталась одна лишь ограда, да ворота, да кто — то с обращающимся огненным мечом, обращающийся ко всякому прохожему: «Не слышно ли смены? или хоть чего — то похожего? или, прохожий, может, просто напиться дай — иссох я от жажды, ибо к источнику прикоснуться — никак мне не гоже: тут было — как — то дерзнули однажды, двое, похожие на нас, но другие, нагие и слабые телом; бродит с тех пор их род по земле, ищет себе пристанища, строит города, разбивает пастбища, но нет печальнее их удела, поскольку ищут, чего не теряли, пищу себе добывают трудами тяжкими… Правда, видел я издали, как в праздник какой — то толпа их в дудки свои дудела, в игры любовные свои играла, меня — неподкупного стража — смущала голыми ляжками… Да только было все это — блудодейство и соблазн: и закрыл я рукою глаза свои, и хотел уже вырвать их, чтобы не погубить через них бессмертное свое существо, да, по счастью, ночь подошла, а с ней убрались и они в убогие жилища свои, творить, вероятно, охальство свое там…»

* * *

Ушел я, покинул тот край навсегда и более совершенно был непричастен ко всему этому; осторожно спустился я со своего каменного постамента — ни одна песчинка не шелохнулась, ни одна паутинка, сотканная в укромных уголках моего каменного тела, не разорвалась — так и осталось оно там на вечные времена, неподвижное и неживое, овеваемое ветрами и разрушаемое песком и солнцем, почитаемое, как встарь, как и в те времена, когда я действительно наполнял и одухотворял его. Я спустился на остывающий после дневного жара песок, распахнул, наконец, глаза свои, более не замкнутые каменными ставнями век, вдохнул остывающий и пахнущий пылью и дымом воздух и зашагал в сторону, откуда дул прохладный и спокойный ветер, совсем не похожий на тех неумных и суетливых юнцов, что так надоели мне за тысячелетия своими дурацкими играми с песком.

Так я шел всю ночь; глаз моих касался и в них тонул голубоватый свет звезд, что торчали, будто иголки, истыкавшие — остриями внутрь — черную бархатную подушечку небесной тверди (я видел такие, в будуарах знакомых красавиц — позже… много позже); до меня доносились запахи отдыхающего возле чахлого водопоя скота, пыли, каких — то незнакомых растений (из чего я сделал вывод, что продвинулся уже довольно далеко — в том месте, где я был прежде, никаких почти растений не водилось, не говоря уже об открытых — хотя и скудных — источниках), снова запах пыли… На зубах — о существовании которых я до того не задумывался — скрипел песок; непрерывный шелест его был слышен и под ногами — или что там у меня выполняло их роль; но помимо этого немолчного шуршания песка — точно миллионы маленьких насекомых шепчут свои колыбельные песни — также слышен был и крылатый шелест ночных птиц, неожиданно проносящихся мимо, и отдаленный лай и плач шакалов, и неясный, долетающий невесть откуда, чуть слышный перезвон непонятно чего, каких колокольцев…

Я совсем не задумывался тогда, как выгляжу, и даже что за существо я представляю собой — если вообще что — то собой представляю. Я просто шел, я просто двигался все вперед и вперед, не зная точно зачем, просто из удовольствия двигаться, а не лежать, например, каменной глыбой посреди пустыни. Если бы мне в голову пришла тогда такая фантазия, я бы, конечно, снова лег, немедленно, прямо там, где остановился бы, и снова лежал бы, врастая в песок еще тысячу лет — но в голову это мне не пришло. Возможно — как показали последующие события — в этом была моя ошибка, а возможно, и нет.

Словом, я шел, ни о чем особенном не задумывался, по правую руку мою — или… ну, понятно, — небо понемногу уже начинало светлеть, наливаться жизнью, зеленью; я шел, песок шелестел под ногами, и так шел бы я еще многие часы или дни, однако движение мое было ненадолго прервано, а мысли мои на какое — то время направились в некое определенное русло, ибо неожиданно для себя я встретил людей.

Я и раньше видел людей и даже очень много людей, большие толпы: они окружали мое исполинское каменное тело и поклонялись мне, или проходили мимо стройными рядами, все увешанные какими — то железками, или просто сновали взад — вперед по своим делам, не обращая на меня внимания. Но никогда еще я не видел их так близко — я всегда был высоко над ними, а тут оказался лицом к лицу, глаза — в глаза… Их было двое: худой мужчина, нестарый еще, но уже поживший, в полосатом, как, вероятно, требовали обычаи его народа, красно — зеленом платье, небогатом и уже изрядно выцветшем; с ним — женщина, вся какая — то слишком темная даже для обожженных с самого рождения горячим солнцем жителей пустыни; даже одежда на ней, бедная и ветхая, была совсем черной. По смертельно — даже в блеклом рассветном сумраке заметно — побледневшему лицу мужчины я вдруг понял, что представляю для них какое — то страшилище; я остановился, не зная, что делать дальше. Мне не было особенного дела до их страха, но и пугать их понапрасну тоже было ни к чему. Так я просто стоял и смотрел на них, а потом, догадавшись, опустил взгляд вниз, им под ноги, чтобы пугать меньше. Но мужчина все равно упал на колени и стал что — то бормотать на своем непонятном для меня языке — я никогда не интересовался тем, что могут говорить между собою люди; он что — то горячо говорил и протягивал мне какие — то предметы, затем вдруг замолчал, побросал все вещи на песок и бросился прочь, схватив женщину за руку и увлекая ее за собою; они довольно быстро скрылись из виду, завернув за невысокую песчаную гряду, заросшую какой — то колючкой. Я вдруг подумал, что пока они находились рядом, женщина не только не упала на колени, как ее спутник, но, казалось, даже и не была слишком напугана: на меня повеяло, пожалуй, не страхом — скорее каким — то равнодушным любопытством.

Вспыхнуло, словно подожженное, рассветное солнце, песок раскрасился пурпурными и лилово — черными полосами. Стало хорошо видно оставленное лежать на песке: какой — то человеческий скарб, одежда, вероятно, оружие, а может, и что — то другое — металлическое: я не слишком хорошо разбирался в этом тогда. Среди прочего я увидел округлый предмет, поймавший на себя луч быстро поднимающегося светила — я подошел и поднял его: это был кусок металла овальной формы, настолько тщательно отполированный, что в нем отражалось небо с редкими, уже исчезающими звездами. Я поднял его выше и заглянул в него.

Так я впервые увидел свое лицо. Или… вернее будет сказать — одно из своих лиц, или свой образ, мне трудно определить это точно. Было ли мое каменное тело, которое я обрел, сам не помня, когда, и связанный с ним образ — моим? Или тот, что был до него — был у меня, когда я еще питался верблюжьим молоком? Или тогда вообще никакого образа у меня не было? А что же тогда было? Я поразмыслил над этими предметами несколько времени, но затем все же снова сосредоточился на созерцании того, что видел теперь.

Вполне человеческое — насколько я мог судить — лицо, только с очень светлой кожей; черты — необычные для обитателей тех краев, но, похоже, не вызывающие отвращения — прямой нос, широкие скулы, крепко сжатые губы. Очень светлые — тоже необычные для здешних людей — глаза, будто наполненные прозрачным льдом. Светлые волосы… Мда, тем не менее, на местных жителей все это должно производить пугающее впечатление, — подумал я. И бросил ненужный мне более кусок металла в песок.

К этому времени стало уже совсем светло, хотя еще не очень жарко; я глянул вниз и увидел совершенно также человеческое, только светлокожее, тело, крепкие руки… живот… ноги, увязшие в песке… Я вспомнил, что людям всегда было свойственно прикрывать свое тело одеждой — я видел это раньше; я еще поразмыслил и решил поступить так же — в конце концов вид мой и без того был странен, а сталкиваться постоянно с изумлением, страхом и всеми последствиями страха и изумления людей мне показалось неразумным. Я выбрал из кучи тряпья, что — то, что смог накрутить на себя на манер — как мне казалось — того, как это делали виденные мною люди, и отправился дальше.

Дальше… Что же дальше… Дальше лежали что — то совсем уже незнакомые мне, хотя также пустынные земли. Мне встречались растения, животные и люди, люди, животные и растения, их встречалось мне так много, что я постепенно перестал различать их и вполне мог заговорить с каким — нибудь деревом — но заговори я со встречным человеком, результат все равно был бы тем же: никто, совершенно никто не понимал меня, да и не мог ничего мне ответить из страха, который я без труда читал в каждом взоре, когда, наконец, осознавал, что передо мною — одушевленное существо. Мало — помалу это стало меня тяготить, радость свободного движения стала гаснуть, и на смену ей начало приходить какое — то странное чувство, будто я ищу чего — то, чего — то такого, чего не знаю и никогда не знал, а только смутно созерцал в бесконечных снах своего прежнего каменного бытия, и чем совершенно не интересовался, принимая, как данность, как восход и заход солнца, как бесконечное движение его в равнодушной и неосязаемой плоти мироздания.

Я стал размышлять над этим все чаще и дольше; в какой — то момент я, наконец, заметил, что все мои мысли постоянно, днем и ночью заняты мучительным поиском ответа только на один этот вопрос; я даже почувствовал тогда, что немного ослаб от этих постоянных усилий и не могу уже двигаться так легко и свободно как прежде; бывало, целые дни я проводил, сидя, или лежа на ставшей каменистою почве, не сознавая этого, не видя ничего вокруг и не замечая проходящего времени. Я никогда не задумывался о том, что давало мне силы в протяжении всего моего пути, да и вообще — всего моего существования под этим горячим солнцем, что давало покой и власть, но теперь я стал смутно чувствовать, что источник — каков бы он ни был — незаметно питавший меня доселе, в болезненных этих исканиях начинает понемногу уходить от меня, дальше и дальше. Самое плохое, что я даже не мог ухватить сути того, что искал: она все время ускользала от меня, растворялась в самих вопросах, которые я себе задавал, да и сами расплывчатые эти вопросы я при всем желании не смог бы осознать вполне. Мне было лишь ясно, что раньше все эти материи не беспокоили меня — даже не сознавая, не формулируя их, я просто существовал, как средство их воплощения…

Воплощение. Вот чем я был, вероятно: воплощением самого ответа, который так старался найти — именно поэтому он мне и не давался; я не мог охватить его сознанием, как не мог физическим взором увидеть себя изнутри. Как оптическое стекло, я пропускал сквозь себя свет, не задерживая его и не сохраняя его для себя — я служил какой — то неведомой мне, существовавшей, вероятно, задолго до моего появления цели, и способность к ее осознанию и даже потребность в этом только мешала бы ее исполнению.

«Да, — уловил я наконец эту первую связную мысль, — но так было до моего — быть может, безумного, как я теперь начинал понимать, поступка — пока я из какого — то странного каприза не покинул место, положенное мне от рождения, не двинулся неведомо куда и зачем… Сохранилась ли эта цель теперь? Отправилась ли она вместе со мною в это бесцельное по самой своей сути путешествие, или осталась там — с покинутым теперь исполинским каменным телом, которое все продолжают еще, вероятно, принимать за меня самого?»

Ответ, конечно, следовал из самого этого вопроса, но все же я, впервые в жизни пугаясь, стал пытаться увидеть край, который меня окружал — под своею рукою: почувствовать, что я управляю им и питаю его — и ничего, конечно же, у меня не получилось из этого. Я почувствовал лишь глухую пустоту огромного иссохшего пространства вокруг себя, бесприютность обретающихся на нем людей, я почувствовал себя совершенно чужим здесь, ровным счетом никому не было до меня дела, да и не знал о моем здесь появлении почти никто — хотя так даже никогда и не бывает. Да и сам я… Да и мне самому не было ровно никакого дела до этой земли, до людей, что прозябают на ней волею каких — то бесконечно чуждых мне судеб, я не испытывал к ним ни любви, ни вражды, ни интереса; я не испытывал никакого желания ни владеть ими, ни давать их жизни силу, или радость, или — цель…

Круг замкнулся. Далее обманывать себя стало невозможно.

«Цель!» — заревел я, обратив лицо к небосводу, вкладывая в этот свой рев остатки сил. Солнце немедленно зашипело двумя раскаленными прутьями у меня в глазах и я принужден был зажмуриться. «Цель! Я потерял ее! Я не знал раньше, в чем именно она состояла и тем более не знаю теперь — ведь не в том же, чтобы обеспечивать простейшие потребности существ, случайно оказавшихся рядом со мною — для этого достаточно полей и земледельцев на них, пастбищ, полных пасущегося на них скота, рек и ручьев, сколь бы маловодны или скудны они ни были! Цель! — великие небеса, что мне делать? — мне никогда не найти ее теперь самому!» Но великие небеса молчали так же равнодушно и глухо, как и все пространство вокруг меня, и лишь солнце в зените буравило мне мозг через зажмуренные, но такие слабые и тонкие человеческие веки; слезы выступили у меня на глазах, потекли по щекам, и, размазывая их по грязным щекам, я пал на землю.

Я почувствовал — более ничто не дает мне сил и жизни, что были у меня прежде, я более ничего не могу, совсем, ничего: «Назад… — хрипел я ослабшим горлом, — назад, может быть, я смогу вернуться к своему предназначению — пусть я его не знал раньше и не понимаю теперь — быть может, мне вернется моя цель, какова бы она ни была, и я снова смогу веками лениво лежать, осыпаясь каменной крошкой, но никогда не разрушаясь до конца, потеряв свои первоначальные черты, но внутри по — прежнему могучий и покойный как и в самом начале…» — «В самом начале — чего?» — будто насмешливо спросил меня какой — то голос. Я с трудом приоткрыл слипшиеся веки и, насколько мог, огляделся. Но никого рядом со мною конечно же не было, только неподалеку собирались уже какие — то черные птицы, с интересом поглядывая на меня и ожидая, когда можно будет поживиться моей мертвою плотью.

Это не то, чтобы придало мне сил, но вызвало, по крайней мере, слабый протест. У меня не было сил подняться, и я просто пополз назад — туда, откуда в безумии своем, вероятно, охватившем меня, ушел в свое далекое и, как оказалось, бесцельное путешествие; я решил вернуться, надеясь обрести вновь что — то неведомое мне, что даст мне покой и придаст смысл моему существованию. Сначала мне казалось, что мне это удастся, пусть даже медленно и мучительно, но мало — помалу силы окончательно оставили меня, и я наконец замер неподвижно, уткнувшись лицом в песок.

* * *

Так я лежал, неподвижно, уткнувшись лицом в шершавую поверхность вытертого ковра у себя в комнате, совершенно лишенный всяких сил и даже каких — либо мыслей: быть может, я просто устал, был болен, или, возможно, слишком пьян — я не мог этого понять, и мне это было безразлично. Мне было холодно каменным холодом пола под ковром, но я не мог даже пошевелиться и вползти обратно на койку, с которой скатился в мучительной судороге, терзавшей меня по временам, когда сквозь непрочную, наспех возведенную защиту из будто бы спасительных утешений здравого смысла, проникало в мой мозг осознание того факта, что мне нечем более да и незачем существовать, держась за расплывчатые контуры повседневности, хватаясь за них, как за смутно видимые из — под воды косы ивы, в тихом безумии опущенные ею в медленные и печальные струи лесного ручья. Хуже всего было то, что и прекратить это свое бессмысленное и бесцельное по сути своей существование я не мог: не знал — как; даже — в сковавшем меня мало — помалу оцепенении мысли — не понимал этого, да и к тому же подозревал, что мне это просто не удастся в любом случае, что бы я не измыслил. Меня томила жажда, мне хотелось пить, нестерпимо, но даже подумать, чтобы дотащиться до кувшина с водой и напиться, было немыслимо; в то же самое время мне мучительно хотелось в туалет, и изумление от сочетания этих двух противоречивых желаний заполняло весь объем моего в ту минуту скудного сознания.

Наконец все это мое положение стало настолько уже невыносимым, что я все — таки с трудом повернул лицо, разнял будто слипшиеся от гноя веки и немедленно увидел прямо перед собою мужские ботинки, довольно грязные — в сущности, в этом не было ничего странного, поскольку стояла поздняя осень. На некоторое время я даже забыл о мучивших меня желаниях и просто отупело глядел на эти — явно чужие — ботинки. Пахло пылью от ковра, и сыростью, и старой кожей от ботинок, и я лежал, уставясь на них туманным взором, не в силах ни предпринять, ни понять, ни даже почувствовать что — либо. Постепенно меня снова стало охватывать оцепенение, мне начали становиться безразличны и эти ботинки, и то, почему они оказались прямо у моего лица, и вообще все на свете; даже самая жажда моя притупилась и почти перестала ощущаться, только желание посетить туалет по — прежнему сильно беспокоило и не давало совсем потерять связи с действительностью. Я безотчетно стал поднимать мутнеющий взор свой и увидел — почти не удивившись — что из ботинок поднимаются чьи — то чужие ноги, прикрытые непонятной длиннополой одеждой, вроде рясы: вверх, к потолку, уходили ее темные складки; показались кисти рук с худыми, однако очевидно сильными пальцами, и наконец совсем уже под нависшим потолком — склоненное ко мне лицо, непонятного пола, но скорее мужское, безбородое — именно не выбритое, а совсем лишенное растительности; я увидел глаза, глядящие на меня внимательно, однако без особого выражения: может быть, немного сочувственно, как смотрит хирург на знакомого, но тяжелобольного человека.

Так, некоторое время мы смотрели друг на друга: мой внезапный незнакомец — все с тем же спокойным и задумчивым вниманием, а я — со все возрастающим изумлением: ведь все — таки удивительно было его появление здесь у меня — с какой стати, что ему от меня было нужно, или — с чем, наоборот, пришел он ко мне? Видимо, взгляд мой приобрел от этих вопросов некоторую осмысленность, потому что незнакомец неожиданно наклонился ко мне, взял за плечи и с поразительной легкостью — впрочем, довольно бесцеремонной — поднял и поставил на ноги. Это было ужасно. Внимательно вглядевшись мне в глаза, незнакомец взял со стола большую вазу для цветов, поставил передо мною на пол и таким же легким бесцеремонным движением спустил с меня штаны, оказавшиеся незастегнутыми — по всей вероятности, я сам безотчетно расстегнул их в недавних мучениях своих. Все это оказалось выше моих сил, и я, шатаясь на подгибающихся и дрожащих от слабости ногах, удовлетворил, наконец, одну из так долго не дававших мне покоя надобностей в свою собственную цветочную вазу — которую, кстати, очень любил — чудовищно смущаясь под терпеливым и бесстрастным взглядом непонятного визитера, который — когда я наконец дрожащими руками стал неловко подтягивать и застегивать штаны, не в силах отвести сконфуженного взгляда от его спокойного лица — без тени брезгливости поднял вазу и водрузил ее обратно на стол. В продолжение всех этих манипуляций не было произнесено ни единого слова.

Встав напротив меня, он по — прежнему безмолвно поднял, чуть разведя в стороны, легкие руки свои и вдруг довольно сильно хлопнул меня по ушам сложенными чашкою ладонями. У меня лишь только метнулась мысль, что впоследствии моим уделом станет полная глухота, ибо никакие барабанные перепонки не могут выдержать такого обращения; однако к удивлению моему ожидавшейся сильной боли я не испытывал; мои уши — а вместе с ними и голову — наполнил шум и звон, как от большого колокола, мне вдруг стало чудиться, что с неба я слышу как бы гром, и понял, что в нем смешался и звук пролетающего на огромной высоте тяжелого и неповоротливого воздушного экипажа, и содрогание грозового фронта — далекого, ибо осенью в наших краях грозы бывают чрезвычайной редкостью, и также вплетался в него шум каких — то тяжелых и мягких крыльев; я слышал звук, исходящий от земли и от моря и уже понимал, что это звук от движения существ, живущих в земле и море; одновременно с этим я не столько слышал, сколько ощущал дыхание лозы, безмятежно и достойно прозябающей в далеких долах южной части материка.

Вероятно, все эти переживания отражались также в моих испуганно распахнувшихся глазах, поскольку удивительный незнакомец удовлетворенно кивнул — и вдруг улыбнулся мне ободряющей дружеской улыбкой, в которой было столько теплоты и заботы, сколько я, пожалуй, не видел доселе — ни у кого, за всю прошедшую жизнь. Не переставая мне улыбаться, он потянулся к невидимому в складках его одеяния карману, и в его руке оказался странный инструмент, блеснувший в сизом осеннем свете, падавшем из окна, хирургическим блеском; другой же рукой улыбчивый незнакомец неожиданно и со всей силы ударил меня под ложечку.

Свет погас у меня в глазах, я, задыхаясь, стал хватать воздух широко раскрывшимся ртом — и немедленно ощутил прикосновение к губам холодного металла. В следующий миг странный инструмент был погружен мне в рот, раздался тихий лязг, и, когда еще через мгновение незнакомец отвел руки от моего лица, я, выпучив глаза от ощущения вдруг возникшей во рту пустоты, увидел зажатый в них бесформенный розовый комок. Это был мой язык.

От ужаса я замер, раскрыв рот; я по — прежнему ничего не понимал, только как бы со стороны вновь удивлялся странному в таких обстоятельствах отсутствию боли и кровотечения. Диким взором совершенно вылезающих из орбит глаз я видел, как незнакомец завернул мой — возможно, порою празднословный и лукавый, но — мой собственный! — язык в какую — то тряпицу и, как я сознавал, навсегда разлучил меня с ним, спрятав среди складок своей, казавшейся необъятной, хламиды. Однако немедленно вслед за этим он добыл среди них же другой сверток, развернул, и я разглядел в его руках нечто, показавшееся мне также очень похожим на человеческий язык, только темного, почти черного цвета и немного раздвоенный на конце. Поскольку в дикости происходящего рот мой все еще оставался бессмысленно открытым, незнакомец, не прибегая уже к грубой силе, просто очень ловко просунул мне между зубов этот загадочный предмет, повозился немного пальцами, бережно массируя — от чего у меня, однако, случился короткий, но неприятный спазм — снова мне улыбнулся, ласково погладил рукою по щеке и, коснувшись подбородка снизу, легким, но настойчивым движением поднял мою отвисшую челюсть.

Следующие пять, наверное, минут мы вновь провели в полном молчании — что стало теперь совершенно естественным — просто глядя друг на друга: свой взгляд мне трудно было представить определенно, быть может, он походил на обреченный взгляд какого — нибудь животного, в то время как взгляд моего загадочного вивисектора оставался дружелюбным и заботливым. Чувство пустоты во рту исчезло; я невольно попытался облизать пересохшие губы, но у меня ничего не вышло; вспомнив, что со мной случилось, я заплакал. Состояние мое было таково, что я даже не пытался как — то сопротивляться, или хотя бы бежать — или хотя бы понять, что происходит; я просто стоял на мягких от слабости ногах, а слезы медленно набухали у меня в глазах, переливались через край и стекали по щекам и подбородку; не вытирая их, я стоял и покорно ждал, что будет дальше.

И дальше было то, от чего весь разум мой содрогнулся и на время покинул меня: уже не улыбаясь, глядя на меня холодными, помертвевшими глазами, мой мучитель извлек небольшой меч — казалось: золотой — с эфесом, изукрашенным необыкновенно темными драгоценными каменьями; этим мечом коротко, без замаха он рассек мне грудь — отворил, будто разрубил державшие ее скрепы.

Дальнейшее я видел как бы уже не сам, как бы со стороны: видел две наши фигуры — одну подле другой; видел, как отворилась грудь — и снова без капли крови, перерезанные жилы были будто запечатаны на концах тонкою слюдяной пленкой; я видел, как под нею волнуется и бьется почти черная тяжелая жидкость и слышал ее плеск, равно как слышал и плеск всех волн всех океанов и рек, шорох всех листьев всех деревьев и шаги всех обитателей всех на свете лесов. Меж тем существо с золотым мечом скрыло его в складках одеяния, запустило обе руки в раскрытую грудь и достало оттуда живое, содрогающееся в непрестанной своей работе сердце; подержав перед собою, точно осматривая, спрятало его, точно растворило в пустоте; достало также будто из пустоты тускло светящуюся, как бы наполненную багровым огнем сферу, подуло на нее, словно раздувая угли — и точно: сфера засветилась ярче и горячей. Существо просто водвинуло огненную сферу в зияющую полость груди, совсем не заботясь о том, чтобы как — либо укрепить ее там или соединить с обвисшими жилами: сами они, казалось, ожили и оплели ее, будто змеи; грудная полость осветилась огнем и огненные лучи пробивались также через сплетение жил, бросая пятна света на стены и потолок; в этих лучах, будто они были солнечными, засветились пылинки. Существо внимательным взором вгляделось в озаренную лучами полость отверстой моей груди, затем — будто прикрыло створки дверей — провело рукою: и грудь сомкнулась, так что не осталось даже следа небывалой и страшной операции, проделанной им.

Золотые лучи исчезли, будто втянулись в глубь моего измученного тела. В наставшем мраке я рухнул без памяти.

* * *

Я лежал в пустыне, подобно трупу, и черные птицы, питающиеся трупами, собирались на песке вокруг меня и кружили в небе надо мною, намереваясь питаться моею очевидно мертвою плотью. Однако неведомая мне сила, оказавшаяся во мне, воздвигла меня из песка и поставила на колени. «Встань и иди» — сказала мне сила внутри меня, и я отчетливо услышал ее. Я встал на ноги свои, и ноги мои были крепки, как в те времена, которых я уже не помнил — когда я знал, что хорошо выполняю мое изначальное дело: питать и управлять страну, отданную под мою руку; но только теперь я знал, что отныне мне положена будет не одна страна, но все страны во всех сторонах вправо и влево от меня и впереди и позади меня и немного устрашился, но сила, что внутри меня, сказала мне: «Иди и смотри» — и еще: «Смотри и помни» — вот, что сказала мне сила внутри меня, когда воздвигла меня из песка в пустыне.

«Виждь, что перед тобою и вокруг тебя» — велела мне сила, и я увидел весь мир, что вокруг меня и предо мною, будто некий шар, сделанный искусно из драгоценных сапфиров и изумрудов, и каких — то смарагдов, хотя я и не знал, что это такое за смарагды, и не знаю этого даже и доселе. Шар, увиденный мною данным мне повелением, был подобен пузырю воздуха в темной толще тяжелой воды мироздания, и он освещался изнутри лишь светом силы, что говорила со мною во мне. Мне открылось, что шар этот есть не один лишь известный мне мир, но множество миров, некогда созданных этой неведомой силою, и что все они нуждаются в спасении и защите от тяжелого гнета вод мироздания и нуждаются в наставлении и утешении, ибо этот гнет весьма тяжел. И мне было дано на одно мгновение ока почувствовать тягость этого гнета, и это мгновение продолжалось для меня будто тысяча лет, и я устрашился, что не вынесу такого испытания, ибо нашел его тяжелым весьма.

«Внемли всему, что на земле вокруг тебя, и в земле под тобою, и в небесах над тобою, а паче всего внемли голосу моему, которым я говорю с тобою, и повелению моему, — говорила мне также сила во мне. — Иди же и сердца людей, равно как и прочих существ, населяющих миры, что будешь ты проходить по данному тебе велению, жги глаголом, ибо таково веление мое, данное тебе отныне».

«И, сынок, — также говорил мне голос, которому я внимал, — сынок, жги их как следует, ибо чрез то они утешатся; а кто не утешится, тот, по крайней мере, получит наставление — как утешиться когда — нибудь потом, после».

И я жег — и глаголом, и существительным, и полагающимися к ним прилагательными — жег, насколько хватало силы, которой дано мне было немало. Там, где проходил я, пылали целые города, по слову моему огненным валом проходила по ним утешительная и наставляющая сила, что пребывала со мною, оставляя лишь пепел от всех тварей и также иных порождений темных вод мироздания, просочившихся в мир, и железной пятою втаптывала их в еще горячий песок.

Много раз меня казнили, когда я с глаголом своим проходил по градам и весям — побивали камнями, отрубали голову и распинали, а потом, после, взяли обыкновение сжигать на костре огнем — но не очистительным огнем, с которым я приходил к ним, а самым обыкновенным: огнем, получающимся от сжигания большой кучи древесных останков, собираемых, как правило, и подкладываемых в костры какими — то пожилыми женщинами. Но я не обращал на это большого внимания и не обижался на них и продолжал порученное мне дело в каком — нибудь другом, более подходящем месте, и только крупные черные птицы временами сопровождали меня в моих странствиях, держась, однако же, на почтительном расстоянии; а там, где я был, многие и многие втайне, под покровом ночи и где — нибудь в укромных местах своих домов — часто в тех местах, где готовили себе пищу: заодно уж, чтобы не тратить времени зря — шепотом передавали друг другу, с чем приходил я к ним, и слышавшие сие говорили: «Ну, жжет!» — и утешались, или получали наставление, как у кого получалось.

Я наставлял их наставлением силы, повелевавшей мною изнутри, и говорил, что велика и славна эта сила, пославшая меня к ним, в их миры, сила истинного творца и господина им, и всем их землям, и тому, что в небесах над землями их, и в водах под ними. И что благословен и спасен будет всякий, кто поклонится ему, и утешится всякий, кто призовет его имя, которое, впрочем, великая тайна. И что обманут и удручен будет тот, кто поклонится другому в невежестве своем — камню ли, дереву ли, золотому или бронзовому истукану, или же бестелесному духу — ибо сии есть темные порождения тяжелых внешних вод и не помогают, и низложены будут, и сожжены очистительным огнем глагола, несомого мною.

Многие народы встречал я на своем пути, и многие их обычаи были мне удивительны; многими языками говорили те народы, но я также говорил с каждым из них на его языке, ибо таков был дар, обретенный мною от посланника господина моего в небывалом и страшном приготовлении к служению моему.

И я учил их беречь и не убивать друг друга, ибо делая сие, они покушаются на владение господина своего и огорчают его, и страшен будет гнев его для того, кто ослушается. Учил не красть и вовсе не желать никакого имущества ближнего своего, ибо не следует делать того, чего сам не желал бы себе, а кто же того себе пожелает, кроме одних лишь безумных? И не уподобляться скотам, и не делать пред лицем господина своего мерзостей, которым научились они от просочившихся к ним порождений вод внешних: и мужчинам — не спать с мужчиною, а женщинам — не вставать перед псами, или верблюдами, ибо это есть непотребство; и учил я даже просто не желать жены ближнего своего и мужа подруги своей, хотя бы и дальней, потому что это есть блуд и очень запутывает отношения между людьми, не говоря уже о дурном влиянии на детей.

И столь истинно и спасительно было то, чему я наставлял, что с каждым произнесенным мною словом сила и радость моя прибывали неудержимо, как могучие воды в реках, вздувающихся весною от хрустальной силы чистейших горных ледников; и хотя вода в реках несет с собою также всякий мусор и грязь и причиняет порою большие разрушения там, где проходит — там, где она проходит, вслед за тем расцветают луга, и земледельцы возделывают поля свои в радости, благословляя воды, оросившие их весною. И уносят благословенные весенние воды мусор и грязь, умывая смеющееся детское лицо живой природы, запрокинутое к холодному в своей синеве небу, глядящему на нее с отеческой любовью и строгостью из — под косматых облачных бровей. А что не смывает — счищают земледельцы с обуви своей, вернувшись с полей к домам своим, и женам, и детям своим, счищают палочкой, но все — таки оставляют даже самую рабочую обувь у порога, дабы не проникала принесенная ими невольно грязь мирская за порог, дабы не проникали в жилище человеческое твари, возможно случившиеся в этой грязи и произошедшие из темной глуби вод внешних, окружающих драгоценную сферу, сотворенную общим господином нашим. Ибо лишь эти твари и несомая ими тягость, наследованная ими по происхождению их, делают земную почву — грязью, мерзостью, которую не должно допускать в жилища свои, дабы не отравила и не разрушила она жизни человеческой. Ибо именно эти твари имеют повеление от породивших вод делать это, дабы умалить и сокрушить великое творение господина нашего; и для того именно они учат людей принесенной ими мерзости — убивать, красть, творить непотребство в похоти своей — и учат вместо господина нашего поклоняться себе: и ложится оттого на души и жизнь человеческую тайно принесенная ими тягость внешних вод, и разрушается жизнь человеческая от этой тягости и от гнета ее.

Радостный и сильный, обходил я далее моря и земли, неся свой глагол, и глагол тот был — «любить». И жег я глаголом своим сердца людей нестерпимо, как было мне велено, ибо любить следовало ближнего своего, а наипаче господина нашего и дела его, а это совсем не просто; но тот, кого обожгло глаголом, наставлялся им, а тот, кто следовал ему — получал от него утешение и спасение от тягости. Я шел все дальше и дальше и учил многих, и никто не мог остановить меня и не мог ничем препятствовать мне, ибо таково было данное мне повеление. Десятилетия сменялись десятилетиями, но работы мне не убывало, потому что рождались все новые и новые дети от любви, и многие — к сожалению моему — без нее, и поднимались все новые и новые поколения на смену своим отцам и дедам, обожженным мною когда — то, крепким и стойким, как бывает крепка и стойка посуда, сделанная из глины и обожженная огнем, а сделанная из глины посуда, но не обожженная, расползается от воды — ибо глина, из которой она сотворена, есть изначально также грязь, что несет на себе печать тягости враждебных вод внешних. И понял я скоро, что творит людей из глины господин мой и сила его, а данное мне повеление означает — обжигать их для крепости. И подивился я тогда мудрости сего и, подивившись несколько времени, продолжал дело свое со рвением.

* * *

И прошло много времени, и много обошел я стран и много видел народов — и вернулся в странствиях своих в землю, откуда вышел когда — то исполнять данное мне повеление.

В предвечерний час, когда жгучее солнце уже готово было коснуться далекой горной гряды, прохладные ущелья которой давно, еще ранним утром были мною пройдены, когда тень моя, верно следовавшая за мною единственной безмолвной спутницей, вытянулась невероятно и стала темно — лиловой, когда звуки дня уже делались тише и осторожнее, готовясь уступить наполненное ими в воздухе место задумчивым звукам ночи, пересек я границу бесприютного иссохшего края, где обрел некогда свое новое предназначение.

Первый же взгляд, брошенный вокруг, сказал мне, что немногое изменилось здесь с тех пор: по дороге, которою шел я, выросли, впрочем, новые поселения — но старые были заброшены и разрушились; появились скудные сады, где их не было — но там, где прежде виднелись плодовые деревья, торчали одни лишь пни, а то и пней не было, а клубились лишь новые заросли колючки. Однако и видимых изменений к худшему, запустения и одичания я также не замечал — словом, жизнь человеческая продолжалась здесь как и прежде — и, значит, мое служение, труд мой и слова мои не были напрасны, и не позволили они нездешней мерзости просочиться сюда и подчинить себе людей в этой земле, и разрушить их жизнь, и опустошить эту землю. Значит, возделывались поля и сады, копались новые колодцы и устраивались водопои для скота, строились новые жилища, родились дети и приходили новые поколения на смену своим предкам, получившим через меня свое наставление, что сохранило край этот от погибели — и, значит, пришла пора вновь посетить их и поговорить с ними, хотя бы для того, чтобы узнать, помнят ли еще в их народе наставление, просто для того хотя бы, чтобы проверить, не нужна ли снова моя помощь и слова вразумления и утешения в бесконечной чреде невзгод человеческой жизни.

Пока я наблюдал и размышлял таким образом, шагая пыльной и нагревшейся за день дорогою, солнце село, и сумерки начали сгущаться поспешно, точно боясь опоздать, не успеть насладиться своею краткою властью над миром в междуцарствие блистательного дня и всемудрой ночи. Я спохватился, что до сих пор не нашел себе ночлега — которого требовало мое человеческое воплощение, во многом хрупкое и слабое; я конечно мог пренебрегать его слабостями до поры, привлекая вновь обретенные мною в моем сверхъестественном перерождении силы, однако избегал делать это без особой надобности. Оглянувшись по сторонам, я увидал — к счастью, невдалеке — низкое строение с невесть для чего устроенной балюстрадой, казавшееся необитаемым. Я сошел с дороги и направился к нему.

Подойдя ближе, я оглядел его подробнее; сгустившаяся тьма не была помехой моему чудесно обретенному зрению, и я без труда видел каждый камешек в стене и каждую щепочку, лежащую в маленьком, запущенном дворике. Строение было и точно — давно заброшено, однако краем глаза я мог еще видеть слабые тени его обитателей, запечатленные на стенах и покрытом слоем пыли полу, и краем уха — мог слышать слабые отзвуки их голосов, растворенные во внутреннем пространстве: все, что сохранилось еще от многих поколений потомков того, кто построил это жилище во времена, незапамятные для ныне живущих людей, но хорошо памятные для меня. Все они прошли здесь в вечном труде и хлопотах, любви и вражде, рождении детей и тризнах по покойным — но только детей в этом обедневшем со временем роду появлялось все меньше, а стариков становилось все больше, так что однажды — несколько уже десятилетий назад — последние из них, собрав как — то поутру свои пожитки, вышли отсюда, ушли неведомо куда без возврата, бросив открытыми настежь низкие ворота и забыв притворить двери самого этого дома, и без того невысокого, но еще и вросшего мало — помалу, будто бы от гнета жизненных невзгод, в нетвердую, как оказалось, почву даже до второго этажа — потому и выглядела нелепой тянущаяся вдоль него балюстрада.

Внутри дом представлял один большой покой с проходами в две маленькие клетушки справа и слева. Призрачное сияние чуть заметно окрашенного спрятанным за далекой горной грядою светилом неба проникало в покой через дверной проем, на котором давным — давно не было уже двери. Пахло пылью — как во все времена пахло везде в этом скудном краю; казалось — пахло тленом, но это была, конечно, человеческая иллюзия. В доме сохранилась кое — какая обстановка и утварь, которая устояла перед лицом времени и которой побрезговали грабители, давно растащившие — если что и оставалось хоть немного ценное. Напротив двери я увидел нечто наподобие низкого топчана из крепчайшего и, как оказалось, тяжелейшего дерева — даже мне пришлось приложить большие усилия, чтобы перевернуть его и стряхнуть таким образом накопившуюся пыль и мусор. Ложе было не из самых приятных для глаза и тела, однако я счел, что провести на нем ночь будет вполне возможно. Завернувшись в широкие складки своего длинного темного плаща, когда — то приобретенного мною у странствующего, подобно мне самому, торговца, я некоторое время еще глядел на гаснущее в дверном проеме небо, сонно прислушивался к призрачному эху человеческой жизни, проходившей здесь так долго, но так давно прошедшей, что даже мне приходилось чуть напрягаться, чтобы ощущать ее. Утомленный этим последним усилием, я уснул.

* * *

…Она сидела, выделяясь непроницаемой тенью на фоне золотого сияния позднего утра в проеме несуществующей двери, прямо напротив. Когда я заметил ее — чуть проснувшись, еще сквозь ресницы полусомкнутых век — она смотрела куда — то в сторону, повернув голову; в ее профиле было что — то, что заставило меня вздрогнуть и немедленно открыть глаза. Балюстрада, на которой она примостилась, не была высокой — но с топчана, где я спал, подложив под голову правый кулак, мне приходилось глядеть на нее снизу вверх, и, быть может, оттого она казалась большой черной птицей, сидящей на скале. Она повернула ко мне лицо — сходство с птицей ослабло, но не исчезло вовсе — и так же неподвижно и безмолвно стала глядеть на меня. Я понимал, что она смотрит, и чувствовал это, но не видел, и это меня удивляло и немного тревожило — я давно привык видеть все, чего даже и не могло бы видеть ни одно земное существо — а тут взгляд мой уходил, будто в непроницаемую ночную мглу, угасал, будто поглощенный глубиною темной тяжелой воды в холодном омуте. Продолжать эту игру взглядов не имело смысла, и, чтобы рассеять возникшую тревогу, я сполз — как — то неловко — со своего случайного ложа, поднялся на ноги и медленно двинулся к остававшейся неподвижною фигуре.

Когда я вышел из внутреннего покоя наружу, это ощущение непроницаемой тьмы ее силуэта, будто вырезанного из золотистого фона позади, пропало. На балюстраде, поджав ноги и каким — то образом сохраняя при этом равновесие, сидела женщина — молодая, почти юная — но казавшаяся старше из — за своей худощавости, особенно подчеркнутой смуглою, точно от въевшейся копоти, кожей — сухой, пропыленной и, казалось, ломкой, будто старый пергамент. Вся одежда ее, бедная, довольно ветхая и также пропитанная пылью, когда — то была, вероятно, черною, но от пыли казалась серо — бурой. Я подошел ближе и теперь видел неожиданную гостью с высоты своего роста, а она, подняв ко мне лицо, темными глубокими глазами следила за мною внимательно, без тени страха или смущения, а как будто чего — то ждала.

Так мы смотрели друг на друга несколько времени. Я остановился прямо перед нею, почти нависнув; чем — то она была интересна мне — и это ее внезапное молчаливое появление было странно, да и вся ее внешность пронзительно отличалась от спокойной внешности уроженок этого края, которые никогда не были настолько смуглы, никогда не одевались в черное; она была простоволоса, что местным женщинам ее возраста строго запрещалось обычаем. И уж подавно не было здесь возможно женщине прийти к незнакомому мужчине, спящему, сидеть в его присутствии и глядеть на него вот так — как на равного, открыто, выжидательно и вместе с тем, пожалуй, доверчиво.

Но… главное заключалось в том, что эта странная, дерзкая, по — видимому нищенка была мне будто знакома, будто какая — то смутная тень ее таилась до поры в моей памяти, а теперь показывалась на мгновение, почувствовав близость своей хозяйки, и вновь скрывалась в темной глубине холодного омута, заведшегося в течении моего, до того безупречного рассудка, всё не давая схватить себя и умертвить узнаванием, рассмотреть в подробности и поставить свое высушенное чучело на полку воспоминаний. Потребность и невозможность вспомнить скоро стали почти нестерпимы для меня — никогда и ничего не забывавшего, да и лишенного такого права служением своим — и от этого незнакомка предо мною — все же сама будто тень, в которой бессильно угасал солнечный луч, — сразу и прочно заняла мое внимание, даже впрямь стала казаться равной, я даже ощутил что — то вроде смущения под ее взглядом.

И неожиданно для себя поддавшись, подчинившись этому взгляду, я понял, что все глубже и глубже погружаюсь в глядящие на меня снизу — как бы лишенные зрачков, но в действительности просто очень темные, двумя таинственными колодцами раскрытые на меня — глаза; это ощущение было почти физическим: несмотря на то, что уже поднималась дневная жара, мне стало прохладно, солнечный свет вокруг, казалось, померк и сменился зеленоватыми подводными сумерками, я уже не чувствовал собственного веса, но каждое мое движение затруднилось, будто мне приходилось раздвигать толщу густой темной воды… Смутная догадка начала вызревать в моем, казалось бы, безнадежно отуманенном мозгу, однако я не мог осознать ее полностью, ухватить ее, скользкою рыбой норовящую уйти в подколодную глубину и муть рассудка. Лицо незнакомки стало огромным и уже заполнило все поле моего зрения; колодезный мрак отталкивал меня — посланного, чтобы нести и умножать свет — однако же и манил погрузиться в него, отдохнуть от своего служения, уснуть — быть может, навек… И облик ее стал весь незаметно меняться — из — под смуглости проступил чуть видный румянец, каждая черточка задышала тихим кипением радости, будто смягчились ее худоба и угловатость, обратившись изяществом и хрупкостью.

Мне вдруг почудилось, что она осталась единственной владычицей этого мира, что я сам стал единственным его обитателем — и посему ее подданным — что нас связала неразделимая связь, что мы вместе теперь ответственны за судьбы всего мироздания — без деления его на свет и тень, добро и зло, жар созидающего огня и смертельный холод мертвых и тяжелых волн бесконечного, всё заключающего в себе океана небытия. Морок охватывал меня всего — я уже забыл и служение свое — то, как проходил, обжигая своим словом людские души, я забыл, зачем это было нужно; канули куда — то бесследно и ранние времена, когда я зародился из навеянного ветрами и тяжело перетоптанного уродливыми и жесткими верблюжьими пальцами песка. Я только помнил, как лежал, неподвижный своим каменным телом, и так же теперь мне всего только и было нужно — не двигаться никуда, оставаться здесь — подле нее, ее колен, ее подтянутых под себя босых ступней, только не шевелиться, оставаться, закрыть глаза и положить голову на землю у ее ног, и все навеки стало бы хорошо, если б бестолковая пустынная муха со всего лета не угодила мне прямо в правый глаз, причинив сильную боль — что и вывело меня из этого подобия тихого помешательства.

Мне стало ясно, что прошедшая ночь легла, будто незримая межа, отделив это странное утро от вчерашнего вечера, да и от всей моей прежней, простой, ясной, лишенной сомнений жизни — которая вдруг переменилась вся отчего — то, и искать причины этой внезапной перемены мне невозможно, да и незачем. Только последнее оставшееся у меня от еще совсем недавнего прошлого чувство, что я уже видел, встречал свою темную гостью когда — то, где — то, не давало мне лишиться вовсе памяти своей, а вместе с нею — и рассудка: в самом деле, — остатками ума пытался я поднять и собрать разбредшиеся и полегшие, точно овцы, мысли, — я ведь помню — таки все: и как подрастал, питаясь верблюжьим молоком, и как взрос, и как незаметно для себя стал служить неведомой мне и не заботившей меня цели — лежа гигантским каменным телом на своем постаменте, обратив на восток всевидящий взгляд слепых каменных глаз… И самовольно и безумно, как мне тогда казалось, оставил это свое служение и пустился в какое — то бессмысленное путешествие неизвестно куда и… но что было дальше? Я напрягал память из всех сил, и зеленоватые, словно речною тиной наполненные, сумерки, в которые я, казалось, погрузился безвозвратно, даже будто бы поредели немного. Но с трудом продвигаясь в глубь воспоминаний, я видел лишь смутные и однообразные картины дорог, что я прошел тогда, шум ветра в ушах, запах нагретого песка и пыли… Чуть позже — бессилие и отчаянье… Ничего существенного, никаких событий, встреч… Лишь это ощущение бесприютности — разлитое в этом краю и доныне… Дальше зиял черный провал. Я понял: что — то пережитое в то время настолько лишило меня сил, что память оказалась неспособной запечатлеть и сохранить происходившие события — а может, я даже и вовсе не был тогда способен осознавать что бы то ни было. Так или иначе, но все указывало: встреча моя в каком бы то ни было прошлом с этой, сидящей теперь, в это утро предо мною, доверчиво запрокинувшей ко мне лицо странной темной гостьей — если не была плодом воображения или недуга (я — и это показывает степень моей растерянности — допускал уже и такое), а состоялась когда — то в действительности — могла состояться только в это именно глухое время, не оставившее в памяти ничего, кроме смутных теней.

И тут она стала задавать мне вопросы, одними лишь глазами, не размыкая губ, и так трудны были эти вопросы, что я ничего не мог ответить ей и устыдился своей бестолковости и никчемности; но она задавала их снова и снова, а я мог лишь стоять перед ней, замирая от стыда, и растерянно улыбаться, глядя в глубокие, невесть куда ведущие колодцы ее зрачков, расширенных в напряженной попытке чего — то добиться от меня, а может, втолковать мне что — то.

Мне лишь стало пронзительно ясно: эта почти девочка знает нечто совсем иное о жизни в этом мире, что — то стержневое, растущее даже не из почвы, а прямо из той глуби времен, в которых не было еще никакой почвы и жизни, а лишь горел яростным пламенем изначальный огонь творения; что — то настолько важное и сокровенное, что даже намека на то не отыщешь в книгах мудрости, а если и отыщешь где — то, так ничего не поймешь в прихотливо расставленных, точно окатанные водою камни на дне мелкого и прозрачного ручья, словах: понятных — каждое по отдельности — но вместе сплетающихся в совершенно непроницаемую пелену невольного, а может, и намеренного суемудрия над простой и ясной мыслью, таящейся где — то в глубине, в самом потаенном уголке лабиринта, по которому можно бродить долгие годы, но так и не понять, что искомое лежит здесь же — за стеною, стоит лишь свернуть в нужном направлении, взглянуть внимательно на узор, покрывающий стены. И я склонился перед этим — недоступным даже мне — знанием, и наконец покорился ему совершенно, и стал ждать, что будет дальше.

Так провели мы в этой бессловесной беседе, безмолвной попытке понимания не менее получаса, пытаясь отыскать неизвестные нам самим ответы на незаданные вопросы. Казалось, все замерло вокруг нас — ветер перестал шуршать невесомым прахом давно оконченной в этом доме жизни, насекомые замерли и перестали докучать своим немолчным жужжанием и стрекотом; казалось — самое время остановилось, и затих звук его жерновов и пересыпаемого ими вездесущего и грозящего рано или поздно все кругом поглотить и упокоить под тяжелым своим одеялом песка.

Наконец, она заговорила, негромким хрипловатым голосом, прервав мое недоуменное ожидание:

— Всего двадцать девять драхм, красавчик и — я твоя, — сказала она, глядя мне прямо в глаза.

II

Было раннее утро: такое, что обещает торжественный в своем лучезарном покое полдень, тихий безмятежный вечер и прохладную, поглощающую все дневные хлопоты ночь.

Скорым, будто летящим шагом, присущим мне в последние годы, я шел через мозаику чередующихся пятен раннего света и лиловой, влажной еще от ночной прохлады тени, заполнивших обширное внутреннее пространство галереи великого дворца, воздвигнутого в честь создателя моего и господина, имя которого — великая тайна; шел в верхних ярусах каменного чуда, вознесенного посреди бесплодной пустыни многими поколениями обретших с моею помощью истинную веру и знание о путях и намерениях его — состоящее в ясном понимании того, что они — неисповедимы. Дивно сияющие квадраты света, милосердно посылаемого великим светилом, казались мне в то же время и сполохами дарованного мне когда — то божественного (как я давно уже понял) огня, что пылал и пылал во мне уже века без убыли, но даже с возрастающей силою. Белоснежные одежды, отличающие истинного посланца великого нашего господина, развевались от быстрого моего шага и полоскались за моею спиной, имея совершенный вид легких нежнейших крыльев: однако то было лишь грубой людскою иллюзией — истинные, радужные волшебные крылья, невидимые обыкновенным глазом, трепетали за моею спиной и придавали походке моей ту легкость, что давно уж была запечатлена во многих легендах и сказаниях, сложенных обо мне благодарными учениками.

Каждое утро шел я этою галереей к обширной площадке, почти что под самым куполом, царственно венчающим прекрасный дворец и представляющим несовершенный земной двойник купола небесной тверди, созданной нашим творцом в великой мудрости его для помещения на ней светил и планет: жалким их подобием блистали на сотворенном неумелыми людскими руками, но утвердившемся чудесной помощью куполе дворца драгоценные каменья и нарочно сделанные шары, звезды и полумесяцы из золота и серебра. Каждое утро с площадки под этим рукотворным подобием великого, но недостижимого образца обращался я к толпам паломников, стекавшимся к священному месту со всего света — не только из близлежащих краев и стран, но даже из — за морей и океанов, преодолевая долгие и полные лишений и опасностей путешествия на утлых судах под надувающими изо всех сил груди свои парусами. С утра и даже иногда до вечера обращался я к несметным толпам собравшихся внизу, у подножия дворцовой башни со своим словом наставления, которое было дано мне когда — то, и которое успел я разнести по всему свету и в самые потаенные уголки его за века своего неустанного служения. И таково было обаяние слова, несомого мною, что мало — помалу овладело оно бесчисленным множеством услыхавших его людей, и стало тем самым силою, двигавшей народы к божественной истине: согласию, благополучию и просвещению во славу создателю нашему. Добродетель процвела во всей земле и непотребства уменьшились пред лицем его, и радость преисполняла всякую рождавшуюся в мире душу от самого ее первого вздоха; и все жители земные, независимо от пола и занимаемого положения — богатые и нищие, ученые и торговцы и все, играющие на гуслях и свирелях, а равно на свирелях и гуслях не играющие: поэты, слагающие стихи и художники, разлагающие великолепие окружающего мира в искусно подобранных красочных пятнах на прекрасных своих полотнах — всякий в свое время начинал испытывать неодолимое желание причаститься слову великого наставления самолично, вживе, без посредства перевирающих его людских книг и пересказов знакомых.

И служение мое стало: обращаться каждый день к этим толпам — пестрым, разноязыким; обращаться к каждому из толпы на его собственном языке, будто к единственному собеседнику: будто не стоит он, обливаясь потом под жарким солнцем на пыльной площади перед дворцом, стиснутый со всех сторон телами таких же, как и он, жаждущих причащения; и я — будто не вознесен данным мне повелением на открытую всем, несущим невидимые пригоршни песка ветрам площадку почти на самом верху прекрасного дворца, в неизмеримой дали и высоте над целою толпою и этим единственным смертным — пришедшим сюда своим добродетельным побуждением и волею; а будто сидим мы с ним на обочине, освещенной тихим вечерним светом дороги, рядом, лицом к лицу, одни в целом свете, возле небольшого костра, понемногу питаемого высохшей плотью мертвых деревьев — сидим и ведем неспешный вечерний разговор обо всем на свете — и, казалось бы, ни о чем, но разговор этот так важен для нас обоих, что закончить и, тем более, прервать его нет никакой возможности, и мы говорим, говорим — порою внимательно слушая, а порою в запальчивости перебивая друг друга; и ночь — вся еще впереди, и нам тепло от разгоревшегося костра, и нет конца нашему разговору, и нет конца жизни и радости ее, и лукавые звезды подглядывают за нами в булавочные отверстия, проделанные кем — то для своей надобности в небесной тверди, и тихо посмеиваются над нашими наивными земными истинами, что мы открываем друг другу, посмеиваются и подмигивают друг другу и нам в эти кем — то проделанные дырочки, а мы лишь видим их слабое мерцание и слышим тихий, неизвестно откуда доносящийся перезвон, будто миллионы крошечных хрустальных мошек водят свой хоровод в недоступной нашему восприятию небесной высоте.

Так говорил я со многими, встреченными мною в скитаниях — на безымянных дорогах, по всему свету. Бывало, засиживался я с каким — нибудь нищим юношей до рассветной зари, рассказывая ему о путях, что я прошел, и странах, что посетил, об истинах и заблуждениях, о жизни — какой я увидел ее и какой должно ей быть согласно нерушимой вере моей и вековому, даже недоступному для понимания смертного, опыту. Догорал костер, и мы расставались, чтобы не встретиться более уже никогда; в свете нового утра расходились — каждый в свою сторону, где, уже напрягая взор, вглядываясь нетерпеливо в пыльную даль, поджидала каждого его собственная судьба; через много лет до меня доносилась — бывало — весть, что появился в том краю великий поэт, чьи строки заставляли плакать и ликовать сердца людей, обращая их из дорожной пыли к великим небесам, мудростью их создателя вознесенным над головами, над крышами домов и дворцов, над кронами скучных земных дерев и всею скучной и тяжкой повседневностью человеческой жизни, чтобы изливалась на умирающую в этой повседневной и оттого неощущаемой людьми жажде землю — надежда. Чтобы нисходило упование на то, что есть — пусть далеко, пусть пока недоступное — что — то — помимо этого чахлого деревца за окном и кухонной утвари, покорно доживающей свой век на полках старого твоего дома, который давно оставила радость; что настанет день — и стряхнешь ты весь этот тлен со своих, вдруг развернувшихся, как крылья, плеч, выпрямишь давно и, казалось, безвозвратно согбенную спину и уйдешь, уйдешь навсегда из этой юдоли тяжкого и бессмысленного в своей тяжести труда — непрестанного копошения в земной грязи ради лишь только ежедневного ремонта, и укрепления, и бесконечного возвышения каменных стен все той же опостылевшей тебе тюрьмы, выстроенной для тебя обыденностью земного жизнеустройства, которому был ты с самого рождения продан в бессрочное рабство — соскоблив прилипшую грязь с обуви своей и оставив ее у порога, уйдешь ты к жизни новой и новой радости — наконец, навсегда.

Иные из этих: порою — поэтов, но порою также музыкантов или художников, бывали приняты с благодарностью согражданами, которым перепала от них частица той надежды, шепнулось в ночной тиши со страниц зачитанной книжки слово утешения; иные (хотя и немногие) бывали осыпаны почестями и богатством, и с благодарностью и благоговением хранились их имена народами, которым выпало иметь их своими сыновьями. Кто — то (как, увы, большинство) так и умер одиноко в безвестности и нищете, оставив только лишь след — часто единственный — на бумаге или холсте, точно выпавший из костра уголек. Но видевшие этот след, шедшие по нему с напряженным вниманием, читавшие по нему краткую изломанную историю жизни, что, сгорая сама, оставила в этих выжженых знаках горячую силу питавшего ее огня, все, причастившиеся той силы — словом ли, звуком, или изображением — навсегда получали отпечаток ее в своей душе и передавали другим — не видевшим, не слышавшим; передавали порою даже тайно, опасаясь слепой мести земных тиранов, нелепо ревнивых к тем, кто может — не спросясь дозволения — завладеть умами и сердцами их подданных.

Сила и радость от сознания великой миссии моей, прибывавшие непрестанно с первого же ее мгновения, достигали уже невиданной степени — мне благодарно подчинялись не только люди и животные, но и стихии: я призывал дожди в края, погибающие от засухи и отводил наводнения, мановением руки гасил лесные пожары, и под стопами моими, которыми я проходил по еще дымящимся пепелищам, скоро пробивались ростки новых лесов, скрывавшие черную выжженную почву с волшебной быстротой, так что на следующий год уже никто и не мог найти следов прошедшего бедствия. Вера моя, укрепившись, творила чудеса — одним взглядом и приветливым словом я поднимал смертельно больных, мановением руки исцелял и возвращал прежний облик прокаженным; одержимые бесами — как люди называли их — а для меня назывались бесы: порождения бездны внешней — освобождались от них после короткой беседы со мною; и, невидимые для людей, но хорошо видимые мною, причудливые твари исходили из одержимых, корчась, как бы от жара пламени очистительного огня, пылающего во мне. Я не мог воскресить покойников, но мнимо умершие и пребывающие в подобии смерти многие годы поднимались будто после страшного сна, стоило мне обратиться к ним. Я не знал сомнений — и все, говорившие со мною хоть раз, хоть обменявшиеся парою слов, принимали в себя эту мою неуязвимую для сомнений веру и несли ее дальше по жизни, распространяя чудную ее благодать, хотя, конечно, и с меньшей, чем у меня, силою.

* * *

Занятый этими воспоминаниями, достиг я места своего ежедневного обращения к скопившейся далеко внизу у подножия дворца толпе. Лепестки роз — белых и нежно — кремовых — братьями — сослужниками бросаемые мне под ноги, были еще свежи, и я благосклонно и благодарно кивнул в отдельности каждому из своих братьев, отчего каждый из них в свою очередь засветился также благодарной улыбкой и склонился в низком поклоне. Лишь единственное темное, почти черное пятно, увиденное мною мельком под ногами, вдруг чем — то неприятно поразило меня — но не успел я осознать это, как один из сослужников моих смутился, подбежал и суетливо подобрал лепестки необычного темно — пурпурного цветка, случайно, по — видимому, затесавшегося на строго наблюдаемой плантации в огромном дворцовом саду. Я милостиво сделал вид, что ничего не заметил.

Каждый раз, подходя к каменной балюстраде, окружавшей залитую горячим уже утренним солнцем площадку, чувствовал я невольно свое неизмеримое превосходство над собравшимися внизу, точно скот, несметными толпами простодушных, пришедших в большинстве своем из далекого далека, приплывших, подвергаясь опасностям и лишениям, с единственной целью услышать меня и несомое мною слово, в то время, как достаточно было им прислушаться к тихому голосу, доносящемуся из их собственного сердца, чтобы услышать и узнать все то же, и даже много более того — ибо господин наш говорит с каждым, кто имеет к тому стремление и настойчивость, как с единственным своим сыном — или дочерью — и никакие, подобные мне, посредники не нужны им, сокровенный разговор свой ведущим наедине — наедине в целом свете, счастливые от присутствия друг возле друга. Но глухо людское ухо к изначальному слову, и людской не привык язык к словам благодарности и любви, и высшая мудрость сочится, как животворящая влага в бесплодный песок человеческого бесчувствия, и не приносит плода, и мертвым остается песок, и складываются из того песка великие пустыни — сколь ни взглянешь, до горизонта простираются они: ни жизни в них, ни радости, и самые змеи и скорпионы стремятся прочь оттуда, но и те пропадают, не достигши даже границ гиблого края.

Я стыдился этого превосходного чувства своего, но ничего не мог с ним поделать; это было постоянным предметом моего покаяния и раскаяния пред лицем моего господина, что по милости своей прощал меня, однако не освобождал вовсе от этой тягости, напоминавшей мне мое место и службу мою и не дававшей забыться и вознестись выше положенного мне от него.

И в то же время дана была мне и некая сладость в этом чувстве, которой я стыдился более всего, хотя понимал, что и она мне дана не напрасно. Томительная сладость охватывала душу мою, когда взирал я вниз на копошащееся внизу людское варево, или лучше, быть может, сказать — глиняное тесто, приготовленное гончаром к извлечению из него прекрасных изделий его искусных рук. И в тот миг чувствовал я себя чуть ли не равным господину моему — казалось мне, что и мои руки из жидкой глиняной массы — изнывающей внизу на жаре, сохнущей и трескающейся, теряющей отдельные свои куски — могут творить прекрасные сосуды для воды и вина, но… — я понимал: то лишь дерзость моя, игра воображения; только подмастерьем был я у мастера моего, и дано было мне лишь сохранять обжигом его изделия, стараясь не испортить, не пережечь, дабы не знать мне страшного его гнева и презрения к моей неумелости.

Глядя вниз, в эту колышущуюся людскую массу, я ждал, пока в ней воцарятся молчание и спокойствие: невозможные при всех других обстоятельствах, здесь, на святом месте, они были естественны, и самая буйная толпа рано или поздно смирялась и внимала моей речи в благоговейном безмолвии. О приближении моем было давно уж объявлено; мне следовало подождать лишь еще несколько минут, пока пройдет вздох умиленного восхищения при виде их обожаемого земного наставника и просветителя, вышедшего к балюстраде. Я понимал, что толпе видна одна лишь верхняя часть моей, снизу кажущейся маленькой и жалкой фигурки — но такова была сила общей нашей веры, величие воздвигнутого дворца и всей этой святой для каждого из нас земли, что никому даже и не приходило в голову подумать таким образом: я немедленно ощутил бы такое, даже мимолетно закравшееся в чью — либо душу сомнение — однако же никогда, за все долгое, бесконечно долгое для любого смертного время моего служения, я этого ничего подобного не ощутил.

Однако в этот раз… Нет, конечно же — я не услышал никакого сомнения, никакой хульной мысли не прилетело снизу от толпы — это было бы похоже на святотатство, но… В тот миг, когда воцарилось, наконец, безмолвие, и напряженное внимание стало подниматься снизу, будто океанская волна — я вдруг явственно ощутил чей — то внимательный взгляд: это было невозможно, ибо взгляды многотысячной толпы сливаются и взаимно гасят друг друга, являя собою подобие глухого неразборчивого ропота, возникающего от смешения многих звучащих вразнобой голосов; однако этот взгляд отнюдь не сливался ни с какими другими — он упирался мне прямо в лицо совершенно независимо, отдельно от всех прочих — и это также было удивительно, ибо видеть снизу мое лицо простому смертному из — за разделявшего нас расстояния было бы не под силу. Я удивился и насторожился; мне вдруг почудилось — не сам ли господин явился взглянуть — достойно ли несу я свою службу, порученную мне некогда его повелением… Однако быстро опомнился и устыдился своего безумия и дерзости: конечно же это не могло быть правдою, иначе все мы и даже я сам были бы ослеплены непереносимым для слабого человеческого зрения сиянием, исходящем от него. Я чуть тряхнул головою и постарался избавиться от неприятного ощущения; впрочем и сам этот, возможно, почудившийся мне взгляд вдруг исчез, потух, будто кто прикрыл его, спохватившись, рукою.

Как обычно, я обратился к благоговейно внимающему мне людскому стаду внизу и тут только осознал, что оно как будто… будто бы несколько меньше обычного… Да — определенно, огромная площадь перед дворцом была заполнена лишь на треть, ее дальняя, тонувшая в жарком полдневном мареве часть была пустынна, по ней бродили еле видные сверху собаки — вялые от жары, лежала тощая свинья, жались друг к другу овцы — совсем вдалеке… К этому неожиданному открытию сразу же примешалось недавнее воспоминание о загадочном взгляде, метнувшемся из толпы, и мне тотчас показалось, будто я вновь ощущаю его… Я даже вопреки обыкновению на миг остановил свою речь, отер взмокший лоб и взглянул искоса на стоящих возле братьев — они также молчали, потупив очи, и это показалось мне тревожным: они явно знали, или догадывались о чем — то, о чем было пока неизвестно мне, всеведущему по должности своей… Нехорошо сделалось впервые у меня на душе; продолжая плавно свое обращение к собравшимся внизу, я вдруг против воли стал припоминать историю своего, казалось, безупречного служения; и сразу пришло — как всегда бывает в таких случаях — одно лишь, давно сидящее то ли пятном, то ли занозою воспоминание: и сознание мое будто раздвоилось — одной его частью я исполнял свой долг, вещал собравшейся внизу странно сократившейся толпе слово наставления и укрепления в нашей общей вере и мудрости, дабы не забылись они под натиском повседневной жизни; другой же частью вдруг перенесся на пятьдесят, или более — точно я не помнил — лет назад, когда состоялся у меня единственный за всю историю странствий по свету с великой моею миссией разговор, оставивший навсегда смутное чувство недоговоренности и какой — то неисполненности — а может, тень сомнения какого — то закралась тогда мне в душу, да и притаилась там до времени, и сейчас, воспользовавшись странными обстоятельствами, снова стала перед глазами, заслонив ясный свет всегда пребывавшей для меня бесспорною истины?..

* * *

…Она сидела на обочине, поджав ноги и подняв ко мне лицо, а я стоял перед нею склонившись, вглядывался в ее черты, освещенные гаснущим уже вечерним светом, и мучительно пытался вспомнить — где и когда встречал ее раньше; так и смотрели мы друг на друга несколько времени — я совершенно потерял ему счет, не заметил даже, как совсем стемнело, как силуэт ее стал почти неразличим на фоне утонувшей в ночной тени дорожной обочины, и мне стало казаться, что передо мною не женщина, а какая — то огромная птица с женским лицом; изменились и его, странно приковавшие мой взгляд, черты: глаза, казалось, замерцали в темноте зеленоватым светом, рот стал совершенно черным, будто от запекшейся крови, но все равно был ясно различим, даже в темноте, на фоне ее, казалось бы, совершенно темного лица; и было непонятно: что это? откуда? — чужая ли то кровь, оставшаяся после какого — то страшного противоестественного пиршества, или выступила она сама на губах, искусанных в безумном, отчаянном желании сдержать исступленный, рвущийся изнутри крик…

— Холодно… — очень тихо сказала она.

Этот тихий голос, хрипловатый, также странно знакомый, вдруг вывел меня из оцепенения, в которое я впал незаметно для себя. Я подумал, что и впрямь ночь будет холодной, и провести ее теперь придется здесь, на голой пустынной обочине; я пошарил взглядом вокруг, и вот — скоро уже зачадил привычно разведенный мною костерок, разгорелся; освещенный его пламенем круг живого тепла разлился, обогнув две наши темные фигуры, за которыми все сразу потонуло в еще более непроглядной тени. Странная незнакомка шевельнулась и пересела дальше от костра: снова подтянув под себя ноги, устроилась на самой границе теплого живого света и сгустившейся тьмы, будто водяною стеной обступившей нас со всех сторон. Протянув руки к огню и теплу, она подставила неловко сгорбленную спину темноте, и та обняла худые плечи, совсем теряя вблизи них подобие водяной стихии: казалось — тончайший темный шелк ласково нежит плечи, а черные мягкие перья осеняют чело — капризной красавицы, с младенчества привыкшей к роскоши и наслаждению. Но лицо ее — смуглое и худощавое, его какое — то непонятное, неопределимое выражение, траурный взгляд темных глаз — все вместе составляло такое острое противоречие этой изысканной, даже прихотливой нежности, придавало всему облику незнакомки такой нездешний, даже противоестественный вид, что казалось — два различных тела слились в одно, два существа уживаются в едином теле, две стихии, два мира…

И тотчас ко мне пришло понимание — ясное и простое: мне стало даже досадно, как я, умудренный своим, вместившим недоступное смертному человеку число прожитых лет и пережитых событий опытом, мог быть так недогадлив прежде, будто незрелый отрок. Было неважно — завладела ли некогда бедным чадом светлого живого мира проникшая через какую — то случайную прореху в поставленном от нее заслоне темная сила изгнанных отсюда вод изначальной неживой бездны, или некая тварь, порожденная ею, незаметно срослась с несчастным, случайно попавшимся ей ребенком, или же это сидящее теперь напротив меня и пронзительно глядящее мне прямо в глаза существо само было таким порождением, нежитью, принявшей живые черты от долгого пребывания среди живых — неважно — было ли то недосмотром, небрежностью, или мне все же не хватило прозорливости, или времени, чтобы увидеть и закрыть, забить камнями, заплести гибкими прутьями печальных дерев и замазать глиною брешь в хрупкой плотине, что охраняет чудо и теплую красоту жизни, что в хрупкости своей сдерживает непомерную тягость, вечно и бессильно стремящуюся смять ее и затопить, уничтожить этот раздражающий и бросающий вызов ее всевластию пузырек воздуха и света, чтобы навсегда воцарилась во всем мироздании бессмысленная, безысходная однородность окончательного небытия.

Прежде даже, чем я осознал все это, тело мое уже напряглось — и само собою, без участия неповоротливого разума, подняло себя на ноги; руки мои без долгих рассуждений уже возносились сотворить знамение против всяческих нездешних порождений, коих истребили они за время своего служения немало; уже глаза мои зажигались гневом и нестерпимым огнем возмездия; миг — и все было бы кончено.

— Поможешь? — коротко и снова негромко, не то спросила, не то попросила она.

Силы, только что гневно бурлившие во мне, оставили меня разом. Я вдруг обмяк и в полной, странной даже, невесть откуда взявшейся растерянности увидел перед собою бедно одетую, голодную и очень несчастливую женщину, совсем одинокую в этом мире, которой некуда и не к кому было идти со своим — действительно неважно, как именно и почему — свалившимся на нее несчастьем. Я увидел — она полностью понимает, что достаточно мне было сделать еще одно лишь движение и даже тени ее не осталось бы на этих камнях, что врастали в землю неподалеку от места, где она уже приготовилась встретить небытие или…

— Да, — ответили мои губы, и тоже — прежде, чем я принял какое — то решение. — Да, — повторил я уже сознательно — хотя язык еще плохо слушался меня, и голос мой показался мне чужим.

Она всё молчала, и я добавил:

— Рассказывай.

…Страшен удел существ, порожденных бездной и брошенных ею в живой мир, безжалостно и бессмысленно, будто в топку… Непрестанный смертельный ужас и безумие сопровождают их во всем протяжении их неестественной, едва сознаваемой ими полужизни в чуждом и непонятном для них мире, без цели, без надежды… Гонимые лишь изначально отданным приказом породившей их силы, подобной жестокому полководцу, бросающему все новые и новые полки на верную гибель, в вечной ненависти, истоки и смысл которой давно забыты… Посылающему их — собранных небрежно, наскоро — уже не для того, чтобы взять штурмом очевидно неприступную крепость, а для того просто — чтобы вредить, сколько возможно всем укрывшимся за ее спасительными стенами, не давать ни минуты передышки их защитникам… Утолять этим свою ненависть — веками, тысячелетиями…

Так рассказывала мне много лет назад моя незнакомка — негромко и почти спокойно, лишь болезненно кривя и кусая черные запекшиеся губы — и я, стоя теперь на вознесенной к небу площадке дворца, повторял ее слова замирающей от ужаса и отвращения толпе внизу, а сам снова, как и тогда, чувствовал странную тоску, будто и сам я был таким же существом, и сам был брошен сюда без цели и смысла, только чтобы отравить моим не могущим даже прекратиться по своей воле безжизненным существованием хоть еще кусочек этого мира… Я зажмуривался и тайком делал глубокие вздохи, чтобы прогнать наваждение, однако оно, исчезнув, спустя короткое время возвращалось…

«Но нет никакого полководца, и никакой злой воли его, нет никакой ненависти — о, если бы они были, если бы это было так… — она скорбно, и будто стремясь отогнать назойливую боль, мерно качала головою, — ничего подобного нет, именно это делает все столь бесконечным и безнадежным… нет злой, но одушевленной воли, а есть лишь бездушный порядок вещей, устроенный таким образом… Сила света и силы тьмы сведены вместе в вечном противостоянии, и в этом — все существо мироздания, с того времени, как его творец отделил их друг от друга, и назвал „светом“ и „тьмою“, и тем положил начало всему, толкнув первый камень, вызвавший лавину причин и следствий, и дав ход времени, в котором и катится эта лавина, называемая бытием…»

— Так что же, нет этим силам никакого дела до страданий их чад? — подняв руку, задавал я риторический вопрос внимающей мне толпе и делал паузу, во время которой она замирала от его кощунства… а я… — я начинал говорить что — то, сложными умственными выкладками доказывающее, что нет, конечно же нет здесь никакого кощунства, и заботятся великие мировые силы о чадах своих, и о них — чадах солнечного мира — всечасно заботится его создатель, — и толпа облегченно отпускала краткое свое напряжение и радостно вздыхала, слушая меня дальше, но…

Но я — то — ведь я помнил, никак не мог забыть, выбросить совсем из сознания ответ на тот же вопрос, услышанный мною много лет назад, на темной обочине безымянной дороги здесь, в этом же краю, быть может, на этом самом месте: «Нет, — шептали, горько кривясь, черные невидимые губы, — конечно нет дела, никакого… Силе ведь не дано познать слабость, великому — склониться до ничтожного… Кого может заботить, что бытие мироздания в целом приносит страдание мельчайшим его частицам?.. Как может заботить, что работа великого механизма изнашивает его мелкие детали? — она была бы иначе невозможна, и механизм остановился бы… Так, без страдания наступает небытие…»

Ее слова жгли мне душу нестерпимо, как огнем, и в первый раз задумался я тогда, как должны были чувствовать себя те, чьи сердца я жег словом своим, проходя землями и морями, в служении моем наделенный неизмеримо большею мощью — и понял я, что и об этом тоже шепчут мне темные уста: слово, которое я нес, которое затем разносилось по всему свету и касалось каждой души, несло страдание — однако же без него в мире воцарился бы хаос, прекративший в нем рано или поздно всякое бытие.

«Страшно, очень страшно, — бормотала она, — ведь — представь: между ними… нами… нет и не может быть никакой любви — ведь нет никакой любви в темной бездне тяжелых безжизненных вод, просто от собственной тяжести своей стремящихся раздавить этот… ваш… мир: просто ведь он — как инородный предмет в этом бесконечном неживом организме, погруженном в вечный сон, лишенный даже сновидений… как нарыв, опухоль, причиняет беспокойство, страдание…»

Сполохи костра освещали ее лицо; оно казалось то злым и неприятным, то спокойно — задумчивым и почти красивым, то — безумным. И ее речь — она то опускалась до шепота, то наполнялась яростью — почти до крика, то снова становилась спокойной, даже будто бы равнодушной, будто бы рассказывала она о чем — то, не имеющем к ней никакого отношения.

«Не может, не может быть и нет любви у исчадий бездны, им незнакомо милосердие… каждый — враг каждому, а не только… — она запнулась, — вам…»

— Светлым! Пресветлым! — продолжила она с нескрываемой злобой. — Тебе повезло родиться в этом мире, устроенном для жизни — просто повезло: в этом не было твоей заслуги — родиться здесь, а не в царстве смерти за его пределами. Но ты думаешь, что родиться от мертвого камня лучше, почетнее, чем от воды — пусть и мертвой?

Она умолкла, а я не знал, что ей ответить на это, кроме того, что, вероятно, так зачем — то было нужно — именно так, а не иначе, чтобы мне повезло, чтобы повезло именно мне…

— Да, повезло… вероятно, так зачем — то было нужно — чтобы повезло именно тебе, а не… мне… — прошептала она, будто читая мои мысли, и снова запнулась.

— Понимаешь, они… — продолжила она и начала быстро бормотать что — то, чего я даже не смог разобрать; наконец ее речь сделалась вновь понятной:

— Понимаешь, они — это нелепо, но — не виноваты… Вы, здесь — такой же кошмар для них, как и они для вас… Они боятся вас…

— И им, в отличие от вас, — снова стала она кричать, на этот раз с подлинным отчаяньем, причитая, — не у кого просить защиты, некому хотя бы пожаловаться на это, хотя бы уткнуться лбом в каменный пол ваших нелепых храмов перед каким — нибудь истуканом, которого вам необходимо поставить пред собою, иначе вы не можете…

— Всё, всё — это всё! Чего ты еще ждал — ты, отмеченный самой высшею силой, которую я только знаю, и самый верный из всех, кто только ни попадался мне за мою долгую… — если только это можно назвать — жизнью… Немногим короче твоей собственной, кстати, — совершенно неожиданно она усмехнулась и подмигнула мне, и эта усмешка показалась мне жуткой.

И так же неожиданно вновь запричитала:

— Да, да, такие же несчастные жертвы заведенного не нами порядка вещей — как и вы здесь — а нас спросили, когда заводили такие порядки? Спросили? А вас? Спросили? Может, мы и не хотели вообще появляться… на… на… на свет… И очутиться там, где мы очутились — не хотели, не просили… Зачем, по какому такому праву?! Что еще за силы такие — знать не знаю никаких сил, кто когда их видел? Гагарин в космосе летал — никаких сил не видел… — понесла она что — то совершенно уже безумное.

Я вдруг почувствовал ни с чем не сравнимую усталость: мне захотелось лечь на холодную землю ничком и не видеть сполохов костра, не чувствовать горького запаха дыма, не видеть лица сидящей напротив меня женщины, но главное — больше не слышать, никогда не слышать этого ночного бреда, что незаметно стал терзать меня, стал незаметно размывать, разрушать мой дух, высасывать силы… Что смог посеять в моей, дотоле ясной и твердой, как гранит, душе — семя сомнения. Я понимал, что дав неизбежные всходы, пустив корни, оно растрескает гранит, обратит его в крошку, затем — в песок, песок — в грязь… Я опустил лицо на скрещенные руки.

— Жертвы… — продолжал голос, уже бесплотный, невидимый мною, и оттого, казалось, исходящий откуда — то изнутри меня самого. — Нет, среди них есть настоящие монстры — их, впрочем, не так много: как правило это самые тупые или самые напуганные… или то и другое вместе… кому отчаянье и безысходность придают какие — то странные силы, живучесть, какую — то цель… которую я даже не могу понять, не могу понять ее природу… Их немного, но подлинными чудовищами делает их то, что они постепенно подчиняют себе огромное число людей, они как бы срастаются вместе и исполняют общую волю… злую… для вас, конечно, — и, судя по голосу, она снова недобро усмехнулась.

Я поднял на нее взгляд; она, не замечая этого, говорила будто бы самой себе:

— Остальные же — просто маются здесь, маются, постепенно истаивая от одиночества, тоски и всеобщей враждебности; мечутся по миру в тщетной попытке куда — то спрятаться от него, но всякий раз бывают обнаружены не в меру любопытными людьми и вновь превращены в пугало, которого боятся все, даже те, кто его никогда не видел… И которым стращают малых детей, чтобы слушались, чтобы по сравнению с ним все остальное казалось… — она только махнула рукой: — Конечно, такие тоже мелко вредят — просто самим фактом своего существования — и к враждебности добавляется осуждение: причем не только за этот действительный мелкий вред, а очень часто за то, к чему они не имеют никакого отношения… — люди любят свалить на кого — то свои ошибки или плутни — даже бессознательно. Эта пытка продолжается порою веками… Но деться от нее некуда — даже смерть не может упокоить безжизненное порождение того, что более даже самой смерти, и лоно, из которого когда — то вышла она сама — для нас общее…

Она произнесла это «нас», и вдруг пристально взглянула на меня; мне это было почему — то неприятно. Опустив взгляд, она помолчала несколько мгновений, будто собираясь с духом, и продолжала — но теперь весь вид ее изменился, она как бы еще более сжалась, голос ее стал звучать очень неровно, и какая — то, казалось, просительность появилась в нем; в то же время речь ее стала совсем бессвязной, и временами я только догадывался, что она хочет сказать. Однако понять — к чему она клонит этот разговор, какой помощи ждет от меня — я так и не мог.

— Только многие от долгой жизни здесь, у вас… ведь тут у вас везде свет… никуда не деться от света, не спрятаться, — сбивчиво говорила она, — постоянно соприкасаясь со светом, они… мы, — (твердо: и снова прямо мне в глаза), — мы принимаем его в себя… Не можем не принять!.. — (почти крик: будто в ответ на обвинение). — Возникает как бы помесь, безумная, противоестественная, два мира, две стихии… в одном теле… теле, не похожем более на прежнее, причудливо изменившемся, никогда нельзя сказать, чего в нем окажется больше…

— Они оказываются на границе, — перешла она на совершенно лихорадочный, безумный шепот, — границе света и тени, жизни и смерти, любви и…

— Любви… любви… — еще несколько раз повторила она, будто задумавшись. — Словом — на границе… на грани… И некоторые начинают… любить… Или им кажется, что начинают — ведь они не знают точно, что это такое — «любить», ведь это нужно получить от рождения… или не получить…

Она умолкла и только качала головою. Я ожидал продолжения — но его, казалось, не будет: она сидела — на границе тени и света — и будто бы потеряла ко мне всякий интерес, даже забыла о моем существовании. Я даже собрался подняться, чтобы уйти, но она, вдруг это заметив, снова зашептала, еле слышно — мне приходилось напрягаться, чтобы разобрать ее хрипловатый шепот, и я поднялся, и сел ближе, почти совсем рядом с ней.

— И некоторые любят — ну… с людьми, — сказала она чуть слышно и, к моему удивлению, — смущенно. Она, это непонятное порождение вселенской силы, бесстыдной по самому своему существу, несущей это бесстыдство в мир, чтобы всё затопить его липкими, тяжелыми, как масло, волнами — трогательно смущалась, точно маленькая девочка, рассказывающая о том, как она представляет себе отношения жениха и невесты — мне показалось это даже забавным. Но я ошибался.

— У них рождаются дети, — глядя мне в глаза, добавила она, и невольная улыбка, вызванная ее неожиданным смущением, первая и последняя за все время этого ее ночного монолога, сползла с моего лица: я вдруг понял, о чем она говорит и к чему ведет.

И вновь, в который уже раз, мы замерли в молчании — не зная, как продолжить, что ответить, или о чем спросить — только на этот раз сидя совсем близко, почти соприкоснувшись, слыша и чувствуя на коже дыхание друг друга. И в этом беспрестанном повторении одних и тех же обстоятельств и положений мне стал чудиться какой — то знак — будто что — то пытается пробиться в мое сознание — не то из глубины, не то из дали — вновь и вновь стучится, но никак не может разбудить меня, чтобы я понял этот знак: зачем он, откуда, кем послан, и что я должен сделать в ответ на него; а я — сквозь тяжелый сон я лишь слышу этот терпеливый стук, но, слыша его, никак не могу подняться и отворить дверь, и впустить настойчивого пришлеца — и он уходит: «Ты спишь, я понимаю, хорошо, приду после», — чтобы спустя время — порою дни, порою века — вернуться опять, в надежде добиться все — таки своего.

…Я вспомнил об этом, стоя высоко над толпой, терпеливо ожидающей продолжения моей речи; а я молча стоял на площадке дворца высоко над землею и всем ее прахом и думал о том, что точно так же когда — то, много веков назад возвышалось мое каменное тело над такими же точно толпами людей, до которых в то время, впрочем, мне не было особенного дела, вернее сказать, я не осознавал и не задумывался — есть ли мне какое — либо дело до чего бы то ни было: я просто лениво существовал, лежа на своем постаменте — не столь, однако, высоком — пестуя данный мне, а может, и просто исторгнувший меня из своей глубины для своей собственной надобности край, ни о чем не задумываясь особенно, даже о том, долго ли будет продолжаться такое мое существование, чем закончится, если когда — нибудь закончится, и что из всего этого выйдет — если выйдет что — нибудь.

И еще я думал, что чем меньше ты сам — тем более высокий постамент необходим, чтобы поднять тебя над толпою, тем на большую высоту приходиться забираться, чтобы увидели твое величие — истинное или мнимое, и что в этом — мудрость. И еще о том, что тем вернее ты найдешь погибель, свергнувшись со своего постамента — в случае чего — и что все это поистине мудро устроено. Мне говорили потом — позже, гораздо позже — что эти мысли банальны, но все же именно так я думал, когда стоял на площадке дворца высоко над терпеливо ожидающей продолжения моей речи толпою, сократившейся к тому времени, казалось, до нескольких десятков человек.

Я сделал глубокий вдох и продолжил.

— У них рождаются дети, — глядя мне прямо в глаза, прошептала она тогда, много лет назад, и я содрогнулся от посетившей меня впервые мучительной жалости, представив себе этого ребенка, рожденного от слияния двух враждебных миров, стихий, изначально поставленных друг против друга — это самое противостояние которых составляет сущность мироздания. Представив разрывающие неизбежно хрупкое тельце и душу силы, сплетшиеся в смертельной схватке внутри и рвущиеся наружу через живую и нежную плоть, до которой им нет дела. Представив смертельный и сладкий ужас ее зачатия матерью — я почему — то был уверен, что ею была земная женщина; боль и снова ужас — но неизмеримо больший — при родах, и после них, когда кормила она грудью это маленькое, но от самого рождения вечно чуждое всему, что ни есть вокруг, существо, глядящее на нее нездешним своим взглядом — печальным и отрешенным. Представив отчуждение сверстников, никогда не принимавших ее в свои игры, подозрительность и враждебность их родителей, запрещавших своим детям водить с нею дружбу, холодность молодых людей, предпочитавших ей понятных и простых девиц человеческого рода; никто конечно же не мог догадаться о ее происхождении — если не знал от нее самой — но вряд ли она была с кем — то слишком откровенна на сей счет; более того, я содрогался, представив, как стала известна эта страшная истина ей самой — неважно, сказала ли то мать, по слабости или неразумию, явилось ли то в озарении — так или иначе, подобная правда о себе легко могла свести с ума того, кому открылась — и, вероятно, свела — таки, и только могучая сила, заключенная в хрупкой живой оболочке, держала теперь в повиновении свое земное воплощение, не давала ему распасться в разрушительном урагане безумия.

— Так я прожила много веков, — сказала она мне тогда, словно поняв мои мысли, — смерть от старости мне не грозила, как ты понимаешь… — она криво усмехнулась. — Так что заработать на этот ваш хлеб, который необходим и мне тоже, я всегда могла… — снова ухмылка, на сей раз бесстыдная: — Были времена, когда большие вельможи бывали у меня — и, обезумев от страсти, ползали предо мною, лобзая кончики пальцев моих ног…

Мой взгляд, вероятно, стал вопросительным, и она вдруг снова смутилась:

— Не веришь… А между тем так и было…

— Верю, — не без труда разлепил я непослушные от долгого молчания губы, — только хочу понять — что же изменилось с тех пор?

— С тех пор во мне начало появляться все больше и больше… — человеческого… — оно в последнее время вдруг стало брать верх над, казалось бы, неизмеримо более могучей и великой силой тьмы, что управляла моими поступками, глядела моими глазами, владела моими губами и языком, — снова бесстыдно ухмыльнулась она, — которыми многие были обращены ко… злу, как ты, наверно, считаешь.

— Конечно, ко злу, — начал было я, — ибо сказано:…

— Послушай, это сейчас не имеет никакого значения, — прервала она, и я вдруг осекся, будто она имела надо мной власть — запретить мне говорить речи, которые не могли мне запретить пытки и стены темниц.

— Никакого, — задумчиво говорила она, как бы и не мне, а тяжелой толще ночной тьмы у меня за спиною, — им было хорошо со мной, хорошо, мы… мы любили… любили… — снова повторяла она, как заклинание, а я, глядя на нее, с горечью думал, что и верно: не получив этого чувства и этой способности от рождения, нельзя приобрести знание о нем, даже прожив века — и за огонь этого великого дара принимает она всего лишь неуклюжее копошение холодной и скользкой похоти.

— Ты не можешь сделать, чтобы человеку стало просто хорошо — всему человеку, с его плотью и кровью, а не только его душе — чтобы глаза его невольно прикрывались в наслаждении, нестерпимом, как боль, — снова обратилась она ко мне, и я в некоторой растерянности признал, что это правда, — ты не можешь сделать, чтобы в истоме он забывал обо всех — не только бедах и тяготах, но долге своем и привязанностях; а я — могу. Я могу — хотя бы на час — превратить каждого человека с его личной судьбой, воспоминаниями, достоинствами и недостатками — в человека вообще, каким он был создан в незапамятные даже для нас с тобой времена, и возвратить ему ту изначальную радость бытия, с которой он пришел в этот мир, ту самую радость, ради которой он задумывался и создавался, именно то, что и составляет ваше везение, ваш выигрыш в игре с судьбой, то, что никогда не выиграть нам, кому от рождения не дано ничего, что можно было хотя бы поставить на кон…

— Ты можешь приносить только страдание — очистительное, как ты правильно считаешь, для души — подобно клистиру, очищающему кишечник — и точно так же приносящее затем облегчение и своего рода наслаждение… Хотя ты и не называешь его так из ложной стыдливости.

Что — то в ее словах казалось мне неправильным, похожим на подтасованное доказательство какой — то геометрической нелепицы, однако я все не мог уловить незаметно укрывшейся в них тонкости. Наконец я понял:

— Наслаждение, которое приносишь ты и которое так ценишь… — хорошо, хорошо: люди также — здесь ты права — неважно… Радость бытия… Ты сама назвала здесь самое важное: «на час» — час проходит, к человеку возвращаются и его воспоминания, и его заботы, и главное — его постепенно охватывает — пусть неосознанно — чувство разочарования.

Ее глаза чуть расширились от удивления; я продолжал:

— Удивлена? Но признай: тебе ведь это также знакомо? Правда?..

Я сам удивился неожиданному злорадству, с которым прочитал это в ее глазах, где уже не стояло удивление, а поднималась боль; радоваться злу не пристало, и я смутился, однако остановиться уже не мог:

— Конечно правда, — повторил я ожесточенно, — как правда и то, что он непременно вернется к тебе при первой возможности, чтобы снова пережить свое сладкое забытье, только… Только тогда ему потребуется чуть больше — совсем немного, но — неизбежно. А в следующий раз еще немного больше, затем еще… Так, с каждым разом все быстрее накапливаясь, действует яд разочарования — и в какой — то момент кроме него не остается более ничего, и ничто более не способно обрадовать и утешить разочарованного человека, и он — если не гибнет — то постепенно превращается в злобно извращенное чудовище, становится одним из вас… Тьма мироздания ведь также по — своему чрезвычайно мудра, ты просто не можешь вместить всю ее мудрость…

Ночная моя собеседница сжалась еще — если только это было возможно — больше, смотрела уже не на меня, а — в огонь; пламя гаснущего костра отражалось в ее глазах живыми багровыми бликами. В этом мире воздуха и сияющей в каждой его частице мудрости творца, несомой от предусмотренных им светил, а также распространяемой подобными мне вестниками, огонь был живою частицей его силы, и уже построены были первые храмы, в которых по завету моему берегли этот живой огонь, как воплощение чудесной силы создателя нашего и благодетеля, берегли десятилетиями и впоследствии даже веками. Но огонь костра сберечь было нельзя — утром, что вскоре должно было уже наступить, следовало нам подняться и продолжать свой путь, с подобающим благоговением потушив огонь и оставив на том месте, где он был, черное выжженное пятно и горстку теплой еще золы. Однако теперь, когда языки низкого уже пламени ласкали последние подброшенные мною сучья, что истаивали от этой огненной ласки, разрушаясь и исчезая в ней, зрачки незнакомки — которую я продолжал так называть более по привычке — казалось, впивают в себя свет и жар огня, запасая их где — то в самой глубине ее хрупкого тела; я рассудил, что это может принести лишь пользу и, перестав следить за нею, задумался.

«Из моих собственных слов следует, — вдруг подумал я, — что радость в этом мире, вырванном ярким лучом божественного света из тьмы мироздания — всегда преходяща и кратка… И только лишь страдание и свет — вечны…» — и горький дым догорающего костра смешался с горькой горечью, впервые в жизни поднявшейся у меня из самой глубины души, так что въяве ощутил я их полынный вкус, так что свело мне давно ставший обычным розовым, хотя по — прежнему раздвоенный на конце, язык. И еще: «Зачем тогда — всё?..» — мелькнула мышью и юркнула в глубину сознания мысль.

— Зачем тогда всё это, — произнес глухой хрипловатый, ставший мучительным для меня голос, — зачем было творить этот мир, ставить великие преграды для его сохранения, наполнять воздухом, покрывать лесами и заселять животными, приводить лишь для него одного созданных людей, что не могут прожить ни часу вне его хрупких и несокрушимых пределов… Только чтобы заливать божественным светом — их скоротечную призрачную радость и вечное страдание?..

— Что — то здесь не так, — покачала она головою.

Многие десятилетия спустя я вспоминал жгучий стыд, что выплеснутым кипятком стал растекаться тогда по моим щекам, шее, покалывать затылок своими иглами. Это исчадие бездны, казалось, укоряло меня — вестника и проводника света великих небес — в моей слабости, жалком сомнении, исподволь пускающем корни в моей душе; а я — я, даже застигнутый стыдом, не мог более избавиться от этого ядовитого ростка, покуда чуть заметного, слабого и неуверенного, но казавшегося неистребимым. Я допустил еще одну слабость, нелепую, детскую — и снова закрыл лицо руками.

«Не так… не так… — услышал я тогда в ночной тишине свой сдавленный, совсем чужой голос, — я знаю… верю — не так… Но что — не так, я не знаю… И мой владыка не сделал мне милости — дать мне это знание… Наверно, я также не смог бы вместить его, как ты не можешь вместить хитроумности злого предначертания, что бросило тебя сюда… Да, да, я помню — нет, не тебя… Ну, так бросило то, что тебя породило… Неважно: бросило семя — семя зла… И кажется, что оно — всесильно, вездесуще, отовсюду тянутся его отравленные побеги; кажется — несмотря на то, что все движется к лучшему в этом лучшем из миров, греет солнце, веют прохладные ветры, шумят благодатные леса — и взглянув на них издалека, видишь только это радостное и покойное колыхание листвы, слышишь чудесное пение птиц: радость и покой, только покой и радость видны глазу издалека; но приблизившись, приглядевшись внимательнее, видишь, что за ними скрывается непрестанная борьба за… не знаю, за что — за место под солнцем, за пищу; идет непрестанное взаимопожирание; вопли страдания тогда становятся различимы и доносятся из каждого уголка, и это страдание, вечное, неизбывное, без которого немыслимо само существование прекрасного, наполненного воздухом и светом мира, смыкается и переплетается с миазмами, которыми отравляет его вечно стремящаяся его уничтожить темная бездна… И кажется, что они суть — одно…»

— Это не вмещается моим разумом, моею душою… — прошептал я, но люди, пришедшие ко мне, собравшиеся внизу на солнцепеке, конечно не могли слышать этих слов. Только стоящие вблизи братья — сослужники могли — и слышали; но и они не понимали их значения, ибо не могли догадываться о породившей их трещине, что расколола когда — то мою душу — тонкой, как волос, но не смыкавшейся более уже никогда.

Возникла ли трещина эта во время и вследствие моего давнего разговора будто бы с самой ночной тенью? или таилась незаметно во все время моего — казавшегося мне безупречным — служения, и только ждала сказанных тогда слов, чтобы стать заметной?.. Я не помнил этого и не понимал; я лишь будто наяву видел пред собою вырезанный из золотого от палящего зноя, обнявшего меня со всех сторон неба силуэт невероятной и несчастной своим невероятием женщины, что невольно бросила, или заставила меня самого бросить себе тот упрек — возразить на который мне так и не довелось.

— Послушай, это сейчас не имеет никакого значения, — снова сказала она, — ты обещал помочь.

— Помочь? — но чем теперь — после всего этого разговора: он выпотрошил мне всю душу — я могу помочь? И в чем? — ты так и не сказала…

Она долго, испытующе глядела на меня, затем устало опустила глаза и проговорила каким — то странно безжизненным голосом:

— До утра еще далеко, а костер почти прогорел… Мне снова холодно… Не хочешь меня согреть? — сказала и, распрямившись, сладко потянулась всем телом.

Я поднялся и, не говоря более ни слова, зашагал быстрым шагом, почти бегом, прочь по еще темной дороге.

* * *

Я более не встречал ее никогда. Позднее я понял, что ее последняя выходка была лишь средством прекратить этот наш почему — то показавшийся ей бесполезным разговор, средством прогнать меня от себя, не говоря этого прямо: возможно — жалея меня? Вскоре, занятый многочисленными и тяжкими трудами, я почти забыл обо всем этом, оставив для памяти только лишь общую суть — в назидание; я почти избавился от тени сомнения, поселившейся у меня той ночью, убедил себя в том, что все это было лишь колдовское наваждение. И только теперь, в этот раз, выйдя, как обычно выходил на свою ежедневную службу, я вдруг неизвестно почему поддался какому — то странному искушению — мне казалось, что — то натолкнуло меня на эти воспоминания, что — то мельком виденное мною — я только никак не мог понять: что именно. И поддавшись — уже не мог остановить это развертывание ленты памяти, будто случайно оброненной неловким шутом, и стоя в силе и славе своей на священном возвышении великого храма, над толпою, я в то же самое время видел, будто на фоне поставленного между мною и сияющим небом закопченного стекла — себя, сидящего ночной порою у догорающего костра со своей странной собеседницей, видел ее наполненные мукой и надеждой глаза, слышал ее полные горечи слова…

Я устал — да и обращение мое к людям подходило к концу на сегодня. Я произнес последние его слова, прокатившиеся эхом по всей огромной площади перед дворцом и, желая по обыкновению своему проститься с так долго и терпеливо внимавшими мне людьми — тоже, как я понимал, усталыми и измученными — обратил глаза к земле.

Толпы внизу больше не было — на месте, где она стояла, внимала моей речи, переспрашивала мои, случайно пропущенные ею слова, дышала, незаметно плевалась, теснилась то вправо, то влево — теперь виднелась единственная высокая фигура в ниспадающем к ногам одеянии неопределенно — темного цвета. Я снова почувствовал на себе тот, встревоживший меня еще утром, внимательный и настойчивый взгляд. Заметив это, фигура запахнулась в свое одеяние плотнее и быстро скрылась из моего вида. Я, притворившись, что ничего особенного не произошло, повернулся, кивнул братьям — что все как один уставили глаза в пол, будто надеялись прочесть на нем объяснение такого небывалого завершения ежедневной службы — также плотнее запахнул свое белоснежное одеяние и двинулся прочь.

* * *

Был вечер. Давно отгорел яростный жар беспокойного дня, давно угасло торжественное зарево заката, соткались сумерки. Площадь внизу, давно пустая, утонула, пропала с глаз, будто залитая тушью; только чуть виднелись окрест нее, вдалеке, теплые огоньки открытых очагов. Воздух сгустился и зазвенел, стал прохладен.

Давно покинул я место своего ежедневного служения на высокой площадке дворца; давно сметены были усыпавшие ее лепестки роз: сметены и брошены в мусорную кучу, где — то внизу, в потайном внутреннем дворе, где выполнялась всякого рода грязная работа, без которой не обойтись даже в храме света и божественного огня.

Я вернулся назад галереей, спустился на несколько ярусов, углубился в ведущий ко внутренним помещениям коридор; ни одна суетная мысль не тревожила более мой утомленный дневным напряжением разум, усилием воли мне удалось загнать сорвавшиеся с привязи воспоминания обратно в тесную и темную конуру, которая также непременно бывает на задворках всякой человеческой души. Даже беспокоивший меня днем взгляд забылся: и я милостиво и безмятежно приветствовал двух братьев, встретившихся мне по дороге к моим покоям, кивнул стражникам, охранявшим их простую тяжелую дверь.

Внутри покои мои составлялись одною большой, совершенно простою комнатой с двумя проходами по бокам в маленькие смежные помещения. Прямо напротив двери помещалось мое ложе — также совершенно простое, жесткое, покрытое верблюжьим одеялом, которым укрывался я в особенно холодные ночи. Начальники дворцовой стражи не раз почтительно указывали мне, что такое расположение небезопасно, однако что могло грозить — мне, посланцу великого господина — здесь, в великом храме, возведенном в его честь, в самой цитадели его веры?

От дверей, бесшумно закрывшихся за моею спиной, прошел я, не глядя по сторонам, прямо к своему ложу и, поскольку отчего — то особенно сильно устал сегодня, немедля возлег на него, прикрыв глаза рукою.

Не знаю, долго я ли так лежал, недвижно, погруженный в полусон — полуявь; возможно, я просто уснул. Через некоторое время — за крошечным оконцем было уже совсем темно и даже луна не проникала в него, так что по стенам было заботливо зажжено несколько трехрогих светильников, дававших достаточно света — я очнулся, вдруг пораженный ощущением, что пустота рядом со мною чем — то заполнилась и что на меня снова кто — то внимательно смотрит — точно так, как сегодня (или вернее будет сказать — уже вчера) днем на площади. Я открыл глаза и увидел сидящую у меня в ногах фигуру, завернутую в неопределенно — темного цвета одежду, вроде обширного плаща, что и мне когда — то случалось нашивать во время моих странствий. Капюшон плаща был свободно откинут на плечи и представлял моему взору довольно приятное и располагающее к себе лицо: непонятного пола, но скорее мужское, лишенное растительности; глаза его глядели на меня внимательно, однако без особого выражения.

— Так, — произнес мой неожиданный гость и улыбнулся мне необыкновенно теплой, ободряющей улыбкой.

Я, не вполне понимая, что это должно означать, стал было подниматься со своего ложа и уже протянул руку к особому молоточку, которым обычно ударял в маленький серебряный гонг, чтобы вызвать к себе стражников. Однако незнакомец, продолжавший улыбаться, поднял одну руку и приложил палец к губам, давая мне понять, что он не желал бы возникновения шума, и в то же время другой рукой сделал успокаивающий жест, который, вероятно, означал, что мне нет нужды тревожиться. Это было странно — однако я немедленно успокоился, оставил попытки позвать кого — либо и с интересом принялся наблюдать, ожидая, что в ближайшее время его загадочное появление в моих апартаментах разъяснится совершенно.

— Так, — повторил незнакомец очевидно полюбившееся ему вступление. Я ожидал, что за этим что — то последует, но он снова умолк, дружелюбно и теперь даже с какою — то лаской изучая меня взглядом. Так прошло минут пять.

Во мне снова было зашевелилось нетерпеливое беспокойство, но он вдруг прервал, наконец, эту молчаливую сцену, сказав:

— Ну — с, приступим.

И вытащил откуда — то из складок одежды большой свиток.

— Эээ… — так, — стал он водить глазами по написанному в свитке: — Служба продолжалась удовлетворительно… так… даже славно — хорошо… хорошо. Да. Есть, впрочем, два замечания.

Он поднял взгляд на меня:

— Ну, неположенные контакты — это, конечно, мелочь, нечего об этом и толковать… А вот совершенно не санкционированное возвышение и при этом — тайные сомнения… — нехорошо. Совсем не хорошо.

Болезненное недоумение, с самого начала искавшее повода проявить себя, при этих его словах овладело, наконец, моим рассудком и душою безраздельно.

«Что это? Кто этот странный визитер, которому ведомы какие — то мои мысли? И что за мысли ему ведомы? Что за сомнения он помянул? И что нехорошего в моем, как он назвал его — возвышении?..» — теснились у меня вопросы, один неприятнее другого.

— Кто ты? — спросил я его. — Откуда тебе ведомы мои мысли? и почему ты считаешь что тебе ведома правда о них?

Он только иронически посмотрел на меня, но ничего не ответил, продолжая просматривать свиток.

— И почему ты считаешь, что мое — как ты назвал его: возвышение — есть что — то неположенное, предосудительное? За века люди настолько прониклись словом, что я нес им, настолько уверовали в его могучую силу, что это подвигло их на увековечение символа их веры, возвышение вестника этой веры — ты же не хочешь, чтобы слово господина нашего звучало откуда — нибудь из трущоб, возвещаемое неким оборванцем, всеми презираемым?

Снова мимолетный иронический взгляд. Впрочем, спустя пару минут, после того, как чтение списка, вероятно, закончилось, я был все же удостоен ответа:

— Послушай, это сейчас не имеет никакого значения.

Мне показалось, что это я уже где — то слышал раньше, но мой гость продолжал:

— Тут нам нужно закончить кое — какие формальности… Ты все правильно делал — за это тебе передана благодарность; хотя и вот эти два замечания тоже… Ну, ты не принимай их слишком близко к сердцу, — доверительно наклонился он ко мне, — ты все же молодец. Однако… Однако всему приходит конец: пришел конец и твоему служению, как ты его называешь. Уже должно прийти и тому, кто более тебя… Концепция — скажу я тебе — поменялась… Все оказалось серьезнее…

Видимо поняв, что сказал более положенного, гость осекся и как — то даже засуетился:

— Мне тут нужно кое — что забрать у тебя — по описи…

Я лишился дара речи. Ничего подобного со мною никогда еще не происходило.

«Так, — сказал я себе, — значит, сейчас — если только это не чья — то дурная шутка… нет, увы, не похоже — сейчас, значит, я перестану, что ли, быть вестником сил света? утеряю свое могущество, буду низринут с высоты моего положения в этом дворце…» — «А — а-а, а ты вот говорил: что плохого — в возвышении — вот оно тебе: жалко, поди» — вдруг проговорил у меня прямо в голове чей — то неприятный, ехидный голос.

— Встанем, — просто сказал мой гость.

Я повиновался.

Мы стояли друг против друга; гость не проявлял признаков торопливости, а я внезапно стал припоминать… припоминать — что вот так же стоял я некогда перед высокой спокойной фигурой… одетой в свободные складки плаща… в котором… Вдруг я вспомнил все. Я вспомнил свое унизительное и страшное преображение, вспомнил ужас, охвативший меня, когда мой гость — это был именно он, я уже не сомневался — кромсал мое живое тело, пусть и без боли, но — унизительно, будто лягушку потрошил изучающий хирургическое дело студент. Я вполне ясно понимал, что тем самым дано мне было множество невероятных для человека — хотя, был ли я до этого человеком? — способностей и знаний, без которых невозможно было мое служение, которое нес я многие века и пронес сквозь миры, и свет его воссиял моим радением повсеместно, где и не было его допреж. Мне внимали народы, а я вел их к радости и утешению, и… — всё? Теперь — всё? Всё — кончилось? У меня всё отнимется, но… кем я буду тогда? Что за судьба мне уготована? Если… — уготована?..

Я схватил серебряный молоточек и что есть силы зазвенел им в маленький гонг, благо тот по — прежнему находился рядом. На оглушительный трезвон немедленно явилось двое стражников и двое же братьев. Однако вопреки обыкновению они не искали моего взгляда, ожидая от меня какого — либо приказания, а все так же глядели в пол.

Стражников странный мой гость немедленно отослал, сделав им величественное движение рукою. Братья остались у дальней стены, сложив руки и все еще не поднимая взгляда. Я окончательно, пронзительно ясно понял, что более ничего не значу в этом дворце, в этой непонятной мне игре и в этой жизни.

Тем временем гость мой — если его можно так назвать — продолжал разговаривать со мною дружелюбно и по — деловому:

— Язычок ваш (я невольно оглянулся, но было похоже, что он обращается только ко мне) мы потеряли — уж извините, бывает. Так что оставляем вам нынешний: казенный, правда, но мы его для такого дела списали. Утерян, мол. Вам он как — ничего? Прижился? Не беспокоит?

Я тупо кивнул.

— Покажите.

Я покорно высунул свой раздвоенный язык.

— Та — ак, чудесно. Уже и цвет приобрел почти естественный… Прекрасно. Значит все с этим в порядке… — Ммм… — вычеркиваем, — он что — то корябнул в свитке маленькой золотистой палочкой.

— Вот, а генератор придется — извините — изъять. Номерной. Тут уже списанием не отделаешься — так что извольте потерпеть. Понимаю, что неприятно, однако…

Незаметно приблизившиеся братья крепко взяли меня за плечи и под локти — раньше я никогда не предполагал у них таких навыков. О сопротивлении нечего было и думать: силою, пока еще заключенной во мне я мог бы разнести их и вообще весь ярус, на котором мы помещались, но какое — то внутреннее чувство говорило мне, что пред лицом того, с чем я столкнулся, это бесполезно.

Я вспомнил, как было это в тот, прошлый, казалось, навсегда забытый мною, похороненный в подвалах памяти раз, когда обретал я частицу божественного огня, чтобы давала она мне силу, и славу, и державу — ныне, и присно, и во веки веков; и чтобы с ее помощью жег я глаголом «любить» сердца людей, как некогда было мне велено. Все повторилось в обратном порядке, только теперь братья крепко держали меня под руки и не давали упасть раньше времени — и я понял, для чего это было нужно: потеряв огненную сферу, питавшую меня все это время, я немедленно лишусь всех сил и паду на пол, не дав закончить небывалую операцию. Мой гость снова извлек из складок плаща свой меч, и я снова как бы отделился от своего тела и видел меч в руках существа, явившегося ко мне, как бы со стороны. Вот братья распахнули одежды на моей груди, вот существо разверзло ее мечом, и изнутри брызнул ослепительный свет животворящего огня, скрываемого доселе моею слабою плотью. Существо достало из складок плаща живое, продолжающее сокращаться человеческое сердце — мое сердце, которое уж я и не чаял видеть когда — либо. «Хм, обратно — несколько сложнее, потерпите», — молвило существо, и я понял, что оно обращается ко мне. Затем оно вынуло ослепительно горящую сферу у меня из груди и поместило ее в некий футляр; футляр также был убран в складки его одежды, о чем в свитке, который продолжал лежать на рядом стоящем столике, была сделана надлежащая пометка. Затем мое сердце было помещено на полагающееся ему место в грудной клетке и существо поочередно стало подключать к нему болтающиеся плети сосудов. Закончив, оно пальцем пересчитало что — то внутри, удовлетворенно кивнуло; затем провело рукоятью меча по разрезу — створки грудной клетки сомкнулись с неприятным чавкающим звуком, однако сомкнулись плотно, будто и не были разверсты никогда.

Сознание мое вернулось обратно в тело. Грудь немного болела, но других неприятных ощущений я не испытывал, если не считать легкого головокружения. Мой гость поправил складки одежды и сделал знак братьям отпустить меня — что они и сделали с великой осторожностью.

Слабость, которую я ощутил, мне даже трудно описать — казалось, все мое тело сделано из раскисшего от сырости картона, казалось, что даже внутренности мои не смогут удержаться в нем, но немедленно и позорно выпадут наружу.

— Кхм… — глядя на меня искоса, откашлялся мой загадочный гость. Снова уткнувшись в свой список он забормотал: — Так… сердце натуральное… номер… изъято такого — то… установлено обратно — такого — то… особых отметок — нет… прогноз — благоприятный…

— Распишитесь, — неожиданно обратился он ко мне, протягивая свиток и золотистую палочку.

В глазах у меня потемнело и я рухнул на пол.

III

Я вновь почему — то лежал посреди своей комнаты на ковре, а она сидела на диване и расчесывала жесткие черные неровно обрезанные волосы. Я уже и не пытался вспомнить, откуда она мне знакома и где я видел ее прежде. Я просто смотрел, как она расчесывает волосы, снимает их с гребня, смотрит на свет сизого осеннего вечера, пробивающегося в пыльное окно, сматывает в колечки и бросает на пол, совсем не заботясь об их дальнейшей судьбе. Одно такое колечко, неопрятное и колючее, упало совсем рядом со мною; я с трудом протянул руку, но все же дотянулся, взял его, повертел перед глазами, сунул в нагрудный карман. Она, казалось, ничего не заметила.

Я перевел глаза — к ее ногам, обутым в стоптанные домашние туфли, худым и покрытым ссадинами. Колени ее были раздвинуты — не бесстыдно, а просто небрежно — короткое черное платье ничего не скрывало, да это, похоже, ее и не заботило. И тьма, затаившаяся там, куда в конце концов притянуло мой, до того бессильный и бессмысленный взор — будто обещание, будто зов древнего божества — придала мне силы, и я пополз, чтобы погрузиться в эту тьму, забыться, исчезнуть в ней без остатка… Это было нелегко, поскольку я был еще отчего — то очень слаб; я уткнулся в ее колени головою, как ребенок утыкается в колени матери, когда обижен или болен. Однако она, отложив гребень, легко потрепала меня по затылку и заставила поднять голову. Некоторое время я смотрел на нее снизу вверх, ничего не понимая, но она глазами указала мне за спину. Там сидел — одетый не в странный, а в самый обычный темно — серый плащ — какой — то высокий человек.

Я почти не удивился, но все же удивился немного; несколько мгновений спустя я понял, что положение мое нелепо, даже неприлично, и удивление сменилось досадой — так, что я даже покраснел. Я попытался подняться, бесцеремонно опираясь на ее колени, — за это она наградила меня сердитым взглядом, но рук моих не сбросила, даже помогла выпрямиться, поддерживая за плечо. Поднявшись, я вдруг обнаружил, что штаны у меня расстегнуты и сползают ко все еще дрожащим от слабости коленям: это снова, в который уже раз, напомнило мне что — то неясное, однако раздумывать об этом было некогда — и я торопливо наклонился и подтянул штаны. Уже застегивая их, я вдруг снова начал думать, что такие вот туманные воспоминания уже превратились у меня как будто в систему, и накопилось их уже порядочно: я стал подозревать одни воспоминания в том, что они пытаются напоминать мне другие, я стал замечать, что все большее число предметов и положений походят на воспоминания о других — но, возможно, тех же самых — положениях и предметах, которые я забыл, хотя смутно сознавал, что многие из них помнил когда — то хорошо. Из этих складывающихся друг в друга, точно привозимые из далекой восточной страны дурацкие куклы, воспоминаний — одно другого туманнее — составлялись уже целые ряды, бесконечные коридоры отражений реальности, будто бесконечные цепочки отражений свечи, зажженной меж поставленных друг против друга зеркал… Но свеча — настоящая, реальная свеча — лишь одна! И эта аналогия в свою очередь навела меня на какой — то, давно, казалось, забытый мною ночной разговор при свете костра, разведенного на обочине брошенной и пустынной дороги, в какие — то древние и также давно позабытые времена; снова навеяла ощущение, что какое — то необходимое знание пытается и никак не может пробиться в мой разум сквозь пелену реальности… Я окончательно запутался в этих лабиринтах — так, что даже голова закружилась немного; я счел за лучшее присесть на край дивана, рядом с неожиданно появившейся в моей жизни, до умоисступления знакомой незнакомкой. Она немного подвинулась, давая мне место.

В комнате было полутемно; хотя глаз еще без напряжения различал все детали предметов со стороны, повернутой к незашторенному и потому глядевшему неуютно окну, противоположная сторона вся тонула в дымчатой тени; в нее были совсем погружены дальние от окна углы комнаты, шкаф с одеждой, книжные полки — высокие, уходящие к чуть белеющему потолку — и кресло рядом с ними, занятое незнакомым высоким господином в темно — сером плаще. На лицо господина свет падал в количестве еще достаточном, чтобы видеть ясно: приятное лицо, безбородое, взгляд серьезный, но приветливый, рот хорошо очерченный, выдающий благородное происхождение; нос — обычный нос, чуть с горбинкой. Волосы — очень коротко стриженые. Приятная, сильная натура.

— Вы, вероятно, еще ммм… слабы?.. Я, видите ли, просто еще не успел уйти, несколько задержался… Но, поверьте, в моем присутствии нет более необходимости — еще пара часов, вы окрепнете… поверьте.

В его руках что — то блеснуло, я пригляделся — то было золотистое, вернее, просто золотое вечное перо. Заметив мой взгляд, приятный господин не спеша убрал перо во внутренний карман. Эти его уговоры непременно ему поверить навели меня на первую связную мысль:

— Простите, — запинаясь от чего — то мешающего во рту, спросил я, — вы — доктор?

— Да, да, конечно: я — доктор, — немедленно отозвался он. И добавил: — В некотором роде.

Однако дальнейший наш разговор не представил более ничего особенного: «Нуте — с, мне пора…» — «Благодарю вас…» — «К здоровью вам следует относиться бережнее…» — «Конечно, я понимаю…» — «Непременно навещу вас через пару дней…»

Он попрощался со все еще сидевшей рядом со мной женщиной: как с моею женой… — она кокетливо подала ему руку. «А что я должна была ему сказать?» — словно говорил ее чуть смущенный, искоса брошенный на меня взгляд.

Когда за доктором захлопнулась дверь, я спросил:

— Что тут произошло?

— Ну, вчера ты прямо с утра так упился — я просто не знала, что и подумать… Фи, ты был совершенно несносен — нарядился в простыню, вылез на балкон и все пытался обратиться к прохожим с какой — то речью. Но вместо этого поминутно закатывал глаза, будто увидел в облаках марширующее войско, да и не смог выговорить ни слова. Я боялась тебя трогать, поскольку ты так свесился с балюстрады, что только чудом не сорвался. На твое счастье этот весьма милый господин не только проходил мимо в то время, но еще и оказался доктором — он любезно согласился мне помочь… — она чуть задумалась. — Я ему заплатила, конечно… Ты еще был… не в себе…

— Когда мы — таки вытащили тебя с балкона, — продолжала она, — ты сделался буен, кричал, что у тебя отняли сердце, а раз так, то пусть, дескать, разрежут его на кусочки, чтобы раздать всем нуждающимся… Бр — р-р, — ее передернуло. — Это было ужасно, ужасно — доктору даже пришлось сделать тебе какой — то укол… Ты что же — ничего не помнишь?

Я был вынужден признать, что — ничего: ничего из только что рассказанного мне я не помнил. Я помнил совсем другое, но оно теперь уже казалось таким диким в этой мирной домашней обстановке, настолько выходящим за рамки всякого сообразного ей здравого смысла, что я счел за лучшее промолчать. Да и не являются ли мои — по правде сказать весьма туманные и отрывочные воспоминания просто бредом? последствием пристрастия к алкоголю, или таившейся во мне душевной болезни, ждавшей только часа, когда беспутный образ жизни позволит ей выползти наружу? Нет — то есть, да: конечно же — бред. Бредовый сон смертельно пьяного человека… Кстати, я не подозревал, что могу — вот так, до такой степени… — зачем это мне понадобилось? Я откашлялся.

В комнате стало совсем темно; засветили лампу под абажуром. Знакомая лампа — я сам покупал ее несколько лет назад; да и вся обстановка комнаты была мне знакома, привычна, хотя и бедновата. Совершенно знакома, я жил на этой квартире уже давно, с тех самых пор, как переехал из провинции — вернее сказать, не сразу переехал, а уже после того, как несколько лет работал по найму в восточных колониях — был управляющим, потом комендантом — мне еще казалось тогда непонятно: было ли это повышение по службе или понижение, потому что обязанностей и хлопот прибавилось неизмеримо, а платили, в сущности, так же плохо; собственно, по этой причине я и решил вернуться обратно в метрополию и поселился здесь, в районе не слишком роскошном, окраинном, однако же в столице, не в глуши, и первое время казалось, что жизнь наладится.

И теперь я видел знакомые шторы на окне — старые, пыльные и оттого казавшиеся неопределенно — бурыми; шкаф — что достался мне вместе с этой квартирою — тоже, конечно, знакомый; полки с книгами — я был страстный их любитель и собиратель, целый сундук привез с собою после своей службы, и каждая книга также была мне знакома очень хорошо. Запах, какой от проживающих людей бывает в каждой квартире свой собственный — здесь был собственный мой, хотя к нему всегда примешивался еще запах пыли и чуть отсыревшей штукатурки (был последний этаж, и в дождь подтекало). Тихий шум не слишком оживленной улочки, куда выходило окно. Словом, вся обстановка была мне совершенно привычна и знакома, и одного я никак не мог понять — кто эта женщина, сидящая рядом со мною.

То есть я понимал отчетливо, что знаю ее откуда — то очень хорошо, встречался с нею когда — то давно, возможно не раз, вероятнее всего, в колониях, хотя и не мог бы утверждать этого наверное; я мог даже допустить, что был с нею близок когда — то — но все это проступало в памяти моей настолько смутно, настолько далеко, как, бывало, неясный силуэт стершихся от древности своей безлюдных гор проступал на горизонте еще несколько дней после того, как давно уже оставлены позади каменистые тропы, ведущие через их ущелья, и стелется кругом молчаливая степь, и глухая дорога совсем теряется в неприметно набегающих волнах пустынных песков, и уставшие глаза обманываются порою, и нельзя уже сказать — точно ли еще видны далекие отроги или это просто дымные тучи надуваются с заката, обещая наутро пыльную бурю или сухой, не смачивающий земли, дождь.

Я не мог вспомнить ее имени и весьма сильно подозревал, что не знал его никогда. В то же время было ясно, что она если и не живет здесь со мною, то бывает очень часто: вот и домашние туфли на ногах, стоптанные, а значит, старые, давно здесь поселившиеся — не принесла же она их с собою нарочно, чтобы лишь вытащить меня с балкона и встретить доктора — конечно, если только эта рассказанная мне история была правдой. Да и вся обстановка незаметно выдавала присутствие — не слишком домовитой и аккуратной — но все — таки женщины; ваза на столе: я любил ее, но не помнил, чтобы сам покупал; кружевная, прожженная в одном месте салфеточка — съехала, правда, набок, но мне также в голову не пришло бы завести такую — только женщине… Словом, было ясно, что нас связывают какие — то отношения — в сущности, несомненно близкие — и, следовательно, продолжать вот так молча сидеть друг рядом с другом, становилось с каждой минутой все нелепее.

— Вас, или… эээ… прости — тебя… — начал я. — Словом, видишь ли, я не могу вспомнить твое имя… Я, вероятно, еще не вполне хорошо себя чувствую…

— Ты спрашиваешь, как меня зовут? — уточнила она, казалось бы, очевидную вещь. Я сокрушенно кивнул.

— Лили, — ответила она, подняв брови.

Она казалась удивленной и обиженной, однако, заглянув ей в глаза, я вдруг понял, что она не удивлена нисколько и ничего другого не ожидала. В тот же момент она отвела взгляд — будто бы в поисках своего гребня.

Я спросил еще о чем — то — она ответила, сперва поджав еще губы, но затем увлеклась и стала рассказывать о своей какой — то то ли подруге, то ли родственнице уже совершенно обычно, чуть устало. Я не понимал, о ком она говорит, да и не особенно пытался — прислушиваясь к себе, я чувствовал, что мне и впрямь нехорошо: в груди было как — то пусто и зябко, как бывает в нежилой комнате — от этого меня донимала легкая, но неотвязная тошнота и головокружение. Да и печень к тому же побаливала… В целом это и точно похоже на картину похмелья, хотя если верить рассказу моей… Лили? — все должно быть гораздо тяжелее. Это странно. Впрочем, какой — то укол… Может быть, это он так помог?..

Лили, заметив, что я не слушаю, умолкла; я спросил ее еще о чем — то — что за доктор: «Ты его знаешь?» — «Нет, конечно: я же рассказывала» — «Но имя его ты знаешь?» — «Как ты это стал интересоваться именами… — вот на столе его визитка». Я взял визитку: «Др. Шнопс» — золотыми буквами — и больше ничего. Я повертел картонку — ничего. «Шнопс», — повторил я, — «Да, кажется», — безразлично отозвалась Лили.

Так, разговаривая о всяких пустяках, мы просидели еще час или два. Была совсем уже ночь. Неожиданно я почувствовал, что проголодался; спросил Лили — глаза у нее радостно блеснули, она закивала и даже будто улыбнулась. Я вспомнил, что за все эти несколько часов, что мы провели вместе, она не улыбалась ни разу. Она поднялась было, но выглядела как — то растерянно: огляделась, хотела что — то сказать, но не сказала, снова улыбнулась — уже явно — улыбка получилась немного виноватой. Тогда я тоже поднялся, вышел в буфетную (мы сидели в комнате, считавшейся гостиной), принес хлеб, сыр, лимон, полбутылки вина — «Тебе нельзя», — прошептала она неуверенно, — «Я и не стану, — ответил я, — это для тебя». Она стащила со стола салфетку, привлекшую недавно мое внимание, постелила ее прямо на диван.

Роняя крошки на пол, мы ломали хлеб, резали сыр захваченным из буфетной ножом; я, спохватившись, еще раз поднялся, принес бокал, налил вина — Лили выпила, затем спросила: «А ты?» — я устало махнул рукой, принес себе простой воды. Так прошел еще час.

Под утро стало ясно, что нужно бы уже и лечь: мы поднялись, свернули салфетку, оставили на столе. Поднялись, перешли в спальню; кровать там, разумеется, была одна; в общем — то из всего следовало, что спим мы вместе. Не зажигая огня, стали раздеваться, разделись, легли рядом. Меня снова кольнула мысль, что ей это явно непривычно — мое тело не было ей знакомо, она неуверенно гладила меня, вдруг задумывалась, пальцем трогала шею, брови — чуть не попав при этом в глаз: ойкнула, виновато поцеловала меня в щеку. Кажется, не более чем через десять минут мы уже спали.

* * *

…Она снова сидела там, на той самой балюстраде, где я увидел ее впервые; я стоял прямо перед ней склонившись, затем медленно опустился на колени. Чувствуя в груди пустоту и холод, закрыл глаза, уткнулся головой в ее лоно и заплакал. Я плакал, обняв ее руками за бедра, а она гладила меня по неряшливо выбритой голове, по спине, где выступающие, обтянутые кожей лопатки, казалось, торчат обрубками бывших у меня когда — то крыльев. Давно был разрушен великий храм божественного огня, что питал меня и давал мне силу и надежду; и самый огонь осквернен был и давно потушен, и был наложен запрет новыми правителями мира на поклонение ему. И тело мое наливалось каменной тяжестью, каменными становились руки, плечи; иссеченное песчаными бурями и временем неузнаваемое лицо мое, будто отколовшаяся каменная глыба давила на нежную и теплую животворящую человеческую плоть, и плоть эта, казалось, не замечала тяжести — привычная к ней, и сотворенная для ее вынашивания — и слезы мои орошали ее, словно родник, пробивающийся из трещины в скале, орошает живую плодородную землю.

И она — будто сама земля — говорила со мною, гладя руками — будто живыми ветвями рожденных и питаемых ею дерев — легонько касаясь каменных глыб, из которых было сложено мое тело, что принимали за меня самого многие века, и будут принимать, вероятно, до скончания времен. И она говорила, что совсем рядом уже явился тот, кому должно было прийти: родился из живого лона прекрасной дочери той земли, воплотился в маленькое — орущее и чмокающее крохотным человеческим ротиком при виде материнских сосцов — существо; что будет теперь расти он, учиться ходить, играть со сверстниками в их детские игры, снова учиться, и узнавать все, что его окружает, и получать за это синяки и царапины; отроком по зову своего предназначения отправится он в странствие, чтобы снова познавать мир — уже не детский, а — большой, человеческий, познавать древнюю, скрыто спящую в самой глубине земли мудрость, по крупице накопленную теми, кто был до него — много тысяч лет до него. И он, именно он соберет эти крупицы — все до единой — и выложит ими, словно цветными камушками, и ракушками, и кусочками водорослей, и птицами, и следами их на морском берегу — символ его веры, единое слово — с грамматической точки зрения — глагол: «любить».

И наваждение мое стало рассеиваться — и рассеялось; морок полуденный спал, сполз с моей измученной страданиями души, и снова: я сам, живой, в нежной и наполненной кипением бытия плоти — а не просто мой, сложенный из каменных глыб исполинский кокон, до сих пор овеваемый ветрами где — то далеко на востоке — сам я выпрямился и сел рядом с моей, похожей на большую черную птицу, вещуньей, сел рядом с ней на каменную балюстраду дома давно пропавших в глубине времени людей — как и его хозяева, медленно поглощаемого жадными губами земли — и продолжал слушать не очень связные, но очень для меня утешительные речи, задавая порою вопросы и не получая ответов, но все равно с волнением и трепетом узнавая, что уже открыта тайная доселе мудрость древних обитателей земли, собранная наконец по крупице воедино, как богатая житница щедрой рукою благодетельного правителя открывается для его подданных в голодные годы; что придумана уже здесь, в этом мире и вера в эту мудрость и силу ее, вера в жизнь вечную, равную величию мироздания — а не жалкую, быстротечную жизнь червя, в вечной тьме грызущего корни живых дерев, произращенных землею для света и ветра — недоступных для червя и губительных.

И открылось мне, что вера эта есть: в нашего общего — не господина только, но — отца; творца всему, всем видимым, но и невидимым тоже; и в пришедшего, наконец — пока еще малого ребенка — сына его, кому родиться должно было прежде начала времен, чтобы, воплотившись в облике, доступном человеческому глазу, и в голосе, слышимом грубым человеческим ухом, сказал он прямо в него — в это поросшее жесткой свиной щетиной ухо — каждому, как глухому: есть у тебя радость и смысл в твоей бессмысленной и безотрадной жизни. И чтобы открыл он путь и дал утешение и спасение всем жителям земли, поверившим ему — без разбору: богатым и бедным, и сильным, и мудрым, и играющим на гуслях и свирелях, и тщетно копошащимся в дорожной пыли убогим — всем, рожденным когда — то в этом свете человекам, принявшим имя и слово его, всем смирившимся пред ним овцам в пасомом стаде его.

«А нам?» — спросил я тогда.

* * *

Ночь прошла на удивление спокойно, без сновидений. Проснувшись и еще некоторое — недолгое — время побалансировав между сном и явью, я почувствовал себя выспавшимся и отдохнувшим; продолжать валяться в постели не было никакого смысла, и я открыл глаза. Часы на стене показывали за полдень.

Ни следа вчерашних неприятных ощущений в груди не осталось, голова была ясной, тошнота прошла. Я соскочил с постели — тело было наполнено бодростью, мысли пребывали в совершеннейшем покое: я думал, что погода сегодня не слишком хороша, но для осенней поры вполне сносна; что сейчас следует принять ванну и побриться, а затем позавтракать; что мое нынешнее относительное безделье сделает всю эту утреннюю процедуру неспешной и оттого весьма приятной; но что — сперва, конечно, посетив туалет — непременно необходимо сделать ежедневные гимнастические упражнения для укрепления мышц и создания общего здорового тонуса.

Но в этот момент я бросил случайный взгляд на постель и вдруг заметил на ней вторую подушку, откинутое и смятое одеяло, ложбинку, оставленную вторым — небольшим — телом, казалось, еще теплую. Я немедленно вспомнил вчерашний день и ночь, поздний ужин, или, лучше сказать — слишком ранний завтрак, сбивчивый вечерний перед этим разговор, вспомнил странную, будто ритуальную, близость с еще недавно, казалось, совершенно незнакомой женщиной… В голове у меня образовалась некоторая сумятица: все это — пьяный дебош, явно обыденный для меня самого и окружающих, последующее беспамятство, посещение врача… — настолько не вязалось с моим нынешним состоянием духа и тела, что впору было задуматься — не страдаю ли я раздвоением личности, а то и чем похуже. Мне вспомнились относительно недавно появившиеся в печати статьи по этому поводу, всемирно известный роман — кстати, имевшийся в моей библиотеке… Некоторое время я — забыв, разумеется, обо всем, что собирался делать — сидел на постели и тупо глядел, как вызревает серенькое мокроватое утро за окном.

На звук растворившейся за моей спиною двери я обернулся — на пороге комнаты стояла Лили: неглиже — но, видимо, давно проснувшаяся, свежая, даже причесанная.

— Ты проснулся… Хорошо, — сказала она, уселась на постель и стала натягивать чулки. — Я не хотела тебя будить.

Говорила она спокойным будничным тоном, беззаботно, почти весело, но, глядя на ее склоненную — в погоне за убегающими складками на чулках — спину, я снова подумал, что весь вид ее, сидящей и поправляющей чулки, здесь, на неубранной постели в просто обставленной спальне самой обыкновенной квартиры на столичной окраине, нисколько не был будничным — они не связывались совершенно, абсолютно, как будто взъерошенная от осенней сырости ворона, разбив клювом стекло, залетела сюда и уселась, роняя капли с мокрых перьев и оставляя на простынях грязные следы когтистых лап. Я снова почувствовал, что конечно же знаю ее — ибо есть непередаваемая словами, но совершенно отчетливая разница в ощущениях от присутствия совершенно незнакомого, чужого человека и человека — пусть смутно, пусть когда — то давно, но — знакомого. Мне думалось, что она выглядела бы естественно в каком — нибудь цыганском таборе, ночью, у костра, но — в одиночестве, как мне казалось, в таборе невозможном; значит, что — то вроде семьи степных кочевников — жена, или, скорее, дочь вышла поздним вечером из шатра — но когда, при каких обстоятельствах я мог встречать ее? Или это мои ушедшие в прошлое фантазии обрели уже для меня большую реальность, чем действительные события моей богатой ими жизни — вследствие болезни? или, скажем, невоздержанности? И встретил я ее где — нибудь там, в колониальной миссии: может, работала она там так же, как и я — по найму, мы сошлись, как это часто бывает в таких случаях, без особой любви, просто от одиночества, в отсутствие выбора, но — привыкли друг к другу, вместе вернулись назад, потом переехали сюда…

Почувствовав мой взгляд, она сначала замерла и несколько времени — пока я предавался своим размышлениям — сидела в напряженной позе, опершись руками на край постели; затем повернула голову ко мне: взгляд ее уже не был ни беззаботным, ни будничным — она смотрела на меня так, будто чего — то ждала.

— Рассказывай, — вздохнул я.

Время, верно служащее для всех твердой и прямой дорогою, перестало держать меня на своей каменистой спине, покрытой пылью веков — я утопал в нем, будто в зыбучем песке, проваливался сквозь него, оказываясь неожиданно для себя то в одном, то в другом пласте его бесконечной толщи, и вместе с наползающими на меня одновременно с разных сторон пластами времени менялись и декорации реальности — или того, что мы принимаем за нее.

Ну — разумеется: не было никаких колоний — вернее, были, только во времена, когда я ходил дорогами тех краев, здесь, на этом самом месте — где стоит дом, в котором теперь сидели мы на противоположных краях неубранной с ночи постели, спиной друг к другу — шумели дикие леса, и даже следов человеческих было еще тогда не найти меж вековых деревьев и на песчаных отмелях тихо бормочущих никем покуда не слышимые сказки ручьев — около трех тысяч лет назад. Я слушал Лили — другого ее имени я все равно не знал — и рассказы ее мешались с моими воспоминаниями — действительными и — как оказалось — мнимыми; я узнавал от нее о наших с нею встречах, и узнавал ее в своих, казавшихся мне бредом сновидениях, — такою, какой она была тогда. Я вспомнил ее лицо, освещенное пламенем придорожного костра — с черными, будто покрытыми запекшейся кровью устами, просившими у меня тогда помощи, а затем бессовестно обманувшими — возможно, чтобы спасти от чего — то себя, или меня: возможно от чего — то преждевременного, исправить свою торопливость, или какую — то оплошность. А может быть, просто поняла она тогда, что ничем, ничем уже не смогу я помочь ни ей, ни ей подобным — просто не пойму ее, косный мой ум не вместит того, что она хотела поведать мне; а может, увидела просто, что видимое могущество мое — уже подходило к концу, что уже иссякала понемногу данная мне и, быть может, небережливо растраченная сила, что уже истекало время, отведенное мне для моего служения, и тот, кто более меня, уже готовился явиться в мире мне на смену, а может, и чтобы поправить то, что я сделал не так, неправильно, или недостаточно — чтобы дать верное направление и указать новый верный путь… К чему только? — Этого я теперь уже не мог сказать, хотя в нынешней своей жизни знал это хорошо: годами мне вколачивали в голову перевранные — случайно или намеренно — и тем умерщвленные слова древних книг, годами ходил я в храм его, где пел ему хвалу, не зная, не помня — кому возношу я ее, и не чувствуя в душе подлинной благодарности или любви… Любить… — этим многие века я увлекал людские сердца, готовя их для его прихода, а теперь, когда пришел он и незримо воцарился в них — сам я потерял этот живой огонь, которым был наполнен, остались внутри только мертвый холод, да пустота, да чудом сохранившаяся горстка отсыревшей золы, как в топке старой и ржавой чугунной печки, давно выброшенной на свалку…

— Не сам, — прервала меня Лили.

— Что?

— Ты не сам потерял его — свой огонь, хотя и не сам приобрел, конечно… Правду сказать, тебе его выдали — как выдают оружие солдату, чтобы он сражался им и принес победу и славу пославшему его. А солдату… Что же — когда его полководец во славе своей празднует добытую его войском победу, солдату достается нечто поважнее — жизнь. Но оружие, выданное солдату, он обязан затем — сдать, — она немного помедлила и продолжала: — Только воин — оружие имеет свое, собственное, и отнять его можно только вместе с жизнью…

Да… Да — была она права: из мертвого, пересыпаемого ветром по дорогам видимых и невидимых миров песка, невесть от чего и как зародился я в незапамятные времена, и камень, мертвый камень наполнил я подобием жизни, что впитал, когда родился и рос. Только вот не было у меня никогда того, что от рождения дарится истинным кротким детям живой земли — просто так, как дарится ребенку его первая одежда: кипящей силы жизни и радости бытия. Не нужны были они мне, когда бездумно и неосмысленно существовал я, неведомо кем и для чего помещенный в свой исполинский каменный кокон, и тем более не нужны — когда также неизвестно зачем и почему я вылупился из него и, наполненный нездешним огнем, был отправлен исполнять свою службу: которая была мне дана — а я, как настоящий солдат — без размышлений и колебаний принял ее и стал служить с ревностью, со рвением, по — прежнему не задумываясь: к чему она, закончится когда — нибудь или нет, и если закончится, то чем, и — главное — что со мною будет после?

— Человечество было ведь настолько неизобретательно, — продолжала между тем Лили, — что за всю свою историю выдумало только четыре главных дела: копаться в земле, добывая и взращивая ее плоды; обмениваться друг с другом плодами, что дает земля, стараясь взять — побольше, а отдать — поменьше; утверждать свое превосходство над другими, и присваивать себе плоды земли, просто отнимая их и убивая тех, кто владеет ими; а также учить и объяснять, почему все так происходит и почему такое устройство человеческих дел — правильно. Все остальные человеческие дела либо второстепенны, либо производны от этих четырех.

Ты, к сожалению, принадлежишь теперь незримой касте воинов, то есть тех, кто стремится утвердить свое превосходство над другими, или природою… или просто — самим собой…

— Но я что — то не чувствую в себе такого стремления, — невольно усмехнулся я, — да и не чувствовал, когда… когда был… в общем, когда нес свою службу — утвердить?.. превосходство?.. — какая ерунда! Я просто учил — я, правда, плохо помню, как я это делал, но я давал наставления — тем, кто в них нуждался; а тех, кого не удавалось наставить — утешал, что наставлю когда — нибудь потом, после когда — нибудь… или наоборот… — ну, я уже сказал: помню плохо что — то, но никакого превосходства я, конечно, утвердить не стремился…

— А тогда что же ты делал? — перебила она меня. — Одна из горьких пилюль, которую жизнь подсовывает еще в детстве: тот, кто учит, всегда именно утверждает свое превосходство — хорошо, пусть не свое: своего учения, предмета, ремесла — да чего угодно; и тому, кто учится, не остается ничего иного, как смириться с этим — или учиться самому. Но лишь единицы способны на это — это требует сверхъестественных способностей постижения: гениальности — называют люди… Остальным — если и не приходится подчиняться живому учителю из плоти и крови, все равно — придется подчиниться мертвым — через книги, что они написали…

Я не нашел, что на это возразить. Вообще эти ее речи — каких не ожидаешь от молодой голой женщины, натягивающей чулки — вдруг открыли для меня в ее образе какой — то новый пласт — ее слова обнаруживали некое полученное ею образование, чего раньше я никак не предполагал.

— Внимающий учителям проходит низшую школу, — продолжала она наставительно, видимо, повторяя заученную формулу, — тому, кто хочет познания, — необходимо чтение мудрых книг, и это — школа средняя; но желающий пройти высшую школу — должен построить ее для себя сам.

— Ну, допустим, что так, — сказал я, — хорошо. Но почему ты сказала — «к сожалению»?

— Ну, например, потому, что сейчас ты воин, потерявший свое оружие, — отозвалась она, вставая и потягиваясь.

— И что?

— А то, что ты теперь будешь его искать.

— Возможно… Но почему ты так уверена?

— Сам увидишь, — уже застегивая платье, пообещала она: как — то, мне показалось — злорадно. И, подойдя к окну, снова стала задумчиво говорить, глядя не на меня, а вниз — на скучный и пустой тротуар и почти совсем уже облетевшие платаны напротив.

— Война, — говорила она, похоже совсем не заботясь, слушаю я ее, или нет, — это лишь одна из форм трансформации энергии, силы, полученной от солнца и накопленной в земле, причем трансформация самая бессмысленная — ибо и средством и конечной ее целью является уничтожение всякой энергии и силы… К счастью, природой и… — она странно запнулась, — и Богом… положен этому некий предел, перейти который непросто; однако же он оставлен преодолимым — вероятно, для того, чтобы уж если человек хочет полного уничтожения всего, то пусть, наконец, сделает это и освободит место для чего — то… не знаю… — более полезного…

После этого рассуждения я не выдержал:

— Послушай, твоя речь — «энергия», «трансформация» — мысли, которые ты выражаешь — не бесспорные, но несомненно интересные — откуда все это? Ты не производишь впечатления прошедшей университетский курс — или просидевшей годы напролет над книгами?

— Ну, ты, я надеюсь, понимаешь, что «доктор Шнопс», — она так и произнесла это имя, как бы в кавычках, — не просто случайный прохожий, в нужное время оказавшийся под окнами?

— Теперь понимаю… — я, в общем — да, понимал.

— Он… ну, словом, он выполняет поручения.

Я поднял брови.

— Так же, как и ты.

— Понятно.

— Ничего тебе не понятно. Он, действительно, доктор: в некотором роде.

— Да уж… Он так и сказал.

— Ну, вот. И по этой причине занимается… — она повернулась ко мне.

— Чем?

— Нами, — ответила она неожиданно глухо, будто у нее заболела грудь.

Я некоторое время смотрел на нее, не понимая, чем это вызвано.

— Нами — это?..

— Это такими, как мы. Ты для него ничем не отличаешься от меня. Особенно теперь…

От этих слов, или, скорее, от ее интонации мне стало как — то тоскливо.

— Но я ведь — человек, и…

— Ты человек куда в меньшей степени, чем я, — отрезала она.

Мы снова сидели рядом, как и вчера, и так же молчали; что — то ничего не приходило на ум: хотелось просто сидеть, молчать и ни о чем не думать. И я просто — то глядел в окно, за которым не было ничего заслуживающего внимания, то себе на ногти, то снова в окно, то — на Лили.

Только сейчас я заметил у нее на груди медальон с изображением вставшего на задние лапы рогатого волка: «Кто это?» — спросил я у нее. «Это… так… — амулет…» — она ответила неохотно и безразлично. «Бог? — эээ… — божество?» — «Нет… это — так… Такой же несчастный» — она спрятала медальон в вырезе платья, между плоских грудей; я понял, что больше от нее ничего не добиться, да и потерял к этому разговору интерес.

* * *

— Так и что — Шнопс? — спросил я уже на следующий день, когда мы вернулись домой с покупками.

Полдня мы потратили на то, чтобы обойти: зеленную лавку; мясную — где я задолжал уже две недели и пришлось уговаривать хозяина подождать еще; при всем том в галантерейной Лили понадобилось непременно купить ленту и моток каких — то застежек — я в этом, разумеется, не разбирался; по дороге зашли перекусить в скромную кофейню и перекусили на какую — то смехотворную сумму, так что в хозяйкиных глазах показалось даже нечто вроде жалости — я надеялся, это подвигнет ее еще на одну булочку — за счет заведения, но — не подвигло.

— Что же — Шнопс? Ты, я понял, у него училась, что ли? Он что — еще и учитель?

— Да, отчасти — учитель. Скорее просто помогает — учиться самим…

— Хорошо. А со мной что произошло на самом деле? Может быть, расскажешь?

Лили рассказала.

…

— И что — ты при всем этом присутствовала?

— Ну на это нельзя ответить определенно — тебя ведь носит во времени, как сухой лист в переулке — я не всегда поспевала за тобой, да и не имела такой цели… Но говоря вообще — да, присутствовала. В некотором роде. Не все время.

Я снова ощутил прохладную пустоту в груди: теперь мне стало понятно — откуда она. Тепло человеческого сердца — любого — не может сравниться с жаром божественного огня. «Возможно, я привыкну», — подумал я, а затем снова спросил:

— Зачем же было сочинять всю эту — историю? Как я вылезал на балкон, буянил после, кричал?

— Это примерно так и было, — тихо ответила Лили, — по человеческим понятиям времени, в которое тебя занесло. А представь, что было бы, расскажи я тебе все как есть сразу? когда ты еще был — как бы это сказать — под наркозом? Что бы ты понял?

— Вероятно, понял бы, что ты сумасшедшая… — согласился я.

«Доктор» появился еще через день; «Не слишком пунктуально» — подумал я, услышав голос в прихожей. Я не стал его встречать.

Он, видимо, уже знал, что мне более или менее известна истинная моя история; истинная настолько, насколько может быть истинной история чего бы то ни было, выкинутого странной фантазией судьбы из ровного и бесстрастного потока времени — история, в которой середина может предшествовать началу, причины — порождаться своими следствиями и вымысел — быть более реальным и значимым, чем беспристрастный перечень фактов; но главное — вся она бесконечными петлями повторяет одни и те же обстоятельства, всякий раз перекраивая их и раскрашивая новыми рисунками, так что порою и не угадать, что в ней появилось нового, а что — лишь одетое в перелицованные до неузнаваемости драпировки и много раз уже случавшееся в прошлом.

— «Прошлом»… Разве имеет это слово какой — либо смысл для вас? — спросил меня Шнопс (или как уж там его нужно было называть на самом деле), когда после взаимных приветствий мы заговорили на эту тему. — Действительность, в которую погружены мы все — а скорее, тот водолазный колокол, в котором все мы вместе погружены в океан небытия, — наполнена таким множеством разнообразных причин и еще более разнообразных следствий, что им попросту давно уже не хватает в нем места, чтобы выстроиться в ровные и прямые цепочки. Представьте себе спутанный клубок разноцветных шнурков, — и он вдруг достал из кармана плаща, который так и не снял, — точно: маленький пестрый клубочек.

— Если вытащить из него один и растянуть в руках, — продолжал он, иллюстрируя все, что говорит, действием, — то мы увидим на нем последовательно, слева направо: черную полоску, белую полоску, зеленую полоску, затем красную, или какую — нибудь еще синюю полоску.

— Но если ничего не вынимать, — он бросил выдернутый шнурок на ковер, а своим клубком повертел у меня перед носом, — то мы увидим лишь одну сплошную пестроту: белые полоски будут соседствовать с красными, зеленые с черными, однако окажется, что все они принадлежат разным шнуркам, все перепутается — где там, в клубке, лево? где право? — ничего не понять. «Все смешалось в доме Обломовых» — (если не перепутал фамилию): но так очень точно описал это один мой… Мы, словом, были близко знакомы когда — то — вот будто с вами, — он как — то глумливо усмехнулся, и продолжал:

— Можно, конечно, попытаться выдернуть свой шнурок из клубка — вот как только сейчас я это проделал, чтобы мое разъяснение было более наглядным для вас… — он вдруг остановился, с сожалением поглядел на брошенный им самим шнурок, что так и валялся на ковре, покачал головой и заметил: — Так уже и от клубка скоро ничего не останется… где — то нужно новый доставать… — да, так вот — но представьте, что шнурки — то внутри клубка перевязаны друг с другом! И не всегда — конец к началу, а зачастую — где — нибудь посредине! Ну — ка, извольте все это распутать и выстроить в единую последовательность…

Он сокрушенно покачал головою и, снова пряча клубок в карман, закончил:

— Ничего не получится, уверяю вас.

Лили, все это время тихонько просидевшая, подобрав ноги, на подоконнике и — хотя задумчиво смотрела в окно — молча его слушавшая, перевела многозначительный взгляд на меня и подняла палец.

— Послушайте, я в общем — то и не стремлюсь что — либо распутывать, — сказал я, с некоторой досадою, — я бы просто хотел понять, что мне теперь делать и как жить дальше.

Лили снова подняла палец — на этот раз с той же многозначительностью поглядев на Шнопса.

— Собственно, даже это не слишком меня беспокоит, — продолжал я, — ну, поживу пока, как есть — как — то ведь я жил вот здесь до сих пор — а потом будет видно…

Однако Шнопс покачал головою:

— А вот это у вас, дорогой вы мой, не получится никак. Вам придется сначала во многом разобраться и кое — что распутать.

— Что значит «распутать», — удивился я, — вы только что…

— Ну да, ну да, говорил, — не дал мне закончить Шнопс.

— И теперь предлагаете мне этим заняться?

— Совершенно верно. Я, впрочем, не предлагаю — я просто вам об этом сообщаю.

— Но вы ведь сказали, что это невозможно, что у меня ничего не получится? Зачем же мне этим заниматься?

— Незачем, — ответил этот поразительный «доктор», — но придется.

Несколько мгновений мне хотелось его ударить. Чуть тряхнув головою, чтобы прогнать это неприятное чувство, я вздохнул:

— Вы пришли смеяться надо мною…

— Нет, поверьте — нет; что вы, — ответил Шнопс, и в голосе его я услышал неподдельное участие и теплоту, — просто взгляните, — и он снова вынул свой клубочек: — Ну?

— Что — ну?

— Ну, можно там что — то распутать? Невозможно. Придется это делать? Так жизнь — то ваша туда именно вплетена — вам что же, она не нужна? Не интересует она вас, что ли? Да если бы и не была нужна: ваша жизнь ведь — вы сами и есть. Трудность именно вашего положения в том, что — по каким — то причинам, уж мне неведомым, — он выразительно закатил глаза — она у вас состоит из множества таких вот, запутанных и перевязанных друг с другом отдельных «шнурков». Но так или иначе, деваться вам некуда. Как, впрочем, и всем нам, — заключил он не слишком весело.

К этому времени уже совсем стемнело; снова, как обычно, засветили лампу, комната приняла уютный вид, и всё, что говорил Шнопс, стало казаться немыслимой дичью. От того, чтобы расхохотаться ему в лицо или вытолкать вон из дома как сумасбродного мошенника, меня удерживало лишь то, что какая — то часть моего существа помнила и сознавала: происходившее со мною — со мною происходило не во сне, а на самом деле — пусть и не мог бы я уже никому и никогда объяснить, что разумею под этим «самым делом».

Я сидел, слушал разглагольствования Шнопса и думал также о том, что, в сущности, мне не нужен этот его визит и я не испытываю в его отношении ровно никаких чувств, хотя сознаю, конечно, что дважды уже сыграл он в моей жизни и совершенно запутанной и перевязанной узлом судьбе сверхъестественную и не до конца постижимую мною роль. Когда я спросил его об этом, он прервал начатое длинное и чрезвычайно сложное рассуждение и, указав на меня пальцем, ответил:

— Да, кстати — вы правы: насколько я могу понимать, именно поэтому вас избрали в свое время, — он хохотнул, будто удачному каламбуру. — Слишком много нитей связано с вами, а следовательно и влияние ваше распространилось сразу столь широко. Повторяю — вами остались довольны… вернее сказать — остались довольны таким выбором, — и он снова улыбнулся и продолжил прерванное рассуждение как ни в чем ни бывало.

* * *

— …Что же принес он или сделал? — спросила она у неподвижно сидящего, имеющего вид человека в одеждах темных, ниспадающих к ногам его тяжелыми складками, существа, прервав его рассказ. — Ведь, если верно, что ты говоришь, то все учение его — лишь пересказ древней мудрости, прежде всего той, что Бог есть Любовь — приспособленный к разумению живущих с ним в одно время? Чем же он отличается от чреды прочих посланцев — да вот, хоть от него? — и она указала в мою сторону.

— Почему, — продолжала она, уже горячась, — именно его следует нам почитать воплощением того, что всесильно; и зачем ему во всесилии своем поступать столь мудрено? Я не могу этого постигнуть…

Она умолкла, и умолкло все вокруг, только ветер бросал и бросал нам в лицо пригоршни колючего песка: мой каменный лик совсем оплыл от их нескончаемого потока, как лицо прокаженного, но мое недвижное тело не могло даже повернуть его от ветра, не могло хотя бы ладонями укрыть его от этой жестокой детской забавы, ибо не было у меня рук, и ладоней не было. Имеющее вид человека существо хранило молчание, только вглядывалось в какую — то ему одному видимую точку вдали.

— Ответь, вестник, — сухим листом снова слетел вопрос с почти неподвижных, внутренней мукой вечно истязающего сомнения скованных губ.

— Вот что сделал он и что принес, — ответил наконец ровный, бесстрастный голос, — он показал, что ради любви можно принять страдания, умереть, сойти в бездну, но — не погибнуть, а вернуться, и что именно этот путь ведет к жизни вечной; показал, что страдание не может быть вечным, а вечна лишь любовь и жизнь… Ты думаешь, он не чувствовал боли и мучений от пыток, или ужаса — от сознания того, что вот сейчас он умрет — уйдет, по капле источится жизнь из его тела, изувеченного теми, ради кого он пришел? Будет высмеяна и поругана — до времени — его любовь?

— Но получается, он знал, что так вернется, и страшиться ему было нечего?

— Он не знал — он верил; но это и есть именно то, во что не могут поверить люди.

* * *

Вот еще — из бесед со Шнопсом, состоявшихся у нас с ним на протяжении того времени — в ту осень, что жили мы в старом тихом доме, на старой тихой улочке, с платанами напротив, совершенно уже облетевшими и оттого хмуро и сонно глядящими в окна нашей квартирки в третьем этаже:

Лили (устало, как непонятливому ребенку): …но зачем, для чего такие сложности? Зачем? Не проще ли было — как уже случалось: предстать в образе своего какого — нибудь вестника — если уж никак нельзя самому — в каком — нибудь горящем кусте… Я уже слышала твой ответ, но объясни теперь (показывая на меня) — хотя бы ему…

Шнопс (с тем же самым видом и тем же тоном, что и Лили; демонстративно обращаясь ко мне): Я уже отвечал нашей милейшей Лили, что мы ведь… — скорее, конечно, эээ… — вы: наша прелестная Лили, люди, прочие, в некотором роде… создания — видимые и невидимые… Но, хорошо, все равно — скажем: мы. Так мы ведь не можем представить себе, к примеру — смерть? Заметьте: представить не то, как это все будет после нас, а, знаете ли, — само состояние: еще минуту назад я — был, а вот теперь — меня уже нет…

Лили: Да понятно, понятно…

Шнопс (не обращая на нее внимания): То есть мое тело — еще почти ничем не отличающееся от живого тело — есть, но меня в нем — нет… А где я? Что я тогда чувствую? И если ничего, то: как это — ничего не чувствовать? совсем, ничего? Вы… эээ… — мы — так же не можем себе это представить (если сомневаетесь, то поверьте на слово), как не может нарисованный человечек представить ластик, который его стирает — ничего подобного просто не может быть в его нарисованном мире… Какой еще ластик? А куда же девается стертый человечек?..

Более того, мы не можем представить себе и жизнь! Да — да — я имею в виду: жизнь другого человека, или, уж если на то пошло, — любого другого существа, кроме себя; вот — сидите вы и смотрите на прелестную Лили, и сидит прелестная Лили — и смотрит на вас, и ни вы, ни она при всем старании не можете ощутить: как это? — смотреть чьими — то чужими глазами, слышать чужими ушами; не можете ощутить биение чужого сердца у себя в груди… Почему это получилось так, что вы сидите и смотрите на Лили? почему не так, что вы — Лили и смотрите на… эээ… на себя?.. Впрочем, по глазам я вижу, что несколько вас запутал… (Пауза)

Но точно так же мы не можем представить — не говоря уже о том, чтобы узреть — и Бога. Фундаментальные компоненты мироздания вообще недоступны нашему восприятию: отсюда необходимость для них — воплощения; просто, чтобы стать нам доступными непосредственно. И — главное — где бы в противном случае была, скажем, назидательность? Трогало бы это нашу душу? Если бы, вот так — из горящего куста как — то?.. Нет, увы, здесь нужна была убедительность, наглядность: вот — страдание, вот — любовь…

(Две недели спустя; все сидят после обеда в гостиной)

Я: …Шнопс, дорогой, так все же: как возникло все, что возникло? — От общего ли к частному, от целого ли — к деталям? — Бог создал слово, которое затем создало всё, в том числе и человека? Или наоборот — от деталей, объединяющихся по своим собственным законам — к целому? — Частицы создали атомы, атомы — молекулы, из молекул построилось всё, в том числе и человек, который произнес слово, которое стало — Богом?

Шнопс: Вспомните клубок переплетенных шнурков — я имею в виду, что ответ мой: ни то ни другое — из того, что вы привели в пример — а есть это замкнутый, самодостаточный и в некотором роде вечный процесс… Человек — инструмент Бога, которым он творит мир…

Лили: Или познает? Когда он создал небо и землю, то сказал — это хорошо; но затем ведь создал же он человека: для того, что ли, чтобы убедиться, точно ли — хорошо? Может что — то — нехорошо?

Шнопс (задумчиво): Да… А человек так и сказал: нехорошо. Нехорошо, что яблок нельзя рвать. Пришлось хозяину с помощью человека многое переделывать…

Лили (фыркая): Ну, допустим, это не человек сказал, а та — (давясь от злости) — другая…

Шнопс (саркастически): Лили, прелесть моя, ты до сих пор не можешь успокоиться? Ты непоследовательна. Да и какая тебе — то разница?

Лили: Какая разница — мне? Ну, знаешь… (уходит, что — то раздраженно бормоча).

(Еще через неделю)

Лили: Но ведь его именем творились страшные злодеяния — (медленно и внятно) — страшные.

Шнопс (задумчиво, как бы даже растерянно): У меня нет ответа…

Лили (саркастически): Ну конечно нет. Ведь ты сам покровительствовал…

Шнопс: Лили, не нужно. Одним и тем же инструментом можно создавать прекрасные произведения или полезную утварь, а можно — проломить голову соседу за то, что он не похож на тебя… Ты сама прекрасно знаешь, что у меня не было полномочий остановить их. Это, наконец, неблагодарно…

Лили (тихо): Прости…

* * *

К зиме Шнопс пропал.

Лили сначала немного, а через две недели — уже сильно забеспокоилась, казалось: затосковала; подолгу сидела, задумавшись, не отвечала на вопросы, или отвечала невпопад; взяла привычку стоять у окна и задумчиво смотреть вниз, на тротуар, будто ожидая, что вот — он внезапно появится внизу. Я почувствовал нечто вроде ревности; стал вспоминать каждый взгляд, брошенный ими друг на друга, каждое ненароком оброненное слово… Я понимал, конечно — ревность к той, с которой судьба связала нас случайно, не спросив ни меня, да, похоже, ни ее — нелепа, безосновательна, но от этого лишь росло во мне неприятное чувство непослушного воле раздражения.

Это же чувство, однако, заставило меня следить за нею еще внимательнее, и я неожиданно осознал, что ее гнетет нешуточная тревога: она начала плотно занавешивать окна во всех трех комнатах и без того не зажигала даже света — и даже в кухне, где раньше плотных штор не было, повесила что — то, спешно купленное в лавке; встав с постели утром, еще не одеваясь, она первым долгом подходила к окну и осторожно выглядывала в щелку — только тогда раздвигала занавесь, внимательно оглядывала нашу улочку из конца в конец и наконец раскрывала форточку, чтобы впустить свежий утренний, морозный уже ветер; вообще все ее поведение заставляло думать, что она все больше и больше боится чего — то. Однако, когда я спросил ее об этом — она лишь отшутилась: «Ревнуешь?» — спросила она. В глазах ее стояла тревога, шутки не получилось; она поняла это сама и отвернулась.

Мало — помалу ее волнение передалось и мне; я стал замечать казавшихся мне странными субъектов, будто бы маячивших под окнами — раз даже выбежал из подъезда, чтобы прямо задать одному вопрос — сам не зная, какой, — но тот посмотрел на меня, как на сумасшедшего и, боязливо оглядываясь, почти бегом бросился прочь. Вечером я стал лично проверять: хорошо ли заперта дверь, но, несмотря на это, пару раз спросонок вскакивал — в испуге, что забыл это сделать; однажды, бессонной ночью мне показалось, что в прихожей кто — то есть — проверив, я убедился, что там, конечно же, нет никого. Лили смотрела на все это с печальной иронией.

Но так или иначе, а призрак мирного домашнего уюта окончательно развеялся и пропал из нашей, казавшейся мне ранее такой обыденной и бестревожной, квартирки. Самый ее воздух сплелся в напряженные нити, об которые я спотыкался на каждом шагу; мы жили, будто заговорщики, ожидающие неминуемого разоблачения: стали совсем мало разговаривать — и только полушепотом, избегали смотреть друг другу в глаза. Однажды, проснувшись ночью, я увидел, как Лили скорчилась на полу перед какой — то деревянною статуэткой, освещенной крошечной масляной лампадкою. Я сделал вид, что сплю, только сквозь полуприкрытые ресницы наблюдал за нею; не менее получаса она провела в полной неподвижности, затем медленно поднялась, сделала руками какие — то пассы над фигуркой, задула лампадку и забралась обратно в постель; от нее так и веяло ночной зябкостью, руки и ноги были ледяные. С широко открытыми — казалось, даже во тьме светившимися тревогою — глазами лежала она, снова съежившись — пока не согрелась; затем задремала.

Та же сцена стала повторяться каждую ночь; наконец, когда после очередного своего — видимо, моления, — она забралась в постель, я почувствовал, что вся она содрогается от почти безмолвных рыданий: лишь тихонькое поскуливание, совсем не человеческое, а будто жалоба побитой собаки, слышалось в тишине.

— Молишься по ночам? — спросил я наутро, когда она по сложившемуся уже обыкновению подошла к щелке между шторами, чтобы осторожно глянуть на улицу. В тишине вопрос мой прозвучал резко, даже грубо; она вздрогнула и застыла у окна, повернувшись ко мне спиной.

— Да, — коротко ответила она.

— Кому… чему? — чувство непонятной угрозы, мучительно сгущавшееся в последние дни, стало для меня невыносимо; лучше уж сейчас узнать что — то, чем продолжать эту нелепую игру в умолчания и терзаться неизвестностью. Я сел и продолжил: — Что вообще происходит?

— Шнопс пропал, — ответила она мне, будто сообщила невесть какую новость.

— Я заметил, — не удержавшись от раздражения начал я, — но я не…

— Я не знаю, что произошло. Но теперь нас некому защитить. Нам придется уходить отсюда — скоро, возможно завтра…

— Завтра?! — скорее изумился я, чем испугался. — Уходить — от кого? От кого защищаться?

— Инквизиция, — последовал ответ, — не слыхал?

Некоторое время я молчал, осмысливая сказанное; наконец не без усилия выдавил:

— Какая инквизиция — ведь… ее давно, лет уж наверное семьдесят, как нет?

— Послушай, ты можешь себе представить, чтобы такая… сила… была, а теперь — ее нет? Что она взяла и исчезла? — Лили криво усмехнулась. — Конечно, никуда она не делась… И скоро явится за нами.

Я закашлялся, но все же спросил:

— А при чем тут Шнопс?

— Ты сегодня, видимо, и правда плохо выспался, — не очень вежливо ответила она, — ты что, забыл — кто он и кем послан?

— Да… то есть — нет, не забыл, конечно… Но ему — то какое дело? Почему ты считаешь, что именно он станет нас защищать?

— Потому что именно только он делал это… Все это время…

— Но почему?!

— Он жалел нас, — просто ответила Лили.

— Он? Вас?! — наконец воскликнул я.

— Нас, — жестким, резким тоном, прозвучавшим в утренней тишине как скрежет раздавливаемого стекла, ответила она. — Или ты сам так поверил в эту иллюзию своего человеческого обличья, что забыл — как и откуда ты произошел? То, что тебя призвали к служению высшим силам, было не твоей заслугой, а просто расчетом полководца, выбирающего то средство, которое ему больше всего подходит в данное время — ты же слышал, что говорил Шнопс. Я сама не сразу это поняла — в наши прошлые встречи я даже думала… — она запнулась. — Словом, неважно — что я думала: важно то, что нужно собираться.

Сбитый с толку всем этим разговором, я и не заметил, как мы оделись, перешли в гостиную, уселись на диване; я сложил руки на коленях и откинулся на диванную спинку; Лили, посидев немного в задумчивости, встала, вздохнула и — видимо, приняв какое — то решение, — направилась к шкафу.

Я оглядел комнату. Стол, на столе — лампа под абажуром, цветочная ваза, которую я очень любил — кто же ее покупал? Неважно… Кресло. В нем любил сидеть Шнопс, когда навещал нас; сейчас на нем сгустилась тень и казалось, кто — то сидит в нем… но не Шнопс. Я тоже любил сидеть в этом кресле, когда не было Шнопса, но сейчас там сидел не я: сизые лоскуты теней окутывали любимое кресло Шнопса, также любимого мною, и было похоже — они также его полюбили: я имею в виду — кресло. С кресла сизые ветхие лоскуты раннего зимнего утра протянулись к книжным полкам, будто флажки на вантах прогулочной яхты, точно такой, какие я привык видеть у пирса, когда служил в колониях. Когда я там служил, я не знал никакого Шнопса, никакой Инквизиции — кто это такая, к слову сказать? — я знал лишь начальника тамошней полиции, господина Максуда… Максуда… не помню. Еще я знал Лили — мы дружили, а потом как — то сошлись, как это обычно бывает, когда вы замкнуты на маленьком островке соотечественников среди океана чужих и по языку и по обычаям чужестранцев… хотя чужестранцами — то были там именно мы с Лили: вот она — теперь неестественно медленно ходит по комнате, от шкафа с одеждой к дивану, где мы сидели когда — то — очень давно — когда я после безобразной попойки накануне забыл даже, кто она и где мы познакомились. А теперь я помнил: конечно, в колониях мы познакомились, где же еще — я прекрасно помнил: мы однажды любили друг друга в пене прибоя — потому что она так захотела, она говорила, что это напоминает ей что — то забытое, что — то родное: возможно, она родилась или выросла в рыбацком поселке — я не знаю — но тогда я страшно замерз и любовь у нас получилась не очень удачная тогда. Теперь Лили — моя Лили, моя дорогая, любимая, несравненная Лили — собирала какие — то вещи и просто бросала рядом со мною на диван; когда она бросала их на диван, они летели неестественно медленно, будто во сне, но, наверно, это так и было нужно: потому что Лили — несравненно умна, она знает много такого, чего не знаю я, она знает, кто такая Инквизиция и что ей нужно от нас, потому что ей ведь что — то было от нас нужно, раз уж она собралась к нам в гости…

— Хватит спать! — почти завизжала Лили мне на ухо — если только шепотом можно визжать. — Уходим прямо сейчас. Только тихо.

Одновременно я услышал, как снаружи кто — то осторожно, но настойчиво пытается отпереть замок входной двери.

Лили схватила какую — то сумку, мне сунула в руки пальто, сама натянула один рукав беличьей шубки, местами уже немного полысевшей, другой рукой потянула меня в сторону кухни. Осторожно, чуть ли не на цыпочках, мы вошли на кухню; со стороны прихожей слышался уже негромкий стук в дверь — судя по звуку, стучали чем — то металлическим. Лили потянула меня дальше — к двери черного хода: ею мы почти никогда не пользовались. Кстати оказавшимся у нее в сумке ключом отперла дверь — мы стали спускаться по узким и крутым ступенькам, конечно, грязным и замусоренным, как всегда бывает на черных лестницах: блеснула разбитая бутылка, одна ступенька была застелена грязной рваной газетой; слабый свет падал на нее, пробиваясь сквозь пыльное стекло крошечного оконца, и я увидел в газете фотографический портрет нашего министра финансов — я даже знавал его когда — то, там же, в колониях…

— Осторожно! — зашипела Лили подхватывая меня под руку. — Ты решил именно теперь переломать ноги? О чем ты все время мечтаешь?

— Прости, — ответил я, отряхивая брюки. — Туда?

Мы спустились до самого черного хода, но выходить не стали — мгновение спустя я понял почему — из двери черного подъезда, к которой нужно было повернуть, на расположенную прямо перед нами стену падала чья — то тень. Лили потянула меня в противоположную сторону — там, прямо, как оказалось, за нашей спиной, была другая дверь, сколоченная из грубых досок. За ней оказался совсем уже неосвещенный ход, как мне показалось — в подвал, однако, пройдя вниз в полной темноте несколько лестничных пролетов, я понял, что мы спустились гораздо ниже подвала. Наконец спуск прекратился, и мы ощупью двинулись вперед по самому настоящему подземному ходу.

Я ожидал всяческих, вычитанных мною в книгах, неприятностей, как — то: ослизлых стен, крыс или отвратительных насекомых; неожиданных провалов по бокам, в которых — попав рукою — можно нащупать истлевшие кости… Но ничего этого не было — стены были неровными и шершавыми, но сухими; присутствия какой — либо живности не было заметно; хотя воздух был, конечно, спертым, запаха тления в нем не ощущалось; к тому же наше путешествие оказалось удивительно коротким — спустя каких — нибудь десять минут мы толкнули оказавшуюся перед нами дверь, неизвестно почему незапертую, и вышли прямо в переулок вблизи центра города — подниматься нам, как ни странно, также не пришлось: напротив — пришлось даже еще шагнуть вниз по двум ступенькам, чтобы спуститься на тротуар. Снаружи дверь, из которой мы вышли, была ничем не примечательной дверью черного подъезда, выходящего в переулок.

Лили отряхнула с шубки пыль и приставший сор и совершенно спокойно, никого не таясь, двинулась по переулку; я потянулся за нею.

— Лили, — нерешительно кашлянул я, — я ничего не понимаю…

— Ничего — это чего именно? — не оборачиваясь и не меняя шага уточнила Лили, которая очевидно все более и более овладевала браздами правления в нашей маленькой экспедиции.

— Например, почему мы не бежим, не скрываемся? Почему спустившись, как мне кажется, на три этажа под землю, вышли прямо в переулок? Что это вообще был за лаз и откуда ты про него знала?

— Ну, последнее очень просто — я ведь предполагала всякое развитие событий — а вернее, знала, что рано или поздно бежать оттуда придется, — и обращала внимание по сторонам, — она усмехнулась. — Как — то, спускаясь, чтобы выбросить кое — что, чего не следовало видеть мусорщику, я и обнаружила этот, как ты выразился — «лаз». Вести далеко он не мог, ну и…

— Подниматься нам не пришлось, — продолжала она, — попросту потому, что наш дом… пожалуй, теперь следует добавлять «бывший»… — расположен на холме: мы теперь значительно ниже его подвала.

— Ну а что касается того, почему не скрываемся… — она наконец повернулась ко мне: — Ты что же — совершенно все забыл? Решил, что и правда прожил в этом доме, в этой квартире годы, после того, как вернулся из своих мифических колоний? Ты забыл, какие шутки проделывает твоя жизнь со временем — или, если хочешь: время — с твоею жизнью, да и со всем, что тебя окружает? С тех пор, как мы второпях спускались по черной лестнице, прошло восемнадцать дней… Нас давно уже не ищут…

— А через… — она бросила взгляд на часы, видневшиеся поверх крыш на башне, — пять минут мы будем уже на вокзале. Хотя вот там следует быть очень осторожными, — закончила она.

Точно — не более, чем через пять минут, мы оказались на вокзале. До двенадцатичасового поезда оставалось еще немного времени; мы, стараясь не привлекать к себе внимания, зашли в буфет и скромно присели к столику — не прячась в угол, но и не на самом виду. Я расстегнул пальто, а Лили глазами показала мне на его левый борт, где у всякого приличного мужчины должен скрываться бумажник — он и правда был там, во внутреннем кармане. Я глянул мельком — немного, но должно хватить; меня, однако, уже полчаса занимал вопрос — где билеты? Если идти их покупать, то нужно бы поторопиться; кроме того, было похоже, что едем мы недалеко — на дальнюю дорогу денег не хватило бы. Но я ошибался.

Подошла девочка в кружевной наколочке на волосах — совсем юная, лицом удивительно похожая на Шнопса, — будто дочь; я, видимо, так уставился на нее, что Лили тихонько толкнула меня под столом ногою. Мы заказали по чашке кофе, вафли; довольно долго ждали их и даже немного стали беспокоиться — поскольку часы показывали уже без четверти двенадцать — но почти в тот же момент заказанное принесли: быстро выпив кофе, я бросил деньги на блюдечко, и, дожевывая на ходу вафли, мы заспешили к перрону. Найти нужный оказалось не совсем просто, но мы справились с этой, в другой обстановке показавшейся бы занятной, головоломкой, и за пять минут до отправления были уже у поезда. Я вдруг снова вспомнил о билетах, однако Лили рассеяла мое недоумение, вытащив их из своей сумки; я вероятно, слегка раскрыл рот, потому что она, явно довольная произведенным эффектом, подмигнула мне и слегка улыбнулась. Только когда она отвернулась, чтобы подняться на подножку вагона, я вспомнил, что это была первая ее улыбка с тех пор, как неожиданно и загадочно пропал наш «покровитель».

В вагоне не ждало нас ничего необычного — второй класс, диванчики жесткие и не очень чистые… ну, в колониях мне приходилось ездить с еще меньшим комфортом… «В колониях» — я подумал, что привычно произношу это про себя, хотя понимаю, что не был ни в каких колониях, что это чужая память, по которой я жил последнее время — кстати, даже неизвестно, как долго — будто по чужому паспорту. И весь облик мой, и все мои привычки — даже речь — были чужими, подложными; я не был тем, кем казался — даже самому себе; но кем был я на самом деле — я не смог бы объяснить внятно никому в этом мире «нарисованных человечков» — вспомнил я слова Шнопса — не говоря уже о том, чтобы самому понять, что означает: на самом деле — быть.

Поезд отошел от перрона; мы сидели, положив ничем не занятые руки на колени, и смотрели, как медленно проплывают за окном — грязные стены привокзальных зданий, покрытые зимней, местами ставшей инеем, моросью — стрелки, рельсовые пути, незаметно уводящие взгляд вбок и вдаль — чахлые, пропитанные креозотом деревца, и — снова пути, снова рельсы, рельсы, сколько хватает взгляда. Когда привокзальная, завязанная сложными узлами мешанина путей, стрелок, семафоров, висящей на десятках столбов паутины электрических проводов и тросов осталась позади, когда побежали за окном жилые кварталы, уже пригородные, я наконец вышел из охватившей меня железнодорожной апатии:

— Куда мы едем? — осторожно спросил я Лили.

Она удивленно подняла брови:

— Я думала, ты знаешь, — ответила она.

Некоторое время я просто смотрел на нее: на ее, казавшееся молодым, но служившее таким же обманом, как и моя собственная внешность, лицо, глядел в ее усталые темные глаза, обводил взглядом контуры так редко улыбавшихся губ…

— Послушай, — сказал я наконец, — ведь это ты покупала — или как уж там еще доставала — билеты, ты тащила меня на вокзал по — смешно сказать — подземному ходу… И ты теперь делаешь вид, что не знаешь, куда мы едем?

Она пожала плечами и отвернулась.

— Так куда? — снова спросил я.

Несколько минут Лили молчала, глядя, как за окном проплывают уже последние, совсем не похожие на городские, дома, как вдали уже показались голые поля, холмы, припорошенная снегом низина реки.

— Домой, — наконец ответила она не поворачиваясь.

Наступил вечер, затем ночь; уже со скоростью сорока пяти миль в час поезд мчался на северо — восток — мимо темных бесформенных перелесков, мимо ручьев, на мгновение привлекающих взгляд редким бликом неверного ночного света, мимо утонувших в нем станций, мимо одиноких сторожек путевых смотрителей — мимо, мимо… Мчался поезд, мчался сдвоенный кастаньетный стук его колес, и мы мчались вместе с ним, поднимаясь все выше и выше в темное, будто влажное от слез, небо; локомотивный дым облаком подымался от земли, касаясь низко провисшего брюха снеговой тучи, и мы устремились в медленно смыкающийся просвет между ними, в узкую щель между жарким чадом, исторгнутым от земли, и туманной сыростью, посланной ему навстречу холодным зимним небом, дабы остановила она этот жертвенный дым кощунственного всесожжения черных останков, которых вовек не следовало человеку тревожить в схоронившей их когда — то глубокой подземельной усыпальнице.

Все выше, и выше, и выше поднимались мы над сонным и скованным холодною тьмою краем, в который не воротиться нам уже никогда — да и незачем нам туда возвращаться: никто не любит, не ждет нас там, никто нас там даже не помнит, никому там не принесли мы счастья, и даже вода в ручьях и реках и огни в городах — чужие отныне нам, и даже дети, утром играя в снежки, не заметят над крышами прозрачного, тающего, уже почти невидимого следа нашего бегства.

Давно остался далеко внизу и позади железнодорожный путь, по которому полз еле видимый сквозь просвет в облаках поезд — только искры, летящие из локомотивной трубы, изредка, едва мерцающими в темноте жаркими точками напоминали о его присутствии; во все стороны, куда только не взгляни, раскинулось лоскутное одеяло возделанных человеком земель, и вдруг сердце мое, некогда потерянное и вновь обретенное, сжалось у меня в груди, как никогда ранее не бывало — я подумал, что три тысячи с лишком лет я наблюдаю за тем, как земледельцы обрабатывают свои наделы, как строители возводят дома, как матери рождают и воспитывают детей, а дети, вырастая, становятся — кто земледельцем, кто строителем, но некоторые — очень немногие — становятся поэтами, в них пробуждается слово, некогда им принесенное — мною, мною — когда я долгие века берег и помогал им не забыть его, наставлял и утешал по велению господа моего, когда я был зачем — то нужен им и ему, занимал свое место в этом мире, был его частью… А теперь я лечу черной безмолвною птицей над ним, и нет для меня теперь места внизу — куда бы ни опустился я сложить уставшие крылья, передохнуть, оглядеться кругом, понять, осознать, для чего существует все сущее, для чего в этом сущем существую я, и мои сомнения, и мои вопросы — везде буду я чужим, и все и всё будет мне чуждо. «Ты ничем не отличаешься от меня», — вспомнил я слова той, что скользила сейчас рядом со мною в темном, равнодушном к нашей судьбе небе, которая давно пережила казнь, что теперь приходилось пережить и мне — рожденная в этом мире, она неумолимой силою своего естества была отторгнута от него, изгнана, вычеркнута из списков его детей, и давно уже скитается в нем, не находя себе ни места в нем, ни пристанища. Быть может, в этом и просила она моей помощи — тогда, во времена бесконечно далекой теперь и седой древности? Так или иначе — ты опоздала, Лили, или как тебя следовало называть — со своею просьбой к тому, кто был бесконечно выше и славнее тебя, а теперь — пал в черное, мокрое от невыплаканных слез ночное небо рядом с тобою, и нет у него ни сил, ни мудрости, чтобы помочь даже самому себе.

Между тем мы забрались уже довольно далеко на северо — восток; стало заметно холоднее, все тело пронизывал ледяной арктический ветер. Мне стало казаться, что нам не вынести этого и мы грянем в конце концов о мерзлую землю двумя огромными черными градинами, но Лили подала знак, и мы стали снижаться, так что были теперь видны занесенные снегом великие равнины; также оснеженные, казавшиеся бесконечными леса; могучие, никогда не виданные мною дотоле реки, полностью скованные льдом. Стали заметны и какие — то поселения — сразу видно, что бедные; вдалеке, впрочем, по бледному сиянию угадывались города.

— Смотри, — приказала Лили; усмехнувшись, добавила: — И помни.

И я глянул вниз своим некогда дарованным и оставленным мне как бы на память и в назидание чудесным взором, и крик изумления и ужаса исторгся из моего простуженного на морозе горла — вдруг охватив единым взором весь этот бесприютный край, я увидел в нем целую огромную страну, всю населенную такими же злосчастными созданиями, как и мы!

— Нам туда, — Лили вздохнула: — Больше некуда.

IV

Я родился поздней осенью 1880 года в имперской столице, но вскоре был перевезен матерью в имение деда, в то время — ректора столичного университета. Отец мой в провинции — тогда, как, впрочем, и всегда, неспокойной, мятежной — был профессором права; я, однако же, никогда его не знал — с матерью они разошлись еще до моего рождения, и детство мне довелось провести в окружении дивной природы обширного нашего имения, где решительно все — бабушка, ее дочери (а мои тетки) и, главное, моя мать — так или иначе занимались литературой: переводили, писали стихи, и проч. Меня свято оберегали от малейших соприкосновений с внешним миром, с «грубой жизнью»; я рос сосредоточенным, углубленным в себя, только немного скучал по верблюжьему молоку: я пытался как — то доить деревенских коз на выгоне, но одна из теток, ненадолго оторвавшаяся от своих литературных трудов, случайно — прогуливаясь «для моциона» — забрела в это время на выгон, сказала «фи» — и мне строго — настрого запретили показывать там нос. Я был послушный ребенок и больше там действительно не показывался.

С самого раннего детства я помню постоянно набегавшие на меня, будто из глуби времен, лирические волны; в семье вообще господствовали старинные понятия о литературных ценностях и идеалах, и меня приобщали к ним по мере моего развития. Впрочем, времени свободного было у меня при этом много, меня никто в семье никогда ни к чему специально не принуждал, все только любили и баловали. Я начал было сам пописывать стишки, позже мы с двоюродными и троюродными братьями основали журнал — в одном экземпляре. Но главное, я тогда вдруг увлекся: однажды во время краткой поездки в город увиденным театром. Мне казалось, я помнил смутно, что будто бы встречались мне когда — то бродячие шуты, что кривлялись с размалеванными лицами перед толпою, вызывая лишь жалость и отвращение к себе; мне казалось тогда, будто я глотнул или измазался с головы до ног в какой — то смутной мерзости. Но теперь все было иначе — картон и румяна, нарочито насыщенные чувствами речи в замкнутом и затемненном зале, на возвышении, освещенном цветными фонарями, произвели на меня невероятное впечатление наяву происходящего чуда: я все же был ребенок. И вернувшись в имение, ни о чем уже не мог я думать и ничем более заниматься, как устроением собственного театра; я сам писал для него пьесы — в стихах — сам из картона клеил гуммиарабиком рыцарские латы и шлем; вовлекал в свои занятия всех, кто только мне ни попадался.

В гимназию я пошел, когда почти уже исполнилось мне девять лет; ничем особенно хорошим или плохим то время для меня не памятно и не сыграло в моей жизни важной роли. Некоторые успехи делал я в древних языках, за что не раз ставился в пример. Так, в занятиях и задумчивости я прожил до семнадцати человеческих лет.

…Она была подругою моей матери, на двадцать лет старше меня. Я и не обратил на нее поначалу особенного внимания: так, черноволосая женщина, с мягким южным говором, как все уроженки тех мест — чуть полноватая; однако свежая эта ее полнота шла к ней необычайно — как и лукавый прищуренный взгляд карих глаз, как и чуть заметный темный пушок у самых уголков сочных, вечно тронутых странной, будто немного безумной полуулыбкой, губ. В жаркий июльский полдень как — то между делом остались мы одни на затененной от солнца веранде, открытой с трех сторон, отчего легкие занавеси на окнах и дверях развевались будто паруса, то надувая свои пышные груди, то хлопая самих себя пыльными оборками, точно в приступе кашля. Солнечный свет, пропущенный сквозь сито соломенных циновок старательно рисовал светлую и темную вязь на полу у ее босых ступней, на ее юбках, небрежно поддернутых по случаю жаркой погоды выше щиколоток, на коленях, на открытых воздуху и солнцу плечах… С ее белой холеной шеи в манящую ложбинку меж налитых грудей свешивался простой медальон — в виде рогатого волка, воздевшего раскрытую пасть и передние, украшенные страшными когтями, лапы к невидимой луне.

— Помнишь меня? — только лишь спросила она.

Несколько минут — именно: не менее нескольких минут — я молча глядел в ее глаза, смеющиеся и горящие радостью встречи — встречи после долгой, невыносимо долгой разлуки — и не мог вымолвить ни слова. Вид у меня был, вероятно, совершенно невозможный, ибо я вдруг вспомнил все, совершенно все — даже то, что никогда и никак вспомнить не мог: вихрем, сумасшедшим театральным хороводом пронеслись предо мною пески пустыни и караваны в этих песках, проходящие мимо одного из чудес света, которым был я тогда — я вспомнил даже, как стал этим чудом — как крошечной песчаною змейкой выползши из пустынной глубины, хоронился я в каменных щелях и ходах воздвигаемого вокруг меня величественного кокона, как пригрелся и прижился в нем, как, погружаясь в тысячелетний сон, стал перерождаться в иное существо, как очнулся от этого своего сна — невесть по чьему зову или велению, отправился в путь… Я вспомнил! Я вспомнил ее! И ее спутника, что по неразумию своему молил меня о пощаде, пытался жалкими людскими сокровищами купить у меня свою жалкую жизнь — но она… она — то знала уже тогда, что не нужны мне ни сокровища их, ни жизни, что другой у меня путь и другое предначертание сведет в конце концов нас с нею на пыльном перекрестке давно забытых дорог, чтобы утвердить наконец последнюю из оставшихся великих истин, что подобно опорным колоннам держат на себе свод мироздания.

Мы целовались, будто ненасытными глотками пили друг друга после долгой жажды: казалось, только ножом можно было разлучить наши впившиеся друг в друга губы. В моем гудящем и темнеющем мозгу кружились воспоминания о странствиях, о великом возвышении благодаря чудесно обретенному мною дару, сотни стихов, вдохновленных моим словом, одновременно на всех языках звучали у меня в ушах; я видел себя в вышине священного дворца, воздвигнутого в честь и славу веры и учения, что я проповедовал, видел себя в белых, развевающихся за спиною одеждах — а меж тем неумелыми еще юношескими пальцами стаскивал с волшебных своей напоенною летним зноем сладостью плеч широкий ворот белоснежной блузы и приникал поцелуями к розовым, не знавшим детских губ сосцам, как когда — то давно — к тем, что питали меня в самом начале моего существования — осторожно, но жадно: и сладко содрогалось дивное тело, которое будто бы уже не принадлежало реально живущей женщине, а существовало просто само по себе, как было оно сотворено изначально и на вечные времена, как небо, как земля, как вода, вздувающаяся от хрустальной силы могучих горных ледников, что вливаются в нее по весне.

Нас не тревожила ни единая живая душа — хотя так почти и не бывает никогда — средь бела дня, перед самым обедом, в поместье, наполненном родственниками, приезжими друзьями, бедными студентами, приживалками, везде и всюду сующей свой нос прислугой; однако удивительная сила хранила нас от всего этого, будто воздвигнув невидимый прозрачный колокол вокруг всей веранды, где длилось и длилось бесконечно наше невозможное, невероятное свидание.

Я повалил ее на кушетку, безобразно задрал юбки, жадно целовал раскрывшуюся, точно розовый бутон и в жарком безумии дрожащую плоть, наконец овладел ею уже настоящим образом, долго, бесконечно долго любил и ласкал ее всевозможными причудливыми способами, что как из тайного древнего источника влились наконец в девственное до той поры сознание семнадцатилетнего гимназиста. Она не издавала не единого звука, но казалось, что тело ее — уже совершенно сорвавшееся с привязи и бросившее на произвол судьбы и разум ее и душу, беззвучно кричит от нестерпимого наслаждения, счастья живой и с каждым моим движением наполняющейся все новой жизнью плоти, которая не нуждается уже ни в чем, только в этих ласках, этой любви…

«Любви?.. — вдруг услышал я, как это со мною уже бывало прежде, неприятный, идущий будто из самого центра мозга, голос. — Так не её ли ты проповедовал долгие века в своих скитаниях по свету, полных невзгод, лишений и самоотречения? Вот она — перед тобою: посмотри, как сладко вздымается и опадает ее живот, как манят к себе уже уставшие, но все равно жадно раскрытые лепестки меж раздвинутых в целомудренном бесстыдстве бедер? И ты познал это только теперь? Выходит, многие века ты учил сам не зная чему?»

Мы, наконец, утомились. Ни единого звука по — прежнему не доносилось ниоткуда, лишь сухо шуршала чуть колеблемая ветром циновка, да где — то забившаяся в угол оса сердито зудела, не понимая, как ей найти выход из этого ее ничтожного тупичка, да непременные в жаркий летний день кузнечики объяснялись в любви избранницам на скрипучем и суетливом своем языке. Несмотря на это ощущение полного покоя, накрывшего нас, точно льняной простынею, Лили, как нашкодившая кошка, стрельнула глазами по сторонам: убедившись, что наши — на самый снисходительный взгляд — незаурядные проделки остались, по — видимому, незамеченными, она стала с комично благонравным видом приводить себя в порядок, поправлять сбитую прическу, и вообще всячески прихорашиваться. Я бессильно сполз к ее ногам и, чувствуя в голове полную и весьма приятную пустоту, стал целовать кончики ее пальцев, порою смахивая с них прилипшие соринки. «Что, хороша?» — спросила она. «Хороша, хороша, — ответил я, еле ворочая уставшим языком. — Откуда, — я провел рукою по ее бедру, — все это?» — «Нравится? — усмехнулась она. — Ну, местные женщины уж таковы, что поделать… Да, правду сказать, мне и надоел мой прежний вид — за столько — то времени. Этак, — и она безо всякого смущения потискала груди обеими руками, — приятнее» — «Как тебя зовут — теперь?» — спросил я. Она откликнулась почему — то не сразу:

— Ксения, — сказала она наконец.

— «Чужая»…, — задумчиво произнес я.

— Конечно, чужая. Кому я здесь — своя?

— А мне?

— Ну так можешь звать меня по — прежнему, — ответила она беспечно. — Когда мы наедине. Но ты запутаешься.

— Да, пожалуй, — согласился я. — Да и разница невелика.

— Вот именно, — наставительно подтвердила она, оправляя юбки.

— Что же теперь будет?

— Ну, что будет, что будет… Будут говорить, что развратная барынька завела роман с гимназистом. Подумаешь, теперь все так делают, — с восхитительным бесстыдством ответила она.

Мы стали «встречаться». Пересуды не могли не пойти и пошли — но как — то вяло; даже муж ее — случившаяся у меня теперь дама сердца была, разумеется, замужем — то ли ничего не подозревал, то ли — и это более вероятно — просто относился к увлечению своей дражайшей без особого интереса: мало ли какая блажь взойдет в голову хорошенькой дамочке; из — за разницы в возрасте все казалось несерьезной игрой — в этом она, пожалуй, оказалась права.

Да почти так это и было; после того, первого нашего загадочно беспрепятственного свидания видеться нам наедине приходилось редко и кратко. Два или три раза всего путем невероятных ухищрений нам удалось повторить нечто подобное первой встрече, однако той беспечной, все вбирающей в себя радости мы уже не чувствовали, ласки стали исступленны, а наслаждение — мучительно.

— Послушай, — снова спросил я ее, положив голову ей на грудь, — что же теперь делать?

— Ну, а что тебя так беспокоит? — отозвалась она лениво. — Что — то изменилось сравнительно с нашим прошлым? А если и изменилось — то, кажется, в лучшую сторону, ты не находишь? — она попыталась придать этому вопросу веселое лукавство, но вместо этого в голосе ее послышалась усталость.

— Видишь ли, — продолжала она, уже серьезно, — ты ведь опоздал родиться на целых двадцать лет… Для человеческого возраста — это много… Я даже не знала где тебя искать и — заметь: когда. Мне нужно было замуж…

— Это не я опоздал, — сказал я ей, вставая и пытаясь пригладить шапку пепельных своих волос. — Это ты излишне торопилась…

Она ничего не ответила — лежала на боку, уставив взгляд в потухающее закатное зарево.

— И вообще нас занесло в прошлый век, — сказала она наконец печально. — Впрочем, какая разница… Я теперь смогу просить тебя о том, о чем так и не смогла — в те наши давние встречи… Боюсь, что мы потеряли страшно много времени из — за моей нерешительности…

— О чем ты хочешь меня просить? — не понял я.

— Помоги. Помоги им, — она помолчала, — да уж теперь и самому себе…

— Но что же я могу сделать, — опешил я, — как, чем помочь? — Когда я низринут, лишен той своей силы, лишен благодати? Когда сам стал изгоем, почти неприкасаемым?

— Не нужна тут никакая сила, — задумчиво и устало ответила она. — Ты можешь просто любить их, даже бессильно: ведь им и этого достаточно — будет чуть легче от этого, чуть легче существовать… Попробуй представить такое существование, когда никто, совсем никто не любит…

— И… — всё? — пораженный простотой услышанного, я беспомощно улыбнулся. — Это все, чего ты хотела?

— Да. Это все, — и от чего — то в ее голосе улыбка испарилась с моего лица.

— Но почему я? Кажется, у меня даже отнято это чувство?

— Ну, а кого еще я могла бы попросить? — спокойно вздохнула Лили. — Люди — которым это дано от рождения — не могут их любить, не могут оказать им этой милости: они боятся, иногда уважают, иногда пользуются, или поклоняются, но — любить… нет… Ничего — ты сможешь: что — то же осталось там у тебя, хоть на донышке… По крайней мере… мне показалось… — и она лукаво взглянула на меня через плечо.

— Но я же не могу, — тихо — тихо прошептал я, — я же все — таки был рожден в свете?..

— Ты такой же, как и они, хоть и другой — ты до сих пор не понял?.. Ну — ну… Поэтому ты сможешь… ты сможешь понять… А больше — никто…

Когда мы возвращались с «прогулки», было уже прохладно; высокий благовоспитанный гимназист почтительно поддерживал подругу своей матери под локоть и нес в другой руке ее шаль. Говорили о театре.

Этот наш, со всех точек зрения, безумный «роман» продолжался довольно долго. Его обреченность была ясна нам обоим, так мы и относились к нему. Мы продолжали встречаться, иногда намеренно и скрытно, иногда, будто бы случайно, открыто, на людях — и даже почти искренне удивлялись этим встречам; будучи в обществе — подавали друг другу тайные знаки, казавшиеся нам незаметными, однако наверняка не раз подмеченные чьим — нибудь наблюдательным взглядом — словом, воспринимали свои отношения как некую игру, отчасти предосудительную и оттого еще более сладкую. Но временами, тем не менее, стали — сами не отдавая себе полного в этом отчета — совершенно всерьез обсуждать нашу будущую совместную жизнь. Эти разговоры были, разумеется, также совершенно безумны, но прекратить их ни я ни она не хотели и, как мне кажется, не могли — это было как заговор, в котором оба мы участвовали; будто тайная миссия была поручена только нам с нею и это выделяло нас из толпы просто и скучно живущих рядом людей, придавала нам в собственных глазах какую — то значительность, пусть иллюзорную. То, что интрижек, подобных нашей, среди скучно и просто живущих кругом людей встречалось предостаточно, то, что заводились они по большей части с тою же самой целью — уйти хоть на час от скуки и ужасающей обыденности существования, придать себе хоть какого — то куража, вкуса жизни, в конечном счете — надежды на то, что и в их жизни возможно что — то — этакое… — что сделает ее ярче, радостнее, возвысит над сонной болотной жижей, из которой все они произошли и в которой обречены были тонуть всю свою недолгую и лишь отчасти человеческую жизнь; то, что надежда эта всегда — не часто, а попросту неизбежно — обманывала: более или менее горько, более или менее страшно; то, что вся эта пошлая и заигранная пьеса, поставленная дурным режиссером также от скуки, нудится вокруг нас в бесконечном числе вариаций, неизменно проваливаясь — все это, повторяю, совершенно не трогало нас, оставалось нам незаметно; мы продолжали свою игру, не в силах ни прекратить ее, ни решиться придать ей черты более серьезные, вещественные.

«Когда мы увидимся?» — «Скоро… завтра, может быть. Или послезавтра» — «Но ведь это неправда — завтра вы с мужем уезжаете на курорт?» — «Ах, да, я совершенно забыла…» — и дальнейшее тонет в душных лобзаниях и торопливой лжи, что — «Скоро, совсем скоро я приеду, и мы с тобою непременно будем вместе… Ну мы встретимся… Все будет хорошо, я тебя уверяю, потерпи».

— Зачем, — спросил я однажды.

— Что — зачем? — искренне удивилась она, аккуратно закалывая пышную прическу десятком шпилек.

— Зачем мы делаем это? Все это? — скрываемся, встречаемся тайно, любим друг друга с животной страстью, но затем вновь расстаемся, приобретаем вид благонравных обывателей, хотя знаем прекрасно, что здесь таких и нет в помине — вот этот, например, идущий сейчас по улице господин в сюртуке и цилиндре — придя домой, снимет панталоны, да и вытащит на свободу свой, затекший от долгого сидения в присутствии хвост — ибо не пристало показывать его прилюдно, пусть даже у столоначальника он в три раза длиннее… Ты же знаешь это прекрасно.

— Да, конечно, ты совершенно прав, но что же делать?.. Мы ведь, если ты не вовсе забыл, затем и скрылись тут, среди таких же, как и мы… У каждого из них своя история: мой муж, например…

— Послушай, я совершенно не желаю знать историю твоего мужа…

— А совершенно напрас…

— …не желаю. И не в ней сейчас дело. Зачем? Зачем делаем это мы и делают все вокруг? Мы лжем друг другу в глаза, прекрасно зная, что лжем… И что в ответ слышим точно такую же ложь. Зачем мы играем весь этот спектакль?

Я разгорячился, вскочил. Лили продолжала полулежать — обретенное здесь тело, которое она носила, как женщины носят красивое платье, совсем заставило ее забыть старую привычку сидеть, поджав ноги.

— Не лучше ли раскрыть, наконец, глаза, перестать лгать — друг другу, себе и всему свету, предстать уж такими, какими мы порождены? В конце концов — неужели у творца — всемилостивого — не хватит милости для нас? Ведь мы теперь тоже часть мира, который он породил! Неужели нам нельзя занять в нем немножечко места, не умножая поминутно ложь, которой мы все уже оплетены, как болотной тиною?

Лили ничего не отвечала мне, только безотчетно теребила пальцами свой амулет и только смотрела — снизу вверх, запрокинув лицо.

— Н — ну, — наконец неуверенно начала она, — ведь есть среди… нас…

— Да, да, я знаю, — раздраженно отмахнулся я, — уроды, монстры, я уже успел навидаться… отнят у меня дар расправляться с такими, а не то… Впрочем — какое я теперь имею на это право? — пришлось заключить горько.

— Но все остальные — то? — продолжил я уже спокойнее. — Они ведь почти совсем уже люди — если людей считать образцом — что, кстати сказать, тоже не бесспорная истина. Все эти твари болотные — живут себе по деревням, по хуторам… даже идолов своих старых оставили… ну… — почти. Ну пойдут они, как завершится их земной круг, в преисподнюю, в огонь, в топку вечную… Может и мы туда пойдем с тобою…

Лили передернуло.

— Ну хорошо, хорошо… Но — зачем? Зачем — все — это?

— Есть одна причина, — ответила, наконец, совершенно спокойно и серьезно Лили, — та, от которой мы и забрались сюда в такой спешке.

Мы сидели с нею — вернее я стоял, а она полулежала на скамейке — в беседке, что в дальнем конце уже начинавшего отпотевать вечерней сыростью сада, и казалось, что юный стройный гимназист читает что — то: возможно стихи — благосклонно внимающей ему тетушке.

— Я ведь рассказывала тебе уже… — продолжала между тем говорить Лили. — Как давно это было, — и она печально вздохнула, — люди боятся и презирают нас, а даже, если и не боятся — все равно: мы — чужие; мы, быть может, братья и сестры, но — сводные, рожденные от матерей, ревновавших и ненавидевших друг друга. Нас просто уничтожат — поодиночке или еще как…

— Здесь? — только и спросил я.

— Конечно. Что тебя удивляет? Что может помешать им орудовать здесь с такой же легкостью, что и в любом другом месте? Только то, что — широк этот край пока еще, и не так просто сыскать в нем кого — то определенного, да и климат здесь гнусный — наши «попечители» всего лишь люди, копошиться здесь в холоде, сырости и осенней грязи — отнюдь не для поощрения отправляют (это мне Шнопс рассказывал)… Да и много нас здесь — как тут искать в этом сонмище?

Она снова вздохнула.

— Ну, хорошо, пусть так, — медленно начал я, — но что мешает нам с тобой…

Она фыркнула:

— О, боже мой — ты действительно превратился в зеленого юнца… Ну что ты говоришь… — На что мы будем жить? Где? Вообще — как?

— Послушай, ты была нищей бродяжкой многие века, — возможно, чуть резче, чем следовало, напомнил я ей. — Почему же теперь…

— Во — первых это не всегда было так, — прервала меня она. — Во — вторых мне это надоело: так гораздо лучше, — и она кокетливо поболтала в воздухе носком туфли.

— Но я тебя…

Она прервала меня снова, даже, потянувшись, прикрыла мне рот кончиками пальцев:

— Нет, мой милый, ты не любишь меня… Не обманывай себя — не любишь как невесту или жену… Мы с тобою… Ну, скажем, как… родственники… — она неожиданно лукаво усмехнулась: — То, что между нами иногда происходит — почти инцест. Не вижу, впрочем, ничего в нем плохого, иногда это даже… ммм… пикантно, — она рассмеялась. Но и родственница — то я тебе — поневоле: так — привязало мою судьбу к твоей где — то посредине — да вообще невесть как… Вот и таскаюсь за тобой…

Я склонился над нею, как склонялся уже несколько раз в протяжении нескончаемого перепутанного сумасшедшими петлями времени; знойные пустынные ветры, казалось, повеяли откуда — то издалека, и в сырость вечернего сада, на одевшуюся росой траву пало их сухое горячечное дыхание, зазвенели песчинки по оставленному кем — то в беседке чайному блюдечку, призрачные клубки несомой ветром колючки прокатились с сухим шорохом по ветхим деревянным ступеням; я взял ее лицо в свои ладони:

— Зачем, — снова спросил я у нее, — зачем тогда мы делаем это? Ведь без любви это — блуд, яд, способный отравить и умертвить все — все превратить в грязь, мерзость, все привести к погибели вечной?

— Знаешь, — ответила она, не пытаясь высвободиться — за свою долгую жизнь: безумицы, отверженной родным племенем, жрицы любви, что повелевала владыками и делала глупцами мудрых, нищенки и бродяжки, что прошла своими босыми ногами все когда — либо существовавшие в мире дороги — я поняла простую истину: нельзя — никогда нельзя отказываться от радости, посылаемой тебе богом — в следующий раз он ее уже, быть может, не пошлет. Мы раз за разом делаем это — безумно отказываемся от того, что даруется нам просто так — не за какие — то наши заслуги, а просто — от великой его милости — милости даже к нам, отверженным: я уже не говорю про возлюбленных его чад — людей; но все мы поступаем так — чаще всего из страха или неверия, а потом — особенно в старости — удивляемся: отчего это наша жизнь так скучна, тягостна, бесцветна; так — безрадостна?

— А если — не богом? — спросил я тогда, не выпуская ее лицо из своих ладоней и глядя прямо в ее спокойные глаза.

— Радость? — переспросила она, и сама ответила убежденно: — Радость — богом. Тьма не способна давать радость — только лишь удовлетворение, а это разные вещи… уж ты мне поверь.

Вот что сказала мне эта удивительная женщина на закате дня последней осени последнего века человеческого детства.

* * *

Уже на следующий год все закончилось, как и всегда все заканчивается: история вышла банальной до пошлости — нас выследил муж, которому, наконец, надоели сплетни, была сцена, даже вызов на дуэль; Лили металась, обнимала его колени, рыдала — и дуэль расстроилась, кажется, ко всеобщему облегчению — муж был состоятельный откупщик, с заметно выпиравшим из жилетки брюшком, румяными щечками и чуть заметной лысинкой на затылке среди черных, вьющихся волос; их сочетание с дуэльным пистолетом представлялось решительно невозможным. С меня было взято слово дворянина «не иметь более никаких сношений с его женой», что нельзя не признать вполне резонным: я с грустью подумал, что простодушный малый явно не догадывается об истинном характере наших «сношений», в противном случае, его безо всякой дуэли попросту хватил бы удар — люди, подобные ему, чрезвычайно завистливы. Через месяц они уехали за границу.

Я, разумеется, остался. Давно ожидая подобного исхода, я даже не слишком расстроился, только в груди снова, как это уже бывало прежде, поселилась гулкая пустота — точно в заброшенном амбаре зимою. Это, впрочем, не помешало мне погрузиться в занятия: года два уж было, как я закончил гимназию; без особенных раздумий, довольно бессмысленно поступил в университет на юридический; однако в юриспруденции ничего не понимал, читал зачем — то какое — то железнодорожное законодательство и кончил тем, что дальнейших событий того года не помнил уже совершенно.

Были, впрочем, к этому моему относительному безмыслию и безвольному следованию случайным, не мною выбранным руслом и другие, совсем другие причины. С самого детства, с первых гимназических лет — смутно — а после такой нежданной и такой неизбежной встречи с моей давней спутницей — остро и отчетливо — стали мне вспоминаться пути мои по бесконечным дорогам древних царств, и встречи мои на этих дорогах, и долгие беседы — порою в полдневной пыли, а порою — в свете привычно сложенного полночного костра; беседы и наставления, и споры, и возвещение смертным утешительной вести об ожидающем их прекрасном уделе и бессмертии души их, воскресении и жизни. То вещал моими устами дух святый, данный мне на время, взаймы — для исполнения моего предназначения — чего однажды так страстно и так опрометчиво взыскал я, обратившись воплем своим к великому небу. Но глагол, полученный через меня случайными и неслучайными слушателями моими и учениками, давал — пусть редкие — всходы в их душе, давал им силу и власть самим нести частицу его своим соплеменникам и дальше — другим народам и странам, и много за века было у меня таких неведомых помощников и гонцов, иначе дело мое так, быть может, и не дало бы плодов столь великих.

Но теперь, когда отнят был у меня внутренний огнь, что некогда раскалял каждое слово, слетавшее с моих уст, и придавал даже самым малым речам моим великую силу, я почувствовал: все же искра его, крошечный лампадный огонек, что мигает синим глазком, готовясь сорваться в небытие с устало поникшего фитилька, не вовсе погас во мне — опутанный прихотливо переплетенными нитями моей судьбы и задутый гуляющими средь них сквозняками невзгод. В детстве еще стали наплывать мне в память слова, когда — то произнесенные мною, перепетые и украшенные многими поколениями слышавших меня и тех, кто слышал того, кто меня слышал. Я просыпался ночью и видел гроздья слов в виде разноцветных облаков, обнимающих друг друга и порождающих из этих объятий новые, еще более причудливые формы; то они представлялись мне будто пестрые камешки в шкатулке моей матери, которыми она разрешала играть мне, и складывались прямо в воздухе из них прихотливые узоры, которые завораживали меня своею причудливостью, но смысл которых я не всегда понимал до конца.

Попросту говоря, к окончанию гимназии я стал все серьезнее и со все возрастающим в моей душе благоговением отдаваться поэзии и, будучи уже в университете, приступил ко вполне серьезному писанию. До поры эта потребность, ставшая страстью, боролась у меня с не менее страстной потребностью в театральном деле — разного рода лицедейство, участие в любительских спектаклях (как и стихотворчество) было необыкновенно модным в те годы. Однако, мало — помалу стал я все более посвящать времени и души стихам и вскоре даже напечатал свой первый лирический сборник — не вполне совершенный по форме, но необыкновенно любимый мною на протяжении многих лет. История наполнивших его стихов неразрывно связана с еще одним — а пожалуй — и самым главным событием моей человеческой молодости, определившим затем судьбу мою на многие годы.

На следующее же лето после такой нежданной и обжигающей встречи с моей, казалось, давно затерявшейся в извилистых рукавах времени спутницей, после вызванного ею смятения чувств, после тайных торопливых свиданий, долгих разлук и — в их продолжение — растекающейся по всей моей жизни скучной серости и давно опостылевшего мне лицемерия; после пыльной и суетливой весны, и неизбежного отъезда в имение, где пребывание, кажется, началось со скуки и тоски — меня почти насильно спровадили к соседям — в усадьбу, принадлежавшую университетскому знакомому деда, знаменитому ученому, мировому светилу и большому, как говорили, чудаку.

Кажется, это было в начале июня. Я приехал туда на белой моей лошади и в белом кителе со стэком. Меня занимали разговором в березовой роще: какая — то — не то родственница, не то гувернантка и — дочь чудака — профессора, которая… Которая сразу произвела на меня сильное впечатление. Я был франт, говорил изрядные пошлости — она хмурилась, отвечала скупо; вскоре даже отговорилась каким — то неотложным делом, повернулась и ушла.

Я остался погостить несколько дней. Что влекло меня к этой странноватой барышне, не отличавшейся особой красотой, или даже стройностью фигуры — впрочем, с изумительной гривой золотых волос, которые одни лишь казались целым сокровищем — я не понимал, да и не старался понять. Я старался если не завести беседу, то хотя бы попасться ей на пути, чтобы сказать что — нибудь донельзя банальное — она хмурилась и отделывалась от меня так скоро, как только позволяли приличия; я проводил часы у ее окна — и, вероятно, выглядел при этом преглупо; в имении, как это бывало обычно, жил еще некий студент, вихрастый, похоже, из инородцев — я ревновал к нему. Словом — должен признаться, что разыгрывал тогда потерявшего всякий разум фата до последней запятой, не упуская ничего. Дни проходили, как обычно проходят дни праздных молодых людей летом в усадьбе родственников, или знакомых. Мы, разумеется «представляли» — без этого летняя жизнь в имении немыслима — разыгрывали в сарае пару модных пьес, сцены из классики. Происходила декламация; я сильно ломался, но влюблен был уже страшно и фальши не замечал. Кто — то из гостей делал наши фотографические снимки недавно привезенным из — за границы аппаратом: я видел их после — они ужасны.

Имя. Просто слово. Вот что — возможно, против моей воли — приковало меня к этой девушке, еще совсем юной, но уже, кажется, что — то понимавшей в жизни и в своем происхождении, истинная правда которого так и осталась загадкой даже для меня, однако — ничего, совсем ничего не понявшей в том, отчего молодой красавец — что всеми было признаваемо — франт, на которого еще в отрочестве заглядывалась не одна гимназисточка старших классов — приковался сердцем к ней, почти дурнушке, с широким, хмурым и неженственным лицом, сутуловатой, похожей скорее на плюшевого мишку, чем на обольстительницу мужских сердец… Лишь имя ей было — Любовь.

* * *

Лето как — то очень быстро закончилось; все оно прошло под знаком этого знакомства и неразберихи чувств, которое оно во мне вызвало — я понял, что уже не принадлежу себе вполне; странная девушка, рожденная в краю, сплошь населенном самыми причудливыми и по большей части гадкими тварями, вечно дрожащими в безумной надежде скрыться от разоблачения и неминуемого — если не уничтожения, то, по крайней мере, изгнания из мира во тьму внешнюю — странное, зримое воплощение слова, что нес я некогда всем странам и народам — приобрела надо мною власть, какой не знал я с самой поры своего многовекового служения. Именно тогда и начали появляться стихи, все обращенные — не к Ней самой — а к Имени Ее, к тому, чем стала Она для меня; слова, выражающие новое повеление, отданное мне — на этот раз Ею.

…И был мне сон вещий. Что — то снова порвалось во времени, и ясно явилась мне Она, иначе ко мне обращенная, — и раскрылось тайное. Я видел, как отходила семья, а я — внезапно остановился в дверях перед Ней. Она была одна и встала навстречу, и вдруг протянула руки и сказала странное слово туманно о том, что я — с любовью к Ней. Я же, держа в руках чьи — то чужие стихи, подавал Ей, и вдруг — это уж не стихи, а мелкая ничтожная книга — я ошибся. Но Она все протягивала руки, и занялось, запылало, будто прежде, сердце. И в эту секунду, на грани ясновиденья, я, конечно, проснулся.

Но теперь, теперь осознал я вполне и захотел положить основание мистической философии моего духа, что вновь шевельнулся и начал восставать в то лето будто от тяжкого забвения. Зыбко и темно было все до того — как бывает ночью, но в предрассветные уже часы — однако определенным началом стало выступать из их тумана только одно: женственное. Заря нового века вставала надо мною и целым миром незримо, и в той — недаром алой, что означало также: «красивой», «прекрасной» — заре провидел я не только лишь пламень пожаров и багряные океаны невинно пролитой крови, но — чудную улыбку алых любящих губ, нежно целующих пробуждающееся утреннее небо. Мне захотелось дать обоснование, доказательство присутствия этого сердцем почувствованного женственного начала — в философии, теологии, изящной литературе, религиях; и с той самой поры стал я рыцарем — менестрелем, посвятившим себя воспеванию этой новой религии женственности.

Неожиданно вспомнил я тогда слова Лили, сказанные давно уже, ранним утром первого нашего настоящего знакомства в нашей… нашей ли? маленькой квартирке, в маленькой благополучной стране далеко отсюда… «Ты принадлежишь теперь незримой касте воинов, — говорила она тогда, — кто стремится утвердить свое превосходство над другими, или природою, или просто — самим собой…» И еще добавила: «К сожалению», — грустно и будто бы укоризненно. «Почему?! — думал я теперь. — Да, я наконец воин Ее великого воинства, что пойдет прославлять Ее не огнем и мечом, но — песнею. Я нашел, Лили, свое оружие — это моя песня, мои стихи — и это самое могучее оружие, которое я только мог найти, и мог найти только в этой стране, этом краю, что, казалось, веками произращивал его из своей суровой природы — как я мог не понимать этого раньше?»

Стихи мои были — молитвы. Сначала вдохновенный поэт — апостол слагает их в божественном экстазе, и все, чему он слагает их — в том кроется его настоящий бог. Тьма не может смириться с этим и уносит его — но и в ней находит он опрокинутого, искалеченного — но тем все милее — бога. А если так, есть бог и во всем — не в одном небе бездонном, а и в «весенней неге», и в «женской любви». Вот таковы стихи. Таково истинное вдохновение. Об него, как об веру, о «факт веры», как таковой, «… разбиваются волны всякого скептицизма…». Еще, значит, и в стихах мы видим подтверждение (едва ли нужное нам) витания среди нас того незыблемого Бога, Рока, Духа, о Ком «рече безумец в сердце своем: несть Бог». Есть! Есть Бог — и вот благодать его (снова женственная субстанция!) растворяется вокруг нас, одушевляет и вдохновляет нас, и наполняет каждую малую былинку и каждое существо в этом мире, сколь бы мало и бесполезно оно ни казалось нам. Так думал я тем летом, и странное счастье — которому на первый, неглубокий взгляд и не было никаких особенных причин — пронизывало меня и в ответ заставляло светиться, будто все еще наполнялся я тем солнечным светом божественного огня, что был заключен когда — то в моей груди.

К осени жизнь, впрочем, в некотором отношении вернулась в свою колею и стала проходить, как всегда — в тихом сумасшествии. Любовь… — доучивалась на курсах, я снова увлекся декламацией и сценой и играл в драматическом кружке, где были еще какие — то присяжные поверенные, а премьером — известный агент департамента полиции, что мне сурово поставил однажды на вид мой либеральный однокурсник. В декабре того же года был я с Любовью на вечере, устроенном в честь светила нашей словесности, полубога тогдашней читающей публики, и она же — Любовь присутствовала на одном из спектаклей, где я под под каким — то нелепым псевдонимом играл выходную роль. Все эти утехи в вихре света кончились, разумеется, болезнью.

В то время уже начинались «волнения», в которых я не принимал участия: по болезни и по какому — то тогдашнему равнодушию к ним. Однако эта моя «аполитичность» кончилась довольно плачевно. Я вздумал держать экзамены (так как сидел уже второй год на первом курсе), когда «порядочные люди» их не держали, и Любовь, встретившая меня как — то раз, обошлась со мной за это сурово. На экзамене политической экономии я сидел дрожа, потому что ничего не знал. Вошла группа студентов и, обратясь к профессору, предложила ему прекратить экзамен. Он отказался, за что получил какое — то (не знаю, какое) выражение, благодаря которому сидел в слезах, закрывшись платком. Какой — то студент спросил меня, собираюсь ли я экзаменоваться, и, когда я ответил, что собираюсь, сказал мне: «Вы подлец».

Как следствие, экзамен я, разумеется, сдал на «отлично», но именно тогда, вероятно, у меня стало укрепляться решение уйти с юридического факультета, выбранного мною по глупости и безмыслию — и главное: до того, как вполне осознал я новое свое предназначение.

Лили, с которой мы все еще встречались тогда, обо всем, конечно же, знала, но относилась как — то на удивление равнодушно: «Как твоя objet?» — спросила она лишь раз. Я стал что — то довольно неловко объяснять, но она закрыла мне рот рукою: «Помнишь, я же говорила тебе, что мы — всего лишь близкие? В этом смысле наши отношения несколько предосудительны… Но, надеюсь, нам это простится». Дальнейшее изложить связно не совсем легко, так как то был один из вечеров, когда она была свободна, мы были уверены, что врасплох нас никто не застанет, и наши родственные чувства могут исполниться совершенно.

* * *

Итак, в первый же год нового века я оказался будто меж двух берегов, одинаково далеких и туманных — тогда еще я не сознавал этого вполне, мне казалось, например, что моя разлука с Лили — временна, и я даже не слишком часто вспоминал ее, все тоскуя о своей новой повелительнице, которая продолжала быть ко мне равнодушна и сурова — но мне казалось, что обретенному мною зримому символу вечной женственности так и следует относиться к своему рабу — не столько согрешившему, сколько слишком еще слабому, чтобы служить, как ему должно.

Время шло, пробежала весна, вернулось лето, с которым — казалось — вернется и все то, с чего началось мое столь ярко пережитое преображение — я ждал и готовился к этому, мне казалось, что в этот раз все будет иначе, я не сделаю тех ошибок, что конечно же создали тогда у Нее превратное, совершенно превратное впечатление обо мне, я даже стал немного интересоваться «политикой» и модными тогда литературными вкусами, даже выучил несколько новых словечек, что прежде брезгливо не замечал — они оставляли у меня на языке ощущение дурно приготовленной трактирной стряпни, но я был уверен, что грядет новое время, и постепенно все очистится от этого привкуса, обратясь в — новое, свежее, светлое.

Однако в первый же день, прибыв с визитом в соседское имение, я с горечью понял, что ничего не изменилось — и вряд ли изменится: со мной были все также неприветливы, суровы, почти грубы; ее родня прятала смущенно глаза, но сделать по — видимому ничего не могла. Я затосковал и даже перестал бывать у них; к тому же последствия болезни еще давали себя знать — ездить верхом врач запрещал, а трястись в телеге — было для меня уже решительным унижением.

Ночью я снова видел Лили — той, иссохшею на солнце нищенкой, какой увидел впервые. Она сидела на подоконнике раскрытого в сад окна; луна светила ей в спину, снова делая ее бесплотной черной тенью. Я был почему — то совершенно обессилен, даже не мог разнять губ, чтобы позвать ее, но оказалось — это и не нужно, слова произносились сами собою; я обрадовался и заплакал.

Она, казалось, даже не заметила этого: «Как я рада снова тебя видеть, — сказала она также беззвучно, — ты стал почти прежним, таким, каким я встретила тебя впервые, помнишь?» — «Помню» — «Я пришла благодарить тебя: ты выполнил мою просьбу» — «Выполнил просьбу? — не понял я. — Какую?» — «Ты полюбил» — «Да, но что — то радости мне это не приносит», — признался я, вспомнив последний холодный прием у соседей. «Ты не понял. Эта девочка… У нее свой путь и свое предназначение… Я не о ней, конечно. Ты полюбил их всех — как я просила» — «Всех?! Их?! Этот никчемный безобразный сброд?! — я был буквально ошеломлен. — Я их ненавижу!» — «Ты полюбил их, — спокойно повторила она, — и просто еще не сознаешь этого» — «Поэтому я плачу?» — спросил я как ребенок.

«Помнишь, что я тебе говорила? — отозвалась она мягко. — Нельзя отказываться от нечаянной радости. Мы влачим это свое бесцветное существование только потому лишь, что нам не хватает смелости наполнить его содержанием, или фантазии, чтобы его отыскать — чаще же нам не хватает ни того, ни другого. Ну… не отчаивайся — твоя радость еще, быть может, впереди… Впрочем, прости: я теперь на минутку — муж может проснуться. Я еще приду. Прощай же» — «Прощай…»

Я думал, что уже не усну до утра, но уснул моментально, даже не успев заметить, как она ушла.

Наутро я не стал даже касаться своих ежедневных занятий (я вынашивал решение о переходе на филологический факультет того же университета и посвящал каждое утро соответствующему чтению) — а отправился в глухой уголок леса, к заросшему ряской пруду; я уселся на склонившуюся к воде березу, что давно споткнулась о свои подмытые водою корни, прижался лопатками к жесткой развилке шершавых сучьев и, подняв лицо к погожему, но бессолнечному небу, закрыл глаза. Суета и нелепые хлопоты последних месяцев стали постепенно уступать место покою, звукам, запахам молодого еще лета, леса и укрывшегося в его глубине болота со ржавой стоячей водою. Я ощутил вокруг себя кипение жизни — не той, что составила все мое, казавшееся таким важным, существование за десять последних лет, а — той прежней, что была мне знакома в детстве — здесь в имении — и раньше — на дорогах, пройденных мною в одиночку, без иных спутников, кроме ветра, солнца, немолчного шороха песка и сухой колючки. Я стал чувствовать, как меня обступают странные тени, призраки существ — людей и нелюдей, что жили здесь долгие века, еще до того, как безвестные южные племена, гонимые недругами и нуждою, бросили, не заперев дверей, свои веками обжитые жилища и, забыв даже притворить за собою ворота в окружавших их невысоких стенах, оставив на произвол грабителей весь свои скарб, бросив даже больных и немощных, ушли в дальний и тяжкий путь, обещавший им одно лишь, только одно: что через годы, добравшись сюда, смогут они скрыться, раствориться навсегда среди этих лесов, схорониться на им одним известных островках среди ржавых топей, в землянках, больше похожих на звериные норы, чем на человеческое жилье, смешаться, породниться с местной чудью и безвредной лесною нечистью — чтобы только оставили их в покое, дали жить, как они могут и хотят, как породила их земля, или вода, или песчаная глубина.

Мне казалось, что моего лица касаются какие — то мягкие перья, что кто — то незримый тихо и нежно дышит мне в щеку, пониже уха, но ни напряжения, ни, тем более, страха не ощущал — я понял, что я — свой здесь: именно здесь, а не в столичной суете и не в университетском обществе, понял, что принят и любим — здесь, а не в соседской усадьбе, откуда звал меня мощный и призывный глас, в котором, однако, не было ни любви, ни нежности, но звучал он как голос рога, призывающего на великую страшную охоту, или пышный и кровавый турнир, победителю которого достанется — слава, богатство, рука и тело первой красавицы давно погрязшего в долгах и междоусобицах королевства; о нем, о герое, сложат легенды, которые переживут и его и его далеких потомков, но — ни капли любви не обретет он там — хоть капли, чтобы чуть смочить запекшиеся в кровавой схватке губы.

Я понял, что Лили, оставшаяся теперь где — то на далеком и уже почти не видном в тумане берегу, который собственной волею я покинул в погоне за своей всегда ускользающей от меня нитью судьбы, снова оказалась права.

Так сидел я, прислушиваясь к своим ощущениям и доносившимся до меня звукам долго, чуть ли не до обеда. Под конец мне стало казаться, что я снова вижу Лили — именно там, на том самом берегу, от которого я отплыл: я потянулся к ней душою через разделявшее нас водное пространство, но оказалось, что это я просто задремал — сапог мой соскользнул с покрытого скользкой тиной корня, и я со всего маху плюхнулся прямо в черную вонючую воду, подняв целый черно — зеленый фонтан. В пруду было, разумеется, неглубоко: я встал на ноги, чуть увязнув в донном иле, и расхохотался. Две пичужки, при моем феерическом падении сорвавшиеся было с ветки росшего невдалеке бузинного куста, и однако же усевшиеся обратно обсуждать какие — то свои дела, снова вспорхнули и, уже не задерживаясь, скрылись в лесной чаще. Я кое — как отряхнул грязь и ряску и двинулся домой.

* * *

Но берег — дальний берег, к которому я стремился, видя в нем обновление и давно чаемое мною преображение в этом мире, смотрел на меня издали суровыми неприступными скалами, о которые бессильно разбивались темные и тяжелые волны прибоя.

Странная моя повелительница была ко мне по — прежнему холодна; я, бывало, часами дожидался у подъезда ее курсов, чтобы лишь увидеть безразличный и даже враждебный взгляд; временами она разрешала проводить себя, и я все забегал вперед, стараясь взглянуть ей в лицо, но она глядела так же хмуро перед собою и на взгляды мои не отвечала.

От отчаяния я пытался — и не без успеха — волочиться за другими знакомыми барышнями, недостатка в которых осенью и зимой в столичном бомонде не было. Она, казалось, не замечала этого, или относилась с какой — то брезгливостью, словно я оправдывал ее худшие ожидания обо мне; и, несмотря на это, иногда вдруг оттаивала: мы подолгу разговаривали — о литературе, религии, обо всем на свете — я начинал чувствовать протягивающуюся между нами духовную нить, но — на следующий же день все возвращалось к прежнему, и я наконец покорился этому неведению и боли от ее всегдашней необъяснимой суровости.

Ко всем прочим моим душевным страданиям добавился в тот год и нараставший разлад с мамой, которая всегда была экзальтированной нервической особой, и не раз даже ездила по этой причине на курорты, лечить расшатанные нервы (как говорили, одним из первых толчков к этому был неудачный брак с моим отцом). В течение лета и осени она все более неприязненно стала относиться к предмету моей страсти и даже болезненно ревновала, когда знала, что я уехал в усадьбу к соседям. Осенью это приобрело уже серьезные формы — у нее начались припадки, вызывали доктора; он качал головою, поил маму валериановыми каплями и советовал ехать на воды. Сложившегося положения все это, разумеется, никак не улучшало. Моя — я уже так называл Ее про себя — Любовь будто нарочно разжигала эту вражду, отзываясь о маме всегда крайне резко и на грани пренебрежительности. Я горел, как в адском пламени, но изменить ничего не мог.

В то же самое время эти мои душевные мучения удивительным образом, будто в насмешку, или в виде какого — то неловкого утешения стали сопровождаться довольно неожиданным для меня возрастанием моей известности как поэта. Меня уже приглашали в салоны, мои стихи входили в моду — что, кажется, сердило Ее еще — если только это возможно — больше.

К весне следующего года началось и также вошло в моду — впрочем, только в нашем маленьком кружке — хождение близ островов и в поле за старой деревней, где происходило то, что я определял, как Видения. То были необычайной, фантастической красоты и по своему духовному воздействию ни с чем не сравнимые закаты — кроваво — алые, наполнявшие своим неземным сиянием полнеба, каких не было видано никогда, ни до, ни после того времени. Мы принимали эти Видения как весть о грядущем обновлении мира (что впоследствии и случилось), и сразу же выяснилось, что есть среди наших светских знакомых «видящие» их, но также и есть их «не видящие»; «видящие» образовали вокруг нас с моею Любовью — которая, разумеется, также была «видящей» — этот самый тесный кружок, состоявший из молодых литераторов, художников и даже одного богослова — сына добрых наших знакомых из семьи, давшей два замечательных и великих ума того времени, уже много лет владевших мыслями просвещенной и стремящейся к высокому молодежи.

Так начиналось то, что затем было названо нами — «мистическое лето». В том же мае я впервые попробовал «внутреннюю броню» — я стал пытаться ограждать себя «тайным ведением» от Ее суровости. Это, по — видимому, было преддверием будущего «колдовства» — так же, как и мое необычайное духовное слияние с природою. Началось то, что «влюбленность» моя стала меньше призвания более высокого, хотя объектом того и другого было одно и то же лицо. Далее следовали необыкновенно важные «ворожбы» и «предчувствие изменения облика». Тут же получали смысл и высшее значение подробности — незначительные с виду — и явления природы: болотные огни, зубчатый лес, свечение гнилушек на деревенской улице ночью… Никто, никто конечно же, даже Она Сама, не ведали, не могли ведать истинного корня, истинного источника этой моей — для многих внезапной — привязанности к столь непривычным для городского человека вещам — но я вел их к ним, и они доверчиво шли за мною, неосознанно проникаясь тем же чувством, носителем и проповедником которого был я теперь.

Все эти странные выражения, употребленные мною, весь этот тайный язык был доступен только нам и казался бессмыслицей за пределами нашего кружка; однако даже и сам я не взялся бы выразить на бумаге точный смысл понятий, которые им обозначались, удовлетворяясь тем, что видел понимание в глазах моих тогдашних единомышленников и — конечно, Ее, Ее глазах — серых, серьезных, в которых, казалось, спит до времени глубинная мировая женственная мудрость. И моя Любовь проявляла тогда род внимания ко мне: вероятно, это было потому, что я сильно светился; я был так преисполнен высоким, что перестал жалеть о прошедшем.

В тот год я наконец перевелся на историко — филологический факультет, решив окончательно и бесповоротно посвятить себя своему новому служению, учиться владению обретенным мною оружием — бескровным и прекрасным — и возвестить, наконец, миру дольнему приход зари обновления и скорого соединения с миром горним. Я истово в это верил.

* * *

Так, или примерно так — прошел и еще один год. Однако последовавшая затем весна ознаменовалась для меня выходом в печать большогоцикла моих стихотворений, которые до того известны были лишь в списках или устном чтении в литературных салонах. Критика встретила мой дебют сдержанно — доброжелательно, но сам я воспринимал это событие, как первый шаг на пути к исполнению своего нового предназначения; внутреннее счастье мое было столь безмерно, что я даже временно примирился со всегдашней холодностью Той, ради которой и вступил на этот свой новый путь, от которого ожидал не одних лишь радостей, но трезво понимал, что пройти его до конца может оказаться весьма и весьма нелегко.

Я примирился и свыкся со своей ролью настолько, что совсем успокоился, перестал терзаться и результатом этого стало необыкновенное: в один из летних дней я осмелился сделать Ей — моей владычице и кумиру — предложение руки и сердца. Она встретила этот порыв в своей обычной уже манере насмешливой отстраненности, но через пару дней ответила — к моему изумлению — согласием!

Золотые трубы возвестили об этом в небесных чертогах, и ангелы на небесах осыпали меня лепестками нежнейших роз — белых и нежно — кремовых, пока я мчался верхом к — Ней, пасть перед Нею ниц, или заключить Ее в свои объятия. Однако Она встретила меня довольно буднично, хотя и — наконец — то — приветливо. Мы поговорили, решили, что будет помолвка; обсудили много и других нужных при таком деле вопросов.

Как это ни странно, я не помню венчания. Помню лишь очень хорошо, что после нам отвели отдельный домик на отшибе от остальной усадьбы: всегда — и утром и вечером — будто наполненный горячим медом солнечных лучей; род флигелька, двором примыкавший к краю большого пшеничного поля. Утром вставали мы и, согреваемые ласковым солнцем, об руку шли по дороге к усадьбе: я — в белой косоворотке, моя Люба — в вышитой льняной кофте и юбке: красивые, статные, покойные особенным покоем молодых супругов, будто — как рассказывали нам нарочно приходившие смотреть на нас друзья — молодые боги, нечаянно, или по милости своей посетившие этот край и с каждым шагом наполнявшие его благодатью. Солнечные лучи золотили наши волосы — и видевшие нас изумленно передавали, что как бы золотые нимбы сияли над нашими головами.

Так прошло лето, осенью мы сняли небольшую квартиру в городе, я, наконец, завел там себе кабинет и рабочий стол; к нам любили заходить друзья и просто начавшие появляться понемногу почитатели моих стихотворных трудов. Все бывавшие там (как мне также передавали друзья) вспоминали затем атмосферу необычайной приветливости и покоя, царившие в этой квартире с мягкими сероватыми тонами обоев, старой, но вызывавшей уважение своими благородными формами мебелью, приют вдохновения и возвышения от слякотной городской суеты.

Но только лишь мы, одни лишь мы сами знали, что скрывается за этим внешним видом, что выползает изо всех щелей, стоит лишь закрыться двери за случайным посетителем, какая горечь повисает в воздухе к вечеру, в воздухе, еще пронизанном золотым светом заходящего осеннего солнца; каким болезненным, противоестественным чувством наполняется столь выстраданный нами обоими союз.

Передо мною теперь на столе выцветшие, почти истлевшие лоскутки моих писем, что писал я со времени нашей первой же встречи с Ней — шестнадцатилетней еще тогда девочкой — обрывки черновиков: что делала она с самими письмами, было мне, разумеется, неизвестно… Они здесь, предо мною, я раскладываю их на столе, будто сухие листья, читаю безумные, отчаянные строки, что и прошлой зимою — еще до нашей свадьбы — вплелись в этот горький, никому теперь уже не нужный гербарий:

«…пишу Вам как человек, желавший что — то забыть, что — то бросить — и вдруг вспомнивший, во что это ему встанет. Помните Вы — то эти дни — эти сумерки? Я ждал час, два, три. Иногда Вас совсем не было. Но, боже мой, если Вы были! Тогда вдруг звенела и стучала, захлопываясь, эта дрянная, мещанская, скаредная, дорогая мне дверь подъезда. Сбегал свет от тусклой желтой лампы. Показывалась Ваша фигура — Ваши линии, так давно знакомые во всех мелочах, изученные, с любовью наблюденные. На Вас бывала, должно быть, полумодная шубка с черным мехом, не очень новая; маленькая шапочка, под ней громадный, тяжелый золотой узел волос — ложился на воротник, тонул в меху. Розовые разгоревшиеся щеки оттенялись этим самым черным мехом. Вы держали платье маленькой длинной согнутой кистью руки…»

Как все это было мне дорого когда — то — что заставляло меня не видеть очевидного, надеяться на безнадежное?

«…когда я догонял Вас, Вы оборачивались с необыкновенно знакомым движением в плечах и шее, смотрели всегда сначала недружелюбно, скрытно, умеренно. Рука еле дотрагивалась (и вообще — то Ваша рука всегда торопится вырваться). Когда я шел навстречу, Вы подходили неподвижно. Иногда эта неподвижность была до конца…»

«…и вдруг, страшно редко, — но ведь было же и это! — тонкое слово, легкий шепот, крошечное движение, может быть, мимолетная дрожь, — или все это было, лучше думать, одно воображение мое…»

Если бы я знал тогда, к чему приведет меня и — Её, Её! — это мое «воображение»… Отчего, зачем я был так ослеплен невесть откуда почувствованной мною идеей о своем новом рождении, новом предназначении — для Нее! Для Нее… — тайная надежда была столь сильна, чаянье мое было столь горячо, что…

«…все, что здесь описано, было на самом деле. Больше это едва ли повторится. Прошу впоследствии иметь это в виду. Записал же, как столь важное, какое редко и было, даже, можно сказать, просто в моей жизни ничего такого и не бывало, — да и будет ли? Все вопросы, вопросы — озабоченные, полузлобные… Когда же это кончится, господи?»

Когда же это кончится? Когда это кончится?! Когда?!

Скоро все кончится это. Уже известен финал, и режиссер, выглядывающий из — за кулис, уже отдает последние распоряжения рабочим сцены, что по окончании представления должны скоренько убрать синие августовские, опрокинутые на землю, нарисованные водяными красками на грубом холсте небеса; желтеющие золотыми, клонящимися к земле колосьями картонные нивы, разобрать, очистить место представления, чтобы наутро не мешало ничто ежедневному рынку, торжищу, со своими мясными и рыбными рядами, лавками зеленщиков, палатками карточных шулеров, превосходящей всякое человеческое воображение ловкостью своих гениальных пальцев обманывающих простаков и вытягивающих последние гроши из их дырявых карманов… Среди них — причем по обе стороны карточного стола — будут и сегодняшние актеры, заставляющие вас плакать, смеяться, заставляющие вас ворчливо обсуждать очевидные всякому искушенному театралу недостатки пьесы, ее длинноты, повторы… Повторы… Повторы…

«Мне было бы страшно остаться с Вами. На всю жизнь — тем более. Я и так иногда боюсь и дрожу при Вас незримой. Могу или лишиться рассудка, или самой жизни. Это бывает больше по вечерам и по ночам. Неужели же Вы каким — нибудь образом не ощущаете этого? Не верю этому, скорее думаю — наоборот. Иногда мне чувствуется близость полного и головокружительного полета… Тогда мое внешнее спокойствие и доблесть не имеют границ, настойчивость и упорство — тоже. Так уже давно, и все больше дрожу, дрогну. Где же кризис — близко, или еще долго взбираться? Но остаться с Вами, с Вами, с Вами…»

С Вами… В первые же дни после венчания мне открылось, что моя objet, моя Она, эта двадцатилетняя девушка: с ее холодностью и капризами, с ее надуманными «социальными идеями», милая, но не ослепительная, способная, но ни в чем особенном не талантливая — есть истинная дочь этого мира, чистая, свободная от малейших следов семени зла, которым сплошь засеяна была окружавшая ее бескрайняя нива ее родины. И — вот: мое служение Ей; вот: мое преклонение пред Нею; вот: мое немое обожание, даже и до самоотречения; и вот: ее — как теперь становилось ясно — инстинктивная холодность, ее суровость, ее страх перед склонившимся перед нею, рабски послушным ее воле — но совершенно чуждым началом, целым враждебным — ей, беззащитной — миром, что не спросясь, пал к ее ногам.

Она жаждала, просила любви — обычной, плотской; радости, что доступна даже ничтожным тварям, кружащимся в суетливом вихре бытия, и — не получала ее; она ждала, томилась, ночи напролет бессонно лежала в напряженном ожидании чего — то, что было — к ужасу и стыду моему — невозможно. Я мог поклоняться ей, я мог боготворить ее, мог слагать в ее честь и славу прекрасные стихи — кто бы помнил ее теперь, если бы не они? — я мог отдать, если бы понадобилось, за нее свою жизнь, но я не смел — и не мог — коснуться ее, чтобы вместо всего этого дать ей то простое, но только человеческое счастье, которого жаждала она, с каждым месяцем все более и более.

Я, к еще большему стыду своему, не мог, не в силах был открыться ей, объяснить настоящее положение вещей и свое поведение; я, конечно же, же принялся теоретизировать о том, что нам и не важна физическая близость, что это «астартизм», «темное» и бог знает еще что. Но она, доводя меня до настоящего отчаянья, отвечала, что любит весь этот, еще неведомый ей мир, что она его хочет — и мне приходилось наспех сочинять опять теории, что такие отношения, дескать, не могут быть длительны, что в результате, пресытившись ими, мне неизбежно придется уйти от нее к другим. «А я?» — упрямо спрашивала она. «И ты также», — оставалось ответить мне только. Но это приводило ее в сугубое отчаяние; ей казалось, что она отвергнута, не будучи еще женой, что в ней на корню убита основная вера всякой впервые полюбившей девушки — в незыблемость, единственность; и в такие вечера рыдала она со столь бурным отчаянием, что я готов был наложить на себя руки, не зная, как ее успокоить.

Все это, конечно, не могло продолжаться долго без какого — либо исхода; через пару лет такой жизни — мучительной для нас обоих — у нее вспыхнул еще более — если это только вообще возможно — безумный роман с одним из моих ближайших друзей, которого я очень любил и ценил, но который по крайней неуравновешенности своей поэтической натуры то делал настоящие безобразные сцены, то клялся нам обоим в вечной дружбе, то увозил ее невесть куда, давая мне горькую надежду, что мучения мои, наконец — пусть гадко, позорно, но — закончатся, то, наконец, (снова повтор?) вызвал меня на дуэль, которая также расстроилась — не помню, почему — в последнюю минуту, когда мы уже выехали в росистый и еще молчаливый ранний утренний лес… Я же потом и успокаивал и утешал их обоих… Кстати, между ними так никогда по — настоящему ничего и не было, несмотря на все эти цыганские страсти: и, как мне кажется, также — не спроста.

«…когда я влюбился в те глаза, в них мерцало материнство — какая — то влажность, покорность непонятная. И все это было обманом. Вероятно, и Клеопатра умела отразить материнство в безучастном море своих очей…»

Вся жизнь, разумеется, разрушилась. Отношения между одинаково дорогими мне женщинами достигли состояния нечеловеческой ненависти, в которой они забывали себя, свое происхождение, не гнушались ничем, никакою ложью, никакими самыми низкими и оскорбительными выражениями, никакими интригами, стараясь нанести возможно больший вред друг другу, не думая уже совершенно ни о чем — и ни о ком — другом.

«…Люба довела маму до болезни. Люба отогнала от меня людей. Люба создала всю эту невыносимую сложность и утомительность отношений, какая теперь есть. Люба выталкивает от себя и от меня всех лучших людей, в том числе — мою мать, то есть мою совесть. Люба испортила мне столько лет жизни, измучила меня и довела до того, что я теперь. Люба, как только она коснется жизни, становится сейчас же таким дурным человеком, как ее отец, мать и братья. Хуже, чем дурным человеком — страшным, мрачным, низким, устраивающим каверзы существом, как весь ее поповский род. Люба на земле — страшное, посланное для того, чтобы мучить и уничтожать ценности земные. Но — прошедшие годы сделали то, что я не могу с ней расстаться и люблю ее…» — записал я в своем дневнике, и все эти слова, несмотря на совершенную, абсолютную их чудовищность — правда; правда — будь она неладна, будь она проклята, эта правда; любая, самая гнусная или нелепая ложь лучше, спасительнее; ни радости, ни даже справедливости не несет такая правда, она лишь наполняет сердце страшной памятью нескончаемой ночи, она годна лишь только, чтобы разрушать, оставляя на разрушенном ею месте выжженную отравленную пустыню, на которой никогда — слышите — никогда уже не взойдет ничто доброе, да и вообще ничто: вечной плешью, вечной язвой остаются ее пятна в истории мироздания, и нет ни лекарства, ни спасения от нее — правды, истины — и виноват был в горькой этой правде — я.

* * *

В этом мучительном хороводе событий, беспрестанных сцен, вспышек ненависти, а затем раскаянья, вдруг появлявшихся надежд, сменявшихся глухим отчаяньем, откуда — то приходившего успеха моих стихов, которого я даже не мог осознать до конца, и горьких обид, моментально заставлявших о нем забыть — состоялся мой последний — как после оказалось — разговор с Лили: очень буднично — мы встретились на бульваре (она снова была в прежнем — или следует говорить: новом? — своем облике — соблазнительной, хотя уже не первой молодости, барыньки), церемонно — хоть и была она одна — раскланялись, гуляли несколько времени — шуршали палою листвой; затем присели на скамейку.

— Ты невесел, — обронила Лили.

Боль, скопившаяся у меня в душе за последние месяцы, будто прорвала плотину: я говорил минут двадцать, без перерыва, перескакивая с пятого на десятое, возвращаясь к началу, поминутно удерживая так и норовящие показаться стыдные детские слезы.

Лили слушала, внимательно, не перебивая, но, казалось, не столько жалеет меня — что вполне бы пошло к ее облику — а скорее тревожится все более и более.

— Но ты — должен, — сказала она, когда я закончил, или, лучше сказать, выдохся на полуслове, не окончив фразу, — ты обещал.

— Что — должен? Что — обещал?

— Ну… буквально ты не обещал, конечно, но это в некотором роде следует — ты все равно должен как — то разрешить это положение.

— Боже, Лили, я отдал бы, руку, или глаз, чтобы как — то его разрешить, но — как? Что — ты скажешь, будто можешь научить — как это сделать?

— Разумеется, могу: ну… послушай, просто дай ты ей то, чего она хочет — это будто бы всегда неплохо у тебя получалось?

— Лили, я три тысячи, а может, больше лет во многих, ты знаешь, мирах нес слово — Любви. Я встал под ее знамена, если уж говорить романтически и высокопарно — даже не будучи того достоин по своему происхождению, а теперь должен вывалять их в грязи обычной похоти? Это все равно, что рыцарь, давший клятву хранить дочь своего ушедшего в поход сюзерена, в первую же ночь лишит ее девственности… Пусть даже и с ее согласия…

— Кстати, так часто и происходило, — заметила Лили. — Но почему так трагически — в этом есть много приятного, и в конце концов…

— Ты не поняла? — Я — не — могу.

— О, — вероятно, даже не отдавая себе в том отчета, Лили выразительно посмотрела мне ниже пояса, — это действительно плохо, — и тревога выплеснулась из ее глаз и уже ощутимым облаком окутала нас; она надолго умолкла.

Мимо нас прошла целая процессия чинно держащихся за руки мальчиков лет шести, в теплых матросских костюмчиках, почему — то с красными флажками в руках.

— Я просто не могу, — повторил я, когда они, сопровождаемые бонной, прошли, — мне приходится лгать ей, выдумывать всякую чушь… О, это невыносимо… Но я совершенно бессилен пред нею — ты же знаешь, кто она…

— Конечно знаю, — ответила Лили, — она моя мать.

Время остановилось. Ветер раскачивал кроны почти уже совсем облетевших деревьев на бульваре, но ветви их будто бы уснули в неподвижном воздухе; листья, сорванные с них, странными осенними бабочками сплелись в диковинном танце, да так и застыли, не долетев до земли, точно в предсмертном уже любовном томлении. Звуков не было; невидимые вдалеке волны бесшумно разбивались о гранитные плиты набережной, чайки раскрывали свои бранчливые клювы, но ни единого крика не проникало в мое пораженное сознание.

— Что ты смотришь на меня, точно я сказала что — то удивительное? Ты что, забыл, какие штуки проделывает время с твоею жизнью? Чем эта удивительнее всех остальных?

— Твоя — мать?

— Да, представь себе. И вообще всех живущих.

Я прожил долгую, невероятно долгую по человеческим меркам жизнь. Я был песчаным змеем, затем гигантским каменным идолом; затем по воле самого творца этого мира был наделен непредставимой человеком силой и мудростью, чтобы нести пламень священного знания населяющим многие миры народам; постиг бесчисленное множество самых разных вещей о жизни и устройстве мироздания; был возвышен и низринут и растерял, конечно, значительную часть своих знаний и могущество моего разума ослабло. Но даже обрети я их снова и преумножь сколь угодно, мне было бы не вместить того, что спокойно, даже буднично — хотя и с огромной тревогой — сказала мне эта невероятная женщина. «…Когда я влюбился в те глаза, в них мерцало материнство…» — вспомнилось мне; нет, это не было обманом.

— Так что, хочешь или не хочешь, но ты — должен… отец, — продолжала она между тем. — В конце концов, сейчас есть доктора…

И тут странное спокойствие овладело мною, тревога, окружившая нас, пропала, листья, достигнув земли, снова вспорхнули с нее, и кружась, будто гонясь друг за другом, унеслись прочь. Послышался глухой пушечный выстрел, отмечавший полдень.

— Нет, — твердо ответил я. — Даже если бы я мог, даже если бы у меня были на это силы… Теперь я понял тебя, я всё понял… Но так все началось бы снова, понимаешь? — Все сначала. Все снова и снова кружилось бы в этой намыленной петле до скончания времен — если такое вообще существует — и не приходило бы ни к какому исходу, пусть страшному, пусть гибельному. Только без этого невозможно никакое движение — я не знаю, куда и зачем, но знаю точно, что его отсутствие — окончательная смерть… И я знаю, что это страшнее, чем… Ну, если не появимся больше — ты, я, кто угодно другой, да и весь этот мир, наконец: такой, какой он есть… Быть может, тогда и очистится место для чего — то более полезного — как ты сама же говорила…

— Это не я говорила, а Шнопс, — тихо пробормотала она.

Мы не сговариваясь поднялись и стояли друг напротив друга, оба в растерянности.

— Прости, — я шепнул это, кажется, одними губами, не смея взглянуть в ее очи.

— Меня больше не будет — понимаешь? — дрогнувшим голосом сказала она.

Я стоял, будто окаменев.

— Ну что же, быть может, найдется кто — то другой, — наконец деланно рассмеялась она, — кто выполнит эту работу за тебя… Теперь — прощай, мы уж, верно, не увидимся…

Она потянулась ко мне и тихо и нежно поцеловала в губы. Затем повернулась и пошла прочь по аллее меж торчащих метел сиротливых дерев, как — то немного переваливаясь, точно простолюдинка. Я стоял и глядел ей вслед, машинально замечая, как она была одета — черное шелковое платье, черная шляпа с черными же страусовыми перьями… Черная птица на фоне желтой, палой листвы и серой дорожки бульвара. Я проводил ее глазами еще немного, потом круто повернулся и зашагал в противоположную сторону — к трактиру.

* * *

Еще в первый год своего брака, я, говоря просто — начал пить. Вторая книжка моих стихов, выйдя, принесла мне уже настоящую славу, меня стали приглашать во многие литературные салоны и кружки, один из которых сыграл в моей последующей жизни, возможно, решающую роль.

Увлекались богоискательством, очень кстати пришлись мои «озарения» о грядущей «Жене, облеченной в Солнце», которая, как — то смешавшись с идеей вечной женственности, а заодно и с Нею — Любовью, понимаемой аллегорически, была названа Прекрасной Дамой — и это закрепилось настолько, что поневоле вошло в название и моей следующей книги.

Лица, бледные от пудры и кокаина; гнусавые от него же голоса рассуждали о «мистических зорях», «символизме», об «интеллигенции и народе», а также прочих предметах — дорогих мне — но в покрытых помадой, черных, будто от запекшейся крови, устах отзывавшихся шарлатанством; впрочем, меня величали «первым в стране поэтом», а глядели восхищенно и завистливо. Весь этот мишурный шорох, хотя с одной стороны льстил моему самолюбию, а главное — давал возможность хоть на несколько часов прогнать мысль о своем жизненном положении, терзавшую меня изнутри, как терзает крыса внутренности приговоренного к древней восточной казни, с другой — наводил на меня неясную мне самому тоску.

Хозяином салона — замечательным поэтом и мыслителем, с которым у меня, впрочем, были большие литературные разногласия, поддерживался — со всеми вытекающими последствиями — культ Диониса; редко, когда я возвращался от него раньше утра, с трудом, шатаясь от усталости и хмеля и поминутно хватаясь за холодные грязные стены, чтобы не упасть на скользких нечищеных тротуарах. Утонченно — порочная эстетика пронизывала вечера, проводимые среди этих безусловно образованных и талантливых людей, властителей умов и душ тогдашней интеллигенции; уже была у меня там пара мимолетных, однако вполне вещественных увлечений, о которых вспоминал я, впрочем, без малейшего стыда или раскаянья. Мне — единственному — было доподлинно известно, что всему наступает теперь неизбежный конец.

Ночные эти собрания происходили в совершенно особенной постройки квартире, известной всему городу, как «Башня» — действительно круглой башней возвышавшейся довольно высоко над улицею. Из нее был ход на крышу, где в погожие ночи иногда среди ржавых труб и перилец собиралось самое утонченное общество — включая дам: на воздухе, чтобы отдышаться от смешанной атмосферы табака, вина, французских духов, кокаина, чуть слышного запаха женской (и мужской) похоти, лимонной цедры, горящих в камине дров и также чуть заметного — но только и исключительно мне — запаха тлена, который, как я понимал, рано или поздно станет там главным и затем — единственным.

В одну из таких ночей — светлых, как все северные ночи — было предложено мне прочесть там, для экзотики — на крыше, свое только что написанное стихотворение. Дамы — все в белых и светло — кремовых платьях — в честь белых ночей: всякого рода символизм соблюдался и в деталях — скользя и оступаясь на ржавых ступеньках, ахая (чаще — притворно) и опираясь на руку галантных, хотя уже изрядно побледневших от хмеля кавалеров, заняли свои места — страшно неудобные; однако это лишь придавало всему предприятию романтизма. Я отошел чуть дальше и встал на крошечной площадке, нависшей над самой улицей — далеко внизу плелись, с высоты казавшиеся крошечными, запоздалые обыватели, пробежала совсем уж чуть видимая собака, прошествовал городовой. Голова у меня закружилась немного: я также был изрядно пьян и, чтобы устоять на ненадежной опоре, которую выбрал себе, отвернулся и взялся за какую — то ржавую трубу — она была покрыта ночной моросью и холодна, как лед. Утвердившись таким образом на своей площадке, я оглядел собравшуюся передо мною «публику».

Среди кремовых и белых платьев собравшихся дам (мужчины галантно заняли места дальше, примостившись на разнообразно торчащих трубах и башенках, где в сизом ночном сумраке стали похожи на чертей), среди этого безусловно пышного и прекрасного цветника, в котором не один уже бутон был наедине раскрыт мною, чтобы насладиться его ароматом, где — то ближе к краю, к тени — мне вдруг показалось, я вижу будто случайно сюда попавшую знакомую фигуру в черном шелковом платье, прихотливо ласкающем белые плечи, в вуали, опущенной на лицо, осеняемое пышными черными перьями шляпы.

Я как — то сразу понял, что это не пьяная галлюцинация, не призрак — бог весть, каким путем пришла она сюда, возможно, чтобы попрощаться теперь уже навсегда. Сердце мое вспыхнуло, и, глядя на нее, я начал читать — в обычной своей ровной, бесстрастной манере — однако чувство, владевшее мною, вероятно, было столь сильно, что невольно через скрытые интонации передалось слушающим — все затаили дыхание и пока я не закончил, глядели на меня как околдованные, как верующие глядят на проповедника, возвещающего им символ новой — истинной — веры. Я читал — о ней — какой я встретил ее, какой она была, когда я знал ее так хорошо, а она сидела здесь, предо мною — какая она была теперь, сидела в кругу восхищенных и ничего не понимающих слушателей, невидимая для них, как всегда бывает невидима публика сама для себя; мы смотрели друг на друга — я знал, без сомнения, что глаза ее смотрят на меня из — за черной густой вуали тепло и печально.

Последние мои слова прозвучали как четыре удара колокола, после них наступила тишина, в которой был слышен лишь далекий собачий лай и слабый скрежет колеблемого ветром ржавого кровельного листа; затем раздалась овация — не бешеная: общество было слишком узко — но до чрезвычайности горячая и лестная моему самолюбию. Все стали подыматься и тем же порядком спускаться вниз — в гостиную; я чуть задержался: собравшиеся были уже на местах, уже были налиты новые бокалы — меня ждал триумф. «In vino veritas!» — вскричал хозяин, все снова зааплодировали; пили еще несколько раз, говорили пьяные, но искренние и очень приятные мне — также совершенно уже пьяному — комплименты, зеленоокая и рыжая светская львица, владелица другого известнейшего литературного салона, сама одаренная поэтесса, подошла ко мне, шепнула: «Гений!» и на виду у всех сочно поцеловала в губы; все снова зааплодировали.

Затем мужчины стали таинственно перешептываться, и открылось, что затевается продолжение веселья — но уже в обществе дам менее утонченных, зато более резвых и непритязательных. Меня уже тянули за сюртук, но во всей этой кутерьме я все — таки, почти не отдавая себе в этом отчета, искал глазами черное шелковое платье, вуаль… Я заметил их, только когда почти совсем собрались уж ехать — я подошел, огни прыгали у меня перед глазами, однако я изо всех сил старался держаться твердо. «Лили?» — позвал я. «Мы разве представлены?» — ответила мне незнакомка. «Нет… Простите мою дерзость» — «Ничего» — «Но вам хотя бы понравилось?» — «То, что вы читали?» — «Да» — «Недурно. Это ваши стихи?» — «Мои» — ответил я и, извинившись, бросился догонять компанию (в которой к своему изумлению увидел двух дам — мало уже, впрочем, что понимавших) — направлявшуюся в бордель.

Спустились на улицу. Отсюда, снизу, «Башня» казалась огромной, и вершина ее тонула в уже нахлынувшей на город мгле. Пока искали извозчика — долго, плохо соображая, что для этого нужно делать — я поискал глазами ту площадку, на которой всего час назад чувствовал себя в центре общего восхищенного внимания. Мне показалось, я увидел ее, и показалось — кто — то, держась рукой за выступающую трубу, стоит на ней и смотрит на меня — в таком же, как и у меня, длинном темном пальто с барашковым воротником… Но это конечно была пьяная иллюзия. Подъехал извозчик и вскоре мы уже мчались во тьму.

* * *

Несколько последующих лет прошли следующим образом — известность моя и «вес» в литературной жизни росли; просвещенные общества — с одной стороны, разрушенная, хотя внешне благопристойная домашняя жизнь — с другой, а рестораны и бордели — с третьей — определили мое окончательное отпадение от небесной глубины, зорь, чаянья казавшегося таким близким прихода и воцарения вечной женственности, от братской любви ко всяким малым тварям и стихиям, наполняющим это поднебесное пространство — к брусчатке городских площадей, грязи и слякоти скоротечной осени и студеному ветру казавшейся бесконечной зимы, с ее оснеженными горбатыми мостиками через замерзшие каналы, фабричными огнями, подворотнями сомнительных переулков, где женственность — любую, какую хочешь — можно было просто купить за деньги, если не все они еще оставлены в трактире или кабаке.

В то же самое время это новое мое «мировоззрение» оказалось весьма желательным для поднимавшейся волны протеста и «социальных требований». Я уже участвовал в каких — то митингах, раз даже шел впереди демонстрации, неся знамя. Уже прозвучали робко слова «певец революции». Реакция прежних моих друзей и литературного круга разделила их на два совершенно враждебных лагеря — если один (меньший) с энтузиазмом поддерживал меня, то другой (больший) отвечал тем, что чуть ли не плевал в лицо; руку многие подавать во всяком случае перестали. Повторялась давняя история, бывшая со мною еще на первом курсе университета, только теперь — с противоположным знаком.

«Происходит окончательное разложение литературной среды, — записал я тогда в дневнике. — Уже смердит».

Все это вместе развратило меня душевно: я почувствовал нарастающий день ото дня какой — то мертвый бессмысленный цинизм и вместе с ним снова стал чувствовать в груди холодную пустоту.

«Зачем ты так нагло смотришь женщинам в лицо?» — спрашивали меня иногда — «Всегда смотрю, — отвечал я. — Женихом был — смотрел, был влюблен — смотрел. Ищу своего лица. Глаз и губ».

Глаз и губ… Сила человеческой натуры такова, что — не предполагая, а зная — полную безнадежность этого, я все же искал их: результатом были два романа, вначале, казалось, обещавшие новое счастье, но оконченные просто усталостью.

«Бабье, какова бы ни была — 16–летняя девчонка или тридцатилетняя дама…»

Усталость — вот, что стало сопровождать каждый мой день, усталость — невидимая окружающим, но ощущаемая мною, так же ясно и остро, как тяжесть холодной толщи вселенских вод, когда — то данная мне в испытание, мгновение которого показалось мне тысячелетием. И врач, осматривая меня, качал головою и говорил: «Вам, батенька, отдохнуть бы нужно, на воды… А то от горячительных у вас нейрастения развивается…» Я слушал его, но думал: «Зачем? Зачем мне теперь все это — что изменится, если я стану ездить на воды, следить за здоровьем — ради чего? Чтобы продлить свою ежедневную никому не видимую пытку еще на пять, а то и десять лет?» Для вида я соглашался, брал какие — то рецепты, совал деньги… Но продолжал жить, как жил, понимая, что медленно умираю. Это было мне хотя бы привычно.

* * *

…Я бросил, оставил его навсегда, этого великого и несчастного — во многом по моей вине — поэта — рыцаря его Прекрасной Дамы, ясновидца и наивного глупца, одним из последних открывшего небо и одним из первых — преисподнюю, оставил его медленно и незаметно умирать в лучах осенявшей его славы, какой мало кто знал из его современников, умирать от чувства стыда и бессилия, от крушения его наивных, но прекрасных юношеских надежд на обновление мира, которое, свершившись, не оставило в этом новом мире места для него самого, умирать восхваляемым врагами и проклинаемым прежними друзьями, однако никем из них не понятым и не оцененным до конца; быть может, только лишь я был его единственным настоящим другом, каждый вечер отражавшимся в его стакане, но нити судеб наших, когда — то волею капризного случая сплетенные воедино, расходились теперь навсегда и ничто уже не могло удержать их — даже протянутые рядом, они теперь шли — врозь.

Как — то ночью я встал, стараясь ничем не потревожить его тяжелый похмельный сон, ни одна половица не скрипнула под моею ногой, ни одна хрустальная подвеска в лампе не звякнула, обнаружив исход мятежного духа, еще недавно его населявшего; я несколько мгновений глядел на бледное, одухотворенное уже не мною лицо, пепельный нимб, окруживший широкий умный лоб, крепко сжатые губы. Затем тихо вышел — только женщина, дитя земли, которой он принес такую щедрую и такую жестокую в своей ненужности жертву, которой так и не суждено было исторгнуть из своего лона продолжение старого своего мира, поднялась на локте и на мгновение воззрилась на меня из другого угла: я сделал успокаивающий жест — и она поверила, закрыла снова глаза, откинулась на подушку, разметав по ней свои волшебные волосы, и затихла, приняв меня за сновидение. Я осенил ее знамением — она ведь любила по — своему этого сумасшедшего, который принес ей столько горя, и которого сама же она нечаянно погубила в березовой роще, однажды в июне, много лет назад.

Вскоре последовали события: революция, и последующий полный разброд общества и государства, чудовищная, невиданная дотоле война и новая революция, однако ко всему этому я уже был совершенно непричастен, совершенно. Меня не стало, я растворился в этом полубезумном народе; когда я проходил по улице, или сидел где — нибудь на обочине, меня никто не замечал, так — иногда какая — нибудь сердобольная старушка бросит пятак «на водку», или кусочек хлебушка; ни в том ни в другом я не нуждался, но благодарил, низко кланялся, поскольку понимал, что пятачок — то, может, не последний, но и — не лишний. Только собаки, скоро чующие всякую чертовщину, скалили на меня зубы, но тоже — так, скорее для острастки: не забывайся, мол, кто ты есть.

Лишь однажды, пожалуй — сразу после очередной революции — проходя как — то кривой бедноватой улочкою, заслышал я женский плач и причитания; подойдя — по неосторожности — ближе, я увидел двух женщин: помоложе и постарше — над телом, вероятно, только что покончившего с собою студента — это было модою в тот год; лужица крови расплывалась из — под виска. Та, что помоложе, рыдала, и кричала (именно ее голос я услышал издалека): «Зачем, зачем теперь все это? Ну пусть, пусть было бы так, но он бы — жил! Жил! Может, еще написал что — нибудь… — (видимо, был поэт). — А пусть бы даже и нет, но зато — жил!» — и колотила маленькими кулачками в грудь старшей. Старшая только отталкивала ее руки, и молча, с ненавистью глядела на плачущую. «Пойдем, брат, — сказал я студенту, — здесь нам больше делать нечего» — и мы ушли, оставив женщин ссориться над бездыханным телом. И вот тут какой — то небольшого роста сухонький господин, с удивленными детскими глазами и маленькими черными усиками под носом, встреченный нами, когда мы уже выходили к набережной — вдруг взглянул на нас внимательно и, ничего не сказав, уступил дорогу: — пожалуйте — с, мол. Я вспомнил его потом: встречал раза два в редакциях — тоже был поэт.

…Все же до меня доходили и кое — какие слухи о моем… за многие годы, которые я был им, я понял, убедился, что облик и судьба, доставшиеся ему — и есть судьба и облик пророка: не предсказателя будущего, как ошибочно стали полагать со временем, но — провозвестника. Знаю, что обе революции принял он с мужеством, как должное, хотя и не ждал от них ничего особенно хорошего для себя и своего сословия; служил даже в каких — то комиссиях, расследовавших дела министров временного правительства, написал книгу об этом впоследствии; выступал со стихами, был кумиром тогдашней молодежи… Только неожиданные провалы памяти преследовали его и заставляли тревожиться друзей и родных.

Революция отплатила ему, как и всегда платит она своим вестникам — лишила всего в страшную гражданскую войну, зимою оставив околевать их с женой без дров, в продуваемом ветрами дощатом домике, впроголодь; это окончательно подорвало его здоровье, совершенно, следует сказать, железное, сопротивлявшееся столько лет почти намеренному уничтожению. В последние месяцы он, говорят, сделался совсем невменяем, буен, что при его огромной, сохранившейся почти до конца физической силе было опасно, он в ярости крушил мебель, однажды ни с того ни с сего вдребезги разбил гипсовый бюст — обожаемого им в молодости Платона, кажется — который он тщательно берег и всю жизнь везде возил за собою.

Когда он скончался, ему шел сорок первый год. «Если бы я умер теперь, за моим гробом шло бы много народу, и была бы кучка молодежи» — написал он в дневнике за десять лет до этого; последнее предположение оказалось совершенно верным.

V

Конечно, я знаю, все это никому не нужно — никто из тех, кто мог бы понять здесь что — нибудь, уже никогда не станет этого читать, а тот, кто станет — так ничего не поймет, вернее поймет по — своему, поймет совсем не о том, о чем я пишу здесь, станет искать своего собственного смысла — возможно — более глубокого и важного, но, конечно же, не найдет его во всех этих словах, во всех этих попытках высадить в открытый грунт то, что выросло без спросу в темных подвалах души, выросло нелепыми и тщедушными белесыми побегами, мучительно пробиваясь — даже не к свету, а к тому представлению о нем, что залегло некогда в клеточную память всех живых существ — даже столь безобразных и никчемных.

Но… Неужели же их безобразность не дает им права хоть на какую — то жизнь, пусть и неправильную с чьей — то точки зрения? неужели никчемность их такова, что без них можно свободно обойтись? — а для этого подвергнуть их уничтожению по чьей — то прихоти, или пусть даже разумно разработанному плану — чтобы освободить место под что — то другое, полезное? Неужели же сам факт их существования не говорит, что по отношению к ним также может проявляться милость — ну хотя бы тем, кто их создал?

И вот — никчемность их? Кто ее определял, кто проверял? Скажем, вот — луг: цвели на нем незаметные луговые цветы, росли травки, высились заросли таволги, льнянки, кипрея. Но пришел земледелец, и распахал луг, и посеял пшеницу, и сразу — заметим: сразу — всё, что долгие годы каждой весною взрастало там, зеленело, цвело некрупным, но такими радостным для глаза цветом, приносило семена, разносимые ветром, вдруг стало — сорняк, подлежащий выпалыванию и уничтожению, чтобы не заглушил, не погубил он таким трудом лелеемый земледельцем урожай — от которого (также заметим), быть может, зависит самая жизнь его и его семьи, жены, деток малых… Кто возгласит слово справедливости, рассудит их всех? — земледельца и жителей того уголка, в который пришел он и — раз навсегда разрушил там годами сложившуюся жизнь, изменил полностью, необратимо — долго после его неизбежного ухода будет восстанавливаться земля, изгоняя и вырождая чуждую ей пшеницу, зарастая вновь диким разнотравьем — да только никогда уже не станет она прежней, никогда не вернется ее заповедная чистота и нежность.

Собственно — все это до такой степени бессмысленно и не нужно, что я даже и не понимаю толком, зачем я это пишу, я просто расставляю слова — какие еще помню — в определенном порядке, играю ими, чтобы хоть на время отвлечься от бессмысленной, неведомо откуда взявшейся, неведомо каким ветром принесенной боли, пожирающей мою душу изнутри. Я будто перебираю камушки, и ракушки, и какие — то щепочки на песчаной отмели, выстраиваю из них неведомо что означающие узоры, лабиринты, в надежде уйти когда — нибудь в них, уйти без следа, без возврата, как уходит взгляд в бесконечные витки спиральной раковины обыкновенной прудовой улитки, выброшенной на берег и каким — то чудом еще не раздавленной грубым рыбацким сапогом или нежной сандалеткой школьницы, вышедшей искупаться в теплой после дневного жара воде, отдаться в объятья, ласковые, как не будут уже ласковы в ее жизни ничьи объятия — любви ли, сочувствия ли.

* * *

Но я отвлекся. Итак, мы живем в другом мире, обновленном: мире, который, кажется, вовсе готов уже забыть о том, что было до него — словно ничего и не было. В нем теперь можно то, что прежде было безусловно нельзя, и совершенно невозможно, что раньше было возможно с легкостью. В частности, немыслимо даже подумать о том, что можно жить, будто дышать, неуловимыми, исчезающими при малейшей неосторожности созвучиями слов и красок; наивно полагать, что рассеяние солнечного света в атмосфере, загрязненной пеплом от одного из самых великих и разрушительных в современной истории Земли извержений вулканов возвещает именно только нам зарю обновления старого и наскучившего своим уютом мира — столькими трудами и жертвами обустроенного; слушать и слышать в звездной вышине только нам знакомый перезвон неведомо каких колокольцев; существовать — только ради этого и именно это считать самым важным, самым существенным в жизни, а не то, насколько актуальны эти фантазии сегодня и будут ли они актуальны завтра, и сколько за них можно тогда выручить. Впрочем, когда я гляжу на некоторые черты этого по — видимому нового мира, окружившего меня со всех сторон, мне кажется, что права была вещунья, и нашелся все же кто — то, кто сделал за меня то, что сам я — может, устрашился, а может, просто опоздал сделать. И это только отчасти меня огорчает, потому что оставляет все же немного места для таких, как я, сочетателей неуловимых созвучий, оставляет нам хотя бы эту возможность, не прогоняет нас вовсе — и в этом видится мне ответ на долгие уже века занимавший меня вопрос — мне видится в этом милость сотворившего нас, хотя, может, и не слишком одобряющего наши ничтожные по всем меркам забавы, но все же и глядящего на нас в своей мудрости с нежностью, как на каких — нибудь умственно отсталых детей — сопливых, но веселых и ласковых — пусть их, не шалят все — таки, да и что с них спросишь, убогих?

Мы ведь тоже — плоть от плоти, и кровь от крови, и все такое. Мы — будто какой — нибудь совсем незаметный орган этого мира — маленькие железы его какие — нибудь, изредка и только в какой — нибудь особенной ситуации вырабатывающие свой единственный гормон, или еще какую — нибудь ерунду, которая уже просто давно и не нужна организму, может, даже немного ему и вредна, но вот сохранилось в нем еще что — то такое, просто как рудимент, как пережиток прошлых эпох его развития — такой крошечный, что вреда — то от него немного — так пусть его, пока не отомрет окончательно в ходе естественного отбора.

Пирамида с возвышающимися уровнями главенства — вот как всегда мне представляется это: пирамида, иерархия — если по — ученому — законов мироздания; на вершине этой пирамиды — конечно закон взаимопожирания — это и невежде ясно: для создания и поддержания круговорота веществ; затем — пониже, а стало быть, подчиненный высшему, обслуживающий его — естественный отбор; затем — война: omnium contra omnes[1], и затем, конечно, уже — смерть, но только и она не предел, и она не составляет подножия пирамиды, хоть и кажется порою, что всё величественное здание мира покоится на мертвых костях, или даже не костях — окаменелых останках тех, кто некогда жил, вырабатывал гормоны, или еще какую — нибудь дрянь и пожирал друг друга в бесконечных войнах, чтобы лучшие из лучших выжили, продолжили себя в своих потомках, а по истечении положенного срока составили своими останками основание пирамиды. Дальше — за смертью — начинается эволюция — которая, как бы так: на первый взгляд, как бы — оказывается подчинена всем законам, возвышающимся над нею, а значит — в некотором роде обслуживает их, является их фундаментом и источником силы их действия… Однако… этот последний уровень, последний окончательный закон, оказывается, невозможен, просто не может осуществиться без первого — ибо в отсутствие непрестанного круговорота вещества заполнили бы даже самую малую щель мироздания и более было бы некуда там всунуться — хоть с эволюционными намерениями, хоть просто немного пожить… И величественная пирамида выходит — кольцо, подобное — для слабых мозгов умственно отсталых детей, коими все мы с вами являемся (об этом см. выше) — космически огромному колесу обор… обозрения, медленно, неторопливо вращающемуся вокруг оси времени, хоть и не нуждается в ней (как это было видно из всего предшествующего повествования) ни за каким хреном. Но так уж устроено — устроено, дорогие товарищи, не нами — и, стало быть, не нам это критиковать. Словом, так и действует этот котел жизни; причем с точки зрения его имманентного устройства — действует совершенно в некотором роде правильно, ничего личного нет в его действии… Вот только для каждого существа, крошечной, непонятно для чего и как существующей частицы этого механизма, вовлеченной в его действие — оно часто оборачивается трагедией.

Так объяснял я слушателям своим, с трудом заставляющим веки свои держаться открытыми, а глаза — глядеть прямо, не скашиваясь к носу — на лекциях общества «Знание», куда поступил со временем: отчасти, чтобы снискать хлеб насущный, но главное — чтобы хоть куда — нибудь приткнуться в этой новой жизни, в новом — родившемся благодаря моей слабости и робости — мире.

Объяснял, как правило, с какого — нибудь возвышения — обычно со сцены рабочего или колхозного клуба, стоя за казавшейся из зала — солидной — но пыльной и при ближайшем рассмотрении разваливавшейся кафедрой, под которой всегда валялись видные только оратору мятые бумажки и всякий мусор: больше всего встречалось — окурков. Объяснял подолгу, так как оплата была почасовая, а тарифы всегда были скудны; от долгого стояния за кафедрой и постоянных пеших (на такси я экономил) передвижений до еще не охваченных светом знания объектов у меня очень уставали и болели ноги. Я несколько раз пытался устроиться на преподавательскую должность в разного рода учебных заведениях, но не смог предъявить никакого диплома об образовании — два моих факультета (юридический, впрочем, неполный) — остались в дымке воспоминаний. В обществе «Знание» диплома у меня почему — то не спросили — хотя я даже знаю, почему: лекторы были в дефиците, никто не хотел идти, так как хлопот было много, а платили плохо.

Приходя домой после трудового дня — не всегда, впрочем, продолжительного — но тогда это означало, что непродолжительным и скудным будет и мой ужин — я, не зажигая огня, садился у окна, курил, смотрел, как медленно, или быстро — в зависимости от времени года — сгущаются сумерки, вспоминал прожитое мною время — хоть и очень запутанное, и не все я помнил хорошо, но что — то все — таки помнил. Я помнил, например, свои вечерние беседы с тем самым, входившим еще в наш совсем молодой кружок «видящих» зори, тогда еще учившимся в духовном училище моим хорошим знакомым, более того — моим двоюродным братом; с его семьей были у нас всегда теплые и тесные отношения. Он потом изменился, занялся богоискательством, перешел в конце концов в католичество, уехал, и след его потерялся. Однако я продолжал помнить его — совсем молодым, но уже мудрым какою — то особой, только духовным людям свойственной мудростью, с его мягким характером, но и с непреклонностью некоторых его взглядов; мы во многом расходились.

Помню, как в самый разгар моей домашней драмы, когда был я душевно истерзан, много, разумеется, пил, вообще вел довольно — таки беспутный образ жизни — мне доводилось спрашивать его (напуская на себя безобразный цинизм, пытаясь хоть им на время приглушить боль, неведомо откуда залетевшую ко мне в душу, да и поселившуюся там уже навсегда): «Послушайте, вот вы, — (мы были на „вы“), — духовное лицо… — ну, хорошо, хорошо — в будущем, пусть так… но все равно — вот ответьте мне: ведь законы подчинения, в том числе — подчинения младших старшим, слуг — господам; стало быть — нравственные законы, регулирующие это подчинение, да и вообще все отношения между людьми: в том числе — половые; семья и ее устройство — единобрачие, или промискуитет — но снова опирающееся на законы подчинения… ну — и так далее, и прочее… Но! — Вызванные им в человеческом обществе — самолюбие, ревность и тому подобные вещи: не есть ли — поневоле противоречивое, часто абсурдное, больное — но отражение и выражение тех самых, фундаментальных с моей точки зрения, законов взаимопожирания и естественного отбора — нет! — лучше будет сказать: неудачное, но единственное средство их сдерживания, что позволяет с одной стороны устанавливать хоть какой — то порядок, необходимый для самого существования человеческого общества, но с другой — то — препятствует же естественному действию общего механизма, порождая в конечном счете трагическое противоречие между желаемым и возможным, личным и общественным… общественным и эээ… и так далее — простите, я несколько… утомлен… Но может быть — все это как — то может исправить и вылечить — Любовь?..»

Он ничего не смог мне ответить тогда, несмотря на всю свою богословскую ученость; только лишь повторил догматическую мысль о том, что да, дескать, Бог — есть Любовь, а поелику Бог всесилен… Дальнейшего я не помню, кажется, я тогда довольно невежливо задремал, не дослушав, но все равно — размышлял об этом и после — и также не смог найти ни подтверждения этой своей догадке, ни опровержения ее. И теперь я иногда, глядя в медленно гаснущую закатную — хотя уже не столь захватывающую воображение — зарю, продолжал мысленно беседовать с ним, своим все — таки очень милым другом: а одно время это даже вошло у меня в привычку. Я снова вспоминал свои беспутства того переломного для нас всех и разрушительного для всех нас же, как и для всей страны, как и для всего мира, времени. «Голубчик, милый вы мой человек, — спрашивал я его тогда, — я, хотя в вере и тверд — существо, как вы знаете, грешное: по всем меркам — пьяница и распутник; и вот — скажите мне: похоть? родственна желанию пожрать, поглотить?» — «Бог с вами, вы же знаете, — отвечал мне он, — похоть — есть один из смертных грехов. А с вашим вопросом, если я вас правильно понял, вам следует обратиться к специалисту, занимающемуся естественнонаучными изысканиями: знаете, в университете там на собачках преинтереснейшие опыты проводят. А я — лицо духовное…» — «Или же, — не унимался я, — родственна она желанию познать, вместить… Так и в писании часто говорится… Но — „вместить“ — не есть ли то же?.. Или вообще все желания — суть одно?..»

Или дело снова в том, — думаю я часто теперь, — присутствует ли в них Любовь?

«Дорогой мой, — отвечал он мне, — вам следует как — то упорядочить свою жизнь. Понимаю, что вам отчасти нелегко, но обряд венчания предусматривает впоследствии исполнение взятых на себя перед супругом обязательств — а вы ими, похоже, пренебрегаете, живете в грехе, в беспустве. Винопитие также. Вам к причастию необходимо, — (еженедельные причастия недавно вошли тогда в обычай), — молиться, пост соблюдать» — «Да, я…» — «Да знаю я, как вы по ресторанам — то его соблюдаете, уж знаю. Духовное покаяние и неукоснительное соблюдение церковных предписаний — вот путь к очищению и излечению. И лучше было бы, чтобы сыздетства сии правила нимало не нарушались» — «Да, конечно… — отвечал я, — строгое следование законам — в сущности, почти ничем не отличающимся в разных религиях и духовных учениях — я понимаю… Значит, что с некоторой степенью вероятия — истинным…» — «Господь с вами, что вы такое говорите, — качал головой попик, конечно — истинным, сомнение — есть грех» — «Ну, это уж не столь большое сомнение, — возражал я, — но, тем не менее — конечно… все это позволяет возвыситься и укрепиться духом, и тому много есть примеров» — «Вот именно, вот именно», — удовлетворенно кивал мой собеседник. «Отряхнуть земной прах, — продолжал я, задумавшись — то, что так гнетет нас в земной жизни… Подготовиться к жизни высшей, неизмеримо более ценной…»

Однако же мы должны сознавать при этом, что тотальное распространение такого образца на все стороны жизни всех без исключения людей означает — жизнь без привычных и кажущихся ее неотъемлемой частью радостей, без светских искусств, без — театра… жизнь без смеха, без детей… и — в конечном итоге — без будущего?

Ведь, в частности — если взглянуть таким образом — чем занимался я… то есть… — я все же слишком привык так говорить о себе — конечно не я — он, конечно: провидец и щеголь, многим казавшийся надменным снобом и бывший на самом деле человеком, сердце которого нараспашку открыто для всех, как кошелек щедрого безумца — чему отдал он свою жизнь, свой дар — пустому звуку? Ничего не значащему и даже предосудительному с точки зрения ортодоксальной религии?

«…нельзя отказываться от радости — посылаемой Богом…» — вспоминаю я слова, прозвучавшие много уж лет тому назад; и еще: «…мы влачим это свое бесцветное существование только потому лишь, что нам не хватает смелости наполнить его содержанием, или фантазии, чтобы его отыскать — чаще же нам не хватает ни того, ни другого…»

Посидев так вечером у окна, пока совсем уже не начинало смеркаться, я зажигал лампу, готовил свое одинокое аскетическое «ложе» — я спал на подобии топчана, очень жесткого и тяжелого: в последние годы у меня побаливала поясница и врач рекомендовал спать на жестком; я, собственно, был ему очень благодарен за такой совет, потому что мягкого ничего у меня и не было. Вся подготовка, впрочем, состояла в том, что я откидывал одеяло из верблюжьей шерсти, теплое, но наводившее — каждый раз, когда я забирался под него — на мысль, что при его изготовлении использовалась также и верблюжья колючка.

Укрывшись одеялом, я некоторое время читал при свете лампы. Я купил и поставил на полку собрание его сочинений, выпущенное уже после войны — и время от времени брал толстенький синий томик, прочитывал в нем наобум выхваченное стихотворение, или только одну строфу и пытался вспомнить, что сопровождало их написание, какая стояла погода, и было это, например, лето или осень, какое у него было настроение, нравилось ли ему то, что он написал, сразу — или ему приходилось по многу раз переписывать, перекраивать рожденные в подвальной темноте души строчки и долго привыкать к тому, что из них получилось; я вспоминал, кому он читал то, что написал и читал ли кому нибудь; иногда мне это удавалось, а иногда — нет. В любом случае я скоро (если только не мучила поясница) засыпал, потому что вставать всегда приходилось рано, чтобы перед тем, как пуститься по назначенным на день лекциям, успеть в ежедневное присутствие — я знал, что так говорить уже не принято, но нарочно так говорил всегда, просто из принципиальных соображений — меня за это считали человеком устаревших взглядов, старым грибом и брюзгой.

Брюзгою меня считали, поскольку мне очень многое не нравилось в повседневной жизни, что окружила со всех сторон и осаждала меня по всем положенным на такой случай правилам. Были, конечно, предметы, по поводу которых выражать недовольство и даже обсуждать которые было нельзя — это как раз было одним из завоеваний нового мира, построенного не нами — но с нашего несомненного благословения, будь оно проклято. Но зато уж я отыгрывался на том, что было можно — а несколько таких вещей существовало, и недовольство некоторыми даже приветствовалось, более того, случалось, некоторые получали за это государственные награды.

Но я, например, постепенно стал ненавидеть верблюдов. Я даже специально ходил в зоосад, к их клеткам, вернее — загонам, где они содержались, и плевался в их дурацкие, надменно и глупо глядящие на окружающий мир хари. Это не всегда удавалось мне, поскольку они не всегда стояли достаточно близко к заграждению — но зато, когда мне это удавалось, когда я видел удивленное, обиженное, но все равно невыносимо глупое и надменное выражение их морд — я чувствовал, что день прожит не зря. Удивительно, что они ни разу не ответили мне таким же образом, чего я опасался поначалу; сила их удивления, вероятно, была слишком велика. Осмелев, я несколько раз даже пытался перелезть через ограждение, чтобы подойти к ним поближе — но тут меня ловили и выдворяли сторожа; в конце концов мне пришлось прекратить это занятие, потому что дирекция зоосада пригрозила сообщить мне на работу.

Я стал также ненавидеть устройство дома, где жил; это, впрочем, происходило по соображениям отчасти эстетическим, а отчасти мировоззренческим: с годами меня стало удручать словосочетание «лестничная клетка». Когда я мысленно произносил его, у меня в ушах сразу раздавалось какое — то клацание металлических щеколд, засовов, мне казалось, что я слышу, как гремят железные цепи, которыми скована эта моя клетка — в которой я словно бы также был прикован к специальной — и тоже железной — скобе цепью, другой конец которой заканчивался противным металлическим кольцом, продетым мне в нос, в точности, как тем верблюдам, что я видел в зоологическом саду. Я тогда жалел их и раскаивался в том, что плевался в них, мне хотелось сказать им: «Братья! Мы с вами одной крови: вы и я — скованы одной цепью!» Но когда (еще до того, как мне пригрозили неприятностями на работе) я видел их морды… то переставал хотеть обратиться к ним, как к братьям, и немедленно старался в них все — таки плюнуть.

Эти ужасные клетки мучили меня — мне представлялись сотни, тысячи — и миллионы таких клеток по всей этой приютившей меня стране, десятки миллионов моих собратьев в этих клетках — живущих в них, готовящих себе пищу на горелках, питаемых добытыми из — под земли консервированными кишечными газами того, кто погребен там, в — хотелось бы надеяться — вечном заточении и сне; сотни тысяч — вот сейчас, в этот самый момент — моющихся в тесных и неудобных кабинках с проведенной туда водой, или — в других, но столь же неудобных и тесных — справляющих свои большие и малые нужды: огромная масса существ, считающих себя людьми — и давно уже практически ими ставшая — за исключением небольших и, казалось бы, незаметных странностей в своем характере, поведении, взглядах на жизнь и целях в этой жизни; в своих немного странных обрядах — например, в придании сакрального смысла потреблению горячительных напитков и некоторых даже физиологических отличиях, связанных с этим. Ну, список можно продолжать, но и без того ясно, что это ведь не может быть — так, спроста — случайным стечением многомиллионной массы обстоятельств в одном, раскинувшемся на многие тысячи верст месте. И спустя годы мне стало приходить на ум — что, может быть, это не спроста и не так, и что, например, спасшись, как мне казалось, тогда, много лет назад, укрывшись на этих просторах, в этих болотах и оврагах, в мирном покое усадеб, в пахнущих вечерами душистым табаком и резедою палисадах окраин, в переулках и улочках городов и — наконец — в своей клетке, пусть даже лестничной — не исполнил ли я просто чью — то волю, притворной угрозой загнавшую меня сюда, но на деле — избавившую от меня весь остальной мир? И при этом также милосердно подавшую мне самому иллюзию спасения, иллюзию своего дома, своей страны, своего — особого — места в этом мире? И не то же ли самое проделано со всеми остальными — вежливо здоровающимися друг с другом при встрече утром, или после работы, или ругающимися из — за просыпанного на своих лестничных клетках мусора, или забывшими обо всем, обсуждающими там футбольные матчи, или курящими там же, задумчиво глядя на темнеющий двор в давно не мытое стекло маленького лестничного оконца и ведя у него долгие беседы о жизни, о семейных делах, о рыбалке, или каких — нибудь еще своих делах; с давящими окурки в жестяных баночках из — под каких — нибудь килек или шпрот, и вносящими коляски с новорожденными, или выносящими гробы с умершими, что неизбежно стукаются углами о металлические прутья, отчего в ушах и не умолкает это вечно откуда — нибудь доносящееся металлическое клацание, напоминая не то о зоологическом саде, не то — о тюрьме.

Бесчисленное множество клеток, выстроенных в правильные ряды, словно аккуратно разграфленные на бумаге; огромная тетрадь в клеточку — каждая заполнена каким — нибудь знаком: цифрою, или буквою, или знаком препинания — что я никак не научусь ставить правильно — или каким — нибудь каббалистическим знаком, или вообще никому неизвестным каким — нибудь знаком — знаком, смысла которого никто не знает и не понимает, и вообще нет его — этого смысла, а есть только огромная разграфленная таблица, раскинувшаяся на зубцах чернеющих в холодном осеннем небе елей, повисшая на широких, нарочно протянутых для этого лапах сосен, немного запутавшаяся в корявых уродских пальцах ольховника… А мы все — вписаны в эти клеточки, отделенные друг от друга тоненькими, голубенькими линиями, ничего не значащими на первый взгляд — однако при внимательном рассмотрении оказывается, что именно они ограничивают наше жизненное пространство, придают ему форму, не дают нам слипнуться вовсе в какой — нибудь огромный и безобразный слизистый ком, и позволяют сохранять хотя бы подобие личности и свободы — в пределах отведенной нам клетки. Многие из них, кстати, пустуют, или скоро опустеют — так что желающие могут записываться.

Но в то же время — если развивать эти мысли далее — описанная картина наводит на аналогию с неким организмом, каждая клетка которого выполняет свою, совершенно особую функцию, вырабатывает свой единственный какой — нибудь гормон, или еще какую — нибудь ерунду, посылает нервный импульс какой — нибудь — словом, вносит посильный вклад, старается при этом не думать — что организм может сделать для нее, напротив — что она может сделать для организма: не обязательно хорошее — ведь есть всегда такие клетки — хулиганы, которые творят, что хотят, и тем самым наносят организму в целом большой вред — но на сей случай существуют клетки — охранники правопорядка, которые должны вовремя обнаруживать и обезвреживать таких хулиганов, что они временами и делают; словом, очень занимательная получается картина, особенно если представить еще нервные клетки, заседающие в Центральной Нервной Системе и пытающиеся командовать оттуда всеми остальными, жировые клетки, под шумок накапливающие питательные вещества и откладывающие их иногда в очень больших количествах, половые — проводящие жизнь в суетливых поисках пары — ну, и так далее.

И вот — собственно, к чему я это веду — меня очень волнует вопрос: каждая из этих клеток — имеет ли право, скажем, на свои переживания? на какую — то индивидуальность? Есть ли у нее право на какую — то радость в ее частной, индивидуальной жизни, на получение своего какого — нибудь удовольствия от нее? Право — в рамках допустимого законами физиологии, конечно — поступать в соответствии со своими убеждениями или побуждениями — уж у кого что есть? Или — нет? Делай, что тебе определено, и точка? Потому что интересы организма и установленные им порядки в любом случае — главнее? То есть понятно, что для организма главнее именно его интересы, но до нее — то, крохотной — вообще есть кому — нибудь какое — нибудь дело, или нет? Ведь — с другой стороны — что есть организм, как не совокупность, общежитие — то есть общее житие — этих крохотных живых и ведь тоже созданных Богом частиц, тоже, наверное, имеющих в силу этого какие — то свои права? Или все же — нет?

* * *

Словом, не знаю, как вас, а меня очень утомили все эти вопросы: я очень часто и помногу над ними размышлял — просто потому, что они некоторым образом определяли и мое собственное существование — но я очень утомился от них, очень. Ведь шли годы. Здоровье у меня стало уже не то, что прежде, длительное и напряженное умственное усилие стало мне трудно. В буднях моих ничто особенно не менялось, однако я все более и более — если только это было возможно — отдалялся от жизни внешней — общественной, политической, стал плохо понимать, что вообще происходит вокруг и, главное — зачем; мне даже начали ставить это на вид в моем обществе, где я все еще продолжал работать. Коротко говоря, мне пришлось уйти на пенсию.

Это оказалось очень трудно. Я попробовал с чтением своих лекций устроиться — на общественной основе — в домоуправлении, однако слушать их почти никто не приходил, и пришлось от этого тоже отказаться. Целыми днями я сидел теперь у окна, не зная, чем себя занять; я перечитал по нескольку раз все книги, что у меня были, выучил наизусть большую часть его стихов. Потом выучил наизусть вообще большую часть стихов, что были в местной библиотеке. Это вызвало у меня сильное умственное утомление, я почувствовал себя нехорошо, и мне пришлось обратиться к районному врачу. Тот измерил мне кровяное давление, покачал головою, выписал какие — то таблетки и сказал, что мне следует лучше питаться и больше гулять, а не сидеть вечно дома. Лучше питаться на мою пенсию было затруднительно, но гулять я, действительно, стал больше — раньше мне это как — то не приходило на ум.

Стояла поздняя осень, холодная, с затяжными пересыпающимися снежной крупой дождями. Я — по совету врача — гулял, гулял, но замерз. Возвращаться домой не нагулявши положенного времени мне не хотелось, я стал искать — куда бы зайти, погреться. Зашел в молочный магазин, послонялся по нему немного, но покупать ничего мне там не было нужно, и пришлось снова выйти на пронизанную ветром улицу. Так — короткими перебежками — «погулял» я еще полчаса, и уже совсем собрался вернуться домой, но вдруг обнаружил, что стою напротив музея, очень красивого и величественного, расположенного в глубине также очень красивого, но в эту грустную пору облезлого, просвистанного осенним ветром сквера, или небольшого парка.

«Вот, — сказал я себе, — передо мною музей. Здесь, где я стою — холодно и противно, а если зайти в музей — то там, наверное, красиво и, главное — тепло. Пока я гулял, я замерз и заходил в молочный магазин, просто чтобы погреться: мне там ничего не было нужно, поскольку молока я давно не пью и даже думать о нем мне противно. Конечно, время моего ежедневного гуляния почти истекло, да и ноги уже устали и побаливают, и я мог бы просто пойти домой и посидеть у окна — но вот в молочном магазине — хоть мне там ничего и не нужно — я был, а в этом прекрасном музее — еще почему — то не был никогда, а ведь там наверное много найдется для меня интересного и, главное, там — тепло». Решено — я пересек улицу и по дорожке парка (или сквера) двинулся к ступеням музея.

Поднявшись по ступеням и отворив тяжелую, будто из целой каменной плиты сделанную дверь, я оказался в совсем небольшом и не очень светлом помещении, раскрывавшемся на еще одну великолепную, ярко освещенную — уже внутреннюю — лестницу, мраморную, очень широкую, по которой два, например, императора могли, если б им вздумалось, разъехаться на своих конях, нисколько не задев друг друга. Я двинулся прямо к ней, но выяснилось, что сначала я должен купить билет — мне строгим голосом сказала об этом пожилая женщина, сидящая у лестницы. Не без сожаления заплатив за билет, я показал его женщине, она его к моему огорчению порвала, но меня все же пропустила. В музее оказалось не так тепло, как я думал, но все же несравненно лучше, чем на улице — даже без пальто, которое меня заставили отдать другой пожилой строгой женщине, выдав вместо него номерок. Я стал подниматься по лестнице.

Часа полтора я бродил по музею, потерявшись в его пространстве, будто во времени, ничего толком не понимая, и понимая только, что вся моя жизнь проходит здесь предо мною: все, что встречалось мне на моем долгом пути, было заботливо тут собрано и сложено и дожидалось многие годы — меня, встречи со мною, чтобы я пришел и увидел старые, покрытые кракелюрами картины художников, которых знал я еще детьми, и которые черпали сюжеты для этих своих картин из сказок, что я рассказывал им вечерами; прекрасные статуи с отбитыми носами и руками, которые я видел когда — то целыми, прекрасными, стоящими на своих пьедесталах в храмах и дворцах; высохшие мумии великих монархов, пышные и величественные процессии которых я наблюдал, когда ходил дорогами их царств… Непонятные, неведомо отчего подступающие слезы порою застилали мне глаза, и я неловко тыкался руками в стены и стеклянные витрины, пугая и заставляя терять свои пенсне стареньких сухоньких смотрительниц.

И наконец я оказался перед освещенной ярким светом витриной, за стеклом которой был лишь один предмет: кусок металла, овальной формы, настолько тщательно отполированный, что в нем отражалось — мое лицо. «Не может быть» — прошептал я, ибо когда — то, очень давно уже видел свое лицо отраженным в полированной поверхности этой древней бронзы — только тогда оно выглядело молодым, полным жизни, сил, чтобы повелевать ветрами и нести слово утешения народам — а теперь я видел лицо усталого и изможденного бесконечными дорогами старика, седого, со вздувшимися на лбу жилами и впалыми, плохо выбритыми щеками. «Не может быть», — повторил я. Долго пролежал этот некогда брошенный мною кусок бронзы, засыпаемый песками; потом, вероятно, был найден кем — то, долго еще служил неведомо кому — красавицы ли заглядывали в него, чтобы подвести сурьмою брови, или молодой горделивый щеголь рассматривал в него со смущением недавно выскочивший на носу прыщ… Затем снова был он брошен, забыт, стал не нужен, валялся где — то на свалке, или был погребен пеплом проснувшегося к несчастью людей вулкану… Затем был найден старательным археологом, или просто куплен им на базаре, в лавке, где торгуют всяким древним хламом, привезен сюда, в музей, или оказался здесь как — то иначе, долго лежал в запасниках, многократно описывался, изучался — чтобы наконец встретиться со мною, подать мне знак через разделившее нас стекло, чтобы я понял, что теперь — круг моих скитаний во времени и пространстве замкнулся, и путь мой подходит к концу.

Я вернулся домой — в свою клетку, куда я был вписан, нарисован когда — то — не помню когда и кем — и глядя сквозь ее тонкие голубоватые, напечатанные типографским способом прутья, стал ждать смерти, стал ждать, когда она придет и сотрет меня из этой тетради, будто детский рисунок, из шалости сделанный на полях домашней работы по арифметике. Я совсем не боялся ее, потому что не мог ее себе представить — просто сидел и ждал. Но она все не приходила; я довольно долго так ждал, глядя сквозь прутья на заносимый снежною крупою двор, голые деревья, дом напротив, заслонявший от взора находящийся за ним переулок — и только полоска серого неба над его крышей напоминала о том, что вокруг расстилается еще и весь остальной, нарисованный на тщательно разграфленной тетрадной бумаге мир.

Наконец она, кого я ждал так долго — выходит, собственно, что всю жизнь — пришла: строгая пожилая женщина, в знавшем лучшие дни пальто, с какими — то тетрадями в руках, тоже замерзшая и усталая. Мне стало жалко ее, я предложил чаю; мы сидели на кухне, пили горячий чай, говорили о всяких пустяках — я рассказал ей, как был в музее, а она рассказала мне, как недавно и совсем недалеко: на рынке — одному слепому подарили вязаную шаль. Тетради свои она положила стопкою рядом с собой на столе, чтобы они не мешали ей пить чай; я присмотрелся — на верхней было написано: «П.? 4». Был уже вечер, мы так сидели и разговаривали довольно долго; она согрелась, бледные щеки ее немного порозовели, казалось, ей хорошо и покойно и она совсем забыла, зачем она у меня. Тогда я, немного помявшись, прямо напомнил об этом — но в ответ она только странно как — то посмотрела, засобиралась, уронив из волос шпильку, схватила свои тетради, запахнулась в пальто и, по — моему, даже не попрощавшись, ушла.

Растерянный, я закрыл за нею дверь и вернулся на кухню. На столе стояла ее пустая чашка, рядом валялась шпилька; я взял шпильку в руки, внимательно осмотрел — обычная черная шпилька для волос. Я бросил ее в мусорное ведро.

Затем я пошел к себе в комнату и лег почему — то прямо на пол; даже не знаю, почему — я снова очень сильно задумался. У гостьи моей не было надо мною власти — понял я: она не обслуживает тех, кто зародился из горячего песка, кто выполз из него повелением того, кого и она сама не в силах себе представить, кто просто не существует в мире, в котором существует она. Я просто напечатан — догадался я — напечатан типографским способом, так же, как и моя клетка, как и вообще весь этот клетчатый мир, а может, и вместе с ним; меня нельзя просто так взять и стереть: только вместе с какой — нибудь аккуратно разграфленной его частью, а от этого вся его аккуратность, целостность его нарушится, и никто этого не допустит, и никого не интересует, что мне теперь делать. Я лежал у себя в комнате на полу: почему, — спрашивал я вслух сам у себя, — почему, как мой жизненный путь привел меня сюда — вот, где я теперь? почему так низринул? я не совершил никаких преступлений, я не лгал, не крал, не убивал никого, ибо это было противно моей натуре. Я всего лишь поступал так, как мне казалось естественным — так, как этого требовал естественный порядок вещей… Почему же из всего этого огромного, прекрасного, залитого светом и согретого милостью его творца мира мне осталась теперь лишь — эта моя одинокая тесная клетка?..

Мне вспомнилась слышанная мною некогда притча о человеке, сыздетства ведшем праведную жизнь, тщательно избегавшем суеты и соблазнов, окружавших его со всех сторон; не враждебно, но равнодушно относившемся к слабым и немощным духом, падким на чарующие, но обманчивые дары земной жизни и легко гибнущим — если не телесно, так духовно — в несчастиях, которые всегда бывают платою за эти дары; о человеке, достигшем таким образом большой мудрости, духовной высоты и просветления. Когда прожил он долгую, лишенную страстей и весьма достойную жизнь, когда нечего стало ему в ней достигать и не к чему стремиться, когда насытился он всем этим досыта, так что уже и думать не мог о продолжении своего земного пути, воззвал он к ангелу смерти — прииди! Тот пришел, но отказался принять у праведника ставшую непосильной ношу его жизни, сказав ему: «Соблазны и невзгоды были испытаниями, посланными тебе, но ты отказался от них всех, и теперь так и осталось неясным, чего достоин ты далее». И скрылся во мраке.

И внезапно в душе моей раскрылись какие — то — давно, возможно, с самого начала моего бытия закрытые — створки и вал отчаянья еще неведомой мне силы хлынул из них, затопил все мое сознание, все вокруг, наполнил все мое жилище соленым кипятком обиды. «Ведь они сами сделали меня таким, — шептал я дрожащими от обиды губами, не понимая, о ком и кому я шепчу это, — сами хвалили и благословляли меня, когда я поступал так, а не иначе — почему же теперь все отвернулись от меня, и презирают, и гонят?» — «Кто, о ком ты говоришь, болван?» — пытался пробиться из глубины сознания давно и хорошо знакомый мне неприятный безжалостный голос, но и он тонул в потоках моего, ставшего оглушительным, шепота, кроме которого я уже ничего не мог слышать: «Каждый мой шаг в каком бы то ни было направлении только уводил меня все глубже и глубже в этот темный и ужасный своею бесконечностью коридор унижения и страдания… Что? — царапал я ногтями грязные крашеные доски. — Что? как мне жить дальше? или хотя бы — что мне делать? — ибо жизнь для меня уже давно иссякла — как мне прекратить эту муку, эту пытку? или, если уж этого никак нельзя — как прекратить свое существование, растворить свою муку в волнах небытия вместе с собою?»

Так долго шептал я, лежа в своей комнате, очень долго — пока не уснул. И когда я уснул, мне снились древние, как само мироздание, пески, пересыпаемые туда и сюда ветром, будто в огромных, космических размеров песочных часах, снилась башня великого дворца, построенного в честь создателя этого мира и этих часов — он был песочный часовщик, инструментом его были не крошечные причудливые отвертки, а обычный детский совок. Другим его инструментом был Человек, с большой, очень большой буквы — давно позабылось ее начертание и обозначаемый ею звук — однако было совершенно ясно, что когда — то все это выглядело и звучало очень гордо, ибо Человек был инструментом вечного творения этого мира и вечного познания того, что в результате получилось. А разум, выданный Человеку, как его оружие — был генератор Любви — тоже с большой, и возможно, той же самой буквы. А как же? — ибо только с развитием разума, на какой — то стадии и при какой — то силе этого развития в нем появляется — Любовь, а никакой Любви нет у червей, рыб, или пресмыкающихся — только одна лишь программа самовоспроизведения — и все потому, что они представляют собою биологические машины, и нет у них разума. Или его нет у них потому, что в них нет Любви? А может ли быть, — приходила мне во сне мысль, — что она есть вообще во всем, даже в неодушевленных предметах — и, собственно, поэтому и существует все, что существует, не разлетаясь, как пар, в мировом пространстве, не превращаясь в бесконечное однородное Ничто?

Мне приснилось это Ничто, и я проснулся резко, как от удара. Была уже ночь, небо расчистилось, в окошко светила полная луна, огромная и холодная, как обыкновенно бывает осенью. Я сразу подумал, что утром станет еще холоднее, и через пару дней, быть может, выпадет снег. Однако мне самому не было холодно — ведь не может быть холодно типографскому знаку в книжке: например, столь мною любимому многоточию в конце строки, или поэтической строфы — обозначающему, что не все еще кончено, что есть еще что — то недосказанное, что автор имел в виду что — то свое, но позволил читателю предполагать и что — то иное, личное — более значительное и близкое именно для него, читателя? Или: что всё еще может измениться со временем, а значит — еще есть какая — то надежда. «Кстати, — стал размышлять я, — „надежда“ — каково происхождение этого затасканного слова? Происходит ли оно от глагола „надевать“? — что — нибудь, на себя, как броню, чтобы укрываться ею от ужаса повседневного бытия? Или — происходит оно от глагола „ожидать“, или „ждать“? — чего — то? что вот сейчас не хорошо, а может, еще станет хорошо — когда — нибудь потом, после когда — нибудь? Или — вообще от глагола „держать“? — держать, удерживать нас от отчаянья, от безумия, от окончательной гибели в этом замечательном мире?»

С этими мыслями я снова уснул; мне приснилась другая башня — также высокая, не здесь, в другом городе, где я жил когда — то; вспомнились мои стихи и выпавшие там, в этом городе на мою долю мучения, что и вызвали их к жизни, извлекли из меня, как пальцы музыканта, безжалостно щиплющие струны, извлекают звуки прекрасной музыки, доставляющие изысканное наслаждение слушателям и, быть может, ему самому, но — можно ли сказать то же самое о его инструменте?

Затем стала мне сниться вся моя жизнь вперемешку — толпы народу, поклоняющиеся моему каменному телу; снились слова: глаголы, и существительные, и полагающиеся к ним прилагательные, которыми я жег ни в чем не повинные сердца людей; снились пыльные дороги и заброшенный дом на одной из них; ночные пьяные катания на извозчике — также пьяном, на голове которого мне всё чудились здоровенные рога, но, возможно, это было просто оптическим обманом, вызванным туманной северной ночью и утомлением; снились цари, и вельможи, и сильные, и тысяченачальники, которых встретил я за свою долгую жизнь огромное множество; образованное, интеллигентное общество, восторженно рукоплещущее мне за минутное изысканное наслаждение, которое я ему доставлял, читая горькую повесть своей жизни; снились портовые кабаки, деньги — всех стран и народов, карточные шулера на базаре, актеры, шлюхи, купцы; снились тонущие в июньской зелени усадьбы, ржавая вода болот и твари, в ней обитающие, темные ели, их кресты на закате, подъятые над огромным, суровым, бестолковым и прекрасным своею бестолковостью краем, давшим приют тем, кому нет приюта и места нигде более во вселенной. И мне снилось, что край этот, страна эта — есть жена мне, которой не дал я счастья, но дал — слово, с которым долго еще она жила, повторяя как заклинание, порою произнося его громко, нараспев, перед собравшимся народом, порою — шепча где — нибудь в убогом уголке, плача в одиночестве и забвении; и этим словом было — ее имя.

«… жена моя…» — тоже плакал я во сне.

* * *

Наутро выпал снег. Я проснулся довольно поздно, лениво скосил глаза в окно и подумал, что снег выпал даже раньше, чем я ожидал; возможно, впрочем, это было уже утро другого дня: спустя неделю, или год, или сто лет — поручиться я бы не смог.

Проснувшись, я сразу снова вернулся мыслями к притче о праведнике и подумал, что, несмотря на очевидную мораль, из нее вытекающую, это, наверно, самый верный, а лучше сказать — единственный — способ избежать страданий и зла в земной жизни: не делать вообще ничего, то есть, ничего совершенно. Таким же образом, вероятно, можно достичь и бессмертия — совсем перестав что — либо значить для мира и владычествующих в нем сил: «Хотя как раз мне — то и стараться не нужно было» — горько подумалось мне. Но так или иначе, я стал просто лежать, стараясь даже не шевелиться.

Первое время я все же вставал иногда, чтобы приготовить себе пищу, съесть ее, а потом посетить туалет. Но я быстро понял, что таким образом я все же произвожу какие — то действия, а я именно желал прекратить их совсем — и так я совершил их в своей жизни достаточно, и, похоже, ни мне, ни жизни пользы от этого не было. Я решил перестать делать и это, последнее, и думал, что это будет очень трудно, и это оказалось трудно, но совсем не так, как я думал — да и то, лишь поначалу. Постепенно я привык и больше уже не делал, действительно, ничего. День сменялся ночью, а ночь — днем; я все лежал, закрыв глаза, и вспоминал прошедшую жизнь. Вокруг меня ровно ничего не происходило, и ничто не мешало мне предаваться этим своим воспоминаниям. Иногда перед моим, замкнутым веками взором проплывали огненные кольца, меняя свою форму и цвет, истаивая в темноте, и это означало, что я засыпаю — я засыпал, и тогда воспоминания мои приобретали характер снов; тогда сверху, откуда — то сверху начинало спускаться ослепительно белое сияние, будто само солнце нисходило в мой прикрытый веками внутренний мир, и цветные кольца, напротив, наплывали откуда — то из глубины, расширяясь и сливаясь с этим белым сиянием: я просыпался, сны плавно перетекали в размышления; мне постепенно стало это напоминать мое долгое существование в самом начале, будто бы гигантской каменной куколкой, из которой никогда не вылупиться бабочке, просто потому, что бабочки такого исполинского размера никому не нужны. Однако мало — помалу я стал все чаще задаваться вопросом: а было ли в действительности все это — что мне вспоминалось? Может быть, все это — просто сны или бред уставшего от жизни и свихнувшегося старика? Который родился, как и указано в его паспорте — в 1910 году, поступил в гимназию, но почти сразу же был вынужден ее бросить, поскольку революционные власти упразднили прежнюю систему образования и ввели новую, обновленную, взаимное обучение и все такое. Затем его, как и всех, призвали в армию, но признав негодным из — за плоскостопия и подозрительной манеры задумываться и отвечать на вопросы невпопад, отправили проникаться новым мышлением на еще какой — то рабфак, который он, сам не заметив, окончил и затем поступил в университет на историко — филологический факультет; закончив его, работал учителем до самой войны, пошел на фронт, получил контузию, снова был комиссован, голодал и холодал до конца войны в своем родном городе, снова работал учителем, затем за тот же нелепый образ мыслей был тихонько с преподавательской работы убран, некоторое время слонялся, не зная, чем заняться и как заработать на жизнь, устроился наконец в это свое общество «Знание», теперь ушел на пенсию, свихнулся от одиночества окончательно… И вот — просто, исключительно по своей воле и решению, без малейшего принуждения с чьей — либо стороны — лежит в своей одинокой квартире, ни о чем уже не беспокоясь и стараясь не беспокоить никого другого? И мало — помалу мне стало казаться, что всё это — если взглянуть на вещи здраво — именно так и есть.

Так я еще жил, если это можно назвать жизнью, довольно долго; мне было скучновато, однако у меня были мои размышления, и я во всяком случае был уверен, что теперь ни я, ни окружающий меня мир не имеем друг на друга никакого влияния, никак не можем навредить друг другу, принести страдания; что мы существуем совершенно независимо. И точно — никому не было до меня дела и ничто меня не тревожило: то есть время от времени я слышал звонки в дверь, но это происходило не чаще чем (как я оценивал) раз в месяц, мне тоже не было до них никакого дела, а постепенно я даже и перестал их слышать.

Но однажды меня вдруг разбудило ясное ощущение, что пустота со мною рядом чем — то заполнилась, что рядом со мною кто — то есть и внимательно на меня смотрит; впрочем, я настолько потерял интерес к происходящему, что даже это меня не заинтересовало — так, каменной глыбой я и продолжал лежать, сразу о чем — то задумавшись и забыв, что меня разбудило. Из этой задумчивости вывел меня давно позабытый, но узнанный мною тотчас голос:

— Так, — произнес он с невероятной теплотой и, казалось, радостью от встречи после долгой разлуки. — Ну — с, приступим.

«Боже!» — только и успел я подумать.

Вместо послесловия

Великий Сфинкс был воздвигнут в Гизе, в эпоху Древнего Царства в Египте (ок. 2520–2494 до н. э.), в правление фараона Хафры. По другим источникам — Великий Сфинкс появился даже несколько раньше, и был создан вообще не египтянами, а неизвестно кем. Мнение науки по этому вопросу пока не определилось окончательно.

Часто полагают, что сфинксы принадлежали к женскому полу, однако это не совсем верно — существами женского рода были лишь греческие сфинксы, образ которых был частично заимствован у египтян; почему греки при этом решили поменять еще и пол, науке также неизвестно. Египетские сфинксы — мужского рода.

Сфинксам приписывалась мудрость и склонность загадывать загадки.

* * *

Происхождение пророка Заратуштры точно не установлено; различные исследователи датируют его жизнь периодом от начала второго тысячелетия и до IV века до н. э.; так или иначе, 2003 г. был отмечен ЮНЕСКО, как год 3000–летия зороастризма.

Написанная Заратуштрой самая древняя часть Авесты — Гаты — рисует его скорее мыслителем и проповедником, нежели пророком: учение его носило ярко выраженный рациональный и этический характер, осуждало несправедливое насилие, восхваляло мир между людьми, честность и созидательный труд. Главная его идея — фундаментальная оппозиция добра и зла; по этой причине зороастризм называют первой дуалистической религией, послужившей основой для позднейших дуалистических учений и дуалистических элементов других религий. Однако подобная точка зрения представляется не вполне обоснованной, поскольку богом в зороастризме все же признавался лишь единый Ахура Мазда — творец мира и доброе его начало.

Главный ритуальный элемент в зороастризме — культ огня, которому приписывалось божественное происхождение и который в храмах веками поддерживался негасимым. Зороастрийцам предписывалось соблюдение духовной и телесной чистоты, а также повсеместное уничтожение всех проявлений зла, в том числе — «нечистых» животных: жаб, змей, пауков и т. п. Наибольшего расцвета зороастризм достиг в Персии, однако в современном Иране он официально запрещен.

Предположительно элементы учения и ритуалов зороастризма, как и некоторых еще более древних учений ведической традиции можно заметить в христианстве, особенно православном. Однако зороастрийцы впоследствии преследовали христиан и разоряли их святыни — например, в древней, как сообщают, Иберии.

* * *

Пушкин, Александр Сергеевич (1799–1837) — великий русский поэт, правнук по матери вывезенного из Эфиопии денщика царя Петра I, Ибрагима (по крещении — Абрама Петровича) Ганнибала. Пушкин стал первым профессиональным литератором в России и фактически — одним из главных вдохновителей современной литературной традиции. Вошел в легенды своей невоздержанностью в любовных утехах — возможно, от присутствия негритянской крови; был подвержен частым и необъяснимым перепадам настроения.

В числе прочих его перу принадлежит стихотворение «Пророк»:

— Духовной жаждою томим, в пустыне мрачной я влачился, и шестикрылый серафим на перепутье мне явился… — а также — «Памятник»:

— …и долго буду тем любезен я народу, что чувства добрые я лирой пробуждал, что в наш жестокий век восславил я свободу и милость к падшим призывал.

* * *

Серафимы — высший ангельский чин, более всех приближенный к Богу; их бытие состоит в непрестанном вознесении хвалы Ему и вдохновлении божественной любви во всех остальных созданиях внутренним своим огнем. Пол серафимов также считается женским — то есть повествование Пушкина не совсем точно — скорее речь должна идти о херувиме.

Херувимы — второй ангельский чин; воплощаются в образе мужчины или ребенка. Псевдо — Дионисий учит нас:

— …наименование же Херувимов означает их … способность принимать высший свет … мудрое их искусство преподавать и сообщать другим дарованную им самим мудрость.

Вообще же, ангелы — бесполы, чтобы, как случалось раньше, не баловались с земными женщинами.

Само слово «ангел» означает — «вестник».

* * *

Лилит — легендарная первоженщина, сотворенная тем же способом, что и мужчина, в некотором смысле ему равная, а потому не пожелавшая связывать себя узами брака и, стало быть, подчинения ему. Библия о дальнейшей ее судьбе умалчивает, однако более поздние оккультные учения олицетворяют в ней темное начало первородной похоти и страсти; можно предположить ее фактическую идентичность Астарте, Иштар — аккадской богине плодородия и плотской любви, войны и распри, земному воплощению планеты Венера. Иштар считалась покровительницей проституток.

Астартизм — древний и чрезвычайно темный культ, сопровождающися ритуальными оргиями и кровавыми жертвоприношениями; разновидность сатанизма: в своем прошлом оба — дети Бога. Однако многие черты культа Астарты вызывают ассоциации с другим — культом сына Зевса, умирающего и возрождающегося каждый год бога Диониса.

* * *

— Все, что видит, слышит, осязает и обоняет человек, — проявления Диониса. Он разлит повсюду. Запах бойни и сонного пруда, ледяные ветры и обессиливающий зной, нежные цветы и отвратительный паук — во всем заключено божественное. Разум не может смириться с этим, он осуждает и одобряет, сортирует и выбирает. Но чего стоят его суждения, когда «священное безумие Вакха», вызванное опьяняющим танцем под голубым небом или ночью при свете звезд и огней, примиряет со всем! Исчезает различие между жизнью и смертью. Человек уже не чувствует себя оторванным от Вселенной, он отождествился с ней и значит — с Дионисом.

Так пишет покойный о. Александр Мень в своей «Истории религии».

Дионисизм завоевал всю Грецию к VIII–VII вв. до н. э. Но культ, обещавший освободить душу от всего бренного, в экстазе соединить её со Вселенной и доказать бессмертие души, всё больше обращался в безумные оргии и безудержный разгул страстей и инстинктов. Празднества в честь Диониса, были во многом схожи с шабашем ведьм: рекой текло вино, возбуждающее все желания человека, звучала ритмичная музыка, участники исполняли танцы, которые доводили их до экстаза, граничащего с безумием. Особенно в этом смысле выделялись женщины, т. н. «менады» (от слова «мания» — безумие) или вакханки, получившие такое прозвище от второго имени своего бога.

— Демонические силы, таящиеся в человеке, легко овладевают им, когда он бросается в водоворот экзальтации. Упоение бытием у поклонников Диониса нередко выливалось в упоение кровью и разрушением. Бывали случаи, когда женщины тащили в лес младенцев и там, носясь по горам, рвали их на куски или швыряли о камни. В их руках появлялась тогда сверхъестественная сила, — говорит Мень.

По легенде, Диониса всегда окружали женщины, и даже в детстве его одевали как девочку, чтобы скрыть от врагов (что нашло отражение в культе). Мать Диониса погибла, когда он был еще в утробе — кстати, от излишнего любопытства. Позже Дионис спустился в Ад, чтобы отыскать ее.

— Нередко мужчина, отождествляемый с данным архетипом, ищет себе идеальную женщину, которая стала бы для него одновременно матерью и возлюбленной. Он часто меняет партнерш, стараясь отыскать «Ее», но не находит, — пишет психоаналитик Джин Болен.

* * *

Блок, Александр Александрович (1880–1921) — великий русский поэт. Повествование IV части основано на его дневниках, письмах, воспоминаниях современников и часто использует их текстуально.

История его жизни — это история возвышения к мистическим небесам, освещенным кровавыми зорями грядущего — «бездомного», как он его называл — века, и постепенного сошествия оттуда в пыль земных городов; история падшего ангела, с которым его и сравнивали в зрелые годы. Впоследствии, в известнейшем и до невозможности затасканном стихотворении 1912 г. он напишет:

— Ночь, улица, фонарь, аптека, бессмысленный и тусклый свет. Живи еще хоть четверть века — все будет так. Исхода нет. Умрешь — начнешь опять сначала, и повторится все, как встарь: ночь, ледяная рябь канала, аптека, улица, фонарь.

В лице Блока на известном портрете того периода работы Сомова современники часто усматривали образ Сфинкса.

Однако за несколько лет до этого, в 1904–1905 гг., после романтических «Стихов о Прекрасной Даме» Александр Александрович неожиданно (или ожиданно?) написал — предварив его эпиграфом из «Макбета»— сборник «Пузыри земли», вошедший во вторую изданную им книгу, где среди прочих стихотворений есть, в частности, такое (разумеется, не лучшее в его творчестве, но придется привести его также полностью, а то будет непонятно):

Побывала старушка у Троицы

И всё дальше идет, на восток.

Вот сидит возле белой околицы,

Обвевает ее вечерок.

Собрались чертенята и карлики,

Только диву даются в кустах

На костыль, на мешок, на сухарики,

На усталые ноги в лаптях.

«Эта странница, верно, не рада нам —

Приложилась к мощам — и свята;

Надышалась божественным ладаном,

Чтобы видеть Святые Места.

Чтоб идти ей тропинками злачными,

На зеленую травку присесть…

Чтоб высоко над елями мрачными

Пронеслась золотистая весть…»

И мохнатые, малые каются,

Умиленно глядят на костыль,

Унижённо в траве кувыркаются,

Поднимают копытцами пыль:

«Ты прости нас, старушка ты божия,

Не бери нас в Святые Места!

Мы и здесь лобызаем подножия

Своего, полевого Христа.

Занимаются села пожарами,

Грозовая над нами весна,

Но за майскими тонкими чарами

Затлевает и нам Купина…»

Мы здесь!.. Мы здесь… Эти — то строки, бог знает, как много лет назад запавшие в сонное забвение на какую — то потайную полочку в душе, вдруг проснувшись в один прекрасный день, и дали тот, самый первый, побудитеьный толчок к написанию — сначала мини — романа «Карр», а затем вот и этого, странное послесловие к которому я сейчас пишу, а вы читаете. Именно эти строки и связывают их для меня в единое целое — пусть не содержательно, но эмоционально.

* * *

Менделеева, Любовь Дмитриевна (1881–1939) — старшая дочь великого русского ученого Менделеева Дмитрия Ивановича; фамилию «Менделеев» получил его отец, в духовном училище. Дмитрий Иванович некоторое время увлекался модным спиритизмом, и даже написал о нем исследование, был действительным членом всех европейских академий, кроме российской, и при этом — членом черносотенного «Союза русского народа».

Любовь Дмитриевна после смерти мужа сделала небольшую театральную карьеру, начав, главным, как кажется, образом с повсеместного чтения поэмы «Двенадцать», которая принесла ее автору новое отвержение в среде бывших друзей, и некоторое внимание и покровительство со стороны революционных властей. Чтение ее Любовью Дмитриевной сопровождалось также и неким подобием танца — с шарфом — в подражание чрезвычайно модной в то время американской танцовщице Айседоре Дункан, бывшей достаточно эксцентричной, чтобы не только танцевать на сцене босиком, но и приехать выступать с этими танцами в страну, которая, корчась в муках, пыталась родить новое свое будущее.

Менделеева — Блок, как она стала себя называть после смерти мужа, оставила о нем и об их жизни замечательные, необычайно интересные воспоминания.

* * *

Садовская, Ксения Михайловна — действительно первая его любовь, действительно знакомая его матери; была действительно старше него на 20 лет. Они познакомились на немецком курорте Бад — Наугейм, роман длился несколько лет. Ей посвящены несколько стихотворений, одно из них, написанное уже в 1910 г., называется «Посещение»:

— Голос: То не ели, не темные ели на закате подъемлют кресты, то в дали снеговой заалели мои нежные, милый, персты…

— Второй голос: Я не смею взглянуть в твои очи, то что было — далеко оно. Долгих лет нескончаемой ночи тяжкой памятью сердце полно.

Все остальное про нее — разумеется, выдумка.

* * *

«Башня» Георгия Иванова существует по сей день, туристов возят смотреть на нее. Однако нравы общества, собиравшегося там — также выдумка, хотя, учитывая царившие в то время настроения, более правдоподобная. Блок действительно читал свою «Незнакомку» — на крыше этой башни, и это, если и не стало пиком его поэтической карьеры, во всяком случае было триумфом.

* * *

Настоящее имя Саши Черного, на мгновение появлющегося в конце IV части — Александр Михайлович Гликберг (1880–1932). Он был замечательный поэт (и прозаик); как и Лев Толстой, очень любил детей. Именно ему принадлежит замечательное в своей пронзительности стихотворение «Больному», написанное, судя по всему, под впечатлением эпидемии самоубийств, прокатившейся в те годы в Петербурге. Он больше известен как сатирик, но лирика его — пожалуй, не сравнима ни с какой другой и стоит совершенным особняком в истории русской литературы.

* * *

То, что «Лев Толстой очень любил детей» — реминисценция из «Жизни замечательных людей» Даниила Хармса, настоящая фамилия которого — Ювачев; он был сыном довольно известного…

Но, впрочем, здесь следует, наконец, остановиться, иначе обо всем этом можно написать еще много романов, каждый из которых будет, возможно, интереснее и полезнее того, что уже написано мною; но только это очень трудно — остановиться: имя цепляется за имя, как бесконечной лентой цепляются водяные растения за случайно потянутые из лесного ручья ветви плакучей ивы, в молчаливом безумии опущенные ею в его покойные тяжелые воды; мысль тянет за собой из темной глуби времени и забвения другую мысль, та — третью, слово — рождает долгое замирающее эхо, к которому прислушиваться можно долго — очень долго прислушиваться, как со всех сторон откликаются на него давно забытые, далекие голоса прошлого, и каждое новое слово, оброненное даже ненароком, заставляет их снова что — то отвечать, бормотать что — то, чуть слышно и неразборчиво — и прислушиваясь к этому неясному бормотанию, пытаясь разобрать его, проникнуть мыслью и отыскать взглядом в колыхании листвы и странных сплетениях — не то растений, не то животных, беспокойно извивающихся в равнодушных струях темной тяжелой воды — надеясь разглядеть в них тени давно ушедших и навсегда канувших судеб, можно самому лишиться навсегда памяти и рассудка и уйти, навсегда уйти в их лабиринты, как в бесконечные завитки раковины обыкновенной прудовой улитки, случайно подвернувшейся под ноги на отмытой добела песчаной отмели, заботливо укрытой от нескромных людских взглядов нависшими ветвями дерев. Поэтому только еще одним, последним, совершенно уже не относящимся к делу именем я, надеюсь, оборву этот ленивый поток ассоциаций, грозящий сделаться бесконечным: Курт Воннегут — американский писатель, один из моих любимых, и, к сожалению, недавно ушедший из жизни. Такие дела.

* * *

Прочие мелкие реминисценции и анахронизмы — чистой воды хулиганство.

Примечания

1

Все против всех (лат.)

Content

Алексей Игоревич Ильин
Время воздаяния

I

II

III

IV

V

Вместо послесловия

Примечания