Эрик-Эмманюэль Шмитт

ДВА ГОСПОДИНА ИЗ БРЮССЕЛЯ

ДВА ГОСПОДИНА ИЗ БРЮССЕЛЯ

В тот день, когда человек лет тридцати в синем костюме позвонил в дверь и спросил, действительно ли она та самая Женевьева Гренье, которая обвенчалась с Эдуардом Гренье тринадцатого апреля пятьдесят пять лет назад в соборе Святой Гудулы,[1] ей следовало захлопнуть дверь, заявив, что она не принимает участия ни в каких телеиграх. Но, озабоченная тем, чтобы никого не обидеть, она по привычке отогнала пришедшие в голову мысли и тихо произнесла просто «да».

Удовлетворенный ответом синий костюм представился как мэтр Демельмейстер, нотариус, и сообщил, что она является единственной наследницей господина Жана Деменса.

— Что?!

Глаза Женевьевы удивленно округлились.

Нотариус испугался, что совершил бестактность:

— Вы не знали, что он умер?

Более того, она не знала, что он вообще существовал! Это имя не пробуждало в ней никаких воспоминаний… Жан Деменс? Неужто не только ноги отказывают? Она еще и на голову хромает? Жан Деменс? Жан Деменс… Смущенная, она чувствовала себя виноватой.

— Я… У меня провал в памяти. Напомните мне, сколько лет было этому господину?

— Вы родились в один и тот же год.

— А что еще?

— Господин Деменс жил в Брюсселе, в доме двадцать два по авеню Лепутр.

— Я не бывала ни у кого в этом квартале.

— Он долго держал ювелирный магазин в Галерее королевы. «Сердечная удача» — так он назывался.

— Ах да, припоминаю. Роскошный бутик.

— Он закрыл его пять лет назад.

— Я часто останавливалась перед витриной с украшениями, но ни разу не вошла.

— Что, простите?

— На покупку у меня не хватило бы денег… Нет, я не была знакома с этим господином.

Нотариус почесал в затылке.

Женевьева Гренье сочла нужным добавить:

— Мне жаль.

В ответ он выпрямился и отчеканил:

— Мадам, ваши секреты принадлежат вам. Моя цель — не комментировать ваши отношения с господином Деменсом, а исполнить его последнюю волю, поскольку он назначил вас своей единственной законной наследницей.

Задетая, Женевьева, совершенно не улавливая намеков нотариуса, хотела было оправдаться, но тот продолжил:

— Мадам Гренье, меня интересует лишь один вопрос: вы принимаете наследство или отказываетесь? Подумайте, у вас есть несколько дней. И в случае если решите принять его, не забудьте, что вам могут достаться не только ценности, но и долги.

— Что?

— По закону завещание, признанное наследником, дает ему право получить завещанные материальные ценности, но также обязывает его оплатить долги, если таковые имеются.

— А они имеются?

— Порой есть одни долги.

— А в данном случае?

— Мадам, закон запрещает мне отвечать на этот вопрос.

— Но ведь вы знаете! Скажите!

— Закон, мадам! Я дал клятву.

— Дорогой господин нотариус, по возрасту я вам в матери гожусь. Вы ведь не стали бы завлекать вашу престарелую мать в подобную западню?

— Мадам, я не могу открыть вам условия завещания. Вот моя визитная карточка. Когда у вас созреет решение, приходите в мою контору.

Щелкнув каблуками, он откланялся.

Наутро Женевьева стала обдумывать случившееся.

В разговоре с подругой Симоной по телефону она описала ей свою ситуацию, сказав, что это приключилось с соседкой.

Симона тотчас воскликнула:

— Прежде чем ответить, твоя соседка должна навести справки! Чем занимался этот господин?

— Он владел ювелирным магазином.

— Это ни о чем не говорит. Он мог быть богачом, а мог и разориться.

— Он закрыл предприятие пять лет назад.

— Вот видишь: обанкротился!

— Послушай, Симона, в наши годы хочется бросить работу.

— Что еще?

— Он жил на авеню Лепутр.

— В собственной квартире?

— Думаю, да.

— Это не аргумент… Если его дела не ладились, он мог заложить свою квартиру.

— И где в таком случае будут знать об этом?

— В его банке, но там ни за что не скажут. А от чего он умер?

— Что, прости?

— Ну, понимаешь, если приятель твоей соседки умер от болезни, то еще есть надежда. И напротив, если он покончил жизнь самоубийством, то я встревожилась бы. Это свидетельствует о том, что он был по уши в долгах.

— Симона, не преувеличивай. Он мог покончить с собой, получив ужасное известие. Например, ему могли сообщить, что у него рак.

— Мм…

— Или что его дети погибли в авиакатастрофе…

— У него были дети?

— Нет. В его распоряжениях о них ничего не сказано.

— Ну-у, все же ты не разубедила меня в том, что это, возможно, было самоубийство!

— Моя соседка не упоминала о самоубийстве.

— А может, она-то и прикончила этого типа? Узнала, что он написал на нее завещание, и убила своего любовника!

— Симона, мы ведь не знаем, от чего он умер!

— Это свидетельствует о ее хитрости.

— Да не был он ее любовником!

— О, Женевьева, не будь наивной! Ей достались златые горы, а она не была его любовницей? Я бы не клюнула на такое.

Однако вопрос, принять наследство или отказаться, тянул за собой и другие: кто этот господин? и что связывало покойного с наследницей? Женевьева, вновь получив совет отказаться от наследства, — на этот раз от двоюродного брата, подвизавшегося на ниве страхования, — быстро прекратила расспросы.

С утра до вечера она металась между двумя противоположными решениями: принять или отказаться? Выйти из игры или удвоить ставку? Она лишилась сна, но все же наслаждалась этим возбужденным состоянием: наконец-то в ее жизни повеяло приключениями… Вновь и вновь Женевьева взвешивала свое решение.

Через семьдесят два часа она сделала выбор.

Радостная, она предстала перед мэтром Демельмейстером: хотя благоразумие требовало отклонить наследство, она его приняла! Ведь она ненавидела умеренность, эту боязливую скромность, за которую корила себя всю жизнь. Впрочем, в восемьдесят лет она не испытывала особых опасений… Если она унаследует долги, выплатить их она не сможет, так как ее пособие не превышало прожиточного минимума. И даже если на ней повиснет многомиллионный долг, никто не отнимет ее ничтожную пенсию. Между тем она не слишком зацикливалась на этом предположении; она чуяла, что если копать глубже, то ее так называемое безрассудство обернется точным расчетом, ведь, рискнув, она ничем не рисковала…

И правильно сделала! Одно слово — и на нее свалилось целое состояние: немалая сумма на счете в банке, три квартиры в Брюсселе (две из них сдавались в аренду) плюс обстановка, картины и произведения искусства, находившиеся в квартире в доме двадцать два по авеню Лепутр, и, наконец, сельский дом на юге Франции. В доказательство ее неожиданного возвышения нотариус сказал ей, что готов вести дела, связанные с ее наследством.

— Я должна подумать. А не было ли письма, дополняющего завещание?

— Нет.

— А какого-то документа, адресованного именно мне?

— Нет.

— Но что за странная прихоть, отписать все мне?

— У него не было семьи.

— Понятно, но все же почему мне?

Нотариус молча пристально посмотрел на нее.

У него зародилось сомнение. Или, как он полагал, она была любовницей коммерсанта и блюла приличия, или же она говорила правду, и тогда перед ним был самый странный случай в его практике…

Женевьева настаивала:

— Мэтр, вы ведь хорошо его знали.

— Нет, это досье вместе с прочими мне досталось при покупке нотариальной конторы.

— А где он похоронен?

Понимая, что, если он хочет, чтобы Женевьева оставалась его клиенткой, следует пойти ей навстречу, нотариус покинул кабинет, отдал распоряжения помощникам и спустя пять минут вернулся с листочком бумаги:

— Кладбище в Икселе, первая линия, квадрат два, пятый участок по левую сторону.

В тот же день Женевьева отправилась на кладбище.

Погода была ненастная. Затянутое тучами небо цедило скудный серый свет, смягчавший вид бетонных стен и наводивший тоску на лица. Шли хмурые прохожие. Хотя дождь прекратился, о чем напоминали еще не просохшие мостовые, но угрожал зарядить снова…

Женевьева сошла с автобуса у трех кафе, за которыми начиналось кладбище. Внутри, за окнами, не было видно посетителей, угрюмые официанты зевали. В тот день похорон не было… Женевьева, кутаясь в шарф, вздрогнула, представив себе их работу: спекулировать на смерти, подносить травяной отвар вдовам, лимонад сиротам, наливать пиво мужчинам, жаждущим забвения. Похоже, полотняными салфетками здесь скорее утирали заплаканные глаза, а не рот…

Так как монументальные ворота кованого железа не соблаговолили распахнуться перед ней, Женевьева проникла на кладбище через калитку слева, кивнула работнику коммунальных служб в зеленой накидке и дошла до круглой площадки, обсаженной дубами.

Когда она двинулась по аллее, под ногами зашуршали камешки. Они скрежетали: «Уйди, ты здесь чужая! Возвращайся, откуда пришла!» Да, они были правы, ей нечего было делать здесь, в этом городе богачей. Хотя дома уменьшились до склепов или мавзолеев, их роскошь и претенциозность скульптур, их торжественные обелиски напомнили ей, что она — бедная старуха, которой не довелось общаться ни с одним из здешних резидентов. Некоторые семейные памятники под высокими голубыми кедрами были возведены еще два века назад; смущенная Женевьева задавала себе вопрос: почему генеалогия бывает лишь у богатых? Разве у бедняков нет предков?

Она шла, склонив голову, твердя себе, что ей бы ни за что не удалось заполучить здесь участок.

Впрочем, нет, теперь, когда…

Устрашенная этими прикидками, она, вздрогнув, перекрестилась, чтобы защититься и от самого места, и от мрачных дум.

«Один… два… три… четыре… пять. Здесь!»

На надгробии темного гранита, отшлифованном так гладко, что в нем отражались склоненные деревья, золотыми буквами было начертано имя Жана Деменса. Справа от надписи на камне была выгравирована фотография покойного в возрасте сорока лет. Брюнет с темными глазами. Прямой взгляд, мужественное, четко очерченное лицо, полные губы, счастливая улыбка.

«Какой красивый мужчина…»

Она не была с ним знакома. Нет, она никогда не общалась с этим человеком. Решительно никогда. Вместе с тем в его лице было что-то знакомое… Откуда это ощущение? Видимо, это связано с физическим типом… Средиземноморские черты присущи многим брюнетам, и вам кажется, что вы их уже встречали. Или же она сталкивалась с ним, не обращая внимания… Быть может, раз или два… Но где? В любом случае она никогда и словом не перемолвилась с ним — в этом она была уверена!

Женевьева погрузилась в созерцание портрета. Отчего этот человек выбрал ее? Чем была продиктована его щедрость?

Что, если у нее был брат, о существовании которого она не знала? Брат-близнец?.. Абсурд! Родители не стали бы скрывать от нее! А если был, то разве он не объявился бы сестре?

Вдруг всплыл новый вопрос: почему этот Жан Деменс не предстал перед ней при жизни? Почему он объявился лишь после смерти?

Тайна улыбалась ей с антрацитово-черного камня.

Попавшей в затруднительное положение, озадаченной Женевьеве показалось, что ее благодетель, скрывшись за собственным изображением, пристально смотрит на нее. Она, запинаясь, произнесла:

— Хм… спасибо. Спасибо за ваш подарок… это невероятно и столь же неожиданно. Только при случае неплохо было бы объяснить мне, что к чему, не так ли?

Портрет посветлел. Она истолковала это как обещание.

— Ну и хорошо. Я… полагаюсь на вас.

Раззадорившись, она вдруг расхохоталась. Ну не глупо ли обращаться вслух к могильной плите?!

Повернув голову, она обнаружила рядом — на участке номер четыре — надгробие, похожее на плиту Жана Деменса. Похожее? Нет, в точности такое же! Имя и портрет другие, а все остальное — размер и цвет камня, вделанный сбоку тонкий латунный крест — точь-в-точь как у соседа, даже шрифт тот же самый.

— «Лоран Дельпен», — прочла она. — Смотри-ка, этот умер пятью годами раньше.

Сходство могил создавало связь между ними, точнее, между двумя мужчинами. Женевьева вгляделась в снимок: тридцатилетний блондин, на редкость обаятельный. Такой же красавец, как Жан Деменс. Придя к этому заключению, она прекратила расследование.

— Я схожу с ума…

Она вернулась к Жану Деменсу, виновато улыбнулась, отвесив неловкий почтительный поклон, и тут заметила, что, в отличие от остальных надгробий, возле этой могилы нет ни вазы, ни подставки для цветов. Может, он предвидел, что никто никогда не придет с цветами на его могилу? Она решила, что в следующий раз принесет букет, и двинулась к выходу.

— И все же какой превосходный мужчина!.. — со вздохом произнесла она, покидая аллею.

И если поутру она считала себя счастливицей, которой достался такой подарок, то теперь чувствовала себя польщенной тем, что ее благодетель оказался таким обворожительным.

Тайна, которой были окружены его намерения, начинала все больше тяготить ее.

«Но почему? Почему он и почему я?»

* * *

Пятьдесят пять лет назад колокола собора Святой Гудулы звонили во всю мощь.

Перед алтарем свежая и прелестная Женевьева Пиастр, прекрасная, как лилия, в своем белом тюлевом платье, вступала в брачный союз с крепким малым — Эдуардом Гренье по прозвищу Эдди, который раскраснелся, сменив рабочий комбинезон на взятый напрокат костюм. Взволнованные, пылкие, сгорающие от нетерпения поскорее обрести счастье, они сияли. Благодаря дяде они получили возможность обвенчаться в этом замечательном соборе, где совершались церемонии с участием членов королевской семьи, а не в их мрачной приходской церкви. Священник пекся о них как о бесценных яствах, а стоявшие за ними родственники и друзья трепетали от радости при мысли, что предстоит пировать всю ночь. Совершенно очевидно, это был самый прекрасный момент в жизни Женевьевы…

Ей и в голову не приходило оглянуться на то, что происходит там, за рядами, где сидели знакомые и родня, в глубине просторного собора, ближе к паперти, откуда она вошла с бьющимся сердцем, опираясь на руку своего отца.

У предпоследней колонны, в полутьме, под защитой статуи святого апостола Симона Зилота, потрясавшего золоченой пилой, на коленях задумчиво стояли двое мужчин; они в точности следовали движениям пары, что была в средоточии света возле алтаря.

Когда священник спросил Эдди Гренье, согласен ли он взять в жены Женевьеву, один из мужчин, брюнет, твердо произнес «да». Потом, когда священник адресовал аналогичный вопрос Женевьеве, светловолосый молодой человек, покраснев, выразил свое согласие. Несмотря на десятки метров, отделявших их от брачной церемонии, они держались так, будто представитель Господа в золотистом сиянии витражей обращался к ним.

Кюре провозгласил: «Объявляю, что вы связаны священными узами брака», и когда перед распятием новобрачные в официальной церемонии поцеловались в губы, неофициальные в своем углу сделали то же самое. В тот миг, когда Эдди и Женевьева обменялись обручальными кольцами под хорал, изливавшийся из труб органа, темноволосый мужчина вынул из кармана футляр и достал из него кольца, которые они тихо надели.

Никто их не заметил.

И никто не обратил на них внимания, поскольку, когда закончилось венчание, они по-прежнему стояли на коленях, взволнованные, погруженные в молитву, в то время как свадебное шествие двинулось по центральному проходу.

Пока на паперти длились традиционные поздравления, двое мужчин медитировали в благодетельной полутьме. Когда стихли крики «ура» и клаксоны, они решились подняться и выйти на верхнюю площадку опустевшей лестницы, где не было ни фотографа, который навеки запечатлел бы радостное мгновение, ни родственников — свидетелей их счастья, которые бы аплодировали и забрасывали их рисом; единственным свидетелем была готическая башня городской ратуши, на вершине которой святой Михаил в лучах ослепительного солнца поражал дракона.

Они направились туда, где жил темноволосый мужчина, на авеню Лепутр, двадцать два, и затворили ставни: у них, более свободных, чем Эдди с Женевьевой, не было необходимости томиться до позднего вечера, прежде чем утолить свою страсть в постели.

К своему громадному изумлению, Жан влюбился в Лорана.

Вступив во взрослую жизнь, Жан множил мимолетные встречи, жаркие наслаждения, любовников, не привязываясь к ним. Отправляясь на охоту под воздействием чувственного импульса, волокита часами просиживал в барах или саунах, прочесывал сады, бродил по ночным клубам, где в табачном дыму, которого терпеть не мог, под музыку, которую ненавидел, он выслеживал добычу, чтобы препроводить ее к себе.

Эта свободная от предрассудков, вольная жизнь ему, казалось бы, безумно нравилась, пока он не встретил Лорана; и вот после первых же поцелуев он ощутил, что это существование не было столь блистательным и победным, как ему представлялось: обеспечивая наслаждение, оргазм, нарциссический экстаз, оно вместе с тем вело его к цинизму. Как Дон Жуан, за недостатком привязанности обреченный вечно начинать все сначала, он видел в партнерах лишь источник наслаждения. Чем полнее он удовлетворял свои сексуальные порывы, тем меньше ценил общество мужчин. Насытившись, он переставал дорожить ими.

Лоран вернул ему вкус, аромат жизни, уважение к ней. Этот светловолосый юноша, работавший осветителем в Королевском парковом театре, оживленно поддерживал разговор, совершал повседневные покупки, готовил еду и делил с ним постель. Его воспламеняло все. Жан с появлением Лорана совершенно переменился: он, который ведал лишь сладострастие, открыл для себя любовь. При его сильном характере такое потрясение привело к крайностям: он превозносил Лорана, осыпал подарками, поцелуями, набрасываясь на него с неистощимым желанием.

Таким образом, именно Жан решил освятить их союз. Поскольку общество не допускало законного брака двоих мужчин, у него возникла мысль обойти запрет. И Жан, и Лоран так наслаждались жизнью, что их нимало не тяготила принадлежность к сексуальному меньшинству, они даже неосознанно гордились своим маргинальным положением, сознавая собственную редкость, трепет посвященных: они одновременно вращались в видимом мире и в незримом, в обычном обществе и в обществе избранных. В повседневной жизни их мало заботило то, что на них не распространяются права обычных людей! Раз они и впрямь этого хотели, то игра заключалась в том, чтобы хитростью добиться этого…

Вот так они и поженились, встав позади Эдди и Женевьевы, в соборе Святой Гудулы после полудня, тринадцатого апреля.

Две пары разделили обряд венчания по чистой случайности; на этом сближение бы и закончилось, если бы Лоран в романтическом порыве не снял с доски мэрии официальное извещение об этой свадьбе. Несколько дней спустя он вклеил этот листок в их альбом с фотографиями, а потом изготовил их собственное извещение, удостоверявшее брак Жана Деменса и Лорана Дельпена, фальшивку, которая в их глазах выглядела вполне достоверно.

Фамилия Гренье — в силу присутствия в их памятном альбоме — запомнилась им. Вот почему их ошеломило объявление в газете «Ле суар», возвещавшее о рождении Джонни Гренье, сына Эдди и Женевьевы. В то утро они, быть может впервые, испытали чувство, знакомое лишь гомосексуалистам, с болью осознав, что как бы ни сильна была их любовь, она никогда не принесет потомства.

Они отправились на крестины.

Дядюшка, который прежде добился для Эдди и Женевьевы венчания в соборе Святой Гудулы, на сей раз не смог раздобыть для них ничего более шикарного, чем приходская церковь Пресвятой Непорочной Девы, и полнозвучный орган сменился страдающей одышкой фисгармонией, а кюре выкрикивал проповедь, которая сочилась из старых серых репродукторов эпохи неоновых ламп. Ни Женевьеву, поглощенную материнским счастьем, ни Жана с Лораном, восхищенных новорожденным, это не коробило; лишь Эдди испытывал досаду. Оказавшись посреди пожелтевшей, с засаленными сиденьями и аляповатыми витражами церкви, где потемневшие деревянные навощенные статуи, обильнее, чем каморка консьержки, увитые пластмассовыми цветами, механик вернулся к реальности: в двадцать шесть лет он понял, что брак ему наскучил. Конечно, Женевьева по-прежнему была живой, влюбленной, пылкой, но их совместная жизнь пробуждала у него угрызения совести. Отныне он чувствовал себя виноватым, когда встречался с приятелями в бистро, когда выпивал лишку, посмеивался, вяло клеил девиц, обжирался всякими гадостями, типа жаренной во фритюре картошки или лакричных леденцов, вместо домашней пищи, с любовью приготовленной Женевьевой, когда валялся на кровати, раскинув руки под орущее радио, когда бездельничал, расхаживая в трусах, короче, когда он вел себя по-холостяцки. Ему не нравилось, что за ним наблюдают, делают замечания, стремясь исправить, сделать его чистоплотным, более разумным и ответственным, более преданным. Ему это было не по нутру! И сносить это ради того, чтобы взгромождаться на женушку, когда приспичит? Довесок был ему не по вкусу… К тому же при виде этого багрового огольца Джонни, который орал благим матом, он почуял, что этим дело не кончится.

Хотя во время церемонии Эдди и старался соблюдать приличия, его мрачный вид не ускользнул от внимания двоих мужчин, укрывшихся в боковом приделе. Жан и Лоран были поражены этим. Как?! Этот простофиля не сознает, как ему повезло, что у него настоящая семья! Вот пентюх! Они сосредоточили свою симпатию на сияющей Женевьеве.

Назавтра они отправили ей детскую коляску, написав, что социальные службы мэрии поздравляют родителей новорожденного.

Потом жизнь обеих пар потекла своим чередом. Каждая чета в своем ритме начала постигать реальность.

Жан и Лоран не ощущали ущерба блаженства. Перебрав различные художественные проекты, которые позволили бы ему присоединиться к театральным занятиям Лорана, Жан уверился, что не наделен талантами; не испытывая горечи, он на доставшиеся от родителей деньги открыл магазин и принялся продавать там ювелирные изделия. Так как у него был хороший вкус и сам он нравился женщинам, к которым относился с рассеянной нежностью, его коммерция вскоре начала процветать. Благодаря его советам ювелирный магазин «Сердечная удача» сделался одним из важнейших адресов для брюссельских кокеток.

В любовном плане Жан и Лоран значительно продвинулись. Они не скрывали, что живут вместе, но и не выставляли свою жизнь напоказ. Ни ложного стыда, ни претензий. Их позицию можно было сформулировать так: понимай как хочешь. Меж тем под воздействием либертарианских идей общество становилось более милосердным; политические власти, неотступно преследуемые активистами, отказывались от дискриминационных мер против однополых союзов. Хотя Жан и Лоран и оценили это смягчение, но не переменили своего решения: уединенная жизнь вдали от посторонних глаз способствовала их счастью; они остались теми же влюбленными, которые в тени, укрывшись в боковом нефе собора, некогда соединили свои жизни.

Их сексуальная страсть, подстрекаемая такой сдержанностью, не ослабела.

Эдди с Женевьевой избрали иной путь. Вопли Джонни, его плач и болезни послужили Эдди предлогом для того, чтобы отдалиться. После работы в гараже он проводил больше часов, выпивая с приятелями или играя в карты, и возвращался домой лишь на ночь. Женевьева сознавала, что муж отдаляется, но, вместо того чтобы жаловаться, она ругала себя: если Эдди отвернулся от нее, то потому, что, вечно усталая, она перестала следить за собой, она выкармливала ребенка грудью и разговоры ее вращались вокруг пеленок, моющих средств, прикорма.

У них родилась девочка.

Эдди предложил назвать ее Минни, как невесту Микки![2] Воодушевленный своей идеей, он забавлялся, повторяя это мышиное имя, когда поднимал малышку вверх, давясь от смеха. Женевьева, опасаясь, чтобы непрочная привязанность Эдди к детям не превратилась в ненависть в случае, если она будет возражать, приняла эту кличку в надежде, что благодаря этому Минни будет обеспечена отцовская любовь.

Жан и Лоран, находившиеся за границей, не знали о появлении второго младенца. Хоть Женевьева и была разочарована, когда на сей раз не получила подарка от мэрии, она утешилась, достав ту отличную коляску, которая у нее уже была.

Прошло десять лет.

Жан и Лоран время от времени вспоминали об Эдди и Женевьеве, но как-то расплывчато, с легкой ностальгией; отныне эти лица принадлежали к их медленно уходящей молодости. Они не пытались разузнать, что нового случилось у супругов, заключенных в золоченую рамку прекрасных воспоминаний.

Но случай — вновь случай! — подстегнул их.

Для уборки в своем магазине «Сердечная удача» Жан нанял грузную, мужеподобную итальянку Анжелу, честную работницу, однако любившую посплетничать. Анжела жила в квартале Мароль, где селился простой люд. Во время одного из своих ежедневных монологов она, размахивая метелкой из перьев, упомянула своих соседей Гренье (с раскатистым «р» после «г»), и Жан вздрогнул.

Притворившись, что интересуется ее болтовней, он исподволь расспросил ее.

То, что он узнал, сильно его огорчило.

Эдди Гренье уволили из гаража — его лень и опоздания надоели хозяину, и Женевьеве пришлось начать работать. Руки у нее были умелые, и она принялась шить на дому, что позволяло ей присматривать за детьми. Ее муженек, не испытывая благодарности, беспрерывно ворчал, а вырвав у нее несколько банкнот, отправлялся прошвырнуться по улицам.

В тот же вечер Жан, под тем предлогом, что ему нужно доставить покупку, вызвался подвезти Анжелу на машине.

Прибыв на улицу От, он обнаружил на тротуаре фанфарона в рубашке поло с коротким рукавом, который, задрав нос, шел под руку с рыжеволосой девицей, тиская ее на ходу.

— Che miseria! — проворчала Анжела. — Ecco il mio vicino.[3]

Жан с трудом узнал в этом развязном мужчине взволнованного стройного жениха, который вытянулся в струнку перед алтарем в соборе. Эдди погрузнел, внешне раздался; двигаясь, он тяжело рассекал воздух. Его жесты, выражение лица, нелепый вид были вульгарны. Его тяжеловесность, казалось, выражала его истинную суть, что в юности еще не вполне пробудилась в нем: в лишних килограммах материализовалась его душевная лень.

Жан закрыл глаза.

— Господин Деменс, вам нехорошо?

— Нет. Просто мне жаль жену этого человека.

— Бедняжка, он обманывает ее senza vergogna.[4]

Подвозя Анжелу к приземистому зданию на улице Ренар, Жан узнал, что в квартале осуждают Эдди и превозносят Женевьеву; в ее смирении было что-то благородное, она держалась с грустным достоинством, и ее клиенты, приносившие одежду в починку, ей сочувствовали.

Поздно вечером в кухне на авеню Лепутр Жан рассказал об этом Лорану. Тот в свою очередь нахмурился.

— Он в открытую заводит любовниц?! — проворчал он. — Ну и свинья! Разве не следует соблюдать приличия?

— Следует, причем всегда!

Любовники понимающе посмотрели друг на друга и вернулись к своим занятиям: один чистил овощи, другой накрывал на стол. Этот обмен мнениями подтвердил негласный уговор.

Жан и Лоран не питали иллюзий: они понимали, что мужчинам трудно устоять перед искушением, но они также знали, что минутный порыв не влечет за собой последствий — хоть женщины и отказываются в это верить! Переспав с кем-то на стороне, мужчина любит свою спутницу или спутника жизни не меньше, чем прежде. Сердце само по себе, тело само по себе. Для мужчины секс и нежная привязанность не всегда идут рядом.

Между Жаном и Лораном было достигнуто согласие: в том, что касается чувств, они хранят друг другу верность, что не исключает плотских измен; запрещено лишь выставлять их напоказ или влюбляться. Легкие отклонения допустимы, пока они проходят незамеченными, без последствий. Благодаря этому Жан и Лоран любили друг друга, не прибегая к кастрирующему чувство деспотизму.

Вот поэтому они порицали грубость Эдди и презирали его за то, что тот унижает супругу: если уж приспичило сходить налево, то не стоит трубить об этом на всю округу и причинять страдания ближнему.

В следующие месяцы они часто задумывались насчет страшившего их параллельного брака. Им хотелось вмешаться, замедлить этот распад. Но что тут можно было сделать? И по какому праву?

Они поражались, насколько этот брак отличается от их жизни. Хотя они и жалели о том, что им не дано иметь детей, но ведь они жили вместе не ради этого! Хотя они составляли мужскую пару, эта аномалия парадоксальным образом облегчала им жизнь, так как двум особям одного пола легче понять друг друга, чем разнополой паре. Так, может, в этом и состояло преимущество маргинальности?

В Рождество из утренней болтовни Анжелы Жан узнал, что Женевьева беременна.

— Quale cretino![5] Мало того что ни одной юбки не пропустит, так еще и набрасывается на свою благоверную! Povera Женевьева! Теперь ей предстоит прокормить четыре рта: un marito incapace[6] и троих ребятишек!

Вернувшись домой, Жан сообщил Лорану о предстоящем рождении ребенка.

В день крестин они отправились на церемонию, где, укрывшись в глубине церкви, увидели участников того памятного венчания. Прошло пятнадцать лет, кое-кого было не узнать — у одних прибавилось морщин, они стали ниже ростом, другие же неплохо сохранились, детишки превратились в подростков, а подростки в зрелых людей.

Но взгляды Жана и Лорана были прикованы к Эдди и Женевьеве.

Женевьева почти не переменилась. Ее красивое, с правильными чертами лицо лишь утратило свежесть. Будто его затуманила тень несбывшихся мечтаний. Но то, как цепко она держала новорожденного, выдавало ее тревогу: она держалась за него как за последнюю надежду — немой крик, адресованный собравшимся: «Вот видите, я все еще его жена! Видите, Эдди по-прежнему любит меня!» Несчастная не могла допустить мысли, что ее жизнь обернулась крахом.

Эдди, тот красовался, принимая напыщенные позы, будто петух, окруженный курами. Он ни разу не посмотрел на Женевьеву, ни на миг не взглянул на старших детей, Джонни и Минни, нет, он стремился обольстить всех присутствующих хорошеньких женщин. Крошечную Клавдию он взял на руки лишь затем, чтобы продемонстрировать, что способен на нежность, так как подобная картина могла впечатлить дам.

Присутствовавшие при этой сцене Жан и Лоран были потрясены. Они поняли, что супруги продолжат сошествие в ад. Оставался лишь один вопрос: что их ждет в этой бездне?

Вернувшись к себе, Жан и Лоран занялись любовью, испытывая необычную жажду утешения, будто сплетение рук и ног могло заслонить их от жестокости мира.

Прошло два года.

В магазине, время от времени вслушиваясь в болтовню Анжелы, Жан уловил кое-какие подробности жизни четы Гренье, которые продолжали отдаляться друг от друга, но все же не расставались.

Однажды Анжела сообщила, что Женевьева, хоть ей уже стукнуло сорок, снова беременна.

— Non capisco niente![7] Господин Деменс, раз уж живешь с такой скотиной, то разве не следует принимать пилюли?

— Э-э, ну…

— Простите! Вы про таких людей понятия не имеете. Вы ведь джентльмен. Non farete soffrire mai una signora.[8]

Так как Жан с его мужественной внешностью льстил женщинам, чаровал их, те и не подозревали, что он на них вовсе не зарится. Так что Анжела приписывала хозяину бурные романы с некоторыми изысканными дамами из числа покупательниц. Что касается Лорана, то, едва познакомившись с ним, она решила, что тот ведет сходный образ жизни. Ей, как истинной итальянке, привыкшей к тому, что мужчины предпочитают мужское общество, в голову не могло прийти, что связывает их на самом деле.

— Самое скверное, господин Деменс, — это то, что Женевьева, похоже, довольна тем, что носит этого ребенка! Да, esibisce[9] свой громадный живот, будто королева, разъезжающая в карете. A quarant’anni![10]

На этот раз не было объявления в «Ле суар» — дядюшка, оплативший публикации, тот, что некогда обеспечил им свадьбу в замечательном соборе Святой Гудулы, только что отдал богу душу.

Тем не менее Жан и Лоран, предупрежденные Анжелой, попали в часовню на обряд крещения Давида.

Площадь Жё-де-Баль, где каждый день с утра кипел блошиный рынок, уже опустела; на мокрой брусчатке повсюду валялись затоптанные обрывки газет, набивка драных кресел, сломанные плечики, сплющенные картонные коробки, щербатые миски. Пока припозднившиеся торговцы загружали нераспроданный товар в фургоны, две чернокожие женщины запихивали приглянувшиеся им брошенные вещи в пластиковые пакеты, старик в спортивной куртке и рыбацких резиновых сапогах тоже подбирал остатки, делая вид, что случайно проходил мимо.

Перед церковью из темно-красного кирпича Жан и Лоран спрашивали себя, что они здесь забыли. Их привела скорее привычка, чем подлинный интерес. Эта игра их больше не забавляла. Хотя долгие годы они осуждали Эдди, теперь их неодобрение обратилось на Женевьеву. Почему она бездействовала? Почему вместо того, чтобы избавиться от своего гнусного мужа, вновь отдавалась ему? Или она патологически слаба, или до сих пор любит его, что также свидетельствует о патологии. Так как они не знали, что предпочесть — слабость или мазохизм, им хотелось бежать от заколдованного круга брака. Что у них общего с этой парой? Больше ничего. На пороге церкви они дали себе слово, что в последний раз проявили интерес к Эдди и Женевьеве. С них довольно!

Они вошли в церковь Пресвятой Непорочной Девы, которую также называли испанской, потому что здесь собирались иммигранты, выходцы из испаноязычных стран. Непонятная архитектура, желтые стены и свисающие с потолка светильники больше напоминали школьную столовку, чем место отправления культа. Обогнув вазы с букетами из искусственных цветов, они заняли обычное место, вглядываясь в оживление вокруг темного деревянного алтаря.

Женевьева разительно переменилась. Она помолодела лет на десять и стала выше на двадцать сантиметров. Миловидная, элегантная, несмотря на простоту своего наряда, она с явным трепетом прижимала к груди ребенка. Чуть поодаль стоял мрачный, плохо выбритый Эдди; напружинившись, как сторожевой пес, он с неприязнью бросал взгляды на приглашенных; в отличие от предыдущих церемоний он не хорохорился.

Когда сзади скрипнула дверь и чья-то тень скользнула в правый придел, симметричный тому, где находились Жан и Лоран, они почувствовали, что назревает нечто.

Темноволосый, типично испанского вида мужчина вжался в скамью, стараясь остаться незамеченным.

Церемония началась.

Женевьева, широко улыбаясь, время от времени оглядывала закоулки церкви, посматривая то вправо, то влево. Ее поведение означало, что она догадалась о появлении незнакомца, но не видела его. На миг она подняла повыше маленького Давида, чтобы его можно было видеть издалека.

Испанец пристально наблюдал за крестинами, в положенных местах опускаясь на колени или выпрямляясь, бормоча молитвы, подпевая вполголоса псалмы и старательно в положенных местах возглашая «Аминь!».

Жан и Лоран покосились друг на друга: мужчина вел себя точно так, как они на свадьбе в соборе Святой Гудулы. Он явно считал, что имеет отношение к крестинам.

— А вот и отец, — шепнул Лоран.

— Недурен собой.

— Да, — согласился Лоран, — он похож на тебя.

Польщенный Жан не нашелся с ответом.

— К тому же, — добавил Лоран, — если мне не изменяет зрение, младенец точно будет темноволосым.

— Гм-гм… Во всяком случае, я в восторге оттого, что у Женевьевы появился любовник. Теперь она мне намного симпатичней, — заметил Жан.

— Мне тоже, — согласился Лоран. — Тем более что мы с ней сходимся во вкусах.

Жан был польщен. После пятнадцати лет совместной жизни подобные комплименты действовали на него сильнее, чем в ту весну, когда они встретились впервые. Лоран присмотрелся к угрюмому Эдди:

— Муж ничего не знает, но что-то заподозрил и принюхивается. Придурок-рогоносец…

— Да, давно пора!

И они рассмеялись.

Испанец в своем углу вскочил, метнув на них гневный взгляд.

Его негодование не только не успокоило двоих мужчин, их одолел неудержимый хохот; чтобы не нарушать церемонию, им пришлось поскорее выйти.

Оказавшись снаружи, на площади Жё-де-Баль, они уселись в автомобиль и только тогда отерли выступившие от смеха слезы.

— Вовремя мы сбежали. Если бы к тебе подошел Эдди Гренье, то, уверен, он принял бы тебя за отца ребенка.

— Стоп! Хватит разговоров об этом сходстве…

— Но оно бросается в глаза… О, смотри, там впереди…

В эту минуту испанец вышел из церкви, не дожидаясь окончания службы, и тотчас смешался с уборщиками мусора и бродягами, чтобы его не заметили.

— Те же волосы, стройный, та же осанка, — подытожил Лоран. — Согласен, черты лица другие и, вероятно, некоторые другие детали тоже, в чем мне не удастся убедиться, хоть и хотелось бы.

— Так, стало быть, ты меня все еще любишь?

— Надо думать! — проворчал Лоран, пожимая плечами. — А ты?

— Вернемся домой, и я докажу тебе…

Жан, взволнованный, трепещущий, но внешне невозмутимый, включил двигатель, и они направились на авеню Лепутр.

Каждый раз по возвращении из церкви, где они подсматривали за четой Гренье, Жан и Лоран занимались любовью. Каждый раз их ласки подпитывались невысказанными чувствами. На этот раз к ним примешалась брутальность, конечно, брутальность просчитанная, означавшая: «Я так сильно хочу тебя» — и возвращавшая очарование первых объятий.

Рождение Давида знаменовало возрождение их союза. Жан и Лоран забыли данное на пороге церкви обещание больше не видеть ни Эдди, ни Женевьеву. Они следили за тем, что происходило в квартале Мароль.

Сплетни Анжелы не давали полной картины. Лоран взял дело в свои руки. Так как в Королевском парковом театре он общался с коллегами-электриками и машинистами сцены, обитавшими в Мароль, то он взял за правило ходить с ними в тамошние кафе, пропускать по кружке пива; он даже полюбил боулинг.

И вот через несколько месяцев ему удалось кое-что разузнать: испанец оказался не испанцем, а итальянцем, его звали Джузеппе и он тоже был женат. Чем и объяснялась его чрезвычайная осторожность.

Хотя никто не подозревал о связи Женевьевы и Джузеппе, все могли видеть, как прелестная, энергичная, уверенная в себе женщина с детской коляской пересекает улицу, и убедиться, как она чувственно расцвела под воздействием любви.

Наконец Анжела возвестила, что во время перебранок, которые доносились до нее из соседней квартиры, Женевьева требует развода.

— Муж-то против, потому как после ее ухода этот безрукий останется без гроша в кармане! Но Женевьева, та стоит на своем. Ее теперь просто не узнать…

— Анжела, вам не кажется, что у нее есть любовник?

— Scherzate![11] Когда живешь с таким pezzo, sarebbe giudizioso[12] завести полюбовника, да только она не такая! Santa Madonna…

Как только Анжела покинула магазин, Жан повернулся к Лорану и с чувством произнес:

— Наша маленькая Женевьева дает бой.

— Да, я горжусь ею.

— Удастся ли ей?

— Если бы ты видел ее с Давидом на руках, ты бы не сомневался! — воскликнул Лоран.

Мужчины обсуждали Женевьеву, Эдди, Джузеппе, Давида, Минни, Джонни, Клаудию так, будто речь шла об их собственной семье. Они не сознавали, что история той, другой, пары, ее семейной жизни отныне стала частью их собственной. Все эти люди сделались близки им.

Им никогда не приходила в голову мысль, что если бы их имена — Жан Деменс и Лоран Дельфен — услышали в доме Гренье, то не поняли бы, о ком идет речь.

Анжела между двумя порциями сплетен сообщила хозяину, что ее соседка собирается переезжать; хоть ее муж и отказывался дать развод, она собиралась поставить его перед свершившимся фактом и переехать, забрав всех детей. Жан попытался скрыть радость, но потом, воспользовавшись тем, что Анжела отправилась за покупками, позвонил Лорану в театр, чтобы сообщить о предстоящем событии.

Вечером они поспешили отпраздновать это в «Королевской устричной» на площади Саблон, чей интерьер был выдержан в синих тонах, напоминавших о море. По такому случаю разорились на шампанское. Рабочий люд, проживавший в сырых многоэтажках квартала Мароль, и представить не мог, что там, над крышами их домов, в верхнем городе, два любезных господина за столиком одного из самых дорогих ресторанов столицы празднуют освобождение одной из тех, кто вкалывает без передыху.

В следующий понедельник они задумались, как помочь Женевьеве обустроиться, не вызывая подозрений, выступая, как прежде, безымянными дарителями. Прикинули план действий, но тут из магазина донеслось:

— Ах, вы представляете, синьор Деменс, Эдди Гренье хватил удар! Хлоп — и мозговое кровотечение! — прокричала Анжела.

— Он умер?

— Нет. Увезли на «скорой». Он в реанимации. Надеюсь, добрый Боженька отправит questo diabolo[13] в преисподнюю.

— Анжела, католики должны быть милосердны!

— Уж там-то задницу этого Эдди припечет не хуже, чем здесь: вечно его тянет туда. Almeno,[14] он заплатит за свое свинство. Si, lo so,[15] может, это не по-христиански, но ведь questo monstro[16] тоже не христианин, так пусть…

Жан охотно отпустил ей этот грех, поскольку разделял ее мнение.

В течение нескольких часов Жан и Лоран пылко жаждали смерти Эдди, вовсе не смущаясь жестокостью своих желаний; их тревожило, что это происшествие может отсрочить счастье Женевьевы.

Сначала в ежедневных докладах Анжела сообщала, что состояние больного без перемен. Потом возвестила, что ему «чуток получше». Наконец протрубила, будто сообщая о победе, что из реанимации Эдди перевели в кардиологическое отделение. День за днем Анжела, не сознавая перемены и следя за ходом болезни Эдди глазами своей соседки, упивалась малейшими улучшениями, желая больному полного выздоровления; добрая по натуре, она разве что не носила цветочки типу, к которому питала такое отвращение.

Через несколько недель Анжела, опершись на метелку, спросила:

— Господин Деменс, я ведь уже рассказывала вам о своей соседке, мужественной Женевьеве Гренье?

Жан сдержался: его всегда удивляло то, что Анжела вообще не помнит, что именно она говорила, — вероятно, сказывалось непрерывное словоизвержение…

Он равнодушно уточнил:

— О той, что собиралась уйти от мужа?

— Ecco![17] Представьте, она передумала.

— Как?!

— Сегодня его выписывают из больницы. Предстоит период реабилитации.

— Но ведь есть специальные заведения.

— А я ей что говорила, синьор Деменс?! Parola per parola[18] — вот это самое и сказала! И знаете, что она мне ответила? Что он отец ее детей и она никогда не простит себе, если оставит его in questo stato,[19] поэтому она отказывается от других своих планов. Я, вообще-то, не поняла, что она suggurisce[20] под «другими планами», ведь она собиралась всего лишь переехать, а не менять профессию… Впрочем, нужно будет помочь ей в больнице, я обещала. В пять часов! Вы позволите tolgo[21] несколько минут? Я завтра наверстаю.

— Более того, Анжела, я вас подвезу туда: мне нужно доставить украшения.

— Fantastico!

К пяти Жан доставил Анжелу к больнице Святого Петра, а потом, когда она вошла в здание, припарковал машину неподалеку и устроился в кафе на улице От.

Анжела появилась через полчаса, она несла картонные чемоданы.

Женевьева катила инвалидное кресло, в котором сидел обрюзгший, мертвенно-бледный Эдди, со слюной на отвисшей нижней губе — просто мясная туша, трясущаяся при малейшем толчке; вся правая сторона тела сверху донизу была парализована.

Лицо Женевьевы над его безвольно мотавшейся головой казалось лишенным выражения: восковая кожа, бледные губы, потерянный взгляд, устремленный куда-то вдаль.

Жану хотелось выскочить на улицу и крикнуть ей: «Оставь его! Он тебе испортил жизнь, дальше будет еще хуже. Скорее отправляйся к Джузеппе!»

Но по заботливости, с которой Женевьева катила кресло, избегая неровностей дороги, удостоверяясь, что он хорошо укрыт, Жан понял, что она не изменит своего решения. Жертвуя своим счастьем, она похоронит себя заживо, с самоубийственной добротой избрав жалость к Эдди, а не любовь к Джузеппе.

Она прошла в нескольких метрах от него; при виде того, как нежно она направляет кресло с овощем, в который превратился Эдди, к кварталу Мароль, негодование Жана сменилось восхищением. Какое достоинство! «В горе и в радости…» — провозгласил кюре в сиянии витражей собора Святой Гудулы. Она дала клятву и держит слово. Счастье было таким недолгим, а давно сменившему его горю не видно конца. Жан осудил собственное ничтожество… А способен ли он на такую самоотверженность?

Потрясенный, он сел в машину и долго кружил — без смысла и цели, задумчиво — по тоннелям, пронизывающим город.

Узнав о полной перемене планов Женевьевы, Лоран тоже разволновался. Как можно поставить что бы то ни было выше счастья? Он такого и представить не мог… Женевьева, решения которой они оба не одобрили, заставила их усомниться.

В тот вечер Лоран задал Жану вопрос:

— Ты меня не разлюбишь, если я стану калекой?

— Не знаю. До сих пор ты приносил мне лишь радость, — ответил Жан. — А ты?

— Я тоже не знаю.

Они задумались.

— В сущности, невелика наша заслуга, что мы любим друг друга, — заключил Лоран.

Жан кивнул.

Они переглянулись, обуреваемые противоречивыми чувствами. Следует ли дать друг другу доказательства своей привязанности? Абсурд. Они не стали делать окончательных выводов и отправились в кино.

Последующие месяцы подтвердили самоотверженность Женевьевы.

Лоран, у которого вошло в привычку присоединяться к коллегам по цеху в барах квартала Мароль, нередко видел Джузеппе; с каждым разом тот выглядел все более понурым, удрученным.

— Хозяин «Попугая» говорит, что Джузеппе вскоре собирается вернуться в Италию, — однажды сообщил он Жану, — а недовольное выражение его лица объясняет тоской по родине.

— Ну и дела… А Давид? Стало быть, он так и не узнает своего настоящего отца?

— Это судьба побочных детей: здесь решает мать.

Скверный поворот, который приняли события, — хроника объявленной катастрофы — охладил их интерес к семейству Гренье.

Как-то непроизвольно они почти забыли о Гренье, завели новых друзей, стали чаще путешествовать.

Быть может, им стало страшно… Кто из нас, вплотную столкнувшись с чужой бедой, не опасался заразиться?

После, когда мы понимаем, что несчастье не передается, как вирус, то боимся уже не самой беды, а того, как поведем себя перед лицом несчастья. Инерция, что помогает нам выстоять в тяжких ситуациях, открывает двери негативным внутренним силам, тем, что побуждают заглянуть в пустоту, подталкивают нас склониться над клокочущим кратером, приблизиться к лаве, вдыхая гибельный раскаленный воздух…

Повинуясь инстинкту самосохранения, Жан и Лоран отошли в сторону.

Прошло несколько лет.

Жан и Лоран приблизились к пятидесяти, не лучший возраст для мужчины, когда начинается обратный отсчет: будущее более не казалось им бесконечным, это просто было время, которое им осталось. Больше не стремясь подгонять события, они хотели замедлить ход времени.

Они бы сильно изумились, если бы кто-то напомнил им, что десятью годами ранее они что ни день говорили о Женевьеве.

Сохранив свою любовь, они обрели привычку любви, все меньше воспринимая ее как чудо. Каждый гадал, какой была бы его жизнь, сделай он иной выбор, не избери именно этого спутника жизни, предпочтя его всем прочим… Естественно, эти умозрительные вопросы не находили ответа, хотя и омрачали их повседневное существование.

В «Сердечной удаче» Жан уже не выслушивал сплетен Анжелы, так как итальянка переехала с улицы Ренар и, следовательно, сменила соседей.

Однажды, когда он раскладывал украшения в витрине, ему вдруг показалось, что у него галлюцинация. По ту сторону стекла женщина со знакомым лицом указывала прелестному мальчику лет десяти на браслет из лазурита. Жан не знал, на кого смотреть — на сына или на мать: ему было удивительно видеть превращение задорной, с искрящимися глазами, Женевьевы в счастливую мать, а сияющая красота мальчика привела его в восторг.

Прогуливаясь по торговой галерее, Давид и Женевьева обменивались замечаниями по поводу выставленных в витрине драгоценностей, не замечая, что на них из бутика украдкой поглядывает Жан.

Красота Давида потрясла его.

Любопытствующие двинулись дальше. Жан мог бы выйти из магазина, нагнать их, уговорить посмотреть украшения, примерить их. Но, окаменев, он не реагировал, витринное стекло стало непреодолимой границей, стеной между прошлым и будущим.

За ужином, когда он поведал историю Лорану, тот беззлобно высмеял его, а потом спросил:

— Давид — он правда так красив?

— Истинная правда!

На следующий день Лоран вновь задал этот вопрос:

— Он красивый?

Жан кивнул и как мог описал Давида.

Назавтра Лоран слегка изменил свой вопрос:

— Очень красив? Как именно?

Теперь он возвращался к этой теме непрестанно…

Жан понял, что не может дать исчерпывающий ответ, и реагировал вопросом на вопрос:

— Хочешь его увидеть? Можем дождаться его около дома.

Лоран просиял.

В половине пятого они припарковались на улице От в квартале Мароль, чуть поодаль от входа в дом, где жила Женевьева.

Вдруг появился мальчик, и Жан указал на него пальцем.

Давид, закинув ранец на спину, не шел по тротуару, а скорее танцевал, легкий, как радость.

Покрасневший Лоран наклонился вперед, пригнулся и, задержав дыхание, пристально вгляделся.

Поняв, что друг крайне взволнован, изумленный Жан обернулся к нему. На шее Лорана напряглись жилы.

Мальчуган, улыбаясь, пересек проезжую часть и, пройдя по улице Ренар, вошел в подъезд своего дома.

Лоран перевел дыхание:

— Я уверен, что если бы у тебя был сын, он был бы похож на Давида.

В этот миг Жан понял, какую страсть питает к нему Лоран.

Они долго сидели молча, сплетя пальцы и откинувшись на подголовник кресла, потерянно глядя вдаль. К их переживанию, кроме силы чувства, владевшего ими, примешивались еще и фрустрация, отчаяние и острое глубинное сожаление о том, что у них нет детей.

— Тебе так этого не хватает? — шепнул Жан.

— Ребенка?

— Да…

— Мне недостает маленького тебя — тебя в миниатюре, карманного Жана, которому я был бы необходим. Я безмерно дорожил бы им, ни на каплю не уменьшив любовь к тебе. Ты ведь знаешь, я способен на большее, не все еще растрачено.

Лоран улыбнулся, обрадованный тем, что сумел выразить волновавшие его чувства, и спросил Жана:

— А ты?

Тот не ответил. Мысленно он никогда не формулировал свои мечты или разочарования словами, тем более такими. Он сменил тему:

— Лоран, ты что, так сентиментален?

— Ты вместо ответа нападаешь на меня. А ты?

Жан остолбенел, и Лоран отчетливо, как если бы обращался к глухому, повторил:

— А ты?

— Я… я не допускал подобных мыслей. Я ведь не жалуюсь на то, что я гомосексуал и не страдаю от этого…

— Но ведь все по-прежнему в порядке?

— Нет, но я веду себя, будто все в порядке.

— В глубине души ты со мной согласен. Так скажи это! Скажи, что завидуешь этим гетеросексуалам, которым ничего не стоит настряпать себе подобных, даже когда они не любят друг друга! Скажи, что хотел бы, чтобы у нас был малыш, который путался бы под ногами, мальчуган, похожий на нас с тобой. Скажи, ну скажи это!

Жан выдержал взгляд своего спутника; он медленно, будто нехотя, кивнул, прикрыв глаза; тотчас он почувствовал жжение и вдруг разрыдался. Лоран притянул его к себе, заставляя расслабиться.

Странная нежность…

Когда они пришли в себя, Лоран взялся за руль и с улыбкой произнес:

— К счастью, мальчик нас не видел! Его бы немало позабавило наше старческое кудахтанье…

С этого дня Давид стал самым большим везунчиком в квартале Мароль. На улице он вечно находил деньги. Если ему не везло с даровыми билетами в кино, то он получал приглашения в театр от невесть какой благотворительной ассоциации, пекущейся о культурном развитии молодежи. Ни в один почтовый ящик не опускали столько бесплатных дисков, книг, парфюмерных флакончиков! К двери его квартиры почтальон доставлял подарки от мэрии: велосипед, теннисную ракетку, роликовые коньки. По весне ему досталась от некой организации, якобы оценившей его успехи в учебе, — поездка в Грецию на двоих (он мог выбрать, с кем ехать). Естественно, он отправился в Афины в сопровождении матери. Такое везение породило легенду: у него, благодаря веселому нраву, и прежде была куча приятелей; теперь же он стал любимцем фортуны; даже взрослые нередко обращались к нему, спрашивая накануне тиража лотереи про его любимые цифры.

Вместе с тремя десятками сверстников Давид в июне принял первое причастие. В громадной церкви Нотр-Дам-де-ля-Шапель, относившейся к польскому католическому приходу, Жан и Лоран смешались с толпой родителей, дядюшек, двоюродных братьев и сестер, которые поздравляли подростков со вступлением в пору расцветающей юности. Так что они могли не прятаться и, усевшись в переднем ряду, вволю налюбоваться Давидом.

Отныне не проходило и дня, чтобы они не думали о нем. Лоран оставил Королевский парковый театр, чтобы стать режиссером в «Галери», крошечной антрепризе, где ставили бульварные комедии; так что в перерыве он частенько забегал к Жану в «Сердечную удачу», благо театр и магазин разделяло каких-нибудь двадцать метров. За бокалом вина они беседовали обо всем на свете — то есть о Давиде, — а затем отправлялись работать.

После обеда, когда они смаковали чай, привезенный приятелем из Японии, звякнул дверной колокольчик, и они, озадаченные, застыли, держа на весу чашки.

На пороге стоял Давид.

Ему исполнилось пятнадцать, у него были вьющиеся темные волосы, яркие губы, голос его переменился, в гортани будто прокатывался камешек от детского дисканта к мужественному басу.

— Добрый день! — сказал он, закрывая за собой дверь.

Застуканные на месте преступления — какого?! — Жан и Лоран были не способны ответить ни словом, ни жестом.

Давид, не смущаясь, подошел с сияющей улыбкой, озарившей ювелирный магазин.

— Я ищу подарок. — (У мужчин по-прежнему были квадратные от удивления глаза.) — Скоро День матери, — пояснил Давид.

С трудом придя в себя, Жан важно кивнул, будто принадлежал к тем редким посвященным, которым было известно, что в воскресенье через пятнадцать дней предстоит поздравлять матерей.

Приободренный наладившимся пониманием, Давид продолжил:

— Мама обожает ваш бутик.

При слове «ваш» Жан с Лораном разом покраснели.

Лоран, очнувшись, возразил:

— О, это не мой магазин, а его, он принадлежит Жану.

Изумленный Жан озадаченно посмотрел на любовника. К чему это замечание? Что он имел в виду? Разве кто-то обвиняет Лорана? Или он отрекается от их союза? Может, он намерен разыграть гетеросексуала перед этим подростком?

Разгневанный Жан собирался выдвинуть какое-то объяснение, но Лоран недвусмысленно остановил его, нахмурив брови, и произнес повелительным тоном:

— Займись молодым человеком, а я допью чай.

Жан, сообразив, что нужно заняться Давидом, повернулся к нему и попросил, указывая на витрины:

— Покажите, что именно понравилось вашей маме…

Он подвел мальчика к выставленным украшениям.

Лоран пересел, чтобы лучше видеть.

Давид живо, подбирая точные слова и обороты, объяснил, что именно ему нравится, а что нет. В нем не было ни косноязычия, ни робости, ни оскорбительной развязности, присущей некоторым подросткам; объясняясь с собеседником, он не испытывал неловкости и держался уверенно.

Доставая одно за другим кольца, цепочки, серьги, чтобы показать их мальчику, Жан сообразил, что Лоран из деликатности уступил ему право общаться с Давидом.

А Лоран тем временем получил возможность спокойно и вволю наблюдать за ними.

Разглядывая приглянувшийся ему браслет, Давид внезапно вздрогнул, разглядев цифры на крошечной этикетке, прицепленной к застежке.

— Это цена?..

При виде суммы, равной двухмесячному заработку матери, он побледнел.

Жан живо отреагировал:

— Нет, не цена, а инвентарный номер изделия.

— А-а, — протянул слегка успокоенный Давид.

— Как только вы определитесь с выбором, я посмотрю в своем списке стоимость изделия.

По-прежнему сомневаясь, что у него хватит денег, Давид нейтральным тоном задал волновавший его вопрос:

— Вот, к примеру, этот браслет — сколько он стоит?

Жан направился к своей конторке, небрежно бросив:

— А сколько вы планируете потратить на подарок?

Давид побледнел, судорожно сглотнул и едва слышно пробормотал, чувствуя, что влип:

— Пятьдесят?

Жан, профессиональным жестом раскрыв свою записную книжку с номерами телефонов, сделал вид, что разыскивает нужный артикул.

— Пятьдесят? — переспросил он. — Вполне достаточно, этот браслет стоит в два раза меньше: двадцать пять.

— Двадцать пять?! — воскликнул Давид.

— Да, двадцать пять. А так как речь идет о вашей первой покупке в нашем магазине, я могу сделать небольшую скидку… Скажем, двадцать два… меньше никак нельзя. Итак, молодой человек, двадцать два.

Глаза Давида заблестели.

Жан и Лоран понимающе переглянулись: браслет стоил в сорок раз дороже. Но даже под пыткой они не признались бы в этом.

Жан подошел к Давиду:

— Не торопитесь. Подумайте. Видите, я не закрываю учетную книгу; если вам что-либо понравится, я назову стоимость.

— О, спасибо!

Подросток бросил взгляд на раскинувшиеся перед ним сокровища, которые вдруг сделались доступными, и с увлечением пошел на второй заход.

Жан не сводил с него глаз:

— Ваша мать коллекционирует драгоценности?

— О нет! — ответил Давид. — Как только у нее появляется немного денег, она тратит их на нас. Она вообще о себе не думает.

— А ваш отец?

Вопрос задал Лоран, сидевший в уголке, он не мог сдержать любопытства.

Давид обернулся:

— Господин, мой отец хронически болен. Ему бы хотелось помогать нам, но он прикован к инвалидному креслу и с трудом может говорить.

— Вы его любите?

Возмущенный и задетый за живое, Давид напрягся:

— Ну конечно! Бедный папа… Ему-то не повезло, зато мне здорово повезло с отцом.

Жан и Лоран на несколько минут лишились дара речи. В представлениях мальчика Эдди был его настоящим отцом, который дорожил сыном, чтил жену и, если бы его не разбил паралич, он смог бы работать. Поразительная наивность!.. Эта душевная чистота сразила мужчин, Давид показался им ангелом, сошедшим к демонам.

Через полчаса Давид столкнулся со сложной дилеммой: он не знал, что предпочесть — пресловутый браслет или серьги с изумрудами. Жан и Лоран торжествующе переглядывались, у них стучало в висках: как здорово, что Давид остановил свой выбор на изумрудах, самом дорогом изделии во всем магазине! Здесь возникало такое несоответствие между реальной ценой и тем, что он мог заплатить, что они заранее поздравляли себя. Эта ложь достойно увенчает историю!

— Я хотел спросить… — прошептал Давид.

— Что?

— Неужели это изумруды?

Жан так жаждал помочь мальчику, что охотно бы ввел его в заблуждение. Однако Давид был далеко не глуп.

— Вы правы, молодой человек, — решительно произнес Жан. — За эту цену изумруды не купишь. Но обратите внимание: это вовсе не фальшивые стекляшки! Если ударить по камню, он останется цел.

— Правда? — пробормотал заинтригованный Давид.

— Да. Речь идет о полудрагоценном камне, который добывают в Бразилии, его вполне можно сравнить с изумрудом. Он называется эмеродино. Ни по виду, ни на ощупь никто, в том числе профессионалы, не отличит его от изумруда. Это может показать лишь химический анализ. Я не стану вам лгать.

— Спасибо.

— Но вы можете совершенно спокойно сказать вашей маме, что это изумруды.

— О нет! Она не поверит, что у меня на это хватило денег.

— Ну, как угодно.

Когда Давид удалился, зажав в руке сокровище, перед этим сто раз поблагодарив, будто понимая, как обязан этим господам, Жан и Лоран в изнеможении опустились в кресла.

— Невероятно… Он пришел сюда…

— Говорил с нами…

— Давид!

— Браво! Классная выдумка с этим эмеродино: я чуть не попался на удочку.

Лоран встал, оглядел Галерею королевы, где еще звучали шаги Давида, потом посмотрел на Жана:

— Послушай, если с нами что-нибудь случится, я бы хотел, чтобы все, чем мы владеем, отошло Давиду.

Жан вскочил:

— Что?!

— Представь себе, — продолжил Лоран, — мы куда-нибудь летим и пилот сообщает о серьезной технической неисправности. Так вот, перед катастрофой мы с тобой сможем утешиться, во-первых, тем, что мы умрем вместе, а во-вторых, все достанется Давиду.

— Согласен с тобой на двести процентов! — подхватил Жан.

Назавтра они отправились к нотариусу и составили одинаковые завещания: они завещали свое имущество тому из них, кто переживет своего спутника, а когда умрет и он, все отойдет Давиду Гренье.

Поздно вечером они распили три бутылки шампанского; поднимая бокалы, они произносили речи, обращаясь к далекому мальчику, который и не подозревал об этом; остаток ночи они посвятили любви.

Каждый год накануне Дня матери Давид вновь заглядывал в магазин. Возмужав, он не утратил ни живости, ни детской свежести, что придавало ему очарование и трогало сердца.

Каждый раз его встречали торговцы, которых он, как ему казалось, не видел целый год, не подозревая, что они следили за ним. Следили, когда он выходил из коллежа после занятий, когда занимался спортом, принимал участие в спектаклях по окончании учебного года; от Жана и Лорана не ускользало ни одно его публичное появление, они смешивались с толпой, так что ни Давид, ни Женевьева их не замечали.

Они сознательно отказались сокращать дистанцию. Их отношение к Давиду и Женевьеве превратилось в тайный культ, подобно их символическому венчанию в соборе Святой Гудулы. Правда, однажды, когда Давид выказал интерес к драматическому искусству, Лоран предложил ему побывать за кулисами театра; в другой раз Жан предложил мальчику посмотреть кинематографический шедевр, который шел неподалеку. К счастью, всякий раз другой был начеку и вмешивался: ни в коем случае не стоило создавать дружескую или приятельскую связь между ними и Давидом! Хоть они и следили за его жизнью, о сближении не могло быть и речи.

В восемнадцать лет Давид по случаю купил подержанный мотоцикл. У Жана и Лорана покупка вызвала опасения: они боялись, что юноша попадет в аварию. По вечерам они специально проходили по улице Ренар, где жили Гренье, чтобы удостовериться, что мотоцикл стоит на месте целый и невредимый, прицепленный к скамейке; увидев синий мотоцикл, они вздыхали с облегчением.

Они не подозревали, что грядет в ноябрьский вторник.

Открыв газету, они в рубрике «Разное» прочли о стычке возле Южного вокзала, пользовавшегося дурной славой. Итог: двое раненых и один погибший. Им оказался лицеист, проезжавший мимо на мотоцикле и не имевший никакого отношения к сведению счетов.

Жан и Лоран побледнели: а вдруг это Давид?

Так как в заметке не было названо никаких имен, они быстро сели в машину и помчались в Мароль. Конечно же, во время поездки они смеялись над собственным сумасбродством, успокаивали друг друга, твердя, что есть десятки, даже сотни молодых людей, разъезжающих на мотоциклах; они изображали беззаботность, не испытывая ее; страшное, гнетущее предчувствие подсказывало им, что с Давидом случилось несчастье.

Их опасения оправдались. Возле дома Гренье мотоцикла не было, а соседи приносили к зданию цветы.

Давид погиб: его мотоцикл занесло, когда он пытался объехать дерущихся пьяниц.

В церкви на отпевании собралось на редкость много искренне скорбящих. Давид был кумиром самых разных людей независимо от пола и возраста; знавшие очаровательного юношу не могли смириться с его смертью.

Джонни, Минни, Клаудия — его брат и сестры, — с покрасневшими веками, искаженными горем лицами, изо всех сил старались держаться, им хотелось безраздельно отдаться скорби, публичность переживания была им отвратительна. К счастью, их отзывчивые супруги взяли на себя маленьких племянников и племянниц Давида, потрясенных смертью юного дяди. Они же встречали пришедших на заупокойную службу.

Женевьева не плакала. Бледная, застывшая, как мраморная статуя, она стояла, устремив взгляд куда-то поверх голов. Казалось, в ней все умерло. Она не проявляла никаких эмоций, ни на кого не смотрела. Сжав губы, она механически отвечала на соболезнования.

Эдди, сидевший отдельно, возле органа, скорчился в своем кресле. На его лице было трудно что-либо различить. Был ли он безутешен или, напротив, доволен тем, что сына, чьим отцом он не был, больше нет в живых? Немощное тело надежно скрывало эмоции.

Что касается Жана и Лорана, то во время заупокойной службы они сохраняли самообладание, которое дало трещину в тот момент, когда подняли гроб. Только подумать, Давид, их юный прекрасный Давид недвижно покоится в этом деревянном ящике, который его друзья проносят по церкви!.. Оттолкнув стулья, они со всех ног ринулись к выходу, опередив траурный кортеж, чтобы добраться до своего автомобиля, а потом затворились в квартире, закрыв ставни, чтобы дать выход отчаянию.

Два господина переменились.

До сих пор жизнь щадила их, но несчастье — смерть Давида — ослабило их бдительность. Они перестали стесняться своих морщин, седины и печали. Они резко состарились.

Жизнь их лишилась смысла.

Перешагнув порог шестидесятилетия, Лоран вышел на пенсию, так как охладел к своей профессии.

Как нередко случается, отход от деятельной жизни оказался роковым. Лоран жаловался на неважное самочувствие, потом на колющую боль, наконец медицинское обследование установило рассеянный склероз, болезнь, которая имеет одну досадную особенность: она протекает по-разному, порой непредсказуемо. Лоран, хоть диагноз и был поставлен, не знал, сколько ему осталось жить — год или двадцать лет.

В начале мученического пути он появлялся в магазине Жана, стараясь помогать ему. Потом боль приковала его к постели. Они успели приготовиться и заказали Лорану кресло на колесиках.

Когда этот агрегат доставили на авеню Лепутр, Лоран желчно воскликнул:

— Ну вот, Жан, когда-то ты задавал вопрос, как поведешь себя в момент испытаний, теперь час настал!..

Подойдя к Лорану, Жан приложил палец к его губам.

— Это испытание для тебя. Не для меня, — сказал он. — Мне не нужно заставлять себя заботиться о тебе, я ничем не жертвую, я тебя люблю.

Между тем Лоран, который с трудом переносил собственное одряхление и то, каким он представал постороннему взгляду, становился агрессивным, ища повод для ссоры с друзьями, пришедшими его навестить. Он создавал вокруг себя пустыню, а потом, как обидчивый ребенок, растерянно жаловался на это. Пользуясь единственной возможностью проявить власть, выказать смелость, он придирался к пустякам, стремился ранить, убить словом. Сил у него хватало лишь на ярость.

Тогда Жан решил купить дом в Провансе, что должно было обеспечить им уединение, солнце, близость природы… А может, и покой… Он договорился о покупке особняка, построенного в восемнадцатом веке из золотисто-желтого камня, оставил брюссельский магазин на управляющего, и они поселились во Франции.

Когда Лоран скончался накануне Рождества, Жан решил покончить с собой. Усевшись возле мерцающей елки, под которой лежали уже никому не нужные подарки, он составил список людей, которых следовало предупредить, перечень неотложных дел, наметил, как должны выглядеть их могилы, расписал прочие пункты и распоряжения… Было бы слабостью уйти из жизни, повесив все эти неблагодарные поручения на неизвестных! Из почтения к этим незнакомым людям он отсрочил свое самоубийство.

Он вернулся в Брюссель с телом Лорана, приобрел два участка земли на кладбище в Икселе. Вскоре состоялась краткая траурная церемония.

В нотариальной конторе давний спутник Жана заставил его ознакомиться с документом, который он ни за что не хотел бы читать. Он стал наследником Лорана. Пользуясь случаем, законник посоветовал ему пересмотреть свое завещание, поскольку теперешний вариант утратил силу, ведь теперь скончались и Лоран, и Давид.

Жан поразмыслил. Последние годы, на протяжении которых он скрывал агонию Лорана, отдалили его от друзей, приятелей, бывших клиентов, дальних родственников. Они не выдержали его страданий. Так кто же был добр к нему? Кому отдать предпочтение?

Несколько имен пришло ему в голову, все это было приемлемо, но не вызывало энтузиазма. Устав от колебаний, он уже хотел попросить нотариуса указать различные благотворительные заведения, но вдруг перед ним промелькнул один образ: Женевьева, которая выходит из больницы, подталкивая кресло, где сидит парализованный Эдди. Да, она поняла бы, что ему довелось пережить! Она бы глубоко прочувствовала его ситуацию! Ведь эта женщина посвятила жизнь инвалиду, она теряла близких людей: Джузеппе, уехавшего в Италию, своего Давида. Своего? Их Давида… Лоран так его любил…

Жан рассмеялся.

Нотариус решил, что ему нехорошо:

— Господин Деменс, с вами все в порядке?

— Да…

Раз Лоран воспринимал Давида как сына Жана, стало быть, Жан мог рассматривать Женевьеву как мать своего сына?

— Представьте, в давние времена я был некоторым образом женат, вот этой женщине я и хочу оставить все.

И Жан продиктовал завещание, которое превратило Женевьеву Гренье, урожденную Пиастр, чье венчание состоялось тринадцатого апреля в соборе Святой Гудулы, в законную наследницу всего его состояния.

И после этого он решил, что можно умереть.

Увы, этому препятствовало хорошее здоровье. Что тут поделаешь! Печали, тоски, горьких сожалений было достаточно, чтобы испортить ему жизнь, но не отнять ее. Читая от нечего делать классические романы, он завидовал тем временам, когда умирали от любви… Принцесса Клевская чахла вполне эффективно, героини Бальзака тоже… Но не он. «Да, женщины… — подумал он. — Может, они горевали сильнее? Может, и впрямь смерть от любви — удел женщин?»

Проведя в скитаниях пять лет, он слег от тяжелого гриппа. С решимостью, не уступавшей осмотрительности, он позаботился о том, чтобы доктора позвали тогда, когда было уже слишком поздно.

Когда Жан понял, что пришел его час, он закрыл глаза, думая о Лоране, так как в глубине его души еще не выветрилась детски упрямая католическая вера. Он хотел, чтобы то, о чем ему когда-то говорили, оказалось правдой: он вновь соединится с любимым человеком…

Он умер, исполненный веры, с улыбкой на губах.

* * *

С балкона особняка Женевьева смотрела на дорожки, посыпанные розовым песком, на газоны вдоль прелестной авеню, где стеклянные плафоны фонарей высвечивали созревшие на деревьях каштаны. Местные жители в льняных костюмах выгуливали собак, и по аллее непринужденно шествовали холеные породистые животные, не менее шикарные, чем их хозяева. Женевьева только что переехала в дом двадцать два по авеню Лепутр.

Но разве слово «переезд» отражало суть? Ведь в этом доме было в десять раз больше мебели, чем доставил грузовичок из квартала Мароль.

Вот-вот к ней должны были приехать дети.

Но она все еще не проникла в тайну своего благодетеля.

Жан сжег все документы, письма и альбомы с фотографиями, которые могли бы рассказать о его жизни. Из сплетен Женевьеве почти ничего не удалось почерпнуть, потому что в доме больше не было консьержа, а уборкой вот уже десять лет ведала турецкая фирма, где работники сменяли друг друга; самые давние жильцы съехали, а новые видели лишь одинокого старика.

Из собранных ею косвенных свидетельств складывалась не слишком утешительная история, не имевшая ни конца ни начала; по мнению одних, Жан был мизантроп; по мнению других — он поддерживал тайную связь с замужней женщиной; по словам некоторых — наиболее абсурдная версия, — у него был друг-гомосексуал, тот самый, чью могилу она приметила на кладбище. Бывают же злые языки!.. Ну можно ли представить столь мужественного, судя по виденным ею снимкам, человека в объятиях какого-то мальчика…

Раздался звонок. Это прибыли дети.

Предстояло объяснение.

Минни вошла первой, она обняла мать и тотчас принялась с восторгом осматривать апартаменты. Через пять минут явились Джонни и Клаудия; хоть они и попытались в качестве преамбулы завязать невинный разговор, но тоже бросились изучать жилище.

— Я приготовила чай и заказала торт, — объявила Женевьева.

В словах «заказать торт» проскальзывало напряжение: произнеся их, Женевьева осознала, что усвоила замашки богатой женщины.

Усевшись за стол, дети выжидающе уставились на нее, в их взглядах был один и тот же вопрос.

— Да, мои дорогие, не буду скрывать: я получила немалое наследство, — призналась Женевьева.

И перед ошеломленными детьми она перечислила все движимое и недвижимое имущество, которым отныне владела; тем самым Женевьева стремилась засвидетельствовать свое чистосердечие, доказать, что открывает без утайки все, что ей известно. На самом деле она расчищала почву для дальнейшего.

Они заерзали, сказанное произвело на них впечатление.

Тем временем Женевьева разрезала клубничный торт, которым славился этот квартал, разлила чай. Она надеялась выиграть несколько минут отсрочки, но тут Минни воскликнула:

— Так почему?!

— Что — почему? — с трудом выговорила Женевьева.

— Почему этот господин завещал тебе все?

Женевьева вглядывалась в лица детей. В их выражении она различила ответ, бывший у них наготове. Они были уверены, как и всякий, при ком ей случалось затронуть эту тему, что она являлась любовницей Жана Деменса, и это единственный вариант, который устраивал всех.

Ей предстояло сражаться, оправдываться, пытаться доказать невероятное, разрешить чистой воды загадку.

Отставив чашку, она откинулась на спинку высокого кресла.

— Что ж, дети, не стану лукавить, — сказала она.

Они смотрели на нее разинув рот, шепотом повторяя ее слова. Сама не понимая, что с ней творится, Женевьева услышала, что ее уста произнесли:

— Жан Деменс был моим любовником. Да, этого мужчину я страстно любила.

Шокированная, она проговорила in petto:[22]«Прости меня, Джузеппе!»

Поскольку они ждали, она продолжила:

— Мы обожали друг друга. Это было двадцать пять лет назад, я собиралась объяснить, представить вам его, объявить, что мы с Эдди разводимся, а потом… ваш отец заболел. Я не могла его бросить, решила, что буду ухаживать за ним…

К ее великому удивлению, голос дрожал. Она разволновалась, рассказывая эту байку. Быть может, оттого, что под ложью скрывалось немало правды?

Минни, как бы отпуская грехи, коснулась руки матери и спросила спокойно, но все же с печалью:

— Мама, а почему после смерти отца ты нам ничего не рассказала?

— Жан не хотел этого.

— Почему?

— Потому что он сильно страдал.

— Потому что тебя не было рядом?

— Не только.

У Женевьевы горели уши: она знала, что именно собирается сказать, и боялась поверить в это. С ее губ слетели слова:

— Жан был отцом вашего брата Давида. Он так и не утешился после его смерти.

Рыдания душили ее, она не смогла договорить. Да и зачем?

Дети окружили ее, чтобы приласкать и успокоить, оглушенные открывшейся тайной матери, ошеломленные волнением той, что обычно ничем не выдавала своих чувств.

Так Женевьева Гренье — Женевьева, не проронившая ни слезы после смерти Давида, Женевьева Гренье, урожденная Пиастр, пятьюдесятью пятью годами ранее, тринадцатого апреля после полудня, в соборе Святой Гудулы, вышедшая замуж за Эдди Гренье, — под завесой своей выдумки дала волю чувствам. Наконец-то она оплачет свою загубленную жизнь, утраченную любовь и сына, унесенного смертью!

ПЕС

Памяти Эмманюэля Левинаса

Под небом Эно[23] Сэмюэл Хейман несколько десятилетий был врачом в этом поселке, доктором строгим, но всеми любимым. Когда ему исполнилось семьдесят, он отвинтил медную табличку, украшавшую его дверь, и объявил жителям, что больше принимать не будет. Невзирая на их протесты, Сэмюэл Хейман остался непреклонен: он уходит на покой и соседям придется отныне добираться в Меттет, за пять километров, где молодой компетентный коллега со свеженьким дипломом только что открыл практику.

Полвека никому не приходилось жаловаться на доктора Хеймана, но никто не знал его близко.

Когда я обосновался в поселке, все, что мне удалось о нем узнать, — что после смерти жены он один растил дочь и что у него всегда была одна и та же собака.

— Одна? — удивился я.

— Да, месье, одна, — ответил хозяин «Петреля», единственного кафе напротив церкви. — Босерон.

Не понимая, смеется ли он надо мной, я осторожно продолжил разговор:

— Обычно босероны живут… лет десять-двенадцать.

— У доктора Хеймана босерон по кличке Аргос живет больше сорока лет. Мне сорок, и я всегда видел их вместе. Если не верите мне, поинтересуйтесь у старожилов…

Он кивком указал на четырех сухоньких старичков, тонувших в широких клетчатых рубахах, которые играли в карты за столиком у телевизора.

При виде моего ошеломленного лица хозяин расхохотался:

— Я пошутил, месье. Я только хотел сказать, что доктор Хейман хранит верность этой породе. Всякий раз, когда его очередной босерон умирает, он покупает нового, которого тоже называет Аргосом. Так хоть точно знает, что не ошибется, браня свою псину.

— Ленив он, однако! — воскликнул я, злясь, что дал себя провести.

— Ленив? Вот уж чего не скажешь о докторе Хеймане, — буркнул хозяин, вытирая тряпкой барную стойку.

В последующие месяцы я оценил, насколько этот пустомеля был прав: чего-чего, а праздности за ним не водилось! Никакой слабины не давал старый врач, в восемьдесят лет он каждый день часами выгуливал свою собаку, сам колол дрова, руководил несколькими ассоциациями и ухаживал за большим садом, окружавшим его синий каменный дом, увитый плющом. За этим по-буржуазному помпезным строением не было больше домов — только поля, луга, рощи тянулись до дальнего леса под названием Турнибюс, темно-зеленой линией обозначавшего горизонт. Это пограничное расположение на стыке деревни и лесов подходило Сэмюэлу Хейману, который жил как бы в двух мирах — в мире людей и в мире животных, болтал порой с односельчанами, а потом надолго уходил вдвоем со своим псом.

Завидев их на повороте дороги, вы поражались этой паре: то шагали два барина, вида деревенского, но элегантного, один на двух ногах, другой на четырех, похожие статью и повадкой, горделивые, ладно скроенные, уверенно ступающие, сильные, невозмутимые. Они устремляли на встречного сумрачный, строгий, почти суровый взгляд, который становился благожелательнее по мере того, как сокращалось расстояние. Если вы искали различия между человеком и его собакой, то находили лишь новые сходные черты: одетые один в велюр или твид, другой в густую шерсть, гладкую на голове, короткую на теле, оба они носили перчатки — один настоящие, а другому сама природа нарисовала на лапах рыжие рукавички; у Сэмюэла Хеймана были угольно-черные брови на фоне бледной кожи, а на черной шерстке Аргоса бежевые отметины подчеркивали глаза, и этот контраст придавал лицам особую выразительность; у обоих светлым пятном выделялась гордо выпяченная грудь — хозяин обвязывал шею шарфом, а у его четвероногого друга шерсть спереди была янтарного цвета.

Поначалу я здоровался с ними, но и только. Будучи любителем долгих прогулок с моими тремя собаками, я часто встречал их по субботам и воскресеньям, отправляясь в поля.

Сэмюэл Хейман сперва лишь кивал мне, правда собака его была приветливее к моим; после пяти-шести встреч, поскольку я все же старался обменяться несколькими словами, он вступил в разговор, осторожно, как незнакомец с незнакомцем, без малейшего намека на фамильярность. Он потеплел, видя, как Аргос радуется моей своре, и я счел партию выигранной. Однако, когда я, без моих лабрадоров, поздоровался с ним в поселке, он не ответил; его познание мира шло от животного к человеку, это моих собак он помнил и с удовольствием приветствовал, а я был лишь невнятным лицом, маячившим над тремя поводками. Я получил этому подтверждение в тот день, когда поранился в мастерской и хозяин кафе спешно отвел меня к бывшему поселковому врачу. Сэмюэл Хейман склонился ко мне, спросив, где больно, и мне показалось, что обращается он к болезни, а не ко мне, что я для него — лишь случай из практики и он занимается моей раной больше по нравственной необходимости, чем из симпатии. Его помощь ближнему, педантичная, строгая, заказная, была не спонтанной, а по долгу; это проявление воли смущало.

Однако прошли месяцы, и пусть не сразу, но он стал узнавать меня независимо от моих собак. А потом открыл передо мной дверь своего дома, когда узнал, что я писатель.

Между нами завязалась дружба, замешанная на уважении. Ему нравились мои книги, я восхищался его сдержанностью.

Я приглашал его к себе и бывал у него в гостях. Бутылка виски служила нам поводом, с тех пор как мы открыли эту общую для нас страсть; сидя у камина, мы беседовали о пропорциях солода, придающего вкус драгоценному нектару, о перегонке на торфяном огне, о породах дерева для бочек; Сэмюэл даже предпочитал винокурни, расположенные на берегу моря, уверяя, что виски, старея, пропитывается запахами водорослей, йода и соли. Наше пристрастие к этому напитку парадоксальным образом развило в нас вкус к водам, ибо, чтобы отведать самых крепких, «single casks» 55 или 60 градусов, мы держали в руках по два стакана — один с виски, другой с водой, — что заставляло наши вкусовые бугорки искать источник, дающий возможность идеальной дегустации.

Когда я входил в комнату, где проводил дни Сэмюэл Хейман в компании своего пса, у меня всегда было ощущение, что я помешал. Человек и собака сидели неподвижно, с достоинством, оба красивые, окутанные тишиной, объединенные белым светом, сочившимся сквозь занавески. В какой бы час я их ни застал, задумчивыми, замечтавшимися, веселыми или усталыми, держались они одинаково. Едва я переступал порог, мое грубое вторжение заставляло картину ожить. Пес удивленно поднимал морду, склонял плоскую голову влево и, навострив уши, мерил меня взглядом своих ореховых глаз: «Это ж надо так вламываться! Надеюсь, у тебя есть веская причина…» Хозяин реагировал не так живо, подавив вздох, улыбался, бормотал какую-то любезность, плохо скрывавшую раздраженное «Чего надо?». Эти вечные собеседники, много лет проводившие вместе все дни и ночи, казалось, никак не могли друг другом насытиться, наслаждаясь каждой разделенной минутой, как будто не было для них ничего прекраснее в этом мире, чем дышать бок о бок. И кто бы к ним ни явился, он нарушал эту наполненность, богатую, сочную, яркую.

Помимо книг и виски, наши беседы быстро иссякали. Сэмюэл не любил общих тем, а ничего личного о себе не рассказывал — ни единого случая из своего детства, юности или любовной жизни, как будто этот восьмидесятилетний старец только вчера родился на свет. Если мне случалось разоткровенничаться, он выслушивал меня, но не откровенничал в ответ. Правда, упоминание о дочери порой меняло его маску, ибо он любил ее, гордился ее успехом — она руководила адвокатской конторой в Намюре — и не скрывал этого. Но и тут, хоть и от души, он ограничивался лишь банальностями. Я пришел к выводу, что он вообще никогда ни к чему не пылал и что вся его внутренняя жизнь открывается мне как на ладони, когда я вижу эту пару — его и четвероногого друга.

Прошлым летом мне выпал целый ряд поездок за границу, и я на несколько месяцев покинул страну. Накануне моего отъезда он насмешливо пожелал «счастливого пути господину писателю, который больше говорит, чем пишет». Я же пообещал привезти ему несколько ценных книг и редких бутылок, чтобы нам было чем заняться зимой.

То, что я узнал по возвращении, потрясло меня.

Неделю назад пса Аргоса задавил грузовик.

А пять дней спустя Сэмюэл покончил с собой.

Поселок пребывал в шоке. Севшим от волнения голосом лавочник сообщил мне новость еще до того, как я зашел домой: приходящая уборщица нашла доктора на полу в углу кухни, стены были забрызганы мозгами и кровью. По заключению полиции, он взял охотничье ружье и выстрелил себе в рот.

«Великолепно…» — подумалось мне.

На чью-то смерть всегда реагируешь неожиданно: вместо того чтобы горевать, я восхитился.

Да, моим первым побуждением был восторг перед этим уходом, зрелищным, грандиозным, закономерным: Сэмюэл и его собака были едины до конца! В этой двойной кончине я увидел торжество романтизма. Нет сомнений, что смерть одного влекла за собой смерть другого. И по своему обыкновению, они остались неразлучны, уйдя из жизни почти одновременно и оба насильственной смертью.

Опомнившись, я устыдился этих мыслей.

«Не будь смешным… Где это видано, чтобы человек покончил с собой из-за того, что его пса сбила машина? Возможно, Сэмюэл помышлял о самоубийстве давно, но откладывал, пока должен был заботиться о своем друге. Когда того не стало, он исполнил задуманное… Или, быть может, Сэмюэл узнал — как раз перед несчастным случаем с Аргосом, — что болен тяжелой, неизлечимой болезнью. Он не хотел мучительной агонии… Да, да, должно быть, что-то в этом роде… Череда совпадений! Нет, он покончил с собой не от горя. Где это видано, чтобы человек покончил с собой из-за того, что его пса сбила машина?»

И все же чем больше я отрицал первую гипотезу, тем очевиднее она представлялась.

Раздраженный, с тяжелой головой, я решил не идти домой и отправился в «Петрель» выпить за упокой души Сэмюэла и помянуть его с односельчанами.

Увы, молва пошла еще дальше моего воображения: и в баре, и за столиками, поставленными вдоль широкого тротуара, где сидели, несмотря на холод, за кружкой пива завсегдатаи, все считали, что доктор Хейман покончил с собой из-за гибели своей собаки.

— Видели бы вы его, когда он подобрал свою животину, раздавленную, на дороге… Жутко это было.

— Что? Его горе?

— Нет, его ненависть! Он все выкрикивал «нет!» и плевал в небо, глаза налились кровью, а потом он повернулся к нам, мы как раз подошли, и мне показалось, что он готов нас убить! А мы-то тут при чем? Но его взгляд… Будь у него ножи вместо глаз, он бы нас всех перерезал.

— Где это случилось?

— На дороге Вилле, сразу за фермой Троншон.

— А кто это сделал? Кто наехал?

— Кабы знать. Лихач смылся.

— Но ведь пес-то был умный, на автомобили не бросался и никогда не отходил далеко от хозяина.

— Послушайте, — это вмешалась Мариза, помощница хозяина, — они оба, доктор с псом, рассматривали грибы на обочине у кювета, и тут откуда ни возьмись мчит грузовик. Он и доктора задел, а Аргоса сшиб. Псине все косточки перемололо. Этот шофер грузовика видел их, но не свернул с дороги ни на сантиметр. Мерзавец!

— Бывают же негодяи!

— Бедная псина!

— Бедная псина и бедный доктор.

— Да, но не пускать же себе пулю в лоб!

— Горе — дело такое, резонов не слушает.

— И все-таки!

— Черт побери, Хейман же был врачом, он видел, как умирают люди, и ничего, жил.

— Что ж, может быть, свою собаку он любил больше, чем людей…

— Боюсь, ты прав.

— Постойте! Не в первый же раз он терял собаку… И после каждой сразу, не заморачиваясь, покупал себе новую. Кое-кто даже поговаривал, мол, мог бы и подождать подольше.

— Надо полагать, что этот Аргос был чем-то лучше других.

— Или что доктор устал.

— Минутку! Предыдущие собаки все умерли своей смертью, от старости. Их-то не раздавил водила-лихач!

— И все равно вы меня не переубедите — нельзя так сильно любить собак.

— Так сильно любить собак или так мало любить людей?

После этой фразы в баре повисла тишина. Свистела кофеварка. Телевизор бормотал результаты бегов. Залетевшая муха ударилась о стену, встревоженная всеобщим вниманием. Каждый задавал себе вопрос. Кого легче любить — человека или собаку? И кто лучше отвечает на нашу любовь?

Вопрос смущал и не давал покоя.

Я вернулся домой в задумчивости, машинально погладил моих лабрадоров, которые при виде меня радостно прыгали, едва не взлетая на пропеллерах виляющих хвостов. В этот миг я понял, что не отвечаю на любовь четвероногих друзей так, как Сэмюэл Хейман, что он, в своей взаимной страсти с Аргосом, далеко превзошел меня. Чистая любовь… Великая любовь…

Я открыл самую дорогую бутылку виски, односолодового многолетней выдержки с острова Ислей, ту, что предназначалась для Сэмюэла, и в этот вечер я выпил за двоих.

Назавтра ко мне явилась его дочь.

Я едва знал Миранду, встречал ее всего два-три раза, однако с первого же взгляда ощутил к ней живейшую симпатию: яркая, открытая, независимая, почти резкая, без тени фальши, она олицетворяла современных женщин, которые пленяют самим своим нежеланием пленять. Обращаясь ко мне, как обратился бы мужчина, без намека на двусмысленность, она расположила меня к себе, так расположила, что потом, отметив ее тонкие черты и женственные ноги, я испытал удивление с примесью восхищения.

Улыбаясь в утреннем тумане, рыжеволосая Миранда удостоверилась, что не помешала, помахала купленными круассанами и предложила сварить кофе. Ее вторжение было столь же естественным, сколь и властным.

Пройдя в кухню, я принес ей свои соболезнования, которые она приняла, склонив голову, — не поймешь, о чем думает, — после чего села напротив меня.

— Мой отец любил с вами побеседовать. Быть может, он говорил вам такое… чего не сказал бы мне.

— Боже мой, да мы говорили в основном о литературе и о виски. Только о литературе и о виски.

— Иногда в разговорах на общие темы всплывают занятные воспоминания.

Я сел и признался ей, что, несмотря на все мои усилия, в наших беседах так и не прозвучало ничего личного.

— Он очень стерегся, — заключил я.

— Чего?

Миранда, похоже, сердилась.

— Или кого? Я его единственная дочь, я люблю его, но ничего о нем не знаю. Мой отец хоть и всегда вел себя образцово, так и остался для меня незнакомцем. Вот мой единственный упрек: он готов был сделать для меня все, кроме одного — сказать мне, кто он.

Она извлекла из своей корзинки увесистый том:

— Взгляните.

Под шелковой бумажкой на каждую картонную страницу был наклеен портрет с подписью. Я меланхолично полистал альбом. Он начинался со свадебной фотографии Сэмюэла и Эдит, рыжеволосой красавицы со свежим ртом; у их ног лежал в картинной позе босерон, с гордым видом, как будто был их ребенком. Потом в череде картинок появился младенец, и его тоже опекала собака. С семейных снимков улыбались четверо: трио из супругов и собаки и с ними малышка. Когда Миранде исполнилось пять лет, Эдит не стало.

— Что случилось с вашей матерью?

— Рак мозга. Скоротечный.

Дальше на фотографиях семья представала в новом составе: собака заняла место супруги рядом со своим повелителем, а Миранда позировала перед ними.

— Что вы заметили? — спросила она резко.

— Хм… Тут нет фотографий из детства вашего отца, из его юности.

— Его родители погибли в войну. Он никогда о них не говорил, как и многие евреи, чьи семьи были уничтожены… Я ничего не знаю о моих дедушке и бабушке, о дядях и тетях. Он один уцелел.

— Как?

— Во время войны его прятали в католическом пансионе. В Намюре. Один священник. Отец… Андре. Больше вы ничего не заметили?

Я догадывался, куда она клонит. Как я, как все односельчане, она задавалась вопросом, что значила для отца собака, ее ли гибель толкнула его на отчаянный поступок. Но я опасался затрагивать эту тему, полагая, что для дочери такое подозрение должно быть очень больно.

Она смотрела на меня настойчиво, требовательно, доверчиво. Я наконец выдавил из себя:

— Миранда, в каких отношениях вы были с собаками вашего отца?

Она вздохнула с облегчением: я коснулся главного. Допив свой кофе, она откинулась на спинку стула и подняла на меня глаза:

— У папы всегда была только одна собака. Босерон по имени Аргос. Мне сейчас пятьдесят лет, и я знала четырех.

— Почему босерон?

— Не знаю.

— Почему Аргос?

— Понятия не имею.

— А вы? Как вы к ним относились?

Она поколебалась. Ей явно было непривычно высказывать вслух такие чувства, но хотелось их сформулировать.

— Я всех их любила. Очень любила. Во-первых, это были хорошие собаки, игривые, ласковые, преданные. И потом, они были мне за братьев, за сестер…

Она не договорила, задумалась и после паузы добавила:

— Они были мне и за мать тоже… и немножко за отца…

Ее глаза увлажнились. Она сама не ожидала от себя этих слов. Я попытался ей помочь:

— За брата или сестру, Миранда, — это я понимаю, ведь собака вашего отца была вашим другом. Но… за мать?

Взгляд ее стал отсутствующим; глаза смотрели в пол, но по их непроницаемой неподвижности можно было догадаться, что там, внутри, они ищут воспоминания.

— Аргос понимал меня лучше папы. Если мне было грустно, обидно или стыдно, Аргос сразу это чуял. Он интуитивно улавливал мои чувства. Как мать… И сообщал о них отцу. Да-да, сколько раз Аргос напоминал папе, что надо уделить мне внимание, выслушать меня, вызвать на откровенность. В такие минуты, когда папа повиновался ему, Аргос был между нами, сидел прямо, наблюдая за ним и за мной: он хотел удостовериться, что на непонятном человеческом языке я объясняю папе именно то, что он, пес, понял сразу.

Голос ее стал мягче, выше; рука дрожала, поправляя волосы; сама того не сознавая, Миранда вновь стала той девочкой, о которой рассказывала.

— И потом, — продолжала она, — поцелуи, ласки — их я получала тоже от Аргоса. Как мать… Папа — тот всегда был очень сдержан. Сколько часов провели мы с Аргосом, лежа рядышком на ковре, мечтая или беседуя! Он был единственным, к кому я прикасалась, единственным, кто прикасался ко мне. Как мать, правда?

Она спрашивала меня, маленькая растерянная девочка, желавшая получить подтверждение, что она верно определила то, чего ей не хватало.

— Как мать… — эхом отозвался я.

Она успокоенно улыбнулась:

— От меня часто пахло Аргосом. Потому что он прыгал на меня. Лизал меня. Терся о мои ноги. Потому что ему было необходимо доказывать мне свою любовь. В моем детстве у Аргоса был запах, а вот у папы его не было. Он держался поодаль, от него ничем не пахло или пахло чистотой; это был цивилизованный запах — запах из флаконов, одеколон или антисептик, запах месье или врача. Только у Аргоса был его собственный запах. И от меня пахло им.

Она вскинула на меня глаза, и я произнес за нее:

— Как мать…

Повисло долгое молчание. Я не решался его нарушить, догадываясь, что Миранда удалилась в счастливые края своего прошлого. Начался ее траур. Траур по кому? По Сэмюэлу? Или по Аргосу?

Она, должно быть, прочла мои мысли, ибо ответила на них:

— Я не могу думать о папе, не думая об Аргосе. Где один, там и другой. Папа знал пределы своих возможностей и доверялся своему псу, чтобы понять то, что было ему недоступно; часто мне казалось, что он с ним советуется и даже полагается на его мнение. Поэтому Аргос был частью папы — частью физической, частью сопереживающей, частью чувствительной. Аргос был немного моим отцом, а мой отец был немного Аргосом. Вам кажется, я несу вздор?

— Вовсе нет.

Я сварил еще кофе. Нам больше не надо было говорить: мы достигли того спокойствия, которое дает не выяснение истины, но близость тайны.

Наливая кофе в чашки, я добавил:

— Вы думаете, последний Аргос был чем-то большим, чем все предыдущие?

Она вздрогнула, поняв, что мы приближаемся к теме дня:

— Он был замечательным и единственным в своем роде. Как и его предшественники.

— Ваш отец любил его больше?

— Мой отец больше замкнулся.

Мы замерли с открытым ртом. Каждый хотел заговорить, и оба не осмеливались.

Наконец Миранда выпалила:

— Все здесь думают, что он покончил с собой из-за собаки.

Она пристально посмотрела на меня:

— Разве не так?

Я выдавил из себя:

— Это абсурдно, но… да. Информации катастрофически не хватает, мы так плохо знали вашего отца, что просто не могли не связать два этих события.

— Ему бы это не понравилось.

«Это не нравится вам», — чуть было не поправил я, но, к счастью, мне хватило такта промолчать.

Она наклонилась вперед:

— Помогите мне.

— Что, простите?

— Помогите мне понять, что произошло.

— Почему я?

— Потому что вы нравились папе. И потому, что вы писатель.

— Быть писателем не значит быть детективом.

— Быть писателем — значит живо интересоваться другими.

— Я ровным счетом ничего не знаю о вашем отце.

— Ваше воображение восполнит незнание. Представьте себе, я вас читала и заметила, что, когда вы ничего не знаете, вы призываете на помощь фантазию. Мне очень нужен ваш гений гипотезы.

— Минутку! Я пишу, что мне вздумается, потому что мои рассказы ни к чему не обязывают. Я делаю это ради удовольствия, а не в поисках истины.

— Почему истина должна быть хуже молчания? Помогите мне. Ради бога, помогите.

Ее большие глаза умоляли меня, огненная шевелюра пламенела гневом.

Миранда так мне нравилась, что, не раздумывая больше, я согласился.

Назавтра я пришел в дом ее отца, где мы с ней принялись разбирать бумаги в надежде на находку.

После двух или трех бесплодных часов я воскликнул:

— Миранда, все собаки вашего отца взяты из одного и того же места! Из питомника в Арденнах.

— И что же?

— Вот уже пятьдесят лет все контракты подписываются одним человеком, неким…

В этот момент в дверь позвонили.

Миранда открыла; на пороге стоял граф де Сир, пожилой мужчина в сапогах для верховой езды, одетый с допотопной изысканностью. Его лошадь, привязанная к стойке ворот, заржала при виде нас.

Эта семья, владевшая прежде несколькими фермами и тремя замками в округе, жила теперь в имении километрах в десяти отсюда.

Аристократ принес свои соболезнования, переминаясь с ноги на ногу, смущаясь и краснея.

Миранда предложила ему войти, указала на одно из высоких кресел, расставленных полукругом у камина в гостиной. Денди робко шагнул вперед, окинул взглядом комнату, поблагодарил сдавленным голосом, как будто ему позволили проникнуть в святая святых.

— Ваш отец был человеком… исключительным. За всю мою жизнь я не встречал такой человечности, такой доброты, такого глубокого понимания людей и их горькой доли. Ему не требовалось объяснений. Он был поистине наделен даром сострадания.

Мы с Мирандой удивленно переглянулись: пожелай мы воспеть хвалу качествам Сэмюэла Хеймана, мы уж точно выбрали бы не эти, которыми, по нашему разумению, он не обладал.

— Он говорил вам обо мне? — спросил граф де Сир Миранду.

Она поморщилась, роясь в памяти:

— Нет.

Граф снова покраснел и улыбнулся — это умолчание было для него очередным доказательством достоинств покойного.

— Вы были друзьями? — тихо обронила Миранда.

— Не то чтобы… Скажем лучше, что я сделал все, чтобы стать его врагом, но, благодаря величию его души, им не был.

— Я вас не понимаю.

— У нас были общие тайны. Он унес свою в могилу. Скоро и я унесу туда же мою.

Миранда в раздражении стукнула ладонью по подлокотнику кресла:

— В этом весь мой отец — кладезь тайн! Невыносимо.

Перед этим приступом ярости нижняя губа у графа отвисла, веки часто заморгали, он сглотнул слюну и пробормотал что-то нечленораздельное, желая успокоить Миранду, но не зная как.

Она подскочила к нему:

— Это имеет отношение к моей матери?

— Прошу прощения?

— Ваша ссора с ним! Ваша распря, в которой он вас простил! Это касается моей матери?

— Нет, никоим образом.

Он выдохнул это с присвистом, решительно и бесповоротно. Его оскорбило, что Миранда могла подумать такое. В его глазах она перешагнула черту вульгарности.

— Больше вы ничего не хотите мне сказать? — настаивала Миранда.

Граф скомкал лежавшие на коленях перчатки и два-три раза кашлянул:

— Хочу!

— Что же?

— Я хотел бы почтить память вашего отца. Вы позволите мне организовать погребение?

— Что?

— Мне бы хотелось устроить ему похороны по высшему разряду, достойные, пышные, все честь честью. Позвольте мне на свои деньги организовать церемонию, украсить цветами церковь, пригласить хор и оркестр, нанять роскошный катафалк, который будут везти лошади из моей конюшни.

Он уже заранее млел, представляя себе эти картины.

Миранда покосилась на меня, словно говоря: «Старый филин спятил», и пожала плечами.

— Я должна бы спросить вас «почему?», но я отвечу «почему бы нет!». Согласна! Организуйте что хотите, милостивый государь, я предоставлю вам тело.

Графа передернуло от развязности Миранды. Он, однако, ничего не сказал и лишь, направляясь к двери, горячо и многословно поблагодарил ее.

Когда он ушел, Миранда дала волю своему удивлению:

— Граф де Сир! Он является сюда и ведет себя как его лучший друг, а ведь папа никогда о нем и словом не обмолвился! Тайны… сколько тайн…

Я вернулся к бумагам, которые держал в руке:

— Миранда, я настаиваю. На вашем месте я съездил бы в питомник, где ваш отец выбирал своих собак на протяжении пятидесяти лет.

— Зачем?

— Я подозреваю, что заводчику босеронов он мог сказать то, что скрывал от вас.

— Ладно. Когда мы едем?

После трех часов пути мы запетляли по извилистым арденнским дорогам среди колышущихся под ветром лесов. Дома становились все реже, казалось, мы попали в особый, чисто растительный мир. Темные ели с поросшими мхом стволами не были ни высоки, ни густы, но царили вокруг, сомкнув ряды до непроницаемой массы, точно войско, готовое к штурму. Крупные капли дождя утяжеляли их ветви, клонившиеся к нашей машине. Я боялся застрять в этих враждебных лесах.

Наконец мы добрались до собачьего питомника «Бастьен и сыновья». В оглушительном лае, доносившемся сразу из нескольких строений, мы пытались убедить подошедшего к машине парня, что не хотим ни купить щенка, ни поместить собаку в пансион, а только повидать Франсуа Бастьена, который на протяжении пятидесяти лет продавал босеронов отцу Миранды.

— Я отведу вас к дедушке, — с сомнением согласился тот.

Мы вошли в комнату с низким потолком; стены были увешаны медными кастрюлями, столы застелены вышитыми салфетками и заставлены оловянной посудой, — настоящая пещера Али-Бабы для любителя старины, а для нас с Мирандой просто хаос.

Нас встретил сам Франсуа Бастьен, заводчик собак. Поняв, в чем дело, он принес Миранде свои соболезнования и пригласил нас сесть.

Миранда объяснила причину нашего вторжения: она обожала своего отца, но слишком мало знала о нем. Может ли он ей помочь?

— Боже мой, впервые я увидел вашего папу вскоре после войны. Он только что потерял свою собаку. Он показал мне фото, чтобы я нашел ему похожего босерона. Это было нетрудно…

— Вы думаете, что у него всегда была собака? Что босеронов любили в его семье?

Сам того не сознавая, я принялся выстраивать гипотезы, объяснявшие его поведение: босерон был для сироты связующей нитью с его прошлым, олицетворением утраченного. Отсюда такая безумная привязанность…

Франсуа Бастьен тотчас разрушил мои домыслы:

— Нет-нет, босерон, которого он потерял, был его первой собакой — в этом я уверен. В ту пору господин Хейман разбирался в собаках не больше, чем я в вязанье, и мне пришлось давать ему советы.

Я слегка изменил мою теорию:

— Может быть, эта собака появилась у него, когда он прятался?

— Прятался?

— Да, моего отца прятали в католическом пансионе во время войны, — подтвердила Миранда.

Старик почесал подбородок — раздался сухой скрежещущий звук.

— Прятали? Любопытно… Я-то думал, что он был в лагере.

— Что, простите?

— В лагере.

— Он сам вам это сказал?

— Нет. Почему же мне это в голову пришло?

Поморщившись, Франсуа Бастьен рылся в памяти:

— Ах да! Это из-за фотографии. Той фотографии с его собакой. На снимке он был одет вроде бы в униформу. И колючая проволока за спиной. Точно, колючая проволока.

Он вздохнул:

— Когда мы познакомились, ваш папа только начал учиться на медицинском факультете. Молодец он, скажу я вам, у него ведь не было ни гроша, а в ту пору трудно было прокормиться, не имея родни в деревне. Он подрабатывал ночным сторожем, чтобы платить за учебу. Я сначала даже отказался продать ему щенка: он хотел растянуть платеж на несколько месяцев! «Нечего заводить собаку, — сказал я ему, — если самому есть нечего. Босероны — они ведь прожорливые. Лучше хранить старого на фото в кармане, чем кормить нового». А он мне в ответ: «Если у меня не будет собаки, я сдохну».

Миранда вздрогнула. Она услышала слова, которых не хотела слышать. Но старик настаивал, кивая своим воспоминаниям:

— Да-да, так и сказал: «Если у меня не будет собаки, я сдохну», и еще: «Мне не выжить без собаки». Не просто ляпнул, как кумушка, которая собаку в друзья хочет, нет, возмущенно, гневно, будто у него живьем печень вырывали. И я его пожалел. Согласился на рассрочку и продал ему щенка, которого он назвал Аргосом. Я, как видите, не ошибся: ваш отец стал доктором, хорошо зарабатывал и остался верен моему питомнику. Тогда я поступил так от чистого сердца и, оказалось, не прогадал.

— Почему Аргос?

— Первую собаку звали Аргосом.

— Хозяева часто так делают — называют всех своих собак одним именем?

— Нет. Кроме доктора Хеймана, я не знаю никого, кто давал бы одно и то же имя своим собакам.

— Почему, как вы думаете?

— Поди знай! Наверно, его первая собака была ему очень дорога.

— И последняя, — добавил я. — Доктор Хейман покончил с собой через пять дней после того, как ее задавил грузовик.

Старик так и замер, открыв рот и вытаращив глаза; ему хотелось высказаться о человеке, способном на такую глупость, но удерживало присутствие Миранды.

Мы поговорили еще минут двадцать, но Франсуа Бастьен на рассказы был беден, и память его, подобно стершемуся кремню зажигалки, не высекала ни единой искры. Мы поблагодарили его и отправились в обратный путь.

Ехали долго, в молчании. Мы оба размышляли, не в силах понять, можно ли верить тому, что сказал нам Франсуа Бастьен. Сэмюэл Хейман был в лагере? Сэмюэл Хейман не хотел жить без собаки в двадцать лет, как и в восемьдесят? Эти фразы не давали нам ответов, а лишь вызывали новые вопросы, головокружительные сомнения… История Сэмюэла Хеймана не прояснилась, наоборот, мрак только сгущался.

Мы с Мирандой расстались, обменявшись парой любезных слов: каждый предпочитал переварить свое разочарование в одиночестве.

Назавтра, когда я предавался праздности, макая жирные и подгоревшие размороженные круассаны в чашку с кофе, зазвенел дверной колокольчик.

Я думал, что пришла Миранда. Но это почтальон принес мне заказное письмо — меня такие послания всегда немного пугают. Поморщившись, я расписался, попрощался, рассмотрел конверт. И вздрогнул, увидев имя отправителя: доктор Сэмюэл Хейман.

Письмо было датировано третьим числом, днем его самоубийства.

Я затворил дверь и прислонился к створке, испуганно ёжась, как шпион, уходящий от слежки. Я получил письмо от покойника! Мои пальцы так дрожали, что я едва не порвал содержимое, вскрывая конверт.

Внутри меня ждали три документа.

Короткое, на страничку, письмо.

Фотография.

Сколотые листки.

Сначала я прочел письмо:

«Дорогой писатель, который больше говорит, чем пишет,

я обращаюсь к вам, ибо у меня две беды: я не наделен ни тактом, ни даром писать. А мне понадобятся как минимум два этих качества, чтобы нарушить шестидесятилетнее молчание.

Листки, вложенные в этот конверт, адресованы моей дочери, но я бы хотел, чтобы их передали ей вы, прежде прочитав и, главное, улучшив. Вы один сумеете придать им какую-никакую красоту; у меня не получится перейти от молчания к музыке. Сделайте это, прошу вас, сделайте это для меня и для нее. Я навязал это молчание Миранде, чтобы защитить ее; нарушив его при жизни, я бы ее ранил. Теперь, когда я ухожу, эти доспехи станут бременем. Скажите ей, что любовь отца — любовь трудная, ибо она не может позволить себе спонтанности, она должна быть рассудочнее, чем любая другая любовь. Я старался быть отцом. Всеми силами, всем своим разумом. Покидая этот мир, я думаю о Миранде. Она — все, что я здесь оставляю. Я счастлив, что принес этот чудесный дар, ее красоту, ее ум, ее личность, такую лучезарную, такую сильную, такую… Девочка моя, я очень тобой горжусь…»

Текст обрывался, последние строчки клонились вправо, корявые, неуклюжие. Должно быть, волнение помешало ему продолжить.

Что можно заключить из фраз, когда через несколько минут последнее слово скажет порох?

Я думаю, дойдя до низа этого листка, Сэмюэл Хейман сознательно перестал не только писать, но и чувствовать. Откройся он больше, это могло бы побудить его отказаться от своего намерения, остаться с нами… Смелость и трусость живут бок о бок, две стороны одного и того же чувства.

Я поднялся в спальню, лег на кровать и приступил к чтению листков, исписанных беглым почерком Сэмюэла Хеймана:

«Мне часто кажется, что детства у меня не было. Оставшиеся от него воспоминания принадлежат кому-то другому. Это не я — тот мальчик, любящий, доверчивый, готовый обнять весь мир и трепетавший перед его красотой, твердо убежденный, что он будет жить вечно, дольше людей и зверей, дольше облаков, солнца, моря и равнин. Утром, встав с постели, он бежал во двор и, задрав голову, кричал в небо: „Ложись спать, Бог, все в порядке, я проснулся, я обо всем позабочусь!“ Нет, это был не я, тот, кто всегда находил плечо, чтобы прислониться, кто засыпал на груди матери, тот, непобедимый, мечтавший, что когда-нибудь, позже, выучится музыке, литературе, танцам, живописи, медицине, архитектуре, а жить будет в замке. Этот мальчик, победитель, оптимист, переполненный бурлящей радостью, окутанный любовью близких, этот маленький принц, который не сомневался, что всеми любим и достоин любви, — то был кто-то другой. Не я.

Потому что Я начал жить позже. Жизнь этого Я началась с разлуки…

В один прекрасный день за нами пришли. Нас было шестеро: бабушка с дедушкой, родители, старшая сестра и я.

Конечно, мы могли бы раньше понять грозившие нам опасности, но перед разгулом нацизма и антисемитизма мы, Хейманы, были склонны недооценивать ужас каждого события, полагая, что „это уж точно последнее“ и что „дальше некуда“. Действительность, увы, оказалась страшнее, чем мы думали.

Так вот, в 1942-м за нами пришли гестаповцы. Мы с сестрой читали книжки в нашей комнате, когда в дверь позвонили. Услышав, как незваные гости рявкают на наших родителей, Рита спрятала меня в ящик с игрушками и прикрыла сверху своими куклами. Потом, когда гестаповцы ворвались в детскую, она подбежала к окну и закричала, как будто я был на улице: „Беги, Сэмюэл, беги! Не ходи домой! За нами пришли!“ Ей дали пощечину, чтобы замолчала, но уловка сработала: они не стали проверять и ушли, оставив меня в доме.

Часом позже я решился выбраться из ящика. Проклиная Риту, я бродил по пустой квартире. Да, я был свободен… но на что мне эта свобода? Я тысячу раз предпочел бы оказаться вместе с семьей. Злая сестра лишила меня родителей, бабушки и дедушки, эгоистка, она оставила их всех себе, а меня обрекла на одиночество. Я был так непривычен к несчастью, что горе мое выплеснулось яростью: я бил кулаками мебель, браня отсутствующую сестру; ослепленный гневом, я позабыл, кто палачи.

Услышав грохот, одна из соседок поняла, что, несмотря на облаву, кто-то живой остался на этаже Хейманов. Мадам Паскье спустилась, обнаружила меня в слезах, оценила ситуацию и в ту же ночь увезла меня к своим родственникам в деревню.

После этого, Миранда, я стал тем маленьким беглецом, о котором коротко — слишком коротко — упоминал тебе. Сначала меня прятали в сараях, а потом, благодаря сети Сопротивления, поместили под вымышленным именем сироты-христианина пансионером в католический лицей в Намюре. Несколько месяцев я не мог успокоиться: понадобилась доброта, сочувствие, мудрая забота отца Андре, священника, который нас прятал, чтобы я понял наконец, что сестра спасла меня от страшной участи. Когда же это до меня дошло, я свалился с гриппом и две недели метался на койке в медпункте с температурой сорок.

Однако — и это я от тебя скрыл — такое положение не продлилось до конца войны.

В 1944-м на меня донесли. Гестаповцы схватили меня.

История вышла странная. Отец Андре, наш покровитель, все больше опасался немцев, приходивших с обысками, а после высадки союзников они совсем рассвирепели. И он организовал наше бегство. Все в лицее думали, что мы сбежали июньской ночью в 1944-м, на самом же деле мы прятались на чердаке хозяйственной постройки, где нам полагалось двигаться бесшумно, говорить шепотом, никогда не высовываться в слуховое окошко и не курить. Дважды в день отец Андре приносил нам еду и выносил ведро с нечистотами. Вход на чердак был спрятан в стенном шкафу; чтобы пройти, отец Андре снимал полки. И вот однажды, в четверг, когда пробило полдень, во двор, проскрежетав колесами по гравию, въехали машины, гестаповцы направились прямо к шкафу, выкинули содержимое, выломали дверь и поднялись за нами.

Они шли уверенно, будто точно знали, где нас искать.

Дальнейшее я расскажу тебе быстро. Всю жизнь я пытался стереть из памяти эти месяцы, убеждая себя, что их не было в моей жизни.

Нас посадили в грузовик, привезли в Малин, в казарму Доссен, где разместился временный лагерь для евреев. И уже там был голод, бессонница, конфискация того немногого, что мы имели, забитые туалеты, плач женщин, крик детей. И главное — ожидание. Абсурдное ожидание… Каждую минуту мы ждали поезда, которого больше всего боялись. Мы не жили, мы сами не давали себе жить, предвидя худшее. Я пережил это снова, когда твоя мать уходила от нас; врачи сказали мне, что жить ей осталось считаные часы, и я решил не спать; она лежала без сознания и шумно дышала. Поверишь ли? Около трех часов ночи я, измученный, задремал, и разбудила меня тишина! Да, не шум, но тишина, ибо она означала последний вздох Эдит. Сотню раз, не уловив ее дыхания, я в панике вскакивал с кровати.

Ну вот, упорно и тупо, в этом временном лагере мы держались на одном терпении. Еще до этого мы с моими товарищами слышали по английскому радио, что делают с евреями, которых увозят в Польшу. Вокруг нас многие этого не знали, еще больше не хотели знать. Я помалкивал: зачем добавлять ужаса к страху?

А потом настал час моего поезда.

Да, я говорю „мой поезд“, потому что я ждал его, я был к нему готов, то свершалась моя судьба. Когда меня пинками загоняли в вагон для скота эсэсовцы-фламандцы, я лишь спрашивал себя, тот ли это состав, что увез дедушку, бабушку, папу, маму, Риту.

Мне не было страшно. Или я отупел от страха. Я просто больше ничего не чувствовал. Некий разум, более глубокий, чем мой, защищал меня от страданий, погрузив в безразличие.

Поездов было много.

Остановок тоже.

Мы подыхали от жары и жажды, притиснутые друг к другу; ни время, ни пространство нам больше не принадлежали.

Эсэсовцы-немцы вытолкали нас наружу.

Почему здесь, а не где-то еще?

На платформе я познал то, что пережили мои родители: сортировку, отбор, разлуку с теми, кого знаешь. За несколько минут я лишился своих товарищей.

Группа, в которую я попал, долго шла ночью до барака, куда нас всех загнали. Не найдя свободного места на вонючих, кишащих тараканами тюфяках, я присел на корточки спиной к стене и, посасывая щепку, чтобы обмануть голод, задремал.

Мне было пятнадцать лет».

Я прервался, открыл окно и глубоко вдохнул деревенский воздух, в котором запах горящего дерева смешивался с острым душком прелой листвы.

Сэмюэл Хейман вел меня туда, куда я не хотел идти. Куда вряд ли кто захочет по доброй воле…

Смогу ли я выдержать продолжение его рассказа?

Растревоженный, я стал придумывать себе дела, убрал какие-то книги, сложил три рубашки и убедил себя, что чашка чая мне просто необходима. Сбежав на кухню, я сосредоточенно смотрел, как вода покрывается рябью, как она закипает, и, налив ее в чайник, внимательно наблюдал, как чайный пакетик распускает свои бурые щупальца. Когда запахло бергамотом, я выпил чай, смакуя, будто в первый раз.

Успокоенный этим ритуалом, я снова взялся за листки Сэмюэла Хеймана.

«Наутро я проснулся другим, я испытывал недомогание, которое не прошло и в следующие дни: я надеялся.

Смысл моего долготерпения прояснялся…

Я вынес все, потому что хотел найти свою семью. Чему бы меня ни подвергали — нагота, мойка, вши и бритье машинкой, вытатуированный на предплечье номер, помои вместо еды, работа на заводе после изнурительных переходов, — все было не важно, я не давал слабины и рыскал по округе до самых дальних бараков, гонимый уверенностью, что встречу моих родных.

Я расспрашивал заключенных, всех, кого мог. Едва я приближался, они, видя, какой я молодой и крепкий, догадывались, что со мной случилось и даже о чем я хочу их спросить; многие отрицательно качали головой еще прежде, чем я называл фамилию своих родителей. Те из нас, кому посчастливилось не попасть в газовую камеру, становились рабочей скотиной и выдерживали не больше полугода. Не было никаких шансов, что мама, папа, дедушка, бабушка или Рита остались в живых.

Мое прозрение имело неожиданный эффект: я поднял голову и решил, что выстою, что бы ни случилось. Да, пусть они умерли, пусть приняли смертную муку, я останусь в живых. Это был долг. Мой долг перед ними. Рита навсегда подарила мне эту участь — выжить.

Моя сестра этого хотела, я знал теперь, что избран и никогда не буду жертвой. Рита рисковала ради меня. Может быть, даже пожертвовала собой… Если я умру — это она как будто умрет во второй раз.

И я стал выживать.

Увы, я жил в мире, где решимости не было места. Лагерное начальство, задавшись целью превратить нас в скотину, ломало всякое проявление воли. Все, что осталось в нас человеческого, Освенцим у нас отнимал: прибыв сюда, мы уже лишились дома, социального статуса, денег, если они у нас были; здесь мы потеряли также имена, одежду, волосы, остались голыми — голыми даже в нашей лагерной униформе, это ведь тоже нагота, — сведенными к вытатуированному номеру, безропотными орудиями труда, подопытными свинками для врачей. Я стал скотом, вещью в руках высшей расы, нацистов, присвоивших себе право распоряжаться мной, как им заблагорассудится.

Поначалу я имел легкомыслие думать, что все это — приключение; помню даже, что, оградившись защитным барьером иронии, отмечал этапы своей деградации. Еще жило сознание — сознание упрямого подростка, который верил в жизнь, который решил, что будет жить, даже преодолев тяжелейшие испытания.

Но от изнурения, побоев, пыток я слабел. Слишком много боли.

Как положить конец унижениям и не страдать от них? Убедив себя, что не заслуживаешь иной участи, чем та, которую тебе предназначили; согласившись быть тем, кого хотят из тебя сделать, быть хуже свиньи, куском дерьма; короче — отрекшись от своего внутреннего мира. Через пять месяцев защитные барьеры разума рухнули; я был лишь телом, которое мерзло, ногами в кровоточащих ссадинах, животом, скрученным от голода, задом, измученным бесконечными поносами, ослабшими мускулами, больше мне не повиновавшимися. А порой я покидал и свое тело: тогда я был холодом, тогда я был голодом, тогда я был болью.

Моему плану выживания пришел конец; только древний животный инстинкт, не зависящий ни от воли, ни от силы духа, поддерживал во мне жизнь. Я пресмыкался. Дрался за ломоть хлеба. Слушался „капо“, чтобы избежать побоев. Агония одного из наших больше не печалила меня, я лишь обыскивал умирающего на предмет спрятанной еды или какой-нибудь вещи, которую можно было выменять. Во время долгих маршей на завод и обратно я перешагивал через трупы без малейшего сострадания; глаза мои были сухи и пусты, как у мертвых; не время было плакать. Если мне случалось узнать мертвеца в лицо, я ему завидовал: вот холодное тело, которому больше не холодно.

Да, ибо в ту польскую осень, сумрачную и ветреную, уже повеяло ледяным дыханием зимы. Однажды утром меня так трясло, что, увидев над трубами вдали черный дым и пепел, о происхождении которых нетрудно было догадаться, я представил себе, как хорошо, как тепло и вольготно там, в печи. Да-да, я мечтал сгореть — так мне было холодно. Языки пламени лижут мое тело. Ласкают его. Благодатный огонь. Я больше не стучу зубами. Какое сладостное тепло…»

Я во второй раз отложил листки Сэмюэла Хеймана. Чувство вины душило меня, я был виноват в том, что читал эту исповедь до Миранды, виноват в том, что общался с Сэмюэлом Хейманом, ничего не зная о пережитых им муках. Каким же я, должно быть, казался ему глупым, поверхностным…

Прервав чтение, я посмотрел на старую фотографию, лежавшую в конверте, и узнал ее: это был тот самый снимок, о котором говорил Франсуа Бастьен в собачьем питомнике. У ограды из колючей проволоки стоял тощий как скелет подросток в лагерной униформе и с ним собака, у которой можно было пересчитать все ребра. Мальчик походил на Сэмюэла Хеймана, во всяком случае, именно таким можно было представить Сэмюэла Хеймана, юного и оголодавшего; босерон же был точной копией того Аргоса, которого я знал. Уже было видно полное согласие хозяина и собаки: оба испытывали неловкость перед объективом, но улыбались ему. Кто кому подражал? Пес хозяину? Хозяин псу? Кем и когда был сделан этот снимок?

Решительно, мне надо было дочитать текст до конца.

«Теперь, Миранда, я подхожу к главному, что позволит тебе понять, с каким отцом ты жила.

Это было в январе, в начале 1945 года. Никакие отголоски боев не долетали до нас, мы не знали, продвигаются ли американцы вперед после высадки в Нормандии, идут ли русские к нам или отступают; мы вязли в снегу, переживая зиму, казавшуюся нам вечной.

Я понимал, что слабею, и еще отчетливее видел это на Петере, фламандце, одновременно со мной прибывшем в Освенцим. Этот высокий крепкий парень с великолепными зубами превратился в тощего крысенка на хрупких лапках, лицо его посерело, черты заострились, глаза запали. Он служил мне зеркалом. Что меня поражало — при изможденном лице зубы остались здоровыми, ослепительно-белыми; часто я смотрел на них украдкой, цепляясь за этот ряд эмалевых „клавиш“, как утопающий за буек, ибо мне думалось, что, когда они выпадут, мы все умрем.

Холод, ветер, снег проникли в нас до самых глубин. Мы по-прежнему вкалывали на заводе, но нам казалось, что работы стало меньше, график был уже не такой напряженный; мы, однако, отказывались ясно сформулировать мысль, что немецкая промышленность пошла на спад, боясь, что нас отравит надежда; мне же это было на руку, и я изо всех сил старался показать, что еще полезен, трудоспособен, здоров.

Однажды утром нам объявили, что мы остаемся в лагере.

Жалкие остатки разума в нас встревожились: неужели нас сегодня казнят?

Мы провели день, трясясь от страха, а следующий рассвет принес ту же новость: на завод сегодня не идем. Тут мы поняли, что заказов больше нет и завод встал.

Несмотря на мороз, некоторые из нас вышли проветриться.

Я гулял, держась у стен бараков.

В дальнем конце трое солдат играли с собакой, которая бегала по ту сторону колючей проволоки. Они бросали ей снежки: всякий раз псина бежала и ловила снежный ком, думая — или делая вид, что думает, — будто может удержать его в пасти; естественно, всякий раз снег крошился под ее зубами, и она удивленно лаяла, словно с ней сыграли злую шутку. Трое немцев держались за бока от смеха. Спрятавшись поодаль, я тоже потешался над упорством пса, над его прыжками, над беззаботной веселостью, с которой он продолжал ловить снежки, несмотря на все неудачи.

Потом трое солдат, заслышав звон колокола, ушли выполнять свои обязанности. Когда они скрылись из виду, пес, натолкнувшись на колючую проволоку, склонил голову набок, разочарованно взвизгнул и сел, озираясь.

И тогда я подошел к нему. Зачем? Не знаю… К тому же всем было известно, что не стоит приближаться к границам лагеря. И все равно я подошел.

При виде меня пес завилял хвостом и улыбнулся мне во всю пасть. Я подходил все ближе, и его эйфория усиливалась. Он уже пританцовывал на месте.

Не раздумывая, я слепил снежок и бросил ему через проволоку. Он с восторгом метнулся, подпрыгнул, поймал снежок, раскрошил его в зубах, возмутился, потом обернулся ко мне, весело повизгивая, явно довольный. Я бросил еще снежок и еще. Он кидался, подталкиваемый какой-то невидимой и непреодолимой силой, упиваясь бегом, вертелся, кувыркался, весь — движение.

Я опустился на землю, коленями в снег, согнулся пополам. По щекам потекли слезы. Горячие. До чего же это было хорошо… Наконец-то заплакать… Как давно я не плакал? Как давно не испытывал никаких чувств? Как давно не был человеком?

Когда я поднял голову, пес сидел, угревшись в своей теплой меховой шубе, и смотрел на меня вопросительно, встревоженно.

Я улыбнулся ему. Он навострил уши, ожидая подтверждения. Его поза означала: „Так я тревожусь или нет?“.

Я плакал все сильнее, но продолжал улыбаться. Для пса это не было внятным ответом.

Я подался ему навстречу. Он радостно заскулил.

Когда мы оказались в метре друг от друга, он попытался, тоненько взвизгнув, просунуть морду сквозь колючую проволоку. Наклонившись, я ощутил ладонью его теплое дыхание, потрогал мягкий влажный нос. Он целовал меня. И тогда я заговорил с ним, заговорил, как никогда не говорил ни с кем в лагере.

Что я ему сказал? Что я благодарю его. Что он заставил меня смеяться, чего не случалось со мной уже год. Что, главное, он заставил меня плакать и эти слезы были слезами радости, а не печали. Он тронул мое сердце, приветив меня после солдат. Я не только не ожидал, что он мне обрадуется, — я думал, он и не заметит меня. Я привык быть прозрачным, никто не обращал на меня внимания. Для нацистов я принадлежал к низшей расе, моим уделом была смерть или работа до смерти. Я был ниже его, пса, потому что солдаты любили животных. Когда он выразил мне свою радость, я снова стал человеком. Да, посмотрев на меня с тем же интересом и с тем же нетерпением, что и на охранников, он вернул мне человеческий облик. В его глазах я был человеком, таким же, как и нацисты. Вот почему я плакал… Я позабыл, что я человек, ни от кого больше не ждал человеческого отношения, он вернул мне мое достоинство.

Радуясь моему голосу, он уставился своими глазами цвета красного дерева в мои, морда подергивалась в гримасках то одобрения, то порицания. Я был уверен, что он понимает, о чем я говорю.

Немного успокоившись, я заметил, до чего он худ, было видно, как ребра ходят под кожей, кости выпирали отовсюду. Ему тоже не хватало самого необходимого. А он, несмотря на это, мог беспечно играть…

— Ты голоден, да, мой хороший? Я бы хотел тебе помочь, но у меня ничего для тебя нет.

Пес поджал пушистый хвост. Он был разочарован, но не обиделся на меня. Его глаза смотрели все так же доверчиво. Он надеялся на чудо, убежденный, что я способен творить чудеса. Он верил в меня.

Представляешь себе, Миранда? В этот день я, дравшийся за черствый хлеб, я, обыскивавший мертвецов в поисках крошек, за обедом я завернул часть своих бобов в тряпицу и отнес их ему.

При виде меня его хвост заходил ходуном, спина завибрировала. Эти несколько часов он не сомневался во мне. Его радость тем более тронула меня, что я его не разочаровал. Я высыпал бобы за проволоку. Он бросился на них. В четыре секунды мое сокровище было проглочено. Он поднял морду: „Еще?“ Я объяснил ему, что больше у меня нет. Он несколько раз облизнулся и, кажется, кивнул, приняв мое объяснение.

Я убежал со всех ног. Припустил быстрее, услышав, как он скулит. С бешено колотящимся сердцем добежав до барака, я уже ругал себя, что рискую жизнью из-за какого-то пса, лишаю себя еды, подхожу к ограде. И все же, почти невольно, я принялся напевать. Мои соседи так и вздрогнули.

— Что это с тобой?

Я рассмеялся. Уверившись, что я сошел с ума, они отвернулись от меня и занялись своими делами.

А моя душа пела громче, чем мои растрескавшиеся губы: я осознал, что пес принес мне счастье.

И вот каждый день, пользуясь этим неожиданным простоем, я убегал кормить его.

А через неделю лагерь освободили советские войска.

Признаюсь: никто из нас не смел в это поверить! Конечно, были кое-какие признаки еще до прихода русских — уходили солдаты, сцеплялись между собой „капо“, слышались топот и шум машин по ночам, — но, даже увидев воочию освободителей с красными звездами, мы мялись в нерешительности. А вдруг это ловушка? Извращенный ход нацистов? Пехотинцы в длинных шинелях с изумлением или даже с отвращением растерянно смотрели на нас; наверно, мы больше походили на призраков, чем на живых людей…

Никто не улыбался солдатам, никто их не благодарил. Мы не двигались, не выражали никаких чувств — признательность была добродетелью, о которой мы давно позабыли. Только когда русские открыли продовольственные склады и позвали нас на пир, мы немного оживились.

Сцена была жуткая. Мы кусали ломти ветчины, хлеба, паштета, как термиты грызут деревяшку, механически, не глядя вокруг. Никакого удовольствия не было в наших глазах, только страх, что нам помешают.

Некоторые из нас умерли через несколько часов от этого изобилия — их организм не принимал больше пищи. Что с того! Они умерли сытыми.

В полночь, наевшись, я пожелал доброй ночи белозубому Петеру и пошел вдоль ограды, высматривая пса… Теперь, после случившегося чуда, я видел в нем ангела, доброго вестника. Его появление помогло мне продержаться последние дни перед освобождением. Я припас для него в кармане кусок паштета и заранее ликовал, представляя, как он его съест.

Но его нигде не было. Я говорил, пел, чтобы он услышал мой голос, но он так и не появился.

Я очень огорчился. Даже заплакал. Это было глупо — рыдать в такой вечер, когда я вновь обрел жизнь, свободу… А я — надо же — жалел о бродячем псе, которого и знал-то всего неделю, — я, лишь стиснувший зубы, когда погибли мои родители.

Назавтра я с отрядом заключенных покинул лагерь.

И снова мы шли много часов по белой равнине. Ничто не изменилось. Опять те же долгие марши… Некоторые падали, как раньше. И как раньше, никто не останавливался, чтобы не дать им умереть в снегу.

Вдруг слева от колонны я услышал лай.

К нам бежал пес.

Я опустился на колени, протянул ему руки — он бросился мне на грудь и яростно облизал лицо. Его язык, неожиданно шершавый, был чуточку противен, но я дал перемазать себя слюной. Этот пес, целовавший меня с любовью, был невестой, которая меня не ждала, семьей, которой у меня больше не было, единственным на свете существом, искавшим и нашедшим меня.

Нас обгоняли заключенные, продолжая свой путь в снегу. А мы с псом все смеялись и визжали, пьяные от счастья, радуясь встрече.

Я встал, только когда конец колонны скрылся из виду.

— Пошли, пес, надо их догнать, не то потеряемся.

Он кивнул своей плоской головой и, оскалясь, свесив из пасти язык, побежал рядом со мной, догоняя отряд. Откуда в нас взялась эта сила?

В тот вечер мы в первый раз легли спать вместе. С тех пор ничто не могло нас разлучить, даже женщина, — я встретил твою мать, уже когда он покинул меня.

В школе, где наш отряд остановился на ночь, прижимаясь к мохнатому боку моего пса, я меньше мерз, чем мои товарищи. Более того, гладя рукой его шелковистую морду, я вновь открывал ласку, нежность, человеческую близость. Я блаженствовал. Как давно мне не хотелось прикоснуться к теплому телу? В какой-то момент я даже почувствовал, что моему изгнанию пришел конец: с моим псом, где бы я ни был, я буду в центре мироздания.

В полночь, когда все храпели и в запотевшее окно заглядывала луна, я посмотрел в глаза моему другу, который, прижав уши, утратил сходство со сторожевым псом, и дал ему имя:

— Я назову тебя Аргос. Так звали собаку Улисса.

Он наморщил лоб, не уверенный, что понял.

— Аргос… Помнишь, кто такой Аргос? Единственный, кто узнал Улисса, когда он вернулся на Итаку после двадцати лет отсутствия.

Аргос кивнул, не столько подтверждая, сколько доставляя мне удовольствие. В последующие дни ему понравилось узнавать свое имя в моих устах, а потом и доказывать мне, отзываясь, что зовут его именно так.

Наш путь домой был долгим, беспорядочным, кружным. Странная когорта узников Освенцима шла, шатаясь, по разоренной, голодной Европе, где и без них мигранты прибавлялись к скорбящему населению, еще не понявшему, кому покоряться. Нас, живых скелетов, таскали с одного пункта Красного Креста на другой в зависимости от поездов и возможностей размещения, стараясь избегать последних боев. Чтобы вернуться в Намюр, я пересек Чехословакию, Румынию, Болгарию, затем сел на пароход в Стамбуле, побывал на Сицилии, высадился в Марселе и проехал через всю Францию поездом до Брюсселя. Во время всего этого путешествия Аргос не отходил от меня. Встречая нас, люди — кроме тех, что пожимали плечами, — диву давались, какой он вышколенный… А между тем я не дрессировал его и не принуждал к чему бы то ни было — я тогда был слишком чужд миру собак, — мы просто крепко привязались друг к другу и были этим счастливы. Мне стоило лишь подумать свернуть налево, чтобы свернул Аргос. Глядя на нашу фотографию — один американский солдат снял нас в лагере для перемещенных лиц, — я понимаю, что мы выстояли против нужды, тягот, страха и неуверенности в завтрашнем дне, потому что черпали силу в нашем союзе. Каждый надеялся выжить лишь вместе с другим.

Как бы он ни был голоден, Аргос всегда ждал, пока я не съем свой хлеб. Человек вцепился бы мне в горло; он же терпел, уверенный, что я дам ему кусок. А ведь я ни с кем бы не стал делиться! Его уважение делало меня добрым. Если люди имеют наивность верить в Бога, то собаки имеют наивность верить в человека. Под взглядом Аргоса постепенно становился человеком и я.

В течение этой одиссеи я почти не думал о родителях. Многие бывшие узники вокруг меня мечтали о встрече с близкими, ведь если они выжили, почему было не выжить их отцам и матерям; я же выкинул эту мысль из головы — во мне жила глухая, подсознательная уверенность, что никого из моих родных больше нет на свете.

Добравшись до Намюра, я поднялся к нашей квартире и постучал в дверь.

Все тот же натертый пол лестничной клетки, знакомые звуки и запахи — за три секунды, пока я топтался перед облупившейся табличкой, мое сердце едва не выскочило из груди: я вдруг поверил, что может случиться чудо. Привычный скрежет дверного замка взволновал меня до крайности.

Из-за двери высунулась женщина в ночной сорочке:

— Вам кого?

— Я…

— Да?

Я подался вперед, чтобы разглядеть две комнаты за спиной незнакомки. Там мало что изменилось — те же обои, занавески, мебель, — новыми были только жильцы: сидел за бутылкой муж в белой майке, два маленьких мальчика катали по полу картонную коробку.

Естественно, квартиру сдали… В ту минуту я понял, что у меня больше ничего нет и я один на свете.

— Э… извините, я ошибся этажом.

Я не посмел ей сказать, что жил здесь… Наверно, боялся, что за мной тотчас явится гестапо.

Женщина с сомнением поморщилась.

На цыпочках я, подкрепляя свою ложь, поднялся этажом выше.

Мегера, занявшая место моей матери, буркнула, закрывая дверь:

— Чудной какой-то…

Я позвонил к соседке сверху. Открыв дверь, она вздрогнула, прекрасное лицо напряглось, она не решалась поверить своей догадке.

— Это… ты? Это правда ты?

— Да, мадам Паскье, это я, Сэмюэл Хейман.

Она раскинула руки, я бросился ей на шею, и мы заплакали. Вот ведь тайна. На короткое время этого объятия почти незнакомая женщина стала мне матерью, отцом, бабушкой и дедушкой, сестрой — всеми, кого мне так не хватало и кто, будь они живы, был бы счастлив узнать, что я вернулся.

В последовавшие за этим недели эта добрая и мудрая женщина занялась моей судьбой. Она предоставила мне жилье — каморку под крышей, — без промедления записала меня в лицей, позаботилась о том, чтобы я был сыт и прилично оделся. А потом — вот был чудесный сюрприз! — отвела меня однажды в воскресенье на обед к отцу Андре, моему благодетелю, который на радостях чуть не задушил меня в объятиях.

Отец Андре и мадам Паскье стали моими опекунами. Единственным камнем преткновения между нами был Аргос. Мадам Паскье и священник считали, что не дело кормить собаку, когда людям едва хватает. Я же, опустив голову, отвечал, что это не важно, что я всегда буду отдавать Аргосу половину своей порции, какой бы крошечной она ни была, уж лучше я сам умру с голоду. Мадам Паскье заливалась краской, слушая это; для нее, женщины большой души, истина была непреложной: люди превыше собак. А я слышать не желал о градации между живыми существами — слишком я настрадался от этой иерархии: человек второго сорта в стране сверхлюдей, я видел, как умирали мои собратья. Видел и даже не роптал! Так что пусть мне больше не указывают, где низшая раса, где высшая раса! Никогда! Мадам Паскье, хоть и улавливала сдерживаемую горечь в моих речах, тем не менее стояла на своем; на практике, однако, видя нас вместе и понимая, что Аргос для меня больше, чем просто собака, она отступалась.

Теперь, зажив нормальной жизнью, я начал и нормально мыслить: я жаждал мщения, задаваясь вопросом, кто же нас выдал — нас, десятерых еврейских детей, которых прятал отец Андре. Параллельно с учебой я затеял собственное расследование.

Я размышлял, придирчиво перебирал воспоминания, анализировал задним числом слова и поступки некоторых людей, выяснял, что с ними сталось. У меня нет времени, Миранда, рассказывать здесь о моих поисках, о нитях и ложных следах, обо всем клубке умозаключений, в силу которых мое подозрение падало на того или на другого; скажу тебе только мой вывод: наше укрытие выдал гестапо некий Максим де Сир.

В интернате Максим де Сир был моим ровесником — пятнадцать лет, — имел богатых родителей, высокое мнение о себе и обостренное чувство вызова. Бог весть почему, когда мы пришли в класс в сентябре 1943-го, он решил, что я буду его соперником и что учебный год станет соревнованием между ним и мной, — идея несуразная, если учесть, что самомнение его сильно превосходило таланты и оценки он получал посредственные. На всех уроках, будь то естественные науки, литература, латынь, греческий, даже физкультура, он наклонялся ко мне и шептал: „Вот увидишь, Хейман, я тебя обставлю“. Я в ответ лишь флегматично пожимал плечами, что бесило его еще сильней. Однажды, уж не знаю как, он догадался о моем еврейском происхождении. С тех пор все изменилось: из стимула соревнование превратилось в ненависть. Даром что мои оценки были лучше, чем его, я воплощал в его глазах самозванство, скандальный плод проклятого племени, которое послано на землю лишь для того, чтобы пачкать, марать, губить и рушить. Антисемитизм, витавший в воздухе в его среде, давал ему удобное объяснение: он не ниже меня уровнем, это я — монстр и вражье семя. Не раз на уроках катехизиса он при всех высказывал свое отвращение к „еврейской расе“. Отец Андре урезонивал его, негодовал во имя Иисуса, но Максим де Сир, с безупречным прямым пробором, в новеньких кожаных ботинках, очень довольный собой, подмигнув своим товарищам, отвечал отцу Андре, что он, конечно, его уважает, но уважает также многих умных людей, таких как Шарль Моррас, интеллектуалы из „Аксьон франсез“,[24] Леон Дегрель[25] и великий маршал Петен, который правит Францией.

Я думаю, что именно его поведение заставило отца Андре разыграть наше бегство. Когда я спросил его об этом после войны, священник отказался мне отвечать. Однако я очень хорошо помню, как однажды утром увидел из чердачного окошка в покрывавшем лужайку тумане Максима де Сира, помню даже его враждебный взгляд: задрав голову, скрестив руки и расставив ноги, он всматривался в верхний этаж. Видел ли он меня? Я тотчас отступил в тень, так что не могу быть в этом уверен. А в следующие дни — это воспоминание всплыло у меня не сразу — один из нас уверял, что слышал шорохи за створкой шкафа, скрывавшей наше убежище. Он думал, что отец Андре решил зайти в неурочный час. Не сомневаюсь, что это Максим де Сир удостоверился тогда в нашем присутствии, после чего донес властям.

Этого мало, скажешь ты мне, Миранда, чтобы обвинить человека. Мне этого хватило. Я был уверен. Впрочем, сегодня я уверен еще больше, скоро ты поймешь почему.

Я навел справки о Максиме де Сире и узнал, что он оставил учебу, чтобы управлять отцовским имением, которое включало несколько ферм, конюшни и пруды, где разводили форель.

Однажды воскресным днем я отправился в эти края. После километров, которые мы прошагали по Европе, возвращаясь из Освенцима, оседлый образ жизни тяготил Аргоса, и он резвился, как щенок, радуясь прогулке. Вкупе с привычкой удовольствие и долг шли у него рука об руку, и лучшего провожатого мне было не найти. Время от времени я использовал палку, на которую опирался, для игры, бросая ее как можно дальше в высокие травы; он приносил мне ее, точно трофей, каждый раз с той же энергией, с той же гордостью.

Волею случая, добравшись до замка де Сиров и идя вдоль ольховой изгороди, я заметил невдалеке лошадь, удалявшуюся рысью, а на ней — знакомую фигуру: Максим де Сир отправился на верховую прогулку по своим владениям.

Ускорив шаг, я двинулся следом. Конечно, я не рассчитывал догнать его, но мне было просто необходимо его преследовать.

На развилке тропинок, ведущих в лес, я остановился и, подозвав Аргоса, спросил его, куда ускакал всадник. Он с готовностью втянул носом воздух и уверенно двинул лапой на юг. Мы зашагали дальше.

Прошел час, а мы все еще шли… Я уже решил, что упустил мою добычу. И тут чаща расступилась, открыв полосу зеленоватого света: мы вышли к заросшему ряской пруду. Жеребец был привязан к липе, а в ста метрах ниже я разглядел согбенный силуэт: Максим де Сир собирал грибы между замшелыми камнями.

Я двинулся к нему, сжимая в руке палку.

Он не слышал, как я подошел. Только когда под моей ногой хрустнула ветка, он обернулся, и глаза его полезли на лоб от страха. Он узнал меня!

Наступая на него, я не скрывал своей ярости.

Рот его раскрылся в жалобном крике.

Я ускорил шаг. Я сам не знал, что собираюсь делать, просто ощущал какую-то внутреннюю потребность, которая была сильнее меня, за каждым движением моих мышц. Ударил бы я его? Нет, не думаю. Я хотел поставить его лицом к лицу с его преступлением, не зная толком, во что это выльется.

Когда я был в трех метрах от него, он вскочил на ноги и бросился бежать. Я понял, что он ждал нападения и моя палка показалась ему оружием.

Мне стало противно. Какой жалкий трус! Всегда низкие мысли ему под стать! Я попытался остановить его:

— Подожди… постой же…

Но он бежал прочь, жалко поскуливая.

Это было уж слишком.

Я кинулся за ним.

Подняв руки, тяжело переваливаясь, заплетая ногами, он взвизгивал: „Нет, нет!“.

Я не спешил и все же, несмотря на год в концлагере, бегал быстрее его, к тому же я был легче.

Этот увалень споткнулся о корень и упал. Вместо того чтобы подняться, завизжал, как свинья, которую режут.

— Замолчи, дурак! — прошипел я.

Он пыхтел, пуская слюни, обливаясь потом, закатив глаза, обмякший, жалкий, отвратительный, — жертва, готовая к закланию.

И я решил его ударить. Если он уверен, что именно это я собираюсь сделать, почему бы нет? Глубоко вдохнув, я дал выход ярости, которая притаилась в глубине моего мозга, готовая вырваться наружу: да, сейчас я его отделаю, я отомщу за себя, отомщу за всех нас, я оставлю его умирать в луже крови. Он заплатит за свое преступление. Я отомщу ему за моих родителей, за бабушку с дедушкой, за сестру, отомщу за шесть миллионов евреев этому визжащему кретину.

Я занес палку…

И тут вмешался Аргос: он кинулся на Максима де Сира, уперся лапами ему в грудь и залаял.

Максим де Сир взвыл, уверенный, что мой пес сейчас его растерзает. Но Аргос лизнул его, тявкнув, отскочил и весело забегал вокруг, всем своим видом показывая, что готов играть.

Я растерянно смотрел на Аргоса. Как, мой Аргос, так хорошо меня понимавший, не почувствовал моего гнева? До него не дошло, что я должен свершить правосудие и уничтожить эту мразь?

Нет, пес стоял на своем, пригнув голову, виляя хвостом. Он звал Максима сыграть в незабываемую игру. Он громко лаял от нетерпения, и это значило: „Ну же, хватит валяться, пора позабавиться!“.

Максим посмотрел на пса и, поняв, что с этой стороны опасаться нечего, перевел выжидательный взгляд на меня.

Аргос тоже покосился на меня лукаво, словно говоря: „Какой же неповоротливый твой приятель!“.

И тут я понял все. Гнев отхлынул. Я улыбнулся Аргосу. Поднял палку, которую держал в руке, и швырнул ее далеко, очень далеко. Аргос, не сводивший с меня глаз, метнулся, чтобы поймать ее, прежде чем она коснется земли. Максим, бледный, с дрожащими губами, поднял на меня полные страха глаза.

Я скрестил руки на груди:

— Вставай. Пес прав.

— Что?

— Пес прав. Он не знает, что ты негодяй, не знает, что ты донес на нас, на меня и моих товарищей, во время войны, но он считает, что ты — человек.

Аргос положил палку к моим ногам. Я не реагировал, не сводя глаз с Максима, и пес нетерпеливо поскреб лапой мою ногу.

— Ладно. Ищи, мой Аргос!

И, усложняя игру, я забросил палку в густой кустарник.

Этот породистый пес, не судивший ни о ком по породе, только что спас Максима де Сира, как спас меня годом раньше. Объяснить это Максиму де Сиру я не мог, ибо это значило бы поделиться глубоко личным со стукачом.

Аргос с гордостью принес мне палку, за которую зацепились колючки ежевики. Я сделал ему знак: уходим. Он не возражал и подладился под мой шаг, так и держа палку в зубах, точно верный слуга, несущий за хозяином зонт на случай, если он ему понадобится.

Заляпанный грязью, помятый, Максим де Сир следовал за нами, держась на безопасном расстоянии. Он благодарил меня, изъясняясь с елейной приниженностью, в одночасье сменившей былую надменность:

— Мне нет оправдания, Сэмюэл. Я вел себя по-свински. Я это знаю. Мы заблуждались. Нацисты взяли над нами власть, и мы думали, как они. Мне стыдно, клянусь тебе.

Я слушал его, не веря, его раскаяние казалось мне наигранным. И все же в глубине души я был счастлив: я разоблачил виновного, я предъявил ему обвинение, а Аргос помог мне во второй раз. Если бы не он, я поступил бы как варвар. После пяти лет войны пес показал мне, в чем состоит истинное величие: герой — это тот, кто старается быть человеком всегда, как с другими, так и с самим собой.

Вот, Миранда, теперь ты знаешь мою историю. Нашу историю, мою и Аргоса. Это и твоя история, ведь ты знала следующих Аргосов, поддерживавших меня в жизни.

Без этого пса я бы недолго протянул. Подобно многим выжившим, я поддался бы разъедающему душу унынию, повторял бы: „Зачем все это?“ — и, впав в депрессию, ухватился бы за первую попавшуюся болезнь, которая позволила бы мне уйти.

Аргос был моим спасителем. Аргос был моим хранителем. Аргос был моим проводником. Уважать человека я научился у Аргоса. Ценить счастье я научился у Аргоса. Жить сегодняшним днем я научился у Аргоса.

Нельзя публично признаваться в таких вещах: попробуй заяви, что тебя научил мудрости какой-то пес, и ты прослывешь-идиотом. И все же со мной это было именно так. После смерти того Аргоса мои Аргосы сменяли друг друга, все похожие и все разные. Я всегда нуждался в них больше, чем они нуждались во мне.

Мой последний Аргос был убит пять дней назад.

Пять дней — столько мне понадобилось, чтобы написать эту исповедь.

Я говорю „мой последний Аргос“, потому что у меня больше нет ни времени, ни желания ехать в Арденны за новым щенком. Во-первых, я уже так стар, что умру раньше его. И потом, мой последний Аргос удивительным образом напоминал мне того, первого, Аргоса, я любил его страстно, и мне невыносимо, что мерзавец-лихач убил его. Если я останусь, то снова возненавижу людей. А я не хочу: все мои собаки всю жизнь учили меня обратному.

Напоследок расскажу тебе одно воспоминание. Десять лет назад я случайно встретил на ярмарке антиквариата Петера, того белозубого парня, с которым я был в лагере; теперь он все такой же белозубый почтенный старец. Мы уединились в кафе, чтобы поговорить. Он стал преподавателем химии и главой большой семьи; в тот день он был вне себя, потому что один из его внуков сообщил ему, что хочет стать раввином.

— Раввином! Ты представляешь себе? Раввином! Разве можем мы верить в Бога после всего, что нам пришлось пережить? Вот ты — скажи, ты веришь в Бога?

— Не знаю.

— А я больше не верю и не поверю никогда.

— Должен признаться, там, в плену, поначалу я молился. Например, когда нас ссадили с поезда и эсэсовцы производили отбор.

— Вот как? А другие, мужчины, женщины и дети, которые погибли в газовых камерах, — ты думаешь, они не молились?

— Ты прав, — вздохнул я.

— Ну вот! Если Бог есть, где Он был, когда мы подыхали в Освенциме?

Я погладил голову Аргоса под столом и не решился ответить ему, что Бог явился мне во взгляде пса».

Уронив исповедь Сэмюэла на грудь, я долго лежал, размышляя о том, что прочел.

За окном плыли облака, круглые, легкие, быстрые, точно шары для боулинга на голубом поле неба. Последние листья облетали с деревьев, кружа между голыми ветвями. Как всегда в этой чудной местности, солнце перед закатом сияло теплым золотистым светом. После хмурых, серых, свинцовых часов день, уходя, заставлял о себе пожалеть.

Я понял, что весь мой день прошел в мыслях о Сэмюэле. Пора было отнести эти листки его дочери.

Я проглотил сэндвич и пошел проведать моих собак. Меня не было несколько недель, а по возвращении я уделял им лишь короткие минуты, и теперь они самозабвенно давали себя гладить, изъявляли готовность играть, ласково, с обожанием заглядывали в глаза, показывая, что признают меня хозяином, хотя Эдвин, мой сторож, посвящал им больше времени, чем я. Смущенный этим отсутствием неблагодарности, я, звавший их обычно «самыми избалованными псами на свете», вдруг усомнился, что заслуживаю десятой доли их преданности, и от души приласкал их в утешение за любовь ко мне.

После этого я отправился через весь поселок к Миранде.

Высокая рыжеволосая женщина от нечего делать возилась в саду своего отца, любуясь, как заботливо он привел в порядок обветшавшую беседку, как аккуратно сложил под навес наколотые дрова.

Увидев меня, она поспешила к воротам, догадавшись, что произошло нечто важное.

С встревоженным лицом она открыла калитку. Я взял обе ее руки в свои и медленно, почти торжественно, положил в них листки. Узнав почерк отца, она вздрогнула:

— Как…

— Он хотел открыть вам свою тайну, прежде чем уйти. И, не доверяя себе, обратился ко мне. Он полагал, что я должен переписать его текст. Но он был не прав.

— Что…

— Я прочту вам это вслух. Так я исполню его волю.

Мы сели у камина, я развел огонь, налил нам виски и приступил к чтению.

Рассказ тронул меня во второй раз еще глубже. Быть может, потому, что я меньше уделял внимания событиям и больше — формулировкам, до которых сумел додуматься Сэмюэл. Или оттого, что я ощущал волнение Миранды? По ее лицу, бледному и вытянувшемуся, катились слезы, тихо, без единого рыдания.

Закончив, я налил нам еще. Тишина трепетала от мыслей Сэмюэла. Потом, переглянувшись, мы поднялись в спальню Миранды. Это было как само собой разумеющееся: после рассказа о смерти и возрождении, в котором смешались глубочайшее отчаяние и мудрость счастья, мы просто должны были заняться любовью. Мы провели эту ночь вместе, в одной постели, с уважением друг к другу, наслаждаясь и горюя, веселясь и изумляясь, предаваясь то животной страсти, то утонченным утехам, неизменно друг друга понимая, и это была одна из самых странных, но и самых сладостных ночей в моей жизни.

Наутро мы явились в кафе «Петрель», голодные как волки. День был такой чудесный, что хозяин повесил на дверь шиферную табличку: «Во внутреннем дворе столики в тени». Мы наскоро подкрепились: у нас оставался всего час, чтобы переодеться и отправиться на похороны Сэмюэла.

Граф де Сир не поскупился. Старинный катафалк в гербах и белых розах выехал на площадь, запряженный четырьмя норовистыми лошадками в золоченой сбруе и с султанами из страусовых перьев.

Церковь утопала в цветах. В неф уже вошел детский хор, по обеим сторонам от него разместился оркестр.

Во время отпевания три актера из Национального театра читали стихи.

Максим де Сир, нервничая, то и дело украдкой поглядывал на Миранду, проверяя, нравится ли ей церемония.

— Посмотри на него, — шепнула она мне на ухо. — Ему все еще стыдно.

— Тем лучше. Это значит, что он не законченный негодяй. Что он пытается «быть человеком», как сказал бы Сэмюэл.

— Если мой отец простил его, то сам он себя так и не простил.

— И никогда не простит. Только мертвые вправе прощать.

ЖИЗНЬ ВТРОЕМ

Она его не заметила.

Сперва потому, что он не был заметным… Он принадлежал к массе бесцветных мужчин, выставляющих напоказ личину вместо лица, ничтожных людей, обладающих не телом, а некой пустотой, распирающей одежду изнутри; субъектов, которых забываешь, даже если они десятки раз мелькают перед глазами, как открывающаяся и закрывающаяся дверь; входящих и выходящих, не привлекая внимания.

Так что она его не заметила.

Следует сказать, что она больше не смотрела на мужчин… Не было настроения… Если она и выходила в свет, то лишь чтобы найти денег. В них она нуждалась. Срочно! Как ей содержать двоих детей, где им жить, чем их кормить? Родня дала ей понять, что к концу лета прекратит помощь матери с отпрысками. Что же касается этой скряги — золовки, у которой золота куры не клюют, тут и надеяться не на что.

Да, ей понадобилось время, чтобы заметить его.

Не будь он столь навязчив, она бы его и не увидела. Не пробейся он к ней сквозь толпу в переполненной гостиной.

Он втиснулся между камином и монументальным букетом, вжался в стену и оказался прямо перед ней, так что ей пришлось смотреть на него, а потом завязал разговор. Лучше сказать, говорил он один, потому что она, не отвечая, взглядом искала среди приглашенных на этот чертов вечер того, кто мог бы оказаться ей полезен. То есть вероятного работодателя. Ничего не поделаешь, ей надо вкалывать… Мужчины? У нее с этим покончено! Она достаточно отдавалась. Чтобы не было никакого недоразумения: она достаточно себя отдала одному мужчине. Единственному. Ну то есть почти… Своему мужу. А он взял да исчез! Что за дурацкая затея! В тридцать с хвостиком… Помирать рановато. Тем более что он всегда отличался лучшим здоровьем, чем она. Когда ей приходилось облегчать свои недуги в Бадене, где она частенько принимала процедуры, он непрестанно суетился, работал, бежал куда-то. Неужели она вышла бы за него девятью годами раньше, догадайся тогда, что он оставит ее одну, без единого су, с долгами и двумя сиротами? Разумеется, нет. Ее мать воспротивилась бы этому! Милая мамочка… Увы, много ли мы понимаем в двадцать лет? Впрочем, в тридцать или шестьдесят не больше… Мы не знаем будущего, потому что сами создаем его.

Подле нее продолжал производить звуки биологический индивид. Ну и ладно. Так она не выглядит заброшенной. В этом блестящем обществе нет ничего хуже: стоит только показаться одиноким, и вот ты уже один. Вена немилосердна к тому, кто не соблюдает правил ее игры.

О чем он говорил? Не важно. В его тоне не было ни равнодушия, ни вызова. И на том спасибо. Ни то ни се.

А что, если поймать этого знаменитого ворона в черном шелковом костюме и с крючковатым носом? Говорят, будто он организует концерты и хорошо платит оркестрантам. Да, пожалуй, стоит его подцепить. Слишком поздно. Пташка улетела…

И тут ее тоскливый безликий сосед назвал ее по имени.

— Как, вы меня знаете? — удивилась она.

Он с поклоном выразил ей соболезнования.

Она воскликнула:

— Мы прежде уже встречались?

— Ваша сестра, великолепная певица, которую мне посчастливилось слышать в Регенсбурге, только что рассказала мне о вашей трагедии. Еще раз приношу вам свои соболезнования.

«Что же я за дуреха! — подумала она. — Рыщу повсюду в поисках жертвы, а дичь-то, похоже, тут, рядом со мной. Ну-ка, кто он такой? И что у него за акцент?»

Игриво подхватив беседу, она узнала, что он дипломат, прибыл из Копенгагена и ему очень нравится в Вене.

— Вы любите музыку?

— Страстно.

Она не поверила. Смерив его взглядом, она убедилась: этот человек ничем не увлекается с жаром. Значит, он пытается ее подцепить…

Забавы ради она решила перейти в наступление.

— Я пою, — прошептала она. — О, не так прекрасно, как моя сестра, но совсем неплохо. Некоторые считают, что я более трогательна.

— Да что вы?

— Мы учились у одних педагогов. У лучших.

В знак восхищения он издал свистящий звук губами. Она его приманила. И теперь размышляла о сумме своего гонорара.

— Вы бы не хотели, чтобы я приехала петь для датчан?

Он схватил ее руку:

— Насчет датчан не уверен. Но для меня — разумеется.

* * *

Возможно ли, что она все еще соблазнительна?

Она разглядывала себя в зеркале, стараясь не обращать внимания на недостатки. Если не замечать жировой складки на животе — напоминание о ее беременностях, если не пугаться широких бедер под узким торсом, если иметь склонность к узким лицам с мелкими чертами, если назвать «огромными черными озерами» карие глаза навыкате, если пренебречь испещрявшими ее веки морщинками, она могла бы понравиться.

Не многовато ли «если»?

И все же он восхищался ею. Он, ничем не отличающийся от других мужчин, даже напротив.

Она еще раз внимательно рассмотрела свое отражение в зеркале. Он видел красоту, поэтому она пыталась воспринимать себя его глазами.

Неожиданная удача! Молодая вдова — это заведомо старуха, да к тому же еще вдова без гроша, с двумя детьми на руках. Такая никому не нужна! И все же он сегодня вечером сделает ей предложение. Она была в этом уверена.

Неужели она скоро не будет нуждаться? Покинет эту жуткую квартирку, которую снимает за сущие гроши, но все равно слишком дорого, и поселится в подобающей обстановке.

В дверь постучали. Он? Ему не терпится… Приехал за ней в карете! К счастью, мальчики сегодня обедают у бабушки…

Открыв, она не успела отреагировать: судебный пристав просунул ногу в дверь. Она потянула на себя ручку:

— Мсье, вы совершаете ошибку!

— Я вас узнал и не совершаю никакой ошибки. Напрасно вы постоянно переезжаете, я слежу за вами. Платите.

— Вы изводите женщину, которой нечем кормить детей!

— Вы должны мне по векселям.

— Вам был должен мой муж, а не я.

— Вы согласились принять наследство.

— Я не соглашалась морить голодом своих детей, чтобы богачи жирели.

— Деньги! Хватит болтать! Деньги!

Судебный пристав напирал на дверь, невозмутимый, уверенный в своей силе. Вот-вот одолеет… Схватив оказавшуюся под рукой чугунную вешалку, она с силой опустила ее на кожаный ботинок.

Незваный гость взвыл и инстинктивно отдернул ногу. Она захлопнула дверь, задвинула щеколду.

— Вы так просто не отделаетесь! — прокричал он возмущенным голосом. — Я вернусь.

Поняв, что он предпочел вернуться, а не ждать, она с облегчением вздохнула. Иначе как бы она отправилась на свидание?

Раздосадованная тем, что именно в тот момент, когда она строила радужные перспективы, ей напомнили о шаткости ее положения, она уселась перед туалетным столиком, чтобы расчесать и пригладить свои длинные черные волосы, — это занятие всегда усмиряло худшие ее тревоги.

Час спустя она встретилась со своим обожателем в его холостяцкой квартире на Зингерштрассе, в очень элегантном квартале. Ее ждал накрытый стол: чай, с десяток пирожных.

Он не был богат, но имел достаточно средств. Он не был красив, но ни на кого не производил отталкивающего впечатления. Он скорее походил на неотесанного крестьянина в воскресном костюме, чем на утонченного дипломата, но он пожирал ее глазами.

— Я должен кое-что сказать вам, — прошептал он.

Она зарделась, обрадованная тем, что он больше не медлит. Прикрыв глаза, затаив дыхание, скрестив руки на правом колене, она приготовилась принять его предложение вступить в брак.

— Последние дни я был сильно взволнован, — значительным тоном начал он.

Она чуть было не ответила: «Я тоже», но сдержалась, не желая скомкать торжественность минуты.

— Так вот… Как же начать… Я…

— Ну же, говорите.

Она улыбкой подбадривала его. Он заморгал, взволнованный тем, что собирался произнести.

— Это… это касается… вашего покойного супруга.

— Простите, что?

Она напряглась. Он утвердительно затряс головой:

— Мы никогда об этом не говорили.

— Да что же об этом говорить, бог мой!

Она тут же пожалела о своем восклицании. Ловушка! Если она дурно отзывается о своем супруге, то может показаться неблагодарной женой, неспособной на уважение или привязанность. Если же, напротив, она будет вспоминать о нем с чрезмерной любовью, то проявит себя не готовой к началу новых отношений. Значит, ей следует покончить с прошлым, сохранив деликатность.

— Я вышла за него совсем юной. Он был от меня без ума, смешной, щедрый, ни на кого не похожий. Вы спросите: любила ли я его?

— Да, пожалуй…

Она сыграла ва-банк и твердо объявила:

— Да. Я любила его.

Лицо ее воздыхателя утратило напряженное выражение. Уф, она пошла с хорошей карты. Так что она повторила:

— Я любила его. Он был моим первым и последним мужчиной. Единственным. Так или иначе, я всегда буду любить его.

Он поморщился. Она испугалась, решив, что отталкивает его, строя из себя образец добродетели. Поскорей вернуть его.

— Я его так любила, что не замечала его недостатков. Тогда он казался мне блестящим, талантливым, предназначенным для прекрасного будущего. Вы знаете, он сочинял музыку…

Словно подтверждая, что знает, он вздохнул. Она улыбнулась:

— Да, ваша усмешка справедлива: композитор — профессия несерьезная, не та профессия, что возносит до высот. Наше общество совершенно не уважает художников. Особенно тех, кто не добился успеха.

— А зря, — уточнил он.

Она на мгновение умолкла: «Не забывать, что он обожает музыку» — и продолжала, слегка изменив тон своего рассказа:

— Короче, он потерял много времени, работая по заказу, давая уроки, чтобы оплатить жилье. Поначалу я терпела беспорядок, из которого состояла наша жизнь, потому что считала, что так будет не всегда. Но через несколько лет…

Тут ей хотелось закричать: «Через несколько лет я поняла, что он неудачник, что наша жизнь увязла в неурядицах и что она никогда не наладится». Однако, сообразуясь со склонностями своего слушателя, она усмирила кипевшую в ней ярость:

— Я поняла, что он слишком горд, чтобы преуспеть в своей карьере. Без расчетов. Без компромиссов. Он понимал, что в музыке он лучший. Лучше всех. И он утверждал это! Как очевидное. Так нельзя… И разумеется, обескураживая тех, кто хотел бы помочь ему.

Он поднялся со своего места и с облегчением прошелся вокруг стола.

«Получилось! — думала она. — Нарыв лопнул. Он успокаивается. Теперь он наконец сможет признаться».

— Я…

«До чего робок!»

— Я…

— Вы меня боитесь?

Он отрицательно покачал головой. Она шепнула ему на ухо:

— Я вас слушаю.

— Я… Мне… Мне понравилась вещь, которую вы позавчера пели.

Опять о музыке? Скрыв раздражение, она ответила самым любезным тоном:

— Это его.

Он аж покраснел от восторга:

— Я был уверен в этом! Выходит, я могу отличить его стиль.

Внутренне она прыснула со смеху: «Его стиль? Какой еще стиль? Не было у него стиля, он подражал тому, что слышал. Еще бы сказал, что у промокашки есть стиль!»

Поскольку разговор все не входил в ожидаемое русло, он начинал надоедать ей. У этого человека на уме было что-то другое, а никак не брак; он не сделает ей предложения ни сегодня, ни завтра. До чего же она глупа, если вообразила себе такое! Похоже, дело в возрасте… Ей, как всем этим тетёхам за тридцать, хотелось бы думать, что она по-прежнему молода, красива, желанна. Полный провал! А этот датчанин ей, по правде сказать, уже наскучил. Может, уйти?

— Я пойду, вы не возражаете? С утра неважно себя чувствую.

— Ах, как жаль. Я увлечен вами и собирался предложить вам, чтобы мы жили вместе.

* * *

Ну что же, он на ней не женился, но все было «почти как». Они поселились в уютной квартире на Юденштрассе (ее оплачивал мсье), они вместе ели, вместе спали, занимались двумя мальчиками, чье образование заключалось главным образом в подготовке их к отправке в пансион, что представлялось ей идеальным.

Могла ли она жаловаться?

— Что ты делаешь? Тебя ждать? — крикнула она.

Из коридора раздалось его неясное бормотание.

Она нетерпеливо перетасовала карты. Она любила своего датчанина. Да! Она ценила его достоинства. Не именно это или именно то, а все вместе. Он был антологией достоинств. Собранием добродетелей. Это придавало ей уверенности. Его предшественник обладал скорее недостатками, чем достоинствами. Или, скорее, потрясающими недостатками и огромными достоинствами. Как роза с шипами. А этот кто? Крупный пион… Без запаха и с быстротечной красотой…

Она прыснула. Бедняжка! Все-то она насмехается над ним. Заметьте: по причине привязанности, а не от жестокости. Он такой старательный, такой серьезный, такой совершенный, такой предупредительный, что над этим необходимо смеяться, иначе…

Она остановилась.

Иначе что?

«Веди себя хорошо, — мысленно образумила она себя. — Не порти то, что имеешь».

Со своим предыдущим ей не приходилось изображать совершенство, потому что он таковым не был; с этим ей надо было следить за собой, сдерживаться, скрывать от него, что она может вести себя как дрянь, мерзавка, словом, по-свински. Он бы этого не понял, ему бы это не понравилось. Перед датчанином она старалась накинуть покрывало на некоторые стороны своей личности. Вдовье покрывало?

Она хихикнула.

Он подошел и поцеловал ей руку:

— Почему ты смеешься?

— Не знаю. Наверное, потому, что счастлива.

— Обожаю твой игривый нрав, — вздохнул он.

— Чем ты был так занят? Дипломатическая почта?

Она не имела ни малейшего представления о том, что такое дипломатическая почта, но ей нравились эти слова.

— Нет. Я разбирал партитуры.

— Прости, что?

— Составлял опись и датировал партитуры твоего мужа.

Она нахмурилась. Что, опять?.. Он посвящал целые часы тому, с кем она так несчастливо прожила.

— Дорогая, ты что, обиделась?

Она надулась:

— Ради нас я забыла прошлое. А ты, наоборот, постоянно возвращаешь меня к моему мужу.

— Меня интересует не твой муж, а музыкант. Это был гений.

«Дожили! Теперь и этот начал бредить! Первый упивался собственным самолюбием, а этот-то… Почему?»

— Я ревную.

— Что?!

— Да, я ревную, потому что ты, у которого так много работы, уделяешь ему столько времени.

— Полно, ты же не станешь ревновать к моему отношению к твоему первому мужу, которого я не знал и который умер?

— Почему ты говоришь «первому»? У меня что, есть второй?

Она пристально и недоброжелательно смотрела на него в ожидании ответа. Он виновато опустил голову.

И не произнес ни слова.

Она в слезах бросилась к себе в спальню и заперлась там.

* * *

— Похоже, ты успокоилась.

— Да, это так. Ты понимаешь, что прежде я жила подаянием? Мой музыкант не оставил мне ничего, кроме долгов. Ни на одной работе он не продержался достаточно для того, чтобы я могла рассчитывать на вдовью пенсию! Просто невероятно! Ни гроша.

— Надо сказать, с его характером…

— Теперь, благодаря моему датчанину, я получаю деньги то там, то сям. И трачу их как хочу, ему плевать.

Ее датчанин, как она его называла, нашел для нее способ зарабатывать деньги. Собрав и описав все партитуры, он попытался продать их. Трудно представить! Только подумать, что прежде рукописи валялись повсюду: под инструментом, в постели, в кухне, среди диванных подушек… А он вбил себе в голову, что это может иметь ценность, и донимал издателей. Самое поразительное, что порой он добивался своего. Как раз сейчас он выбирал между двумя. Ах, он проявлял себя чертовски удачливым продавцом, этот господин поверенный в делах датского посольства. К тому же обладал знанием юридических терминов, что позволяло ему заключать не подлежащие обсуждению контракты. Кстати, теперь он сам вел все переговоры, отождествив себя с вдовой. Она без колебаний дала ему право подписываться ее именем. Иногда, стоя у него за спиной, она читала письма, которые он составлял, и корчилась от смеха при виде того, как его рука выводит слова «мой дорогой покойный супруг».

Сестра одобрительно кивнула и добавила:

— А как со всем остальным?

— Он очень нежный, очень уравновешенный, очень предупредительный.

Разумеется, ничего общего с предыдущим. Она жила с «господином», который не ругался, не плевал, не рыгал, не пукал; который говорил на четырех языках, никогда не употребляя грубых слов, и вежливо просил ее заняться с ним любовью. Видела ли она его когда-нибудь неодетым? Ни разу. Подобное поведение представлялось ей «отдохновенным» и более «соответствующим ее возрасту». И все же порой ей случалось затосковать по сальностям, которые произносил тот, другой; по его бесстыжей наготе, по его разнузданной сексуальности, по разным удовольствиям, включая самые постыдные, к которым он ее пристрастил…

— Ты любишь его? — допытывалась старшая сестра.

— Разумеется! — чересчур поспешно подтвердила она. — За кого ты меня принимаешь?

— Тогда почему он на тебе не женится?

Раздосадованная тем, что сестра задает и так постоянно мучащий ее вопрос, она постаралась придать своему голосу невозмутимость:

— О, это так очевидно… Когда работаешь в министерстве иностранных дел, лучше оставаться холостяком. Стоит обременить себя семьей, как тебя перестают рассматривать как мобильный элемент и ты лишаешься лучших должностей.

— Что ты говоришь?!

— Да!

— Однако в Австрии…

— Он датчанин.

— Разумеется…

Хотя она и не признавалась, но догадывалась, что дипломаты женятся, если положение супруги добавляет блеска их карьере. Увы, она не принадлежала к уважаемому роду, не носила благородной фамилии и по-прежнему была скрывающейся от приставов вдовой безвестного музыкантишки…

— Кто же мне говорил, будто датчане великолепные любовники? — томно пробормотала старшая сестра, проводя пальчиком по шелковистой припухлости своих губ.

«Вот именно, кто?» — задумалась младшая.

* * *

Теперь самые злые языки вынуждены признать, что ее жизнь удалась.

Солнце отразилось в бриллианте ее кольца. Взрыв света. Взрыв смеха. Он женился на ней! Пришлось ждать двенадцать лет, но он женился на ней!

Вдалеке, в парке, по глади водоема среди плакучих ив важно, словно владелицы здешних мест, плавали утки.

Она задержалась на террасе, чтобы насладиться своим торжеством, — к гостям она присоединится чуть позже.

Баронесса! Кто бы мог подумать, что она станет баронессой? В сорок семь! После многолетней каторги она получила главный выигрыш. А ведь вначале все было против нее: возраст, первый брак, двое мальчиков, слабое здоровье, удручающее материальное положение и несправедливая репутация вертихвостки, неспособной вести хозяйство. А теперь эти холуи примирились с ней! В придачу их любовь была освящена величественной церемонией в соборе Пресбурга, хотя они исповедовали разные религии: он протестант, а она католичка. Она знала, как радуются за нее сестры, но особенное удовольствие ей доставляло думать о своих недругах, этих ведьмах, считающих, что она конченый человек… О, как же разъярились эти гусыни, узнав о ее свадьбе!

А ее частица! Теперь она носила не только обручальное кольцо — она носила еще и частицу! Конечно, ее датчанин потешался над ней, когда она требовала, чтобы ее называли баронессой, предваряя ее фамилию частицей «фон». Он твердил, что только что полученное им от государства звание кавалера представляет собой почетное отличие, а не жалование дворянства.

— Гм, если они произвели тебя в кавалеры, значит я кавалерственная дама, и никто не помешает мне добавить к моей фамилии отсутствовавшую прежде благородную частицу.

Порой у нее возникало желание встретиться с новыми людьми — просто чтобы продемонстрировать свой успех. Публика… Вот чего ей здесь недоставало. Разумеется, ей очень нравился приличный и чистенький город Копенгаген с его красными домами, но это не Вена! Улыбающиеся спокойные люди жили неспешно, занятые поглощением пива и лаканием простокваши.

«Не жалуйся и будь благодарна за то, что имеешь», — приказала она себе.

Она испытывала не скуку, а какую-то вялую апатию, из которой ее ничто не могло вывести. Возможно, причиной тому послужило то, что она перестала злоупотреблять кофе (это была последняя вредная привычка, оставшаяся у нее от прежней жизни)? Тогда, с ее богемным вертопрахом, у них в любой момент что-то могло случиться: самое плохое или самое хорошее, но всегда что-то происходило. Теперь же дни тянулись, неотличимые один от другого. Приятные, но неразличимые. Прогулка, чтение, карты. Все вместе скорее наводило тоску, нежели раздражало. Впрочем, если такова цена богатства, знатности, стабильности…

Она вздохнула и присоединилась к беседующим в салоне гостям.

— Перворазрядный музыкант, наилучший! — восклицал ее супруг, стоя в окружении мужского общества.

«Опять? Это становится невыносимо. Он не только, едва проснувшись, заставляет меня говорить об этом, но и по вечерам разглагольствует на ту же тему. Мы живем втроем. Куда бы я ни направилась, со мной двое моих мужей: первый, о котором со мной говорит второй; и второй, который говорит со мной о первом».

Размахивая руками, дипломат настаивал:

— Копенгаген обязан открыть его для себя. В Копенгагене должны исполняться его произведения.

«Бедняга! Он пытается убедить людей купить принадлежащие мне партитуры. Очень любезно с его стороны, и, когда у него получается, это приносит мне какой-то доход. Разумеется, он старается больше для меня, чем для себя, но сейчас, с тех пор как его повысили, а его жалованье возросло вчетверо, он мог бы не утруждать себя так».

— Слушая его музыку, — продолжал он, обращаясь к покорной аудитории, — понимаешь, что этот человек был каким-то ангелом.

«Что он говорит? Я в жизни не встречала ни большего хама, ни большей свиньи. Ангел? Похоже, он не заметил, какой у этого ангела член… Так что ангел только и думал, что развратничать».

— Да, — говорил ее датчанин, — совершенно очевидно, что его вдохновлял Господь. Возможно, его ухо напрямую улавливало то, что ему шептал Создатель.

«Что за олух! Мой первый использовал семь нот, чтобы воплотить Иисуса, грешника, любовницу или неверную жену. Вот и вся техника. Трюки музыканта».

— Я, пока не отказался от этой привычки, в юности имевший несчастье кропать скверные стишки, могу отличить гения, уж вы мне поверьте. Дамы и господа, этот человек сочинял очень хорошо.

«Болван! Прекрати говорить о нем, ты выставляешь себя на посмешище. Может быть, сочинял он неплохо, но как он меня трахал!»

И, поперхнувшись, что многие приняли за сдерживаемое рыдание, вызванное воспоминанием о покойном супруге, она вернулась на террасу.

* * *

Расставив ноги и откинувшись на кожаную спинку кресла, она вот уже полчаса сидела перед пюпитром с пылающим лбом, пытаясь противиться очевидному. Однако перед ней были явные доказательства.

Без сомнения, ее второй муж описывал жизнь первого.

Писал биографию… Так вот чем объясняется его непрестанная многолетняя деятельность, вот почему он забивает их жилище газетами, журналами и программками, складывая их стопками; вот зачем он вступил в переписку с теми, кто знал музыканта, даже с этой змеюкой — ее золовкой (что она, кстати, запретила ему делать). Наверное, именно поэтому ему так нравилось беседовать с ней о прошлом. Какое предательство! А она-то верила в сердечное любопытство любовника, жаждущего узнать все о юности своей возлюбленной. Писатель в поисках материала попросту воспользовался ею.

Другой… всегда другой… Мертвый, он занимал гораздо больше места, чем живой.

В досаде она просматривала рукописные листки, исполненная решимости немедленно уничтожить их. «Что за странная склонность тратить свое время на то, чтобы обрисовать мою жизнь в объятиях другого!» Она наугад вытащила из кипы страницу.

«Его брак оказался счастливым. Жена была кроткой и чувствительной и смогла понять и полюбить его. Она восхищалась этим огромным художником и умела приноровиться к его характеру. Это помогло ей легко добиться его доверия, так что он обожал ее, признавался ей во всем, даже в малейших промахах. А она платила ему своей нежностью и постоянной заботой. Она и сейчас признает: как не прощать ему все и не жить ради него, если он столь хорош?»

Несмотря на дурное расположение духа, она улыбнулась. Этот простак пересказывает историю так, как слышал от нее самой. Он наивно поверил в ее ложь. Во время их разговоров, освобожденная от действительности, она живописала свое поведение скорее таким, каково оно должно было бы быть, нежели таким, каково было, и ей доставляло удовольствие присваивать себе лучшую роль. Долгие годы она набрасывала свой образ таким, какой ее нынешний муж хотел бы видеть ее с предыдущим. Для нее важным было прежде всего нравиться живому, оправдать, а значит, воодушевить его любовь. На самом деле она возвращалась в свой первый брак под взглядом своего второго мужа, чтобы доставить удовольствие этому последнему.

Пробегая глазами следующие абзацы, она получила подтверждение тому, что он творил ее поразительный портрет.

— Это хотя бы сгладит коварство моей чудовищной золовки!

Она поймала себя на том, что своим восклицанием согласилась на существование столь странного издательского проекта. По правде сказать, подобная биография ей полезна… Неожиданно — из-за суеты ее нынешнего супруга — о покойном заговорили, стали исполнять его произведения, некоторые музыканты объявляли себя его последователями, хотя в лучшем случае обучали его сыновей! Что за нелепая манера!.. Однако не стоило обольщаться: такое положение продлится не дольше, чем лихорадка. Это уже вчерашняя музыка, а люди слушают сегодняшнюю. И их не изменишь. Несмотря на краткую вспышку интереса, очень скоро все забудется.

И наконец, если каким-то чудом кто-то заинтересуется ее случаем, биография не воспроизводит всего того вздора, который несла о ней семья ее покойного мужа.

У нее за спиной скользнул силуэт.

— Ты роешься в моих бумагах?

Она поднялась и обняла его:

— Дорогой, то, что ты предлагаешь, — великолепно.

— Ты так считаешь? — с сомнением переспросил он.

— Знаешь, он бы тобой гордился.

Он не ответил, лишь с облегчением вздохнул. Его лицо покраснело, глаза затуманились.

«Он бы тобой гордился». Взглянув на него, он отметила, что ее слова повергли его в более сильное переживание, чем в тот день, когда он получил звание кавалера. Или когда они поженились.

* * *

— Да, мама, уверяю тебя…

— Нет, это невозможно, слишком нелепо!

— Клянусь тебе. Он попросил меня ради этого сходить к тетке.

— К тетке? Ты что, с ней еще видишься, с этой мерзавкой?

— Мама, все знают, что она меня обожает…

— Еще бы, она видит в тебе сына своего брата и забывает, что ты еще и мой сын. Она всегда ненавидела меня.

— Мама…

— Ладно! Не в этом дело. Так ты говоришь…

— Да, отчим сказал, что хотел бы быть похоронен вместе с тобой в склепе папиной семьи.

— Какой кошмар!

Доведенная до бешенства, готовая взорваться, всклокоченная, она бросилась в комнату, служившую кабинетом ее мужа, с твердым намерением нарушить вежливое молчание, с которым до сих пор терпела его причуды. У нее и так частенько складывалось впечатление, будто они живут втроем, настолько ее второй муж обожал первого, но это переходит всякие границы… В склепе исчезнувший уже будет не только воспоминанием — он снова превратится в тело. И они навеки улягутся втроем в одном помещении: она и два ее мужа.

Войдя в библиотеку, она застала его лежащим на персидском ковре. Он задыхался:

— О… дорогая… как ты вовремя…

У него снова случился приступ — последнее время они участились. Ничего странного, что он одержим думами о смерти и надгробиях.

Она подошла, и его лицо посветлело. Бедняга! Как он ее любит… При взгляде на жену его обычно невыразительные глаза засветились.

Гнев ее мгновенно утих, теперь она думала только о том, как ему помочь, приподняла ему голову, стала обмахивать, чтобы освежить, чтобы он задышал спокойнее.

Что за мелочь эта история с местом погребения! Об этом она поговорит с ним позже, когда представится подходящий случай.

Она усадила его на диван, обложив подушками. Он успокоился, бледное лицо порозовело.

— Ты напугал меня, — нежно попеняла она ему.

— Я по-прежнему крепок.

«Если бы только это было правдой! У меня нет желания второй раз остаться вдовой».

Они долго сидели, взявшись за руки и любуясь отливающими медно-красным светом сумерками. Затем, повернувшись к ней с каким-то странно торжественным видом, он произнес:

— Я хотел попросить тебя кое о чем, что меня тревожит.

«Ай, сейчас он начнет донимать меня с этим общим мавзолеем. А состояние его таково, что я не смогу перечить».

Она спокойно ответила:

— О чем же, дорогой?

— Возьми его фамилию.

— Прости, как ты сказал?

— Верни себе фамилию бывшего мужа. Слезы хлынули у нее из глаз, ей казалось, сейчас она задохнется.

— Как! Ты отвергаешь меня?

— Нет, птичка моя, я дорожу тобой еще больше, чем прежде. Мне бы просто хотелось, чтобы в обществе, в память как о моей любви, так и о его гении, тебя называли Констанция фон Ниссен, вдова Моцарт.

СЕРДЦЕ ПОД ПЕПЛОМ

— Знаешь, крестная, ты вовсе не обязана играть в поддавки…

Собирая валетов и тузов, мальчик в вишневой футболке ласково взглянул тетушке в глаза. Она передернулась от полунаигранного-полуискреннего возмущения:

— Поверь, я не нарочно. То ли я сегодня не в форме, то ли ты в ударе.

Йонас недоверчиво улыбнулся и принялся снова тасовать карты.

Альба с любовью смотрела на подростка, сидевшего по-турецки на ковре из некрашеной шерсти, — на его хрупкий торс, худые плети рук, бесконечно длинные кисти и пальцы. Хоть тетка с племянником и частенько перекидывались в карты, у него не развилось ловкости, свойственной заядлым игрокам; движения не были ни быстрыми, ни точными, он не поддавался искушению прибегать к вальяжным жестам, которые так пленяют девчонок, и флегматично тасовал колоду.

За это она его и любила. Он до сих пор не угодил ни в один из бесчисленных капканов, в которые то и дело попадают подростки. Легко и естественно он избегал обычных подростковых приемчиков, желания пустить пыль в глаза и оставался непохожим на других. Да живи он даже с отъявленным мошенником, этот мальчик не подцепил бы его дурных манер.

Она рассмеялась:

— Послушай, а может, ни один из нас не любит этой игры?

Йонас удивленно вскинул голову, тряхнув белокурой шевелюрой. Она пояснила:

— Ну представь: в один прекрасный день выясняется, что мы оба ненавидим играть и в мистигри, и в белот, но каждый притворяется, чтобы доставить удовольствие другому.

Он прыснул, потом вздохнул:

— Во всяком случае, что бы я ни делал только ради тебя, мне это было бы приятно.

Его заявление умилило ее. Как он хорош, этот мальчик с красиво очерченными губами, в цвет своей футболки…

— Я тоже, — вздохнула Альба, пытаясь подавить нахлынувшее волнение.

И почему другие мужчины не похожи на него? Почему бы им не быть такими же чистыми, простыми, внимательными, великодушными — тогда бы их было так легко любить! Почему с племянником у нее взаимопонимание куда лучше, чем с сыном или мужем? Она тряхнула головой, чтобы прогнать непрошеные мысли, и провозгласила:

— Ты волшебник!

— Разве?

— Или колдун.

— Неужели? Я что, выкинул какой-то удачный трюк?

Она качнулась к нему и, ущипнув его за нос, выпалила:

— Ты похититель сердец.

Но в тот же миг ощутила мгновенный тошнотворный укол: она сфальшивила, вымучивая улыбку и преувеличивая восторг.

Глаза Йонаса затуманились, он побледнел и, отвернувшись к окну, прошептал с горестной складкой в углу рта:

— Иногда мне очень этого хочется.

Она вздрогнула. Вот дура! Только сейчас она осознала бесконечный идиотизм своей милой шуточки. «Похититель сердец»! Как раз этих-то слов и следует избегать в разговоре с мальчиком, который…

Она вскочила с пылающими щеками, ей хотелось убежать. Быстро, сменить декорации! Затушевать промашку, он не должен думать о своем несчастье…

Она подбежала к окну:

— К черту карты! Давай-ка лучше прогуляемся!

Он взглянул на нее с удивлением:

— По снегу?

— Конечно!

Она наслаждалась его удивлением. Предлагая ему прогуляться, она поступала не так, как осторожная мать Йонаса, окружавшая его теплым коконом домашнего тепла.

— Крестная, ведь там скользко…

— Разумеется!

— Ура! Ты классная!

Возбужденные, как собаки в предвкушении прогулки, Альба и Йонас перерыли платяные шкафы в поисках подходящей одежды и, напялив анораки, подбитые мехом сапоги и двойные перчатки, выскочили на улицу.

Их охватил мороз, неожиданно крепкий и бодрящий.

Держась за руки, они пробирались по тропинке.

Утро было ослепительным. На ясном, без единого облачка, небе сияло солнце. Снег выровнял холмы, пруды, дороги и луга; земля была укутана пухлым одеялом, белизна которого нарушалась пятнами редких домишек, скрюченными силуэтами карликовых берез и черными нитями ручьев.

А внизу дышало море, обдавая мощным запахом соли и водорослей, насыщенным безбрежностью.

Йонас поежился:

— Как по-твоему, это начало весны или конец зимы?

— Ну, у нас двадцать первое марта — это еще середина зимы. Солнце-то ползет вверх, но о показаниях термометра этого не скажешь. Будут и заморозки, и снегопады.

— Безумно люблю наши края! — выдохнул Йонас.

Альба улыбнулась. И с чем бы ему сравнивать родной остров, ведь он никогда его не покидал? Его восторг выражал совсем иное: он обожал жизнь, наслаждался ею, несмотря на то что она давалась ему непросто и была чем-то сродни суровому здешнему климату.

Зазвонил мобильник. Неловкий в толстых перчатках, Йонас нажал нужную кнопку и поздоровался со своим другом Рагнаром.

Слушая его, он побледнел.

Альба заволновалась:

— Что случилось?

— Эйяфьоль[26] проснулся.

— Что? Вулкан?

— Сегодня ночью…

Йонас продолжал слушать рассказ Рагнара. Альба запаниковала. Их «хижина»! Их родной дом, где они с сестрой выросли, находился как раз неподалеку. Его же могли разрушить подземные толчки, его могло накрыть лавовым потоком, засыпать пеплом!

Пока Йонас говорил по телефону, она нервно топталась на месте, страдая от неизвестности. Вот уже два столетия вулкан дремал, и в продолжение этого долгого сна несколько поколений ее семьи жили в деревянной хижине с дерновой крышей… Конечно, уже для ее матери, а затем и для них с сестрой хижина стала местом летнего отдыха, где можно было провести месяц в году вдали от города, и это были чудесные дни, напоенные прошлым, вековой историей семьи Олафсдоттир.

Наконец Йонас попрощался с другом и поспешил поделиться с тетушкой:

— Объявлено чрезвычайное положение. Произошло извержение на перевал Фимвордухалс. Жителей деревни Фльотсхлид будут эвакуировать из-за угрозы наводнений.

— Наводнений?

— Из-за высокой температуры лавы глыбы льда и фирнового снега растопятся, крестная.

Она перевела дыхание: их хижина была не там!

Осознав это, она тотчас поняла, что ни секунды не думала о фермерах. Ее домишко пустовал почти целый год, и она глупейшим образом распространила свой случай на остальных обитателей тех мест: но они-то жили там постоянно, и их жизни угрожала прямая опасность.

— Есть какие-то прогнозы? — спросила она.

— Вулканологи считают, что ситуация сохранится еще некоторое время.

— Съезжу посмотрю, как у нас там дела. Завтра же.

Она схватила Йонаса за руку, будто увлекая его за собой в путешествие.

Некоторое время мальчик бежал в заданном ею темпе, но вскоре она почувствовала, что он с трудом отдувается и уже не поспевает за нею.

Она обернулась к Йонасу: в лице ни кровинки, губы сжаты, он еле дышал, выпуская легкие облачка серого пара.

— Тебе нехорошо, Ионас?

— Я не могу так быстро.

«У него ухудшение, — подумала она, — уже и это ему не по силам. Наверно, я сглупила, предложив прогуляться. Катрина права, что держит его взаперти. Скорее домой! Нет, не скорее, а как можно медленнее».

Альбе показалось, что Йонас услышал ее мысли: он притих, уцепившись ей за руку. Они вернулись с предосторожностями, без спешки.

Дома она приготовила горячий шоколад. Они уютно устроились на кухне и потягивали дымящийся напиток. Беседа возобновилась.

— Мне не следовало об этом говорить, — заявил Йонас, — но я обожаю природные катаклизмы.

— Ты что, ненормальный?

— Мне нравится, когда природа проявляет силу, унижает нас, напоминает о своей мощи, ставит на место.

— Тогда ты не ошибся с родиной: Исландия тебе как раз подходит.

— Ты думаешь, мы выбираем, крестная? Думаешь, наша душа облетает мир, смотрит сверху, а потом решает: «Спущусь-ка я сюда, на этот клочок земли, в эту семью, они мне подходят»?

— Некоторые именно так и полагают.

— А я и не сомневаюсь. Мы с моим ангелом, с тем, что был ко мне приставлен, решили, что только вы с мамой, и никто другой, можете принять на себя такую обузу, как я.

Альба покраснела. Она не могла понять, нравятся ли ей слова племянника, но он ее огорошил, выбил из колеи. Собственно, он только этим и занимался с тех пор, как явился на свет в акушерской клинике, когда она приняла его на руки от измученной Катрины и он уставился на нее во все глаза. С первой же минуты жизни малыш решил, что у него будут две матери, обе сестры Олафсдоттир. И ни одна из них не возражала. Посторонним было странно, что тетка и племянник так сильно привязаны друг к другу, однако для самих участников, Йонаса, Катрины и Альбы, эта привязанность была самоочевидной. И когда восемь месяцев спустя Альба родила Тора, ее материнские чувства к Йонасу сохранились.

В дверь позвонили. Йонас и Альба насупились: кто бы это так рано?

Ввалилась Катрина, раскрасневшаяся, говорливая, гремящая множеством ключей, рассованных по карманам.

— Моя утренняя встреча отменилась, и следующая тоже. Решила по такому случаю проведать вас. Слышали новость?

— Эйяфьоль?

— Он продрых сто восемьдесят семь лет! Как можно проснуться после стовосьмидесятисемилетней спячки?

— Или, наоборот, как можно проспать сто восемьдесят семь лет? — вздохнул Йонас.

Сестры переглянулись. Альба ответила на вопрос Катрины раньше, чем та задала его:

— Поеду туда завтра. Посмотрю, как там дела и есть ли угроза нашей хижине.

— Спасибо, Альба. Если хижина…

Катрина прикусила язык, повисло молчание. Сестры не решались признаться, что исчезновение их родового гнездышка нанесет символический урон их семье. Тем более что из семьи только и осталось что две сестры, у каждой из которых по одному ребенку, да и то Йонас едва ли…

— Пойдем ко мне в спальню, хочу показать тебе белье, которое я привезла из Парижа.

Работая в Международном комитете Красного Креста, Катрина много путешествовала, особенно по Европе, откуда привозила подарки сестре и сыну.

Йонас заворчал:

— Опять это ваше белье! Девчоночьи штучки, бантики-кружевца!

— Подожди, годика через два, Йонас, ты увидишь, что девчоночьи штучки интересуют и мальчиков тоже.

Они улизнули на другой этаж, в комнату Катрины, и устроились на кровати. На сей раз у Катрины не было пакетиков с трусиками и бюстгальтерами — она просто воспользовалась принятым у сестер кодом, чтобы поговорить с глазу на глаз.

— Альба, я очень волнуюсь. Вчера Йонасу сделали в больнице серию обследований. Сегодня утром я получила от доктора Гуннарсона тревожное заключение: врожденный порок прогрессирует, сердце Йонаса может остановиться в любую секунду.

— Я это вижу. У мальчика пятнадцати лет физическая активность как у старика.

— Гуннарсон говорит, что нужно сделать пересадку как можно скорее. Иначе…

— Катрина, ты твердишь об этом не один месяц! Но что мы можем сделать?

— Йонас стоит на очереди, но доноров нет. Мы живем в Исландии, стране с тремя сотнями тысяч населения!

— Ну так ему пересадят не обязательно исландское сердце. Вспомни, профессор Гуннарсон объяснял нам, что сегодня орган доставляют и самолетом…

— Теоретически да, но на практике все иначе. Я справлялась: органы переправляют в пределах одной страны или из соседней. Но редко на другой континент, а еще реже — на остров, затерянный в океане. Йонас умрет, Альба, он обречен, если мы не вмешаемся. Вот я и думаю…

Альба поняла, что все сказанное Катриной было преамбулой. Она знала сестру, ее умение просчитывать ситуацию. Добрая, великодушная, движимая лучшими побуждениями — но расчетливая. Прирожденный тактик, она вела задушевную беседу как отчетно-перевыборное собрание.

— О чем же?

— Нам надо перебраться в Европу. Обосноваться в Париже или Женеве. Там вероятность получить совместимое сердце будет намного выше.

В тот же миг Альба почувствовала, чего именно сестра недоговаривает:

— Нам? Говори яснее: Йонасу, тебе и… мне?

— Разумеется.

— Ты хочешь, чтобы я отправилась с вами в Европу?

— Да, прошу тебя. Пока Йонас не получит трансплантат. Мне же приходится все время перемещаться.

Альба бросила на нее возмущенный взгляд:

— Тебе кажется, что только ты одна и занимаешься важным делом! Конечно, я не занимаю высокого поста, но и мне нужно работать.

— Но, Альба, ведь художник сам себе хозяин. Ты можешь рисовать иллюстрации к детским книжкам где угодно.

— Это так. Но ты забыла, что у меня есть муж?

Катрина опустила голову. Альба продолжала:

— И к тому же есть сын-подросток, с которым тоже хлопот не оберешься.

Катрина сникла, потом вздохнула и прошептала нетвердым, неуверенным голосом, своим собственным, так непохожим на властный голос чиновницы:

— Но я прошу тебя не по своей прихоти, Альба, и не для того, чтобы продемонстрировать важность моей работы. Дело в том, что одна-то я не справлюсь. Я прошу тебя потому, что иначе операция невозможна. Все от тебя зависит. Это же ради Йонаса, Альба, только ради него!

Альба подумала о Йонасе, и тотчас вечный конфликт, разделявший — и объединявший — ее с сестрой, отошел на второй план. Она остро ощутила необходимость своего согласия: жизнь Йонаса была в опасности.

— Я подумаю.

Альба поцеловала сестру в лоб и встала:

— Обещаю тебе подумать. Если с нашим Йонасом случится несчастье, я…

Фраза осталась незаконченной. В эту минуту Катрина уже знала, что Альба приняла решение.

— Ты не слышишь, что я с тобой говорю?

Застыв на пороге комнаты, Альба обращалась к Тору, своему четырнадцатилетнему сыну, который прилип к экрану компьютера; пальцы его легко и виртуозно летали по клавиатуре, управляя игрой. С головой уйдя в виртуальный бой, он, кажется, не замечал матери. А она продолжала, уже более язвительно:

— В чем дело? Ты оглох? Растерял мозги? В детстве ты умел разговаривать!

Тор по-прежнему не реагировал; он сидел в наушниках, завороженно глядя на экран. Альбе пришло в голову, что уже многие месяцы она только и видит сына с этими призрачными бликами на лице: закрывшись у себя в комнате и погрузившись в очередную компьютерную игру, он освещен лишь синеватым светом монитора.

— А может, ты уже не принадлежишь роду человеческому? Наверно, мутировал и влился в ряды виртуальных существ… Тор, да очнись, наконец!

Она повысила голос, но результата не последовало.

Тут она устыдилась своей несдержанности и заговорила более спокойным тоном, в котором, однако, клокотало недавнее раздражение:

— Тор, ты перестал быть членом семьи. У меня создается впечатление, что я лишилась сына.

Он откинулся назад с воплем:

— Вот дерьмо!

Но тотчас снова уткнулся в экран и еще быстрее забарабанил по клавишам с напряженной и озлобленной гримасой.

Резкость Альбы сменилась иронией:

— Дорогой, что с тобой приключилось? Тебя атаковал монстр с зеленой шерстью? Или средневековый рыцарь? Или солдат с планеты Икс?

Он взял заключительный аккорд и победно хохотнул.

Альба насмешливо поаплодировала:

— Браво, ты заработал несколько очков на пути к бессмертию… Конечно, куда важнее преуспеть в несуществующем мире, чем в нашем грешном, и завалить сотню виртуальных врагов интересней, чем разговаривать с матерью.

Он продолжал мурлыкать себе под нос, довольный своей победой, и тут она взорвалась:

— Жаль, что мы живем не в Штатах, там у меня было бы право носить оружие. Ты под дулом пистолета навалил бы со страху в штаны, и только тогда мы с тобой смогли бы поговорить! Ну да, Тор, а как еще до тебя достучаться?

Знакомая рука обняла Альбу за талию, губы уткнулись ей в шею, а бедро оказалось в привычной ложбине.

Магнус шепнул ей на ухо:

— Альба, ты понимаешь, что ты говоришь?

— Да… ох нет.

Его запах… Зная, что супружеские объятия принесут мгновенную разрядку, Альба выплюнула последнюю порцию яда:

— Во всяком случае, даже когда я плету невесть что, я все же понимаю, что происходит. В отличие от него.

Они посмотрели на подростка, который снова нырнул в виртуальный мир и не обращал на них никакого внимания.

— У нас не сын, а аквариумная рыбка. А я ненавижу аквариумных рыбок.

— Альба, не заводись!

Делая вид, что снимает ей напряжение, он начал массировать ей грудь. Его крупные пальцы мягко задерживались на наиболее чувствительных точках. «Вот эгоист! Это называется успокаивать? Да ему только бы на меня вскочить!» Она хотела оттолкнуть его, но снова покорилась знакомому запаху — спелая груша с перчинкой, — который с первой их встречи приковал ее к крупному, мускулистому и ненасытному телу этого мужчины; к тому же было невыносимо смотреть на Тора, исступленно лупившего по клавишам.

Как дети, которые прячутся от родителей, они проскользнули в спальню. Что бы ни случилось, хоть дом загорись, Тор и не оглянется…

Быстро приняв душ после объятий, Альба ощутила прилив сил для борьбы с повседневностью и бодро объявила, что приготовит обед.

Когда копченая баранина с картошкой под соусом бешамель была на столе, Альба пригласила сына и мужа. Магнус явился тотчас, а Тора было не дозваться.

— Будь добр, сходи посмотри, жив ли твой отпрыск.

Магнус поплелся в конец коридора, велел Тору идти к столу, вернулся и сел, с ножом и вилкой наготове. Альба сидела напротив и медлила с раздачей, ожидая Тора.

— Он слышал?

— Надеюсь.

— Он понял?

— Не знаю.

— Тебя не пугает, что твой сын превратился в зомби?

— Переходный возраст. Классический. Со временем пройдет.

— Откуда тебе знать? В наше время ни у кого не было компьютеров.

— Зато было курево, травка, алкоголь…

— Ты хочешь сказать, что наш сын подсел на виртуальную реальность?

— В каком-то смысле да.

— И тебе наплевать?

Он уклончиво ухмыльнулся, что-то буркнул, потом ему надоело ждать, он взял ложку и положил себе порцию.

— Неужели ты не подождешь Тора?

— Хочу есть.

— А как же наш принцип savoir vivre?[27]

— Послушай, Альба, на Тора мне плевать с высокой колокольни, да и ты начинаешь меня доставать.

С этими словами он принялся за еду.

От такой грубости в голове у Альбы поднялся вихрь самых разнообразных мыслей: «Когда он хочет заняться со мной любовью, он гораздо вежливее», «Ему совершенно плевать на воспитание нашего сына», «Чертов орангутанг, ему бы только брюхо набить и потрахаться», «Иногда я его просто ненавижу», «Тора видеть не могу, так бы и убила паршивца»…

Она встала, пошла к входной двери, открыла стенной шкаф с электрическим счетчиком и решительным жестом вырубила питание.

Квартира погрузилась в темноту. Альба насладилась долгой, плотной, насыщенной секундой, когда это пространство снова принадлежало ей.

Потом раздался плаксивый вопль подростка:

— Вот дерьмо! Ну что там у вас?

«Какой жуткий голос! Гнусавый, то басит, то взвизгивает. Неужели это голос моего сына?»

— У вас там замкнуло!

«Вот слизняк, вопит из своей комнаты, даже задницу не поднимет!»

— Эй! Свет вырубило! Алло! Есть кто-нибудь?

«Мне кажется, нормальный ребенок позвал бы отца или мать. А этот спрашивает, есть ли кто-нибудь, будто он в гостинице».

— Эй, народ! Кто-нибудь починит?

«Да чтоб тебя, дорогой мой!»

Тор вышел из комнаты и двинулся вперед по темному коридору. Увидев мать, он вздохнул:

— Это надолго.

— Что надолго?

— Раз ты чинишь, то долго ждать.

— Ты уверен, что я собираюсь чинить?

Он открыл рот. «Само обаяние и бездна ума». Она взорвалась:

— Да-да, Тор, ты не ослышался: так кто я, по-твоему? Твоя мать или служба энергосбыта? А счет я оплачиваю только для того, чтобы ты мог нажать кнопку и сидеть круглые сутки в своих играх?

Тор так и стоял с открытым ртом. Альба решила воспользоваться его растерянностью:

— За стол! Мне нужно с вами поговорить, с отцом и с тобой.

Он издал непристойный звук, затем упрямо потянулся к зеленой кнопке на счетчике. Она схватила его за руку:

— Не тронь, это мой предохранитель!

— Ты совсем спятила?

— С чего ты взял? Ты уже полгода не смотришь на меня и со мной не разговариваешь!

Тор снова потянулся к счетчику. Альба резко стукнула его по руке. Он отскочил, потирая пальцы:

— Но… ты ударила меня!

— Я рада, что ты это заметил!

— Раньше ты меня не била!

— И это было моей ошибкой! Еще раз попробуешь?

Он покрутил пальцем у виска, давая ей понять, что она свихнулась, и пошел к себе.

— Тор, ты куда?

— Забрать вещи.

— Тор, мне нужно поговорить с отцом и с тобой.

— Ноги моей не будет в доме, где меня бьют! Альба кинулась в столовую, ища поддержки Магнуса:

— Ну а ты что молчишь?

Магнус, нахмурившись, проговорил вялым, не слишком уверенным голосом:

— Тор, куда ты собрался?

— К деду.

Альба вцепилась мужу в плечо:

— Нет! Запрети ему!

Магнус вздохнул:

— Мы с твоей матерью не совсем согласны… Тор промчался по коридору, бросив им на бегу:

— Тем хуже! Пока!

Дверь хлопнула.

Альба и Магнус по-прежнему сидели в темноте.

Вне себя, она разразилась колкостями:

— Браво! Хорош отец! Авторитет на высоте!

— Иди ты к дьяволу, Альба! Сама-то хороша, истеричка! Угрожает сыну, что купит пистолет! Вырубает электричество! Ведешь себя как полная идиотка.

Он встал, опрокинув стул.

— Ты куда? Магнус, я запрещаю тебе уходить! Куда ты идешь?

Он натянул пуховик и процедил:

— В спортзал. Слопаю там сэндвич и буду качать мышцы, пока не выбью из башки весь этот дурдом, который тут у вас.

Дверь снова хлопнула.

Альба тяжело опустилась на стул, схватив голову руками:

— Ах, мой Йонас, как мы с тобой будем счастливы вдвоем, в Европе…

На следующее утро она села за руль, и дорога вдоль моря примирила ее с жизнью. По мере того как ее драндулет преодолевал пространство, ныряя с одного пригорка на другой, Альба проникалась чувством, что она обручена со светом и сливается с природой.

Вокруг звучала симфония в синих тонах: в ней был и ультрамарин океана, и лазурь небосвода, и опалы льда, и кобальт ручьев, и темно-серый гудрон; в нее врывалась сероватая голубизна скал, а лейтмотивом была вездесущая снежная крупка.

Радио сообщало последние новости извержения: оно не прекращалось, возникали все новые лавовые колодцы, но сейсмологи полагали, что ситуация в настоящий момент стабилизировалась.

Съехав с трассы номер один, окаймлявшей Исландию, Альба стала пробираться по дорогам, которые расчищались нерегулярно; несколько раз чуть не увязла в снегу, поднялась как можно выше, лавируя между сугробами, но, сообразив, что обратный путь может оказаться отрезанным, заглушила мотор и продолжила путь пешком.

Пройдя шагов двадцать, она обнаружила, что мобильника в кармане нет. Вернулась к машине, обыскала салон, заглянула под сиденья: ничего.

Вот и чудесно! Приятный сюрприз! Ей никто не сможет сегодня дозвониться. Она свободна как ветер! Ее забывчивость подарит ей настоящий день независимости. Отныне она принадлежит только себе.

Она с легким сердцем продолжила восхождение, вновь ощутив детский восторг от своей малости в бескрайней природе, оторванности, непричастности, беззащитности… Восхитительно.

Сердце радостно билось все быстрее.

Снег, грязь, мох, камни, почва и лавовый щебень откликались на ее шаги многообразными звуками, знакомыми с детства.

Часом позже она увидела хижину, целую и невредимую, приютившуюся как гнездо в расселине скал.

Альба призналась себе, что намеренно преувеличила опасность, которой подвергался их домишко; просто ей нужен был предлог, чтобы вырваться сюда…

Ее ласкал нежный бриз, скорее легкое дыхание, чем порывы ветра. Она остановилась, чтобы насладиться видом. Глубоко дыша, Альба сливалась с этой землей. Исландия вовсе не край света, как полагают американцы и европейцы, — это точка, в которую устремляется весь мир, это земля, питаемая ветрами Северного полюса и Африки, Аляски и России, земля, избранная многими перелетными птицами, полярными крачками, белолобыми гусями, земля, к которой прибиваются упавшие деревья и иной плавник после долгого путешествия из Норвегии.

Хижина замерла в ожидании, ее кроваво-красный фасад был издалека заметен среди угрюмых скал.

Поворачивая в замочной скважине старый ключ, весивший с полкило, Альба отметила, что краска на стенах покоробилась и местами облезла. Будет чем заняться летом… Она попросит Йонаса поехать с ней, они прекрасно проведут время за ремонтом старушки-хижины — конечно, если Йонасу сделают до лета операцию.

Дверь уступила не сразу — дерево было прихвачено морозом, — Альба вошла внутрь; все тот же запах лампового масла, те же окорока над раковиной, сено для набивки матрасов, которые выносили летом наружу, чтобы валяться на них долгие часы, наслаждаясь полярным днем.

Если бы ей не приходилось время от времени снимать нагар с фитиля подвесной лампы, Альба и не заметила бы наступления сумерек. Как обычно, вторая половина дня проходила в этой хибарке незаметно. Быть может, так случалось потому, что она мысленно соединяла вечера с детством, с той мечтательностью, отголосок которой уходит в бесконечность?

Альба замерла в красноватом круге света, за пределами которого простиралась бескрайняя тьма.

В восемь вечера Альба погасила все огни, тщательно проверила, что в пепле не осталось тлеющих углей, потом с сожалением заперла дверь и направилась к машине. Обратный путь оказался труднее, потому что в чернильной тьме она не видела, куда ставит ногу.

В машине она включила радио и тронулась в путь.

Шли новости об извержении, власти объявили введение запрета на доступ в зону вулкана. Знак того, что ситуация неустойчива.

Альба вела машину не спеша, наслаждаясь не скоростью, а мечтами. Им ничто не препятствовало, поскольку окрестность уже полностью погрузилась во тьму. Альба представила, как она живет в Женеве — у Катрины было множество деловых контактов в этом городе, поскольку здесь находилась штаб-квартира Международного комитета Красного Креста, — в комнате с видом на озеро, как она ухаживает за Йонасом после операции. На самом деле ее сестра абсолютно права: у Альбы не возникнет никаких профессиональных проблем и в Швейцарии ей будет работаться не хуже, чем в Рейкьявике. Что касается ее мужа и сына, они совершенно не заслуживают того, чтобы она отказывала себе в путешествиях. Она развлекалась, наделяя их именами Тор Беспечный и Магнус Ленивый.

Вернувшись в город, Альба, чтобы достойно увенчать день независимости, завернула в бар выпить чашечку кофе со сливками. Теперь можно и домой.

Да вот только заметили ли Тор и Магнус ее отсутствие? Ну, Магнус, возможно, и заметил, ведь он сегодня готовит ужин, но Тор…

Она уже входила в дом, когда хлопнула дверь чьей-то машины; она услышала быстрые шаги и свое имя, выкрикнутое из тьмы:

— Альба!

Она развернулась, увидела Катрину в слезах, которая, неловко раскачиваясь, бежала к ней:

— Альба!.. Альба!..

Подбежав, Катрина упала к ней на грудь, не в силах произнести ни слова.

Альба поняла, что с Йонасом что-то случилось. Заболел? Или… умер? Бог мой, только бы его сердце выдержало…

Она сжала сестру в объятиях, утешая ее, бормоча:

— Скажи мне… скажи… пожалуйста… скажи… Катрина, дорогая, прошу тебя…

Катрина, всегда так хорошо владевшая собой, несколько раз пыталась ответить, но так и не смогла.

Альба приготовилась к худшему и стала тихонько плакать… Бедный Йонас… Он не успел стать взрослым… Страдал ли он? Был ли он в сознании? Ах, Йонас, как прелестны были его губы… Йонас, его влюбленная внимательность… Какой ужас…

Катрина отпрянула, перевела дыхание, пристально взглянула на младшую сестру и, сделав огромное усилие, прошептала:

— Тор умер.

— Что?!

Бескрайний холод сковал Альбу.

Катрина продолжила:

— Твой сын сегодня утром попал в аварию. Когда он ехал на мопеде от твоего свекра, его занесло на льду, он вылетел с сиденья и ударился головой о бетонный столб… Он был без шлема… Скончался на месте.

Альба бросила на сестру страшный взгляд. Ее глаза говорили: «Ты ошиблась; если кто-то и должен умереть, то Йонас, а не Тор».

Она толкнула входную дверь, покачиваясь пошла к лестнице и, не дойдя до нее, упала, потеряв сознание.

Три дня Альба ни с кем не разговаривала. Она неподвижно сидела на кровати в спальне с задернутыми шторами, не отвечая на телефонные звонки и запретив Магнусу входить, открывать дверь и пускать каких бы то ни было посетителей.

Магнус несколько раз пытался с ней заговорить, но она всякий раз отворачивалась.

Наконец он запротестовал:

— Послушай, Альба, я ведь тоже потерял сына. Нашего сына. И хочу разделить печаль с тобой.

При слове «печаль» Альба очнулась, пристально взглянула на Магнуса, на его квадратные плечи, мощный торс и бычью шею, по которой змеились толстые вены; она машинально отвела руки, которые прохаживались по ее бедрам, с осуждением отметила красноту мужниных глаз, заключив, что эстетически слезы плохо сочетаются с образом темпераментного брюнета, и огорченно вздохнула:

— Мне нечего с тобой делить, Магнус.

— Ты сердишься на меня…

— За что?

— Не знаю.

— Я на тебя не сержусь, Магнус. Оставь меня.

Этот короткий обмен репликами утомил ее, она закрыла глаза.

Нет, она никак не могла разделить печаль Магнуса, потому что печали она не чувствовала. Она испытывала глубокое потрясение. Ее непреходящее удивление источало парализующий яд, который блокировал все ее эмоции и мысли.

Она согласилась дождаться дня похорон Тора.

Она ждала.

Быть там, проводить Тора в последний путь — вот ее единственная цель.

А потом…

Все эти три дня Катрина подходила к дверям и скреблась в комнату Альбы, умоляя сестру открыть.

И каждый раз, испытывая внезапный прилив сил, Альба кидалась к двери и закрывалась на ключ. Только не Катрина! Альба не могла объяснить почему. Нет, только не Катрина. Тем более что Катрина все время пыталась вести переговоры из-за двери… Впрочем, вдавленные поглубже беруши позволяют отгородиться от любых звуков.

Она то и дело впадала в дремоту; на грани сна и яви ей несколько раз привиделся Йонас. И она тотчас изгоняла его образ. Нет, она должна думать только о Торе.

Но это плохо удавалось ей. У нее будто вынули воспоминания. Можно подумать, у нее никогда и не было сына. Разве не странно?

За три дня ничего не изменилось: ей не удавалось думать о Торе, но при мысли о Йонасе ее всякий раз охватывало неприятное чувство.

Ее поражало, что она испытывает лишь досаду. Ее боль гнездилась за прозрачной стеной, за толстым стеклом, вдоль которого она непрестанно сновала: порой она пыталась разбить стекло и начать страдать в полную силу, а в иные минуты ограничивалась тем, что мирно наблюдала эту боль, доступа к которой у нее не было.

На похоронах, отгородившись от всех платком и огромными темными очками, она молча и бесстрастно отыгрывала свою роль, вцепившись в локоть Магнуса. Она очнулась на один миг, когда служащие бюро ритуальных услуг поднесли гроб к яме: она нашла непристойной эту дыру в черной земле со снежными губами отвалов по краям и забеспокоилась, что Тору будет холодно в этой мерзлой почве. Потом она подняла голову, заметила летящую в небе чайку и больше ни о чем не думала.

Возвращаясь к машине, она остановилась, вдруг сообразив, что на церемонии не было Йонаса. Как могло случиться, что он не пришел проститься с Тором, своим обожаемым кузеном?

Она направилась к Катрине; та стояла с неестественно прямой спиной возле своей машины.

— Где Йонас?

— Дорогая, мне так многое нужно тебе объяснить…

— Да, да. Где Йонас?

Катрина взяла сестру за плечи, обрадовавшись, что восстановила с ней контакт:

— Ну вот, наконец-то ты заговорила!

— Где Йонас?

— Ты действительно хочешь знать, где он?

— Разумеется.

— Он в больнице. Его прооперировали. Трансплантат, похоже, приживается.

Альба почувствовала легкий прилив тепла, будто ее коснулся тот восторг, который она давным-давно, еще в прошлой жизни, надеялась испытать.

— Я очень рада, Катрина. Да, я очень рада, что он спасен.

Слово «спасен» оказалось целительным. Ее чувствительность мгновенно восстановилась, стоило ей произнести эти два слога.

«Спасен» объяснило ей, что Йонас будет жить…

«Спасен» объяснило ей, что Тор умер.

Радость и горе поднялись из ее нутра, сплавившись в сложном переплетении, и разрешились безудержными рыданиями, подобными извержению лавы. Альба была потрясена сразу и горем, и радостью.

Катрина обняла ее, Магнус тоже, и оба они были рады, что она вернулась в страну живых.

Вечером Альба сказала Катрине, что хочет видеть племянника.

Когда они представились в отделении реанимации, усатая медсестра с телосложением кита и частоколом мелких зубов, напоминавшим китовый ус, заблокировала собою вход и попросила подождать двадцать минут, пока медперсонал закончит процедуру.

Чтобы скоротать время, они зашли в кафешку на том же этаже, выкрашенную в развеселый мандариновый цвет, который очень бы порадовал детсадовцев. Катрина поделилась с сестрой подробностями операции:

— Нам позвонили в пять вечера и велели немедленно явиться в больницу. За короткое время поездки мы пытались с Йонасом представить, что его ждет. Но о чем именно ты хочешь знать? Тебе объясняют, что вскроют твою грудную клетку, распилят ребра, вынут сердце, пришьют другое, одним словом, очень рискованное вмешательство. Тебя предупреждают, что, даже если операция пройдет успешно, предстоят несколько недель тревожного ожидания, поскольку заранее неизвестно, примет ли твой организм трансплантат или отторгнет. То есть такая спешка даже благотворна: для мучительных раздумий времени просто нет.

— Как Йонас держался?

— Он был молодцом и вел себя так, будто идет на обычный школьный экзамен. Я подхватила его тон и отвечала ему в том же духе. Мы шутили до конца.

— До конца?

— До анестезии.

Катрина сжала зубы, боясь продолжить рассказ, — во время операции ей было так трудно перенести тревогу, что ее несколько раз выворачивало в коридоре, пока ее не накачали успокоительными.

— Как он себя чувствует?

— Кажется, хорошо. Сейчас он идет на поправку, весь в трубках, в окружении кучи устройств, которые помогают ему выжить, но глаза у него веселые, и он уже произнес несколько слов.

— Каких же?

— Он спросил меня, когда ты придешь.

Альба смахнула слезу. Привязанность Йонаса взволновала ее еще больше теперь, когда у нее остался только он один.

Катрина поняла это и пожала ей руку:

— Пей кофе, дорогая моя. А я схожу посмотрю, как там у них дела, а потом вернусь за тобой.

Альба кивнула и медленно произнесла:

— Не беспокойся, я буду держаться и не зарыдаю.

— Спасибо, Альба.

Уже в дверях Катрина обернулась:

— Тем более что он не знает…

— Не знает чего?

— Насчет Тора.

Альбу передернуло. Видя ее реакцию, Катрина решила объясниться:

— Я… побоялась сказать ему, когда он очнулся после наркоза… Я хотела оградить его… Как бы он отреагировал? Он же такой чувствительный. Мы скажем ему позднее, когда он будет покрепче.

И с мольбой взглянула на сестру, моля ее о поддержке:

— Разве я не права?

Альба откликнулась глухим голосом:

— Да. Конечно.

Катрина исчезла в призрачном неоновом свете коридоров реанимационного отделения.

Оставшись одна, Альба возмутилась: «Неужели они думают, что я буду обниматься с племянником, скрывая от него, что оплакиваю сына? Я должна ему сказать об этом немедленно. Иначе я не войду к Йонасу. Не собираюсь ломать комедию».

За несколько минут она привела мысли в порядок, готовясь к возвращению Катрины.

В коридоре возникло внезапное оживление, оно нарастало лавиной. Четыре медбрата шли очень быстро, почти бежали тесной группой, сбоку от них подпрыгивал интерн; двое впереди, как мотоциклисты в кортеже, третий держал металлический ящичек, четвертый торопился следом. Интерн подскакивал то слева, то справа, глаза его были прикованы к ящичку, будто в нем хранилось бесценное сокровище.

Они свернули в коридор с указателем «Операционный блок».

Альба лишь мельком успела разглядеть эту сцену, но она ее заинтриговала. Она обратилась к санитарке, сидевшей за соседним столиком со стаканчиком морковного сока:

— Что это было?

— Принесли орган для пересадки.

— Откуда он поступил?

— Это хранится в тайне. Переноска органа похожа на олимпийскую гонку. Благодаря жидкому азоту орган можно сохранить несколько часов. Но как бы то ни было, доставляют его всегда как можно быстрей, каждая минута на счету.

Альба поблагодарила санитарку и задумалась. Вот так, один должен умереть, чтобы другой выжил. Горе и радость идут рука об руку. Как и у нее: Тор умер, Йонас получил трансплантат…

Она резко выпрямилась, вздрогнув всем телом; виски покрылись испариной.

— Тор! Йонас!

Ее пронзило озарение: Йонасу пересадили сердце Тора. В замешательстве она так и сяк прокручивала эту мысль, потом попыталась прогнать ее: «Я сочиняю».

Вернулась Катрина:

— Они заканчивают через пять минут. Я только перекинусь парой слов с хирургом и тогда уж вернусь за тобой.

— Секунду! Ты не сказала мне точно, когда была пересадка.

Катрина запнулась, раздраженная вопросом:

— Трансплантация… четыре дня назад.

— В среду?

— Мм… да, в среду.

— В день…

— Что?

— В день смерти Тора?

Катрина кивнула, сказала «да» и исчезла.

Кафетерий утратил цвет и реальность. Стены вдруг стали размытыми, измазанными красной кровью. Альба достала мобильник:

— Магнус, я…

— Ты в больнице? Как там Йонас?

— Еще не видела его. Магнус, я не поэтому звоню. Скажи…

Она не знала, какими словами это спросить.

— Что, Альба?

Она чувствовала, что как только она произнесет их, то шагнет в мир, в котором все будет иначе, чем прежде.

— Альба, я тебя слушаю…

Надо их произнести. Смелее.

— Магнус, у Тора изымали какие-нибудь органы?

Она представила человека, разрезающего тело сына и роющегося в его внутренностях, и содрогнулась.

Повисло молчание. Оно было довольно долгим. Потом прерывистый голос Магнуса с наигранной бодростью произнес:

— Это возможно. Ты же знаешь, Тор подписал договор донорства, после того как один из его учителей заинтересовал учеников этой проблемой. Когда мне задали этот вопрос, я ответил, что таково было его желание.

— И ты со мной не посоветовался?

— Я пытался дозвониться до тебя весь тот день, Альба, с утра до вечера. Вспомни, ты уехала и забыла свой мобильник дома.

— Все же… вопрос такой важности…

— Я раз двадцать тебе звонил, Альба!

— Да, но…

— Но что это могло изменить? Ты бы решила следовать выбору Тора. Ты дала бы такой же ответ, как я, и даже раньше меня. Я знаю тебя, знаю твои взгляды.

— И что дальше?

— Что — дальше?

— Так они изъяли у Тора орган?

Магнус молчал несколько секунд, затем сказал:

— Если подумать, то весьма вероятно. Когда у Тора наступила смерть мозга вследствие черепной травмы, тело его оставалось неповрежденным.

— Значит, они его использовали… Что именно они у него изъяли?

— Не знаю.

— Нет, знаешь!

— Нет, и мы не узнаем никогда.

— Я тебе не верю.

— Таков закон, Альба. Мне задали принципиальный вопрос, я дал принципиальный ответ. Остальное нас не касается.

— Вот еще! Я не имею права знать, изрезали они моего сына на куски или нет? Это кошмар!

Магнус помолчал, что-то буркнул, потом сказал примирительно:

— Где ты, котенок? Я за тобой заеду.

Кроме Магнуса и Катрины, никто не понял, почему Альба несколько недель отказывалась навестить Йонаса. Все недоумевали: прежде и двух дней не проходило, чтобы тетушка не увиделась с племянником, а теперь, в столь важный для него момент, она все оттягивала их встречу. Кто-то предполагал, что тут не обошлось без ревности: один ребенок погиб, другой спасен; близкие же опровергали эту гипотезу и защищали Альбу, возражая, что такая мелочность ей несвойственна.

Тем временем Альба вернулась к работе. «Мне нужно закончить альбом», — ворчала она, когда кто-то пытался втянуть ее в разговор. Хотя ей и впрямь нужно было сделать иллюстрации к сказке Андерсена, она поздравляла себя с тем, что рисование служит ей щитом от назойливых бесед и позволяет жить наедине со своими мыслями.

Обложившись кистями и красками, она пережевывала свою ярость и прокручивала одни и те же картины, сводившие ее с ума. Без устали, с утра до вечера она бередила рану: сердце сына без спросу вынули и вложили в тело племянника. Ее сестра в том и не сомневалась, но не хотела с ней объясняться. С Магнусом еще хуже: ему было просто наплевать. «Принципиальный вопрос», «принципиальный ответ»… Мужики, они все как один трусы, они прячутся сами от себя, цепляясь за свои принципы!

Ночами она рылась в Интернете, наводя справки и перелопачивая разъяснения юристов, задавала вопросы в комитеты по этике, препарировала рекомендации психиатров, зондировала ассоциации больных. Была ли возможность проследить за перемещением трансплантируемых органов? И, несмотря на официальный запрет, имелись ли юридические лазейки, позволившие бы родственнику погибшего нарушить нерушимое молчание?

Магнус скептически наблюдал за ее активностью:

— Зачем тебе знать, что сделали с трупом нашего сына?

— Во-первых, труп моего сына — это по-прежнему мой сын. Во-вторых, когда у него изъяли органы, он был еще жив.

— Ты путаешь остановку сердца и смерть мозга.

— Я ничего не путаю. Его сердце билось, и его вырвали из груди.

К вечеру путем умозаключений она додумалась до того, что Тора убили ради спасения Йонаса.

Магнус сердился и пытался вернуть ее к реальности:

— Его череп был размозжен, а остальные органы продолжали работать механически, но и они очень скоро перестали бы действовать.

— Ты что, врач?

— Уж побольше тебя в этом понимаю.

— Мне плевать на понимание, я хочу знать!

— Этими розысками ты только отравишь себе жизнь.

— Она уже отравлена.

Чтобы положить конец сценам, которые она готова была длить до рассвета, Магнус хлопал дверью и отправлялся в спортзал.

Траур по Тору разрушал их супружество. Понимая, что это разрушение исходит от нее, Альба все же находила повод для гордости: «Во всяком случае, я не вступаю в сделку, я ищу истину».

Однако случались вечера, когда ей удавалось усмирить боль, — или, вернее, это была заслуга упоительного запаха кожи Магнуса, каштановых волосков, мудрых рук, которые так умели ее успокоить, его животной нежности. Но, увы, как только наступала разрядка и их тела разъединялись, возвращалось чувство вины и она вспоминала о сыне.

В чем ее вина?

В том, что несколько минут она жила так, будто ее сын не был мертв.

Так или иначе, она себя винила именно в этом.

Йонас был переведен из реанимационного в отделение реабилитации. Узнав о гибели кузена, он стал ежедневно писать крестной по электронной почте; он забавно описывал больничную жизнь, стараясь развлечь тетушку комическими портретами окружавших его людей — пациентов и медперсонала, — а затем деликатно упоминал о ее горе и делал робкие попытки разделить его. Расчувствовавшись от первых же строк его первого письма, Альба стала удалять не читая все последующие. В ее мозгу крутилась фраза из того письма: «У меня в груди бьется другое сердце, но я не изменился». Это признание преследовало ее как наваждение: казалось, оно вторично убивало Тора, отрицая, что присутствие его сердца что-то существенно меняет в Йонасе. Дрянной мальчишка! Из чистого эгоизма…

После нескольких недель затворничества Альба принесла иллюстрации сказки Андерсена в издательство и по лицам главного редактора и его помощников сразу поняла, что результат их не воодушевил.

— Неужели вам не нравится?

— На наш взгляд, мрачновато. Совсем не в твоем обычном стиле.

— Так я вижу. Раньше было легковесно и слащаво.

— А нас вполне устраивала эта легкость.

— Да и мне нравилось быть легкой. Но теперь с этим покончено.

Развязавшись с бывшими коллегами, Альба смогла посвящать розыскам все свое время. Билось ли сердце Тора в груди Йонаса? Без конца выискивая и просеивая информацию, она не обнаружила истины, но нащупала два пути к ней: один — законный, второй — нет. Первый — договориться о встрече в Центре трансплантации органов, второй — присоединиться к группе активистов «Либерария», которые предлагали нарушать правила.

Навязчивая идея не замутила ей рассудка, и потому Альба решила начать с Центра трансплантации, где за столом с хромированными ножками ее встретил администратор, господин Стурлусон. Стены приемной были увешаны плакатами, прославляющими обретенное здоровье; на каждом помещались фотографии реципиентов в кричащей цветовой гамме, в духе рекламы бюро путешествий.

Когда она села напротив господина Стурлусона, его трехдневная щетина напомнила ей Магнуса — возможно, еще один выходец из Страны басков, ведь все шатены Исландии происходят от баскских моряков, — но то была более тощая и менее привлекательная версия ее мужа, и Альбе сразу сделалось не по себе: «Главное, не слетай с катушек, никакой истерики, в чем тебя вечно упрекает Магнус».

Она без суеты объяснила свою ситуацию: мать погибшего ребенка, который выразил согласие — так же как и она, и ее муж, уточнила она — быть донором органов, и теперь она желает узнать, что в этом отношении было предпринято.

— Вы сделали правильный выбор, мадам, и я вас с этим поздравляю. Общество нуждается в подобных вам людях.

— Но что же именно произошло с телом нашего сына?

— Знайте, что мы разумно распорядились вашим разрешением. Несомненно, чья-то жизнь была спасена благодаря вашему великодушию.

— «Несомненно»… но могу ли я получить подтверждение?

— Мы не имеем права информировать вас в подробностях.

— Но у вас есть доступ к этим данным?

Господин Стурлусон указал на компьютер:

— Разумеется, информация сохраняется. Имеется необходимость отслеживать движение трансплантатов, для медицинских нужд.

— Ну так скажите мне.

— Я не имею права.

— Пожалуйста.

Он отрицательно покачал головой, в результате чего его антрацитовый пиджак припорошился перхотью.

Она коснулась компьютера:

— Послушайте, сведения там, в этом ящике. Вы просто жмете на нужную кнопку, и я успокаиваюсь.

— Почему вы так стремитесь об этом узнать, мадам?

Он не скажет ей. Но почему она стремится узнать? Она не могла ответить. Ей было необходимо. Важно. В ту минуту смысл ее жизни сводился к этой потребности.

— А вы можете ответить, для чего вы живете, мсье?

— Простите?

— Я хочу сказать, что очень часто мы не можем ответить как раз на важные вопросы. И в то же время вы в состоянии мне помочь. Я вас слушаю.

— Я дал клятву, мадам.

Она отшатнулась назад, на лбу залегли морщины, губы дрожали.

— И вы находите нормальным, что чиновник располагает жизненно важной, но ему абсолютно безразличной информацией о моем ребенке, в то время как я, мать этого ребенка, которая родила его, воспитала, любила и теперь оплакивает, не имею к ней доступа?

— Нормально или нет, мадам, но таков закон.

Она почувствовала, что готова растерзать его.

Он тоже это почувствовал.

Глаза Альбы вспыхнули отчаянной решимостью. Все просто: она душит его, затем находит в компьютере то, что ей нужно. Что тут сложного?

На лбу чиновника сверкнула капелька пота.

В груди Альбы закипал восторг убийцы. Еще несколько секунд, и она вцепится этому ужасному типу в горло.

Внезапно вошел охранник:

— Вызывали? Есть проблемы?

Бицепсы двухметрового агента безопасности впечатляли. Она поняла, что чиновник дал сигнал тревоги.

— Нет, Гилмар, все в порядке, — выдохнул господин Стурлусон. — Проводите мадам. Она очень взволнована, поскольку пережила тяжелую утрату. Спасибо за ваш визит, мадам, и еще раз поздравляю вас.

Когда она выходила из кабинета, ей хотелось плюнуть ему в лицо, но она решила, что уделить внимание бездушному винтику административной машины означало себя унизить.

— Могли бы и побриться, — бросила она ему, переступая порог. — Ну и гнусная у вас физиономия!

Отныне ей стало ясно, что заигрывать с пешками бессмысленно, надо атаковать систему.

Вечером она вошла в контакт с сайтом «Либерарии». Клуб несогласных преследовал цели, которые были ей близки: разоблачение правительства, война с бесчисленными запретами, возможность для индивидуума распоряжаться собственной жизнью, борьба со всеми формами секретности.

После нескольких телефонных бесед с шефом группы, который намеревался, как и она, подорвать основы этой системы, ее пригласили участвовать в неформальном собрании в кафе «Две русалки», в понедельник вечером. По словам шефа, Эрика Рыжего, их, бунтарей, было человек двадцать.

Толкнув захватанную дверь таверны, она увидела только четверых: коротышку, красивую рыжую деваху, грызшую ногти, тощего как жердь блондина и девушку-панка с зелеными волосами.

Она глянула на часы: нет, она не ошиблась, но тут поднялся невзрачный человечек, похожий на копченую селедку, и помахал Альбе своей детской ручкой.

— Эрда? — спросил он.

— Да, — кивнула Альба, которая для розысков в Сети взяла себе этот ник.

— Я Эрик Рыжий, — представился он и пригласил ее сесть.

Она устроилась на скамье, и они заговорили, потягивая пиво. Прозвучало несколько общих фраз о диктаторских замашках правительства, потом разгорелся спор. В ходе беседы Эрик Рыжий, напористый и страстный, начал оправдывать свое прозвище; поначалу Альба не нашла ничего общего между этим заморышем и героем десятого века, викингом, изгнанным сначала из Норвегии, а потом из Исландии, который высадился на необитаемом берегу Гренландии; но теперь она признавала, что над ее собеседником витает горделивая тень викинга.

В этой группе у каждого была своя причина, приведшая его сюда. Эрик Рыжий видел, как его отец пустил пулю в лоб после кабального взыскания недополученных налогов, девушка-панк сбежала из приюта и попала в исправительный дом, белокурый ловкач многократно задерживался за кражу документов в поисках сведений о коррупции депутатов. Но больше всего Альбу привлекла рыжая Вильма с фарфоровым личиком, у которой была такая же история — она недавно потеряла дочь и никак не могла разузнать, что произошло с ее органами.

Неожиданное совпадение взволновало Альбу. В другой ситуации она не обратила бы внимания на эту молодую женщину; ее оттолкнули бы безвкусная одежка, обгрызенные ногти, неухоженные зубы; но на сей раз она задвинула подальше свои эстетические взгляды: Альбу интересовала сама Вильма, ее страдание. Когда Вильма вспоминала о своей дочери, ее звучный голос дрожал и срывался и слушатели едва сдерживали слезы. Ну а Альба и не пыталась сдерживаться. Ей казалось, что Вильма говорит и за нее тоже.

Когда очередь дошла до нее, Альба рассказала о своем разговоре со Стурлусоном. Они сочувствовали ей, возмущались, и всем было жаль, что она не успела задушить чиновника. Вильма смотрела на нее во все глаза. Реакция товарищей вознаградила Альбу, которая не решилась пересказать Магнусу сцену в Центре трансплантации.

— Я помогу тебе, — предложил Свисток, белокурый ловкач. — Попробую взломать защиту и зайти на их сайт.

— Неужели ты это можешь?

Вильма и Альба были в восторге. Свисток самодовольно кивнул.

Альба вернулась домой наэлектризованная. Она нашла наконец поддержку, встретила людей, как и она возмущенных несправедливостью.

Вильма была ей особенно близка.

Перед сном она отправила ей сообщение: «Я счастлива, что встретила тебя. Будем вместе?» Через несколько секунд она прочла ответ: «Твоя дружба очень важна для меня. До завтра. Целую».

И Альба зажила параллельной жизнью, не делясь ею ни с Магнусом, ни с Катриной; каждый день она виделась с Вильмой. Женщины понимали друг друга, помогали друг другу, вместе плакали.

Йонас, оставаясь в больнице, явно шел на поправку; трансплантат, похоже, прижился. Озадаченный тем, что крестная так и не навестила его, он слал ей все более настойчивые письма, потом попросил Катрину и Магнуса посодействовать.

— Да в чем же он виноват? — удивлялись сестра и муж.

Альбе было все труднее объяснять свой отказ, тем более что она не могла объявить во всеуслышание, что приговор Йонасу зависит от результата ее расследований: либо он украл сердце Тора, и тогда она будет ненавидеть его до конца своих дней, либо он жив благодаря сердцу незнакомца, и в этом случае она с радостью навестит племянника.

Осаждаемая всеми членами семьи, она решила написать Йонасу, подтасовав свои чувства к племяннику. Оставив на время смутную неприязнь к нему, она вспомнила былую нежную привязанность и, войдя в роль заботливой крестной, написала прекрасное письмо, которое так и дышало любовью, — письмо, взволновавшее и Йонаса, и Катрину, и Магнуса — поскольку она разослала им копии, — да и ее саму.

Получив отсрочку, она тотчас встретилась с Вильмой, своей названой сестрой, с которой одной она только и могла говорить без утайки.

Как-то днем в кафе оказалось слишком много народу, а Вильма хотела поделиться планами, и подруги направились к Альбе.

Вильма разглядывала вытаращив глаза каждую мелочь домашней обстановки, расспрашивала, что откуда и почем, и совсем позабыла, зачем она пришла. Альба самодовольно давала подруге пояснения.

У двери в комнату Тора Альба замялась:

— Я не вхожу туда с тех пор, как его не стало.

Зная, что Магнус прибирал комнату, она боялась увидеть результат; в любом случае она будет страдать: если сохранился обычный кавардак, она войдет в скорбный мавзолей; если же Магнус навел там порядок и стер следы жизни подростка, она потеряет Тора еще раз.

— Странно, — сказала Вильма, — я все время ношу с собой какие-то дочкины вещи. Смотри, вот ее дневник. А ты что, так и будешь жить рядом с запертой комнатой?

Альба вспомнила о «Синей Бороде», сказке Перро, которую когда-то иллюстрировала; в ней молодая супруга не может вынести того, что муж запрещает ей войти в тайную комнату, и едва избегает смерти, жаждая узнать истину.

— Пока что да.

Понимая, что настаивать не следует, Вильма заинтересовалась старым массивным ключом, висевшим на крюке в коридоре.

— Что это?

Возвращаясь в гостиную, Альба с удовольствием рассказала ей про хижину, дом своего детства, на юге, неподалеку от Эйяфьоля.

Раздался неожиданный шум: Магнус вернулся раньше обычного. Они обе встали, краснея, будто застигнутые на месте преступления.

— Привет, котенок.

Альба стояла неподвижно.

— Может, ты меня представишь? — с легким раздражением подсказал Магнус.

Альба помотала головой, чтобы стряхнуть оцепенение:

— Магнус, это Вильма, моя новая подруга.

Магнус заинтригованно посмотрел на хрупкую Вильму, в его взгляде сквозило легкое беспокойство, поскольку он не привык, что дикарка Альба, привязанная к сестре и племяннику, приводила в дом «новых друзей».

А Вильма улыбнулась во весь рот, кокетливо взбила волосы, соблазнительно качнула бедрами. Эти телодвижения так поразили Альбу, что она просто не поверила своим глазам, решив, что ей померещилось.

— Я провожу тебя, Вильма.

— Рад был познакомиться, — буркнул Магнус, направляясь в ванную.

Пока они спускались вниз, Вильма снова превратилась в скорбящую безутешную мать, знакомую Альбе с первой встречи в кафе «Две русалки».

Альба тотчас успокоилась: в конце концов, у нее с Вильмой столько общих точек и вполне нормально, что их привлекает один и тот же тип мужчин.

Наблюдая за удаляющейся фигуркой на фоне серого снега, Альба подумала, что, хотя она и делится с Вильмой своей болью, она никогда не рассказывала о Йонасе и о своем подозрении, что крестник присвоил сердце ее сына.

Вернувшись, она попросила Магнуса:

— Пожалуйста, ни о чем не спрашивай.

— Жаль, — вздохнул он. — Мне хотелось бы знать, где же ты подцепила эту рыженькую мышку.

В другой раз она нашла бы повод для ссоры — какие могут быть шутки после смерти Тора. Но сегодня ирония Магнуса сошла ему с рук, потому что вполне устраивала Альбу.

Утром к ним пришла Катрина. Положила на стол пакет печенья с цукатами, чтобы оправдать свое вторжение, взялась приготовить завтрак, послала обеспокоенную гримаску Магнусу, причиндалы которого, несмотря на расслабленную позу хозяина, самонадеянно вспучивали трусы, и наконец обратилась к Альбе:

— Сестра, я хочу попросить тебя об услуге.

Катрина произнесла эту фразу так, что прозвучало «я хочу дать тебе задание».

— Йонаса завтра выписывают из больницы, а мне как раз лететь в Женеву. Общее собрание. Проблемы мировой стратегии, сотрудничество Красного Креста с Красным Полумесяцем и тэ дэ. О том, чтобы отменить поездку, не может быть и речи: я там председательствую. Тебе придется устроить Йонаса дома и позаботиться о нем. Ну хорошо, я договорюсь с Лив, она займется покупкой продуктов и готовкой. Вдвоем вы справитесь. Лив согласна. Ну как?

Как обычно, лицом к лицу со старшей сестрой Альба цепенела: Катрина безапелляционно ставила ее перед свершившимся фактом и считала себя единственным человеком на свете, который вправе уклоняться от выполнения семейных обязательств; притом она ставила на одну доску повиновение Лив, наемной домработницы, и покладистость сестры.

— А у меня есть выбор? — буркнула Альба, прихлебывая чай.

Вот уже сорок лет это была ее манера говорить «да» старшей сестре.

По пути к кардиологическому отделению Альба со страхом думала о встрече с племянником. Будет ли он настаивать на объяснении и как она оправдает то, что избегала встречи с ним? Поймут ли они друг друга? Удастся ли ей рассеять его огорчение, раздражение, обиду? Она так изменилась после гибели Тора. А Йонас возмужал после перенесенной операции. Встретятся двое незнакомых людей, которым придется делать вид, что они старые друзья.

Но стоило ей перешагнуть порог палаты, случилось чудо: их затопил благодатный свет, всегда озарявший их встречи. Они обнялись и стали шутить, смеяться и болтать, опьяненные радостью.

Йонас не заговаривал ни о каких событиях последних недель, и их свидание оказалось простым, теплым и нежным. Переполненный счастьем быть рядом с любимой тетушкой, Йонас скороговоркой выпаливал вопросы и ответы, говорливый и лучезарный. Альбе же казалось, что она окунулась в прошлое, когда она наслаждалась общением с крестником; на нее даже нашло минутное помрачение: увлекшись забавными рассуждениями племянника, она подумала, что вернется домой и увидит угрюмого Тора, прилипшего к монитору.

Медики готовили Йонаса к отправке домой; он, как и следовало ожидать, очаровал весь медперсонал. «Приходи нас проведать, даже если будешь в полном порядке», — повторяли они. Альба гордилась тем, что приходится тетушкой такому обаятельному мальчишке.

Она осторожно довезла его до дому, который был в получасе езды от Рейкьявика. Йонас чувствовал себя как узник, выпущенный на свободу, он упивался светом, красками, малейшими изменениями в природе, происшедшими после его помещения в больницу. Зима уже отступала, но весна медлила. Время от времени резкие порывы ветра взметали вихри снега.

Они благополучно добрались до дому, и их встретил завтрак, приготовленный Лив: сушеная рыба и ржаные лепешки. Йонас, утомленный волнением и дорогой, забрался с тарелкой на диван и включил телевизор.

На экране показалось извержение над ледником, затем гигантский столб дыма поднялся к небу. Йонас завороженно смотрел, подперев голову руками. Вулкан Эйяфьоль, немного передохнув, опять принялся за свое. Первое извержение не нанесло большого ущерба — не было ни жертв, ни серьезных разрушений, — зато второе крушило дороги, фермы и телефонные кабели.

Йонас и Альба невольно забеспокоились о хижине, но вереница кадров увлекла их воображение вперед, и они отдались гипнозу демиургических сил Земли.

Со вчерашнего дня Природа крутила кино, куда более зрелищное, ужасное и мастерски сделанное, чем лучшие голливудские фильмы катастроф с их спецэффектами.

Вскрылся ледник, потом началось извержение, и жар магмы растопил глубокие слои льда. Стала прибывать вода, запертая скалами и придавленная ледяной шапкой. Давление продолжало нарастать, шапка разрушилась, и огромные массы жидкости вырвались наружу. Выбросы жидкости устремлялись вверх, вперемешку с обломками пород, камнями, газом. Более тяжелые фрагменты и частицы оседали в ближнем радиусе, осыпая щебнем окрестности кратера, а облако пыли поднялось на несколько километров. Над кратером то и дело, сухо потрескивая, вспыхивали молнии.

— Ты заметила, Альба, каждый раз, когда у нас с тобой происходит что-то важное, Эйяфьоль дает о себе знать: он плевался, когда мы с тобой расстались, а теперь извержением отмечает нашу встречу. Между нами действуют космические силы.

Альба ответила ему улыбкой.

И день потек своим чередом. Чтобы избежать отторжения трансплантата, врачи применили препараты, подавляющие иммунитет; поэтому Йонасу надо было особенно беречься от микробов, вирусов и бактерий.

Альба и Йонас вернулись к прежним занятиям: перекидывались в карты, играли на пианино в четыре руки, читали бок о бок и смотрели фильмы.

— А ты сейчас не рисуешь, крестная?

Она мотнула головой. Рисовать означало открывать душу, а на душе было муторно, и Альба предпочитала держать ее взаперти. С Альбой произошла странная история: она разделилась надвое. Но две Альбы, поверхностная и глубинная, мирно уживалась. Снаружи была добрая тетушка, она весело щебетала с любимым племянником, приветливая и уравновешенная; внутри обитала женщина холерического темперамента, которая с подозрением смотрела на подростка, искала подвоха в его простейших фразах, улавливала коварство в незначащих словечках, тщательно готовилась взять реванш и подстерегала час возмездия: как только подтвердится, что он украл сердце Тора, что ради него убили ее сына, она отомстит.

Вот о чем думала Альба-демон, в то время как Альба-ангел мило шутила с племянником. Обе жили в согласии под одной оболочкой.

Но пока приходилось ждать. Свисток собирался сначала выполнить другую миссию. А ожидание становилось невыносимым.

Как-то Йонас заснул над комедией Фрэнка Капры, и Альба склонилась над ним. Есть ли способ увидеть, бьется ли в его груди сердце Тора? Мать наверняка сумеет угадать это. Даже органы чувств тут ни при чем — сработает инстинкт. Надо приникнуть к его груди и настроиться на чуткое восприятие.

Она пристально смотрела на подростка.

Ее затопило сильное чувство близости. Нет, перед ней был не только Йонас, она улавливала нечто большее. В нем было новое, идущее извне движение, оживлявшее очерк губ, шевелившее длинные, девчоночьи ресницы, пробегавшее по тонким венам на молочно-белых предплечьях, поднимавшее и опускавшее узкую грудную клетку. В племяннике просвечивал ее сын. Все, что было лучшего в этом подростке, что было в нем здорового и полноценного, все шло от Тора. И убили Тора для того, чтобы этот заморыш жил. Так и есть.

Альфа решила покончить с этим. Она больше не в силах улыбаться убийце своего сына. Немыслимо продолжать сюсюканье с ним. Ее затянувшееся притворство сродни предательству.

«Не сердись, Тор, я отомщу».

Но как? Да очень просто: устраивать сквозняки, кормить несвежей пищей… Нет, не годится: выяснится, что виновата она. Так что же?

Гениально: детский праздник! Надо пригласить пару десятков мальчуганов, и они станут взводом убийц. Биологическая война! Полчища микробов! Мальчишки, как известно, основные носители всякой заразы. Йонас подцепит бактерию или вирус, против которых его ослабленная иммунная система окажется бессильной. Гоп-ля! Праздник с плохим концом! Никто не виноват — или же виноваты все. С помощью приятелей Йонаса она заразит его и весь дом.

Она уединилась в другой комнате и составила список.

Как успеть осуществить задуманное до возвращения Катрины? Надо поторопиться. Можно приготовить эту человеческую бомбу до шестнадцатого апреля? А точно ли, что Катрина вернется шестнадцатого? Альба не могла вспомнить наверняка. Сегодня уже четырнадцатое.

Утром пятнадцатого апреля Катрина оставила тревожное сообщение на автоответчике:

«Йонас, Альба, я не вернусь завтра, как собиралась. Швейцария закрывает воздушное пространство. Из-за нас, из-за Эйяфьоля! Вот уж повезло! Вам придется еще какое-то время справляться без меня. Не знаю, как долго. Целую вас».

Когда Йонас проснулся, они с Альбой прослушали новости. Вулканический пепел при юго-восточном ветре распространился по Северной Европе. Поскольку эксперты полагают, что частицы пепла могут забить двигатель самолета или привнести ошибку в показания приборов, то близлежащее воздушное пространство закрывается. Сначала закрылись Англия и Польша, за ними последовали Бельгия, Швейцария, Норвегия, Дания и Ирландия.

Тетя и племянник по-разному восприняли новость.

Йонас испытал прилив национальной гордости:

— Представь себе, крестная: наша скромная страна может перекрыть международные перелеты! Классно! Вон уже сколько рейсов отменили!

Альба усмотрела в этом событии перст судьбы: раз Катрина застряла в Женеве, она как раз успеет покончить с Йонасом. Значит, путь ей открыт.

Она объявила племяннику, что готовит ему большой сюрприз, и закрылась, чтобы обзвонить приглашенных. Она назначила праздник на четверг, послезавтра вечером. В течение дня человек двадцать отозвались, что придут.

В среду, когда она изучала расценки заведений, доставляющих блюда на дом, раздался звонок мобильника. Это была Вильма:

— Я нашла!

— Что?

— Знаю, что они сделали с моей девочкой!

— Откуда?

— Стурлусон! В Центре трансплантации. Как и ты, я пошла туда попытаться задобрить его, но мне не пришлось даже разговаривать с ним. Я услышала разговор из-за двери. Он говорил с хирургом об одной операции. В тот день и умерла моя девочка.

— Этого недостаточно, Вильма!

— Я знаю, что говорю!

Альба со страхом узнала себя в этой запальчивости.

— Давай встретимся в нашем кафе, — требовала Вильма.

Альба смущенно пробормотала какое-то объяснение Йонасу, прыгнула в машину и помчалась в Рейкьявик.

Когда она влетела в кафе, Вильма схватила ее за руку. Альба со страхом смотрела на ее птичью лапку, вцепившуюся ей в руку.

— Помоги мне.

— Каким образом?

— Выкрасть ребенка.

— Какого?

— Того, которому достался трансплантат.

Альба в ужасе отпрянула:

— Я думала, ты хочешь только знать подробности.

— Я затеяла все это для того, чтобы вернуть свою дочь!

— Вернуть твою дочь? Твоя дочь погибла, Вильма!

— Нет, ты ошибаешься, — вздохнула Вильма, — если сердце моей дочери где-то бьется, значит она жива. Если ее сердце оживляет чье-то тело, она меня узнает. Если ее сердце бьется, значит я ей нужна. Ей не хватает меня, Альба, ей не хватает меня, она призывает меня, мы будем жить, как жили раньше.

Глаза Вильмы затуманились слезами.

— Если я буду медлить, она подумает, что я ее покинула.

Альба поняла, что Вильма свихнулась. Вот куда завело ее страдание.

— Альба, помоги мне, поедем вместе.

— Нет, я с тобой не согласна.

— Ты не хочешь мне помочь?

— Я хочу тебе помочь, но не собираюсь делать черт знает что. Это бред, Вильма.

— Дай мне твою машину.

— Нет.

— Ну и ладно! Без тебя обойдусь.

Пунцовая, с дрожащими губами, решительная, как воительница, худенькая Вильма вскочила и бросилась к выходу. Альба хотела удержать ее:

— Оставь свою затею, Вильма, это бред! Ты столкнешься с незнакомым ребенком, а не с дочерью.

— Тебе не понять!

С этими словами Вильма вылетела на улицу. Пока Альба оплачивала выпитое пиво, обезумевшая подруга исчезла в снежной пурге, которая поднималась над городом.

Альба растерялась. Надо что-то предпринять… безусловно… но что? Обратиться в полицию? Пока что рано. Остановить Вильму? Но Альба не знала, где та живет.

Она вернулась к себе и написала Эрику Рыжему, шефу «Либерарии». Он тотчас ответил, подтвердив, что Вильма была не в себе, но главный вопрос надо ставить так: кто ее довел до этого? Дальше следовало четыре страницы, на которые он выплеснул свою обычную обвинительную речь, подкрепленную аргументами и гневную, в адрес исландского правительства.

Альба поняла, что оттуда ей помощи ждать не придется.

Вошел Магнус. Впервые за долгие недели ей захотелось близости с ним. Она приникла к мужу.

— Ты вернулась, чтобы увидеться со мной?

— Конечно.

Они обнялись.

— Ты же знаешь, Магнус, я люблю тебя.

Она и не сомневалась, что результат этих слов тотчас оформится в джинсах Магнуса. Ей было приятно сознавать свою власть над мужчиной, она продолжала любовную игру, шепча, что ей его не хватало, что она больше не в силах быть так от него далеко, и удивлялась себе, слушая свой голос со стороны, и спрашивала себя, насколько ее импровизация искренна.

Магнус поднял ее на руки, положил на диван и не торопясь раздел ее.

Они занимались любовью несколько раз; прятаться теперь было незачем: Тора больше не было. А с Йонасом побудет Лив.

Одеваясь, Альба вспомнила о Вильме. Стоит ли рассказать о ней Магнусу? Нет, иначе ей придется открыть и все свои карты.

— Магнус, а может, поедешь со мной к Катрине? Останешься с Йонасом и со мной?

— Как же я завтра пойду на работу?

— Я отвезу тебя.

Согласие Магнуса было выражено таким влажным и долгим поцелуем, что они чуть снова не оказались на диване.

Когда они припарковались у дома Катрины, то сразу заметили подозрительные признаки. Наружный свет был потушен — Йонас всегда оставлял его в пургу, чтобы машины могли ориентироваться. Внутри света тоже не было видно.

Они поднялись на три пролета; дверь хлопала под порывами ветра.

Они поспешили войти.

Магнус вошел первым, чтобы сокрушить взломщика. Но все было тихо. Они подали голос. Ответа не последовало.

— Невозможно! Йонас должен быть дома! — прошептала Альба.

Они покричали, обыскали все комнаты. Йонаса не было. На кухне возле стола лежала без сознания распростертая Лив.

Магнус привел ее в чувство, Альба тем временем звонила в полицию и вызывала неотложку.

Еще до приезда медиков Лив очнулась и рассказала, что произошло:

— В дверь позвонила незнакомая женщина. Я открыла ей, решив, что она заблудилась в пургу. Она спросила, здесь ли проживает Йонас. Это удивило меня. Тогда она назвалась медсестрой из больницы, где Йонасу делали пересадку, и сказала, что ей хотелось бы навестить их всеобщего любимца. Я поверила ей, она была такая милая, похожая на рыженькую мышку. Я проводила ее к Йонасу, и дальше началось странное… Сначала была такая милая и вдруг стала кричать на нашего мальчика, тут я подошла, и она со всей силы мне врезала. Дальше не помню. Боже мой, а с Йонасом что? Она его тоже избила?

— Его здесь нет, — ответил Магнус.

— Она забрала его с собой, — уточнила Альба. — Это похищение.

Магнус и Лив разом обернулись к ней, удивленные ее уверенностью.

До поздней ночи Альба рассказывала полицейским все, что знала, потом все, о чем подозревала. У нее не осталось сомнений, что похитительницей была Вильма.

Магнус сидел рядом и слушал, ведь Альба рассказывала и для него тоже.

К сожалению, о Вильме она всего-то и знала что имя и номер мобильного, который сейчас не отвечал, и локализовать его не удавалось. Для его идентификации полицейским нужно было опереться на дату смерти ее дочери; Альба знала, что эта дата совпадает с днем операции Йонаса.

На мониторе высветился результат: в тот день в Исландии было всего два подростка, которые могли стать донорами органов: некая Хельга Вильмадоттир и Тор Магнуссон.

Альба опустила голову, будто ее уличили в преступлении и ей предстоит суд. Одна бросила взгляд на Магнуса, который уже понял, что за дружба связывала Альбу и Вильму, понял смысл ее фанатичных розысков и ее отстраненности.

Полицейский удивленно спросил:

— Сердце девочки пересаживают мальчику?

— Сердце не половой орган, — ответил Магнус.

— Нет прямого доказательства, что Йонас получил именно ее сердце, — добавила Альба.

— Тут с ума сойдешь! — заключил полицейский.

Альба задумалась о причине ее бегства: Вильма хотела завладеть Йонасом, чтобы любить его, а Альба — чтобы его убить. Как же она могла? Она внезапно поняла, какая страшная глупость претендовать на то, что вам принадлежит чье-либо тело, но еще глупее заявлять права на человека, которому пересадили орган. Казалось, она пробуждается от затянувшегося кошмара.

Да… Но начался другой кошмар: пропал Йонас.

Полицейские ушли. Альба и Магнус обогнули дом и молча вернулись в Рейкьявик. Они думали о хрупком Йонасе, оказавшемся в руках чокнутой.

Вернувшись к себе, Магнус взял два стула и попросил Альбу сесть напротив него. Она было обняла его и пылко к нему прильнула, но он ее отстранил:

— Ты сидишь здесь и слушаешь меня, Альба.

— Но…

— Отойди от меня, а то я тебя свяжу.

Она послушалась и села, понуро опустив голову, как наказанная девочка.

— Я поделюсь с тобой своими мыслями, Альба, а ты меня поправишь, если я ошибаюсь. Ты так раскаиваешься, что бросила Тора после ссоры, оскорбив его, пригрозив ему, ну прямо фурия, что ты стараешься подавить это воспоминание. Ты не хочешь чувствовать себя виноватой. И чтобы защититься от угрызений, твоя злая воля подталкивает тебя забыть Тора, ты начинаешь беситься и направляешь на Йонаса и на всех окружающих агрессию, которая предназначалась тебе самой.

Альба заплакала:

— Я была плохой матерью!

— Вовсе нет. Хотя в тот вечер — да, ты не контролировала себя, тебя понесло. Но были и другие дни, и немало. А Тор был вовсе не ангелом. И любить его было куда труднее, чем Йонаса. И тем не менее мы с тобой оба души в нем не чаяли и воспитывали как умели.

Он опустился перед ней на колени:

— Ты рассердилась на Йонаса, что он жив. Ты выдумала бог знает что, будто Тора прикончили для спасения Йонаса, короче, бред, который тебя устраивал, поскольку мешал тебе заглянуть своему горю в глаза. Хватит заниматься глупостями, Альба.

— Я больше так не думаю.

— Знаю, потому что сейчас ты слушаешь меня.

Он отечески взял ее за плечи и дал ей успокоиться.

Когда она пришла в себя, он встал и открыл дверцу буфета:

— Немного «черной смерти»?

Она вздрогнула, забыв, что «черной смертью» называют местную водку, ароматизированную бергамотом.

Они выпили по рюмке. Магнус налил себе вторую.

— А теперь ты подумаешь и расскажешь мне как можно больше подробностей о Вильме, и мы попытаемся угадать, где она прячет Йонаса.

Альба до рассвета не сомкнула глаз. Ворочаясь с боку на бок, едва дыша, чтобы не разбудить Магнуса, она старалась поставить себя на место Вильмы — и не могла.

В семь утра она позвонила инспектору полиции, который оставил ей свой номер, в надежде, что профессионалы окажутся эффективнее, чем она.

Инспектор, замявшись, сказал, что расследование, конечно, продвигается, но пока еще не удалось выяснить, где Вильма укрывает пленного Йонаса. Выяснилось, что она была безработной, а после смерти дочери не осталось близких родственников и постоянного места жительства.

Альба ужаснулась. Где может быть Йонас? Не иначе, Вильма держит его связанным, с кляпом во рту, чтобы он не мог сбежать или позвать на помощь. А если он и вырвется на улицу, переохлаждение окажется для него роковым.

Она стала бродить по квартире из угла в угол. Ходьба всегда помогала ей думать. Время от времени она доходила до двери Тора, вздыхала и разворачивалась.

Вдруг ее внимание привлекла одна деталь. Что-то не так. Чего-то не хватает. Она осмотрелась внимательнее: не было ключа от хижины.

— Магнус!

Она бросилась к мужу, разбудила его и поделилась своим открытием; вывод очевиден: не иначе, Вильма скрылась в их горном домишке.

— Но как она туда добралась? Ты же сказала, что у нее нет машины.

— Очень просто: угнала. Если крадешь ребенка, то почему бы не угнать машину? Магнус, она увезла Йонаса в самое опасное место Исландии.

Он рывком открыл платяной шкаф и выхватил теплую одежду:

— Одеваемся и вперед!

Пепел преобразил все вокруг, придав пейзажу печальный вид.

Вулканическое облако плыло над их головами, бескрайнее, неизбывное, влекомое ветром, который упорно препятствовал движению машины. То раздуваясь, то сгущаясь, этот шлейф образовывал пугающие фигуры: трубу, возвещающую о начале Страшного суда, демонов, быков, буйволов, троллей и химер — целое воинство чудищ, жестоких и невиданных.

По мере того как машина приближалась к зоне извержения, облако пепла утрачивало формы, спускалось, обращалось в темный свод, застилавший свет. Потом, за перевалом, эта свинцовая крыша стала жаться к земле, видимость резко упала, и машина въехала в хмурую непрозрачную кашу.

Альба и Магнус боялись, как бы путь им не преградил завал. Ввиду опасности посещение региона было запрещено. Они дрожали при мысли, что Йонас вынужден дышать этим загрязненным воздухом.

Они увидели вдали светящиеся точки: власти окружили опасную зону цепью огней. Магнус из осторожности выключил фары и двинулся по проселочной дороге, тянувшейся параллельно шоссе.

— Как Вильма ухитрилась сюда добраться? — спросила Альба, засомневавшись в своих выводах.

— Не забывай, что с ней был Йонас, а он прекрасно знает все здешние лазейки.

— Он бы ей никогда их не выдал!

— Угрозами можно вытянуть все что угодно.

Альба судорожно сглотнула. Йонас попал в настоящий ад. Только бы у него хватило сил…

Их колымагу все больше кидало из стороны в сторону: дорожка была усыпана не только пеплом, но и камнями.

Вдруг Магнус резко затормозил. Дорогу пересекал мощный поток. Дальше ехать нельзя.

Они надели капюшоны, защитные маски и продолжили путь пешком.

Вокруг царил апокалипсис.

Вихрь завивался вокруг них, мешая продвижению; он спускался с вершин, оттачивался на оселке скал и набрасывался на путника, беспощадный и острый как бритва.

Когда они добрались до плато, на котором была построена хижина, вокруг внезапно прояснилось благодаря встречному порыву ветра. Несколько секунд окрестность была погружена в летаргический сон, похожий на агонию; и тут они увидели внедорожник, припаркованный в пяти метрах от дома.

— Ого, они доехали до самого дома! Они наверняка там!

Альба и Магнус бросились вперед, но все было против них. Пепел после недавнего дождя смешался со снегом и превратился в комковатую клейкую кашу, в которой вязли ноги, и каждый шаг давался путникам с большим трудом. Ветер на плоскогорье измывался над ними иначе: он их обшаривал, царапал, нахлестывал, мешал сосредоточиться. Его дикий рев убивал всякую способность мыслить и сметал с земной поверхности все подряд.

Наконец они приблизились к домику. Тощий дымок выползал из трубы, и тотчас ветер растаскивал его клочьями во все стороны.

Магнус дал Альбе знак молчать. Он хотел застигнуть Вильму врасплох.

Резким ударом плеча он распахнул дверь.

Вильма сидела у ног дремавшего Йонаса; она едва успела заметить вбежавшего человека. Ударом по голове Магнус оглушил ее и связал ей руки.

Вильма усиленно заморгала; поняв, что произошло, она взвыла.

Альба бросилась к Йонасу: он осунулся, похудел, дышал с усилием. Она похлопала его по бледным щекам.

Йонас открыл глаза, увидел крестную:

— Я знал, что ты придешь за мной.

Услышав его голос, Вильма с удвоенным пылом заговорила:

— Оставьте нас в покое. Не трогайте ее. Это моя дочь. Я ее узнала. Она не противилась, была со мной ласкова, разве это не доказательство?

Магнус попытался заткнуть ей тряпкой рот. Рыжая мышка куснула его и лягнула в пах. Магнус скорчился от боли:

— Ну что мне делать с этой одержимой?

Альба вклинилась между ними, смерила Вильму взглядом и распорядилась:

— Привяжи ее здесь. Чтобы не путалась под ногами. Пришлем за ней полицию.

— Помоги мне, Альба, — захныкала Вильма. — Ты замолвишь за меня словечко. Ты одна можешь.

— Вильма, ты больна, очень больна, но, надеюсь, врачи помогут тебе.

— Возьмите меня с собой.

Альба с трудом удержалась от того, чтобы дать ей пощечину.

— Я не доверяю тебе. Видишь, до чего ты довела Йонаса? Он еле жив.

Магнус тепло укутал племянника, надел ему маску и без лишних слов усадил себе на плечи.

— Держись, парень, отправляемся.

И они покинули хижину.

Ветер усиливался, упорный и неумолимый. Долго ли еще стихия будет бушевать?

Красный домишко из последних сил сопротивлялся порывам ветра, жалобно поскрипывая и дрожа. Изнутри доносились рыдания Вильмы.

Они двигались наугад, то и дело оступаясь. Ветер, казалось, вознамерился вымести весь сор из головы путников и с окрестных холмов.

Вдруг они услышали странный шум, стремительно нараставшую канонаду. В их сторону несся град камней.

— В укрытие, живо!

Альба махнула рукой в сторону выступа скалы, знакомого ей с детства, где они с Катриной когда-то давно устраивали игрушечный домик. Путники кинулись туда.

Мимо них несся разнокалиберный вулканический мусор, то камни размером с куриное яйцо, то целые глыбы.

Йонас вскрикнул, и Альба с Магнусом в испуге оглянулись, думая, что он ранен.

Йонас указывал пальцем на еле заметную вдалеке хижину.

Громадный осколок скалы пробил крышу, и языки пламени, вырвавшись из дымохода, уже лизали балки.

Несколько минут бушевал пожар, раздуваемый ветром, потом бешеный порыв накинулся на обугленный остов хижины и вмиг разметал ее останки по плато.

* * *

Альба улыбнулась. Этот рассеянный свет и легкий ветерок возвещали рождение весны и новой жизни.

В ясном небе светило солнце. Возбужденно похохатывали чайки. Скоро твердая как камень земля смягчится, проклюнется трава, и нутканские люпины затянут холмы синим покровом.

Альба задумчиво перебирала старые письма в ожидании прихода Свистка.

Он объявил, что прошлой ночью ему удалось взломать сайт больницы и он распечатал важные документы.

Вот он показался на дороге, яростно нажимая на педали и враскачку поднимаясь по склону. Глядя на его тощий силуэт, трудно было сказать, кто из них с велосипедом более сухопар.

Он приблизился к Альбе, победоносно потрясая папкой:

— Наша взяла!

— Как я могу тебя отблагодарить?

— Участием в революции, товарищ! Ну пока, прощаюсь, нас могут увидеть.

Он развернулся и на свободном ходу спустился с холма, быстро превратившись в точку на дороге в Рейкьявик.

Альба вернулась с конвертом в руке в комнату, где спал Йонас; Катрина еще приходила в себя после поездки.

Вынув содержимое конверта, Альба не глядя сунула его в уничтожитель бумаг. По мере того как обрезки измельчались, она чувствовала, как ее жизненные силы возвращаются и крепнут. Она приготовила чай и подсушила в тостере хлеб.

Проснулся Йонас. Он вышел к ней в коралловой пижаме, потягиваясь и улыбаясь. В ореоле русых волос он был прекрасен, как утренняя заря.

— Эх, жалко, что ты отменила праздник в честь моего возвращения! — вздохнул он. — Друзья так бы порадовались.

Альба протянула ему поднос с горячим завтраком:

— Чуть позже. Запомним, что это наша отложенная партия. Ну а сейчас не сыграть ли нам партию в белот?

НЕРОЖДЕННЫЙ РЕБЕНОК

На скамейке напротив женщина кормила птиц. Воробьи и синицы сначала приближались к ней с опаской, подпрыгивали, будто боялись опуститься на землю и потерять способность летать; при малейшем подозрительном движении птицы были готовы вернуться в свою воздушную стихию; потом они все же решались приземлиться, их становилось все больше, они подбирались к ее ногам, и вот перед скамейкой образовался этакий полукруг, наподобие хора попрошаек; теперь некоторые смельчаки, охотясь за крошками, уже отважно усаживались на скамью и даже на бедра и руки этой дамы. Привлеченная пиршеством малиновка разогнала своих сородичей, пустив в ход клюв, а тем временем подоспели, переваливаясь, и грузные голуби.

Я был заинтригован. Конечно, добрую сотню раз я становился свидетелем сцены, когда какая-нибудь неизвестная, не оглядываясь на прохожих, устраивает пир уличной живности. Однако в тот день что-то было не так: женщина в этой роли выглядела необычно. Не бродяжка, не нищенка, светлая шатенка в дорогом шерстяном брючном костюме пастельных тонов, только что вышедшая от парикмахера, всем своим видом свидетельствовала о принадлежности к среднему классу, что подтверждал и легкий загар у нее на лице, верный признак каникул, проведенных на море или где-нибудь в предгорьях Альп. Представительницы буржуазии не кормят воробьев в Париже.

— Ты только посмотри! — прошептал мой друг, толкнув меня локтем в бок.

На аллее появился мужчина лет шестидесяти, он искал, где бы присесть после спортивной пробежки; и по возрасту, и по типу он походил на сидевшую напротив даму. Да и какой парижанин не искал бы, где погреться на утреннем солнышке после угрюмых дождливых недель? Свободно было лишь место рядом с дамой, кормившей птиц.

Не поздоровавшись, даже не взглянув на нее, он устроился рядом и повел себя так, будто сидел на скамейке в полном одиночестве. Прочистив горло, он вынул газету и развернул ее, нарушив тем самым соседскую территорию.

Дама сделала вид, что не заметила. На какое-то мгновение мне показалось, что она кинула крошки на колени мужчины, чтобы диковатые шумные вьюрки отправились за ними.

Мимо проследовала супружеская пара. Мужчина поднял голову и поздоровался. Через три секунды женщина сделала то же самое. Затем каждый из них как ни в чем не бывало вернулся к своим занятиям. То, что у них были общие знакомые, вовсе не сближало их.

Резкий порыв ветра подхватил страницу «Фигаро», и она оказалась на другом конце скамейки. Женщина не шелохнулась, как будто ничего не произошло, и мужчине пришлось приложить усилия, чтобы поймать газету.

Через какое-то время дама нагнулась, при этом сумка скатилась с ее колен и оказалась как раз у щиколотки мужчины. Тот лишь совершенно равнодушно переменил позу, положив ногу на ногу.

Ни один из них не обращал на другого внимания, при этом парадоксальным образом становилось ясно, что их как раз лишь это и занимало — не обращать внимания друг на друга. Напряженность, аура презрения, окружавшая их, оцепенение, которое они вызывали, — все говорило о том, что каждый их вздох преследовал лишь одну цель — показать, что другого нет рядом.

— Представь себе, что они муж и жена, — проговорил мой приятель, которого забавляло мое недоумение.

— Не может быть!

— Истинная правда. Во всяком случае, живут они в одном и том же месте.

— В одной квартире?

— Да, но не вместе.

— Ну знаешь…

— Они разделили квартиру на две части. Черным ходом стал пользоваться мужчина, и строители сделали стену, чтобы эти двое никогда не встречались. На самом деле встречаются они по двадцать раз в день: на лестнице, в вестибюле, в магазинах, на улице, ведь они сохранили свои привычки… Но при этом друг друга они не замечают.

— Ты просто смеешься надо мной.

— Видел бы ты их несколько лет назад, они обожали друг друга. Здесь, вокруг площади Вогезов, все друг с другом знакомы, и они воплощали в глазах соседей идеальную пару.

— Этакий пример союза мужчины и женщины, воплощение счастливого брака! Кто бы мог подумать…

— Что же произошло?

— Однажды поутру они разделили свое имущество — квартиру, шале в горах, дом на море — и прекратили общаться друг с другом. Это произошло совершенно неожиданно.

— Так не бывает…

— Если бывает любовь с первого взгляда, почему не может столь же неожиданно произойти и разрыв?

— Мне бы хотелось в этом разобраться.

— Могу рассказать! Я узнал эту историю от подруги Северины.

— Северина? Кто это?

— Та женщина, что кормит птиц и сидит напротив тебя.

* * *

Северина и Бенжамен Трузак коллекционировали признаки благополучия: они были красивы, молоды, изысканны, оба сделали отличную карьеру.

Бенжамен Трузак, выпускник Национальной школы администрации, работал в министерстве здравоохранения, где с успехом справлялся со щекотливыми поручениями. Его хвалили за ясный ум, умение убеждать, глубокие познания и понимание того, что такое государственные интересы.

Северина была независимой журналисткой и продавала свое легкое и насмешливое перо разнообразным женским журналам. Она была способна написать забавную сатирическую статейку о производстве булочек или десять забавных страниц о новых цветах лака для ногтей; главные редакторы бывали очарованы ее умной фривольностью.

У нее было все, разве что не хватало настоящей семьи, но претворение этого желания в жизнь она откладывала: она жаждала удовольствий, путешествовала, то и дело отправлялась на светские сборища, заводила друзей и занималась спортом.

Когда Северине исполнилось тридцать пять, она запаниковала, что время течет так быстро, и было решено: пришло время завести ребенка.

В это же время сестра Северины произвела на свет девочку, страдавшую редким заболеванием.

И если Северина убивалась из-за своей младшей сестры, то Бенжамен испугался за их собственное будущее:

— Я боюсь будущего. У тебя в семье рождаются не совсем здоровые дети, и представь, что в моей также случалось подобное. С такими вещами не шутят, Северина!

Северина проявила недовольство, брюзжала и упиралась, не соглашалась делать немыслимое количество анализов, но уступила наконец Бенжамену, поскольку ее желание иметь ребенка становилось все сильнее.

Врач, подруга Бенжамена по министерству, прямо заявила, что они являются носителями генов, способных вызвать у их потомства серьезные патологии.

— И что это значит? — спросила убитая горем Северина.

— Это значит, что, когда вы забеременеете, мы сделаем соответствующие анализы и проинформируем вас.

Северина с Бенжаменом облегченно вздохнули. Хотя это новое открытие не принесло с собой радости, даже оказавшись в зоне риска, они могли приступить к воплощению своих намерений.

В тридцать семь, после множества ложных ожиданий, Северина наконец забеременела.

Северина с Бенжаменом так обрадовались, что чуть не забыли данные им рекомендации. К счастью, знакомая Бенжамена во время международного симпозиума, на котором они вновь увиделись, напомнила Бенжамену о том, что он должен сделать.

В один пасмурный понедельник в восемь утра в неприглядном кабинете обветшалой больницы специалист-генетик сообщил Северине, которая с удовлетворением поддерживала свой округлившийся живот обеими руками, что у плода опасная болезнь муковисцидоз, из-за которой в дыхательных и пищеварительных путях скапливается слизь. Врач честно сообщил будущим родителям, что их ребенок будет страдать пульмонологической недостаточностью и будет обречен на тяжелые процедуры и постоянное наблюдение; долго он не проживет. Во время беседы он также сказал Северине, что, ввиду исключительных обстоятельств и несмотря на большой срок беременности, она имеет право на избавление от нее.

Началась неделя мучений; Северина с Бенжаменом бросались от одного решения к другому: сохранять ребенка или не сохранять. Настроение их то и дело менялось: то они находили в себе силы стать родителями трудного ребенка, то эта перспектива их пугала. Друзья из министерства здравоохранения предоставили им противоречивую информацию: по одним источникам, их отпрыск едва доживет до пятнадцати лет, по другим — продержится до сорока пяти. Кому верить? Специалисты, с которыми они консультировались, тоже давали разные советы. Однажды вечером Бенжамен с Севериной решили положиться на судьбу, подкинули монетку, но стоило судьбе дать свой ответ, как они, придя в ужас, тут же подбросили монетку снова, отказываясь доверять свою судьбу случаю. Прошла неделя, но они так и не пришли ни к какому решению.

Подсказала его телевизионная передача: когда они путешествовали с канала на канал, внимание их привлек репортаж об уходе за тяжелобольными детьми. Из-за политических мотивов — воспрепятствовать правительству принять решения в пользу инвалидов — журналист, рассказывая о буднях больных детей и их родителей, настолько сгустил краски, что ситуация стала выглядеть просто трагической. Северина с Бенжаменом возмутились до отвращения; от тех мучений, на которые будут обречены они и ребенок, они разрыдались и решились на прерывание беременности, сообщив об этом в больницу.

Недели после операции чуть не стали последними в их совместной жизни. Громкие обидные упреки сыпались постоянно, но в душе каждый из супругов винил себя: она казнилась тем, что носит в себе этот ген, и предлагала Бенжамену расстаться, он же ругал себя за то, что так долго противился ее желанию иметь ребенка, и подталкивал ее вновь обрести независимость. Каждый считал себя непонятым и несчастным; горе, которое могло бы их сблизить, оттолкнуло их друг от друга. Они никогда не говорили о ребенке, и он превратился в призрак. Северина считала, что Бенжамен преуменьшал ее женскую боль, а Бенжамен сожалел, что Северина не обращала должного внимания на его мужские страдания. Они стали потихоньку наставлять друг другу рога. Делали они это без удовольствия и без радости, но часто, с отчаянным усердием, которое приводило их к тому, что они бросались на партнеров, как бросаются в воду: «Если меня унесет течением, так мне и надо, а если не унесет, сумею доплыть до берега».

Брак их спасла психотерапия.

Северина с Бенжаменом снова зажили беззаботно, как в первые годы своего союза: они путешествовали, общались с друзьями и занимались любимым спортом. Поскольку не получилось стать родителями, они вновь стали любовниками, а главное, сообщниками.

«Мое дитя — это наш брак», — повторяла Северина с улыбкой своим знакомым, восхищавшимся их союзом.

Поскольку детей у них уже быть не могло, их тандем стал самоцелью.

Они по тысяче раз за день обменивались улыбками, как будто только что встретились. После двадцати лет совместной жизни Бенжамен покупал Северине охапки роз, как во времена первых свиданий, Северина же носилась по магазинам в поисках вещей, которые так удивляют и соблазняют мужчин. В постели они искали утонченные и сильные удовольствия, а воображение помогало им сохранить в сексе его восхитительную непредсказуемость.

«Мое дитя — это наш брак». И он действительно становился их совместным произведением, предметом постоянного внимания, выдумка поддерживала в их союзе жизнеспособность.

Они могли бы продолжать так вплоть до последнего вздоха и стать перед лицом вечности неким подобием современных Тристана и Изольды, не произойди в Шамони один случай…

Могли ли они представить себе, что Альпы станут могилой их союза? Горы были для двух этих спортсменов территорией игры и удовольствия, это было ослепление светом, опьянение скоростью, они испытывали там эйфорию оттого, что для них переставали существовать границы возможного. Если кто-то возвращался в детство на морском берегу между песком и водой, то Северина и Бенжамен обретали свою юность, как только оказывались на каком-нибудь перевале. Пешие прогулки, походы, подъемы на гору — все возможные способы покорения высоты приводили их в восторг.

И тут случилась эта вылазка в горы…

Тем утром, ранним утром, они сели на подъемник, доставивший их на вершину Эгюий-дю-Миди.

Поскольку они были опытные лыжники, то решили уйти с проложенной трассы, на которой было людно, как на парижских бульварах, и насладиться одиночеством в горах.

Перед их взором взлетали вверх чудные альпийские вершины; пики, кратеры, скалы перемежались плато и террасами.

Царская привилегия! Они летели по нетронутому снегу! Вокруг все было чистым, даже тишина. Им казалось, что под этими безоблачными небесами, в чистом и здоровом воздухе они, сжигаемые неумолимым солнцем, возрождаются.

Вершины, вознесенные над темневшей внизу долиной, предлагали их взору свои девственные формы.

Северина и Бенжамен спускались.

Они закладывали виражи и неслись вперед, легкие и гибкие, как пловцы. Воздух загустел, как ликер, от которого они пьянели: свободные, преисполненные гармонией, грацией и пылающей радостью, они наслаждались движением в лучах солнечного света.

Они выехали на тяжелый прозрачный снег. Белоснежное покрывало искрилось.

Неожиданно Бенжамен, прокладывавший лыжню, вскрикнул. Северина инстинктивно наклонилась вперед и взвыла.

Твердая почва под ногами исчезла, какие-то полсекунды они летели кувырком, потом, обдирая бока, покатились по крутому склону, на котором было не за что зацепиться; казалось, это длится вечно.

Удар. Они лежат на ледяной корке.

Прошло несколько мгновений; Северина и Бенжамен были оглушены, не понимали, что произошло, растеряли во время падения палки и лыжи; они пришли в себя и поняли, что провалились в расщелину.

Здесь тоже царило спокойствие, но другое. Душное, пугающее. Сюда не долетал птичий крик, никакого шума, ни единого звука. Жизнь, казалось, потухла.

— Ты цела, Северин?

— Да, кажется, да. А ты?

— Вроде тоже.

Но понять, что они целехоньки, было недостаточно. Нерешенным оставалось другое: как отсюда выбраться?

Как глубоко они провалились? Метров пятнадцать-двадцать, не меньше… Без помощи им не обойтись.

Они начали кричать.

По очереди всматривались в узкую полоску неба над головой и кричали. Спасение могло прийти лишь оттуда, с небес, раскинувшихся над тем роковым, погубившим их склоном.

Рот горел, слизистая пересохла, руки и ноги закоченели. Постепенно под одежду начал заползать влажный холод, слои ткани не были для него преградой, он спускался от затылка вниз, проникал в рукава и перчатки, носки закаменели, и обувь превратилась в ледяные тиски.

Они кричали через равные промежутки времени.

Пока они звали на помощь, их собственные голоса придавали им энергии; они были уверены, что, перекрывая криками один другого, они производят адский шум.

Все впустую…

Их никто не слышал.

А все потому, что они отважились так далеко отойти по перламутровому насту от наезженных путей, что оказались в тех местах, куда никто не забирался. Для того чтобы их услышали, какой-нибудь смельчак — а это было очень маловероятно — должен был бы оказаться на этой территории.

После нескольких изнурительных часов у них пропало всякое желание орать, потому что перепад эмоций был невыносим: надежда всякий раз сменялась отчаянием.

Они смотрели друг на друга: губы и подбородок у них дрожали, а лица стали отечными.

— Мы здесь подохнем, — прошептала Северина.

Бенжамен грустно кивнул. Бессмысленно себя обманывать.

Северина опустила глаза, по щекам потекли жгучие слезы. Бенжамен сжал варежку жены, чтобы она не прятала от него взгляда:

— Северина, ты — великая любовь моей жизни. Мне повезло, что я тебя встретил, мы познакомились и ты полюбила меня. В могилу я унесу нашу с тобой жизнь, мою любовь к тебе.

Глаза ее расширились, она не отрывала от Бенжамена долгого взгляда и с трудом произнесла:

— Я тоже.

Выдирая собственное тело изо льда, Бенжамен подполз к Северине. Она просто рухнула на него, и они пылко обнялись.

Потом они оторвались друг от друга и, обретя силы, снова начали звать на помощь. Они из последних сил напрягали легкие, уже ни на что не надеясь, но решив до конца доиграть роль заблудившихся лыжников.

Их снежная гробница с ледяными стенами по-прежнему хранила безмолвие. Только свет над головой уже не был так ярок, небо как будто вылиняло. Скоро начнет смеркаться…

Дрожь пробежала по их телу при одной мысли о том, что готовила им ночь.

— Эй, эгей! Эй, слышите меня? Есть кто живой?

Они вздрогнули.

В просвете со стороны склона появилась чья-то голова. Это была молодая девушка с энергичным и тонким лицом. Сердца их бешено забились. Они заорали.

— Я пойду за помощью! — звонко крикнула она им.

— Вам не хватит времени спуститься в долину и вновь подняться. Темнеет. Бросьте нам веревку.

— Но я катаюсь, у меня нет веревки.

Северина и Бенжамен разочарованно смотрели друг на друга. Надежда снова угасала.

Голова исчезла.

Бенжамен подпрыгнул и заколотил кулаками по стене:

— Эй, не уходите! Подождите! Ну пожалуйста!

Бенжамен орал, почти теряя рассудок. Северина не отводила от него неподвижного взгляда.

Потом снова наступила тишина, плотная, гнетущая, терпкая.

Ни Бенжамен, ни Северина не осмеливались поделиться мыслями. От холода стучали зубы.

Медленно текло время. Одна минута. Десять. Полчаса. Час. Она уже не вернется.

— Держите!

Сверху на них смотрела девушка, потом в расселине появилась оранжевая веревка. Девушка оказалась изобретательной: она добралась до ближайшего спуска, огороженного тросом, тянувшимся от стойки к стойке и указывавшего границы спуска, отвязала его. Надежно закрепив трос вокруг скалы, она спустила конец в расщелину.

Первой за трос уцепилась Северина; собрав последние силы, она минут через десять сумела добраться до их спасительницы. За ней из снежного плена вырвался и Бенжамен.

Когда они, выбравшись на поверхность, рухнули на снег, уже смеркалось; хотя они и страдали от переохлаждения и ушибов, они завороженно уставились на свою освободительницу; двадцатилетняя же Мелисса заливалась смехом — настолько чудесным приключением казалось ей их спасение.

В шале Северина с Бенжаменом согрелись, привели себя в порядок, сходили к врачу, намазались прописанными снадобьями, приняли болеутоляющие и противовоспалительные средства, а затем позвонили Мелиссе. Они непременно хотели поблагодарить ее еще раз перед отъездом.

Мелисса без церемоний пригласила их на вечеринку, которую устраивала вместе с друзьями.

Северина с Бенжаменом праздновали свое возвращение к жизни в компании молодых людей от восемнадцати до двадцати двух лет, которые знали друг друга с детства и из года в год катались здесь на лыжах веселой компанией.

Разомлевшие от вина, шуток и всеобщего веселья, царившего в ресторане, Северина с Бенжаменом не могли отвести взгляд от своей благодетельницы. Мелисса, отплясывавшая умопомрачительный рок, казалась им собранием всех достоинств, силы, ума, жизненных сил, доброты и энергии.

Один из молодых людей, заметив их взгляд, подсел к супружеской паре:

— Она просто потрясающая, наша Мелисса, правда?

— Не то слово! — воскликнула Северина.

— А ведь она тяжело больна, — тихо проговорил молодой человек. — Никому и в голову это не может прийти.

— Что вы сказали?

— Мелисса больна муковисцидозом. Вы разве не знали?

Супруги побелели как полотно. Их руки затряслись, рот раскрылся, бледность залила лица, они не могли пошевелиться, не в силах отвести взгляд от девушки: их нерожденный ребенок только что обрел плоть и кровь.

ИЗ ДНЕВНИКА ПИСАТЕЛЯ

ЗАМЕЧАНИЕ АВТОРА

Взяв за привычку снабжать все переиздания моих произведений отрывками из дневниковых записей, я убедился, что читателям, это нравится. Иногда я даже добавляю такие записи к первым изданиям. Перед вами страницы из дневника, касающиеся предлагаемой книги.

Мой друг, один из самых талантливых театральных гримеров, рассказывает, как возник их, теперь уже многолетний, союз с его другом-психиатром. Мужчины заключили его в церкви, укрывшись за одной из колонн в то время, когда перед алтарем разворачивалась обычная брачная церемония.

История меня тронула — так редко сочетаются любовь и юмор. Не говоря уже о смирении! Я считаю эту пару истинными христианами: без всяких претензий двое влюбленных хотят освятить свой союз перед алтарем.

Поступок этот доказывает силу страсти, которой нипочем все запреты, все внешнее для страсти не существует; она почти достигает того, на что не имеет права.

Этот «неправильный брак» длится уже более тридцати лет.

Тогда что же такое «брак правильный»? — спросил я у своего друга.

Он не знает ответа.

А я не смог запретить себе поразмышлять. Сдержали ли свое слово те, кто официально поклялся «в верности и взаимной поддержке»? Продлилась ли так же долго законная любовь, признанная обществом, как и любовь преступная?

Возвращаюсь к своим друзьям, подпольно освятившим свой союз. Может быть, из-за того, что общество вынудило их стать маргиналами, они смогли найти новый смысл в «верности», хранить которую поклялись друг другу, вторя брачующимся официально?

Их постоянство не объясняется ни выхолащиванием смысла, ни суммой запретов. Верность их позитивна и призывает каждого давать другому то, в чем они поклялись: любовь, поддержку, внимание, помощь; верность перестает быть ограничением: не ласкай никого, кроме меня. Для двоих этих друзей, позволивших себе иметь любовные связи вне их союза, брак не означает клетку, в которую один запирает другого.

Я вспоминаю в связи с этим моего Дидро таким, каким я вызвал его к жизни в драме «Распутник». Между тем я глубоко убежден, что подобную либеральную верность гораздо проще установить между людьми одного пола, потому что для понимания другого в этом случае достаточно обратиться к самому себе, в то время как в союзе мужчины и женщины приходится приручать неизвестного.

Если неверность оборачивается трагедией, даже ведет к разрыву в отношениях мужчины и женщины, то двое мужчин уделяют меньше внимания этим чувственным порывам, подталкивающим их к эфемерным связям. Мужская сексуальность имеет спонтанную природу, мужчины могут уступать ей или нет, но они ее принимают. На самом деле они пользуются дерзкой возможностью: думать, что другой — это ты сам. В то время как в союзе мужчины и женщины другой остается другим. Здесь мало искренности и прозорливости: чтобы прийти к пониманию противоположного пола, нужно пройти еще долгий путь познания. И только потом научиться жить рядом с этим другим…

Во время поездки из Парижа в Брюссель я набросал в дневнике историю под названием «Два господина из Брюсселя». На Северном вокзале это была просто туманная идея, через час двадцать, уже на Южном вокзале в Брюсселе, идея, наподобие жидкого металла, отлилась в нечто конкретное, приняла очертания рассказа и его плотность, в ней появилось начало, герои и различные соответствующие им перипетии. Смогу ли я когда-нибудь оплатить свой долг по отношению к железным дорогам? Ведь столько моих книг появились благодаря им, были выношены мною, пока я покачивался в ритме колебания вагона.

Все началось с образа: двое мужчин заключают между собой тайный союз во время церемонии бракосочетания. Вначале две пары — та, что блистала перед алтарем, и та, что пряталась в тени в последних рядах, — встречаются лишь случайно, но эта незаконная пара внимательно следит за мужем и женой, заключившими официальный союз.

Эта история позволяет мне обозначить разницу между гомосексуальным и гетеросексуальным дуэтом, указать на специфические для каждого союза радости и печали, которые порой оказываются прямо противоположны друг другу. Заканчивая этот набросок, я с некоторым удивлением стал осознавать, что наиболее счастливым тандемом может оказаться совсем не тот, что был признан обществом и заключение которого сопровождалось овациями на церковной паперти.

Когда мужчина и женщина заключают союз, это происходит под серьезным внешним давлением: их поощряют и вместе с тем обязывают; это царство примера и директивы. Но когда в союз вступают двое мужчин, они оказываются на еще не размеченной территории, тем более что зачастую общество не поощряет их союза или же, когда оно вынуждено его терпеть, не возлагает на него никаких ожиданий. Возникает парадоксальная свобода — переживать то, что запрещено и осуждаемо.

Существует ли исключительно гомосексуальное страдание?

Да, потому что от любви, пусть и большой, может быть, даже вечной, не может родиться ребенок.

Конечно, от бесплодия страдают не только гомосексуалисты, существуют и стерильные гетеросексуальные пары, но гомосексуальные пары бесплодны все.

И вот «Два господина из Брюсселя» закончены.

Не знаю, что это — маленький роман или длинный рассказ?

Меня подбодрила читательская реакция. «Два господина из Брюсселя» тронули самых разных читателей.

Я счастлив, но вопрос остается открытым: что делать с этим текстом?

Издать так, как есть, или же подождать, пока его можно будет присоединить к другим текстам? Но каким и зачем?

И наконец настал день, когда я смог дать ответ на этот вопрос.

У рассказа «Два господина из Брюсселя» объявились родственники… И родились новые истории, связанные похожей тематикой: невидимая любовь.

Из одной истории рождалась следующая. Если уловишь первую, появляется возможность найти и другие.

Книга рассказов — это дичь, на которую я охотился на одной и той же территории. И хотя истории отличаются друг от друга, все же в них много общего.

Не будь этого, объединить их было бы сложно. Я рассматриваю мои книги как произведения, которые оказались органично соединены друг с другом: это не сборники, не антологии. Получается, я пишу одну за другой истории, из которых родится книга под названием «Два господина из Брюсселя».

Когда я писал рассказ «Два господина из Брюсселя», мысль постоянно уводила меня в другую сторону: это были чувства, в которых мы не признаемся ни самим себе, ни своим близким, они существуют, живут в нас, придают силы, но тем не менее остаются где-то на границах нашего сознания. Так Жан и Лоран, два моих героя, переживут некую виртуальную женственность, увлекшись Женевьевой, затем, когда они начнут заботиться о юном Давиде, их ожидает виртуальное отцовство.

Жизнь их основывается на глубинной архитектуре чувств, она не формальна и не материальна, но существует и держит все здание. Много устремлений и желаний воплощаются символически.

Все мы проживаем две жизни, фактическую и воображаемую.

И эти сестры-близнецы оказываются близнецами сиамскими, они не разделены между собой так, как можно подумать: мир, параллельный реальному, переделывает его, если не меняет.

Эта связь и будет темой моей новой книги новелл: виртуальные жизни, составляющие основу жизни реальной.

* * *

Я со страстью пишу следующий рассказ — «Пес». Питают его два источника: моя личная жизнь и те размышления, которые философ Эммануэль Левинас вызвал у аспиранта Эколь Нормаль в восьмидесятые годы прошлого века, когда я писал диссертацию.

Личная жизнь… У меня всегда были животные, и надеюсь, что буду наслаждаться их компанией до конца моих дней. Уже несколько лет, как три собаки породы сиба-ину стали соучастниками моего писательства. Сейчас у моих ног под письменным столом лежит самец сиба-ину, а две особы женского пола расположились неподалеку: одна — на ковре, другая — на своей подстилке. Они мои музыкальные партнеры: просто летят к роялю, как только я за него сажусь, устраиваются под ним, чтобы ощущать вибрации звука. Они слушают Шопена всем своим телом, а не только ушами, они — мои товарищи по прогулкам и играм. Когда я обращаюсь к ним, я разговариваю с одушевленными существами, наделенными умом, чувствительностью, чувствами и памятью. Для меня они вовсе не игрушки, для меня они индивидуумы, которых я лелею и которые меня обожают. Хотя некоторые не очень-то одобряют мое подобное поведение, я постоянно думаю о том, чтобы мои собаки были счастливы. Да ведь я признался, что люблю их…

Интеллектуальная жизнь… В двадцать лет меня поразил текст Эммануэля Левинаса «Имя пса, или Естественное право», это статья, посвященная животным и опубликованная в сборнике «Трудная свобода». Левинас рассказывает, что, когда он был заключенным в трудовом лагере во времена нацизма, к нему приходила бродячая собака. Веселый и общительный нес не относился к евреям как к низшим существам, как к «недочеловекам», для него это были совершенно нормальные люди. Этот пес — «последний кантианец нацистской Германии, не имевший разума, необходимого, чтобы придать универсальность максимам своих порывов» — восстановил для Левинаса потерянную человечность.

Текст этот тем более удивителен, что он чуть ли не противоречит философии мэтра.

Эммануэль Левинас действительно считает, что основополагающим для человечества опытом является опыт созерцания лица. Человеческое лицо фиксирует другое лицо человека и входит в межсубъектные отношения. Человек видит взгляд, а не глаза, потому что «лучший способ встретиться с другим — это просто не заметить цвета его глаз! Потому что, когда выясняешь, какого цвета глаза, не входишь в социальные отношения с другим». В этот момент человек признает в другом, не в таком, как он, своего ближнего, того, кто заслуживает уважения, кого недопустимо предавать смерти. Меня пробирает дрожь при мысли, что опыт лица представляет собой опыт этический. «Лицо — это то, что невозможно убить или же по крайней мере смысл которого состоит в утверждении „ты никак не сможешь убить“. Убийство — и это правда — факт обыденный; можно убить другого, этическое требование не является онтологической необходимостью. Запрет убийства не делает убийство невозможным, даже если власть этого запрета провоцирует угрызения совести из-за совершенного зла: зло злокачественно» («Этика и бесконечность»). Нацисты, объявив евреев, цыган, гомосексуалистов неполноценными, низвели их до уровня животных и отказались от этого опыта созерцания лица. Тем не менее «первым же посланием созерцаемого лица остаются слова „Ты никак не сможешь убить“. Значит, это приказ. В явлении лица содержится приказание, будто заговорил хозяин».

Странности варварства. Оно подчиняется приобретенному опыту. И теряет зрение.

Собака на это не способна.

Значит, она более человечна, чем человек? Во всяком случае, собаки — не расисты. Идеология не может сбить их с толку.

Но почему же собака видит то лицо, которого не видит палач? И есть ли лицо у собаки?

Когда этот вопрос задали Левинасу, он ушел от ответа. Его опыт заключенного, которого любила бродячая собака, остался где-то на полях его размышлений.

Мой учитель в Эколь Нормаль, философ Жак Деррида, осмелился пойти дальше в одном из своих последних текстов, в котором пишет, что, оказавшись голым перед своей кошкой, неожиданно испытал чувство стыда. Когда-нибудь я к этому вернусь…

В конце новеллы «Пес» ставится вопрос о прощении.

Простить?

Нет ничего более затруднительного.

Здесь мой герой, доктор Сэмюэл Хейман, добивается, благодаря своей собаке, выявления человечности в предателе и отказывается от мести. Я восхищаюсь его силой. И слышу в нем эхо исторического персонажа, которому в последние годы посвящал много времени. Это Отто Франк, отец Анны Франк.

В эти дни в театре «Рив Гош», руководит которым Стив Суисса, Фрэнсис Астер с другими актерами репетируют написанную мною пьесу — «Вокруг дневника Анны Франк». Благодаря историкам из музея «Дом Анны Франк» в Амстердаме и членам фонда Анны Франк в Базеле я узнал, что Отто Франк никогда не поощрял расследования, целью которого было выяснить, кто же предал его семью и друзей, скрывавшихся в тайном доме. В моем тексте, когда один из персонажей возмущается, как же мерзавец может спокойно спать после того, как отправил восемь человек на смерть, Отто Франк заявляет: «Мне жаль его детей».

Он не захотел множить насилие. Он увидел в некой правоте акта мщения отсутствие справедливости. Это возвышенно.

Слишком?

Не знаю. Если совершат насилие над моими близкими, я способен убить обидчика.

Иногда мои герои оказываются морально выше меня.

Я закончил рассказ «Пес» и очень переживал.

Хотя я считал этого Сэмюэла Хеймана непохожим на меня — нас сближала разве что привязанность к собакам, — я никак не могу решить, не несет ли он в себе скрытую мизантропию, которую я в себе постоянно подавляю.

Давайте договоримся: я слыву любознательным жизнелюбом, обожаю человечество и все его сложности, радуюсь, встречая новых людей, живо интересуюсь разными людьми и произведениями искусства — не будь этого, мне бы не стать ни романистом, ни драматургом, ни читателем, — но при этом моя вера в человека иногда куда-то пропадает. Редко, хотя и регулярно, чтобы утвердиться в вере в человека, мне необходимо сделать над собой волевое усилие, настолько она бывает поколеблена насилием, несправедливостью, глупостью, несовершенством, безразличием к красоте и, самое главное, согласием с серостью.

Нужно любить человека… но как трудно его любить! Точно так же, как невозможно быть оптимистом, не познакомившись близко с пессимизмом, точно так же, как невозможно испытывать к человечеству нежные чувства без определенной доли ненависти к нему. Одно чувство всегда заключает в себе свою противоположность. Личное дело каждого, с какой стороны подойти.

* * *

Какое счастье! Я снова с Моцартом. Вероятно, Моцарт самый важный человек в моей жизни — я говорю о мертвых, — настолько он вызывает во мне чувство восхищения, культ красоты, он дает столько энергии радости, ведет меня к изумленному принятию тайны.

На этот раз речь не о том, чтобы заставить Моцарта говорить по-французски, как я сделал это в «Свадьбе Фигаро» или в «Дон Жуане», и не о том, чтобы рассказать «Мою жизнь с Моцартом», — нет, в этой новелле он будет чем-то вроде водяного знака.

Я изумляюсь, насколько быстро уже через несколько лет после своей смерти Моцарт выходит из безвестности и устремляется к славе. Только что он растрачивал силы в поисках заработка, заказов, он умирает в тридцать пять, хоронят его в общей могиле, и ни один человек не провожает его в последний путь, но проходит два десятилетия, и тот же Моцарт становится для всей Европы символом гениальности в музыке, он вознесен на вершину славы, где он по сей день и находится.

Что же случилось?

Моцарт, музыкант XVIII века, делает настоящую карьеру в XIX. Хотя он и умер в 1791-м, именно он оказывается первым музыкантом XIX века, воплощающим образ нового художника. Избранный музыкантами и любимый ими — Гайдн провозглашает Моцарта «самым великим композитором, которого знало человечество», — он оказывается окружен особой аурой в эпоху романтизма, поскольку творцы следующего поколения — Бетховен, Россини, Вебер, а затем Шопен, Мендельсон, Лист и Берлиоз стали независимыми композиторами. Следуя завету Моцарта, они отдаляются от власти, перестают творить для королей, принцев, богатых аристократов, называющих себя судьями в деле вкуса. Теперь сами композиторы диктуют людям, что такое хорошо в музыке и что такое плохо. Моцарт становится их музыкантом — музыкантом музыкантов. Потом он станет народным, а затем и всеобщим.

На этом пути важная роль отводится вдове Моцарта, Констанце, урожденной Вебер, и барону Ниссену, ее второму мужу, потому что в течение многих лет они собирают произведения композитора, издают их, способствуют их исполнению.

Историки спорят о том, чья роль важнее, Констанцы или барона. Большинство из них, следуя за отцом Моцарта и его сестрой, предлагают считать Констанцу хорошенькой дурочкой, неряхой, не способной на ответственную, прагматичную и последовательную деятельность. Современные биографы Констанцы пытаются ее реабилитировать, указывая на то, что она сделала для Моцарта после его смерти.

Очевидно и то, что, когда начинаешь разрабатывать эту тему, понимаешь, насколько велика была и роль барона Ниссена. Этот датский дипломат не только помогал Констанце, обязательный, восторженный и вместе с тем упрямый, он провел классификацию партитур, списывался с издателями, вел с ними переговоры вместо жены, от которой даже получил право подписи для управления всем, что имело отношение к Моцарту; и наконец, собрав архивы и свидетельства современников, он самостоятельно пишет обширную биографию композитора. В ней, впрочем, именно он и реабилитирует Констанцу, свою супругу, как жену Моцарта, выступая против убийственных заявлений Наннерль Моцарт, сестры композитора. Его защита милой Констанцы логична и вместе с тем преисполнена странности. Логична, потому что он живет с этой женщиной. Странна, поскольку он живет с призраком своего соперника.

Соблазнительно найти в этом нечто забавное, как это сделал Антуан Блонден, или же попытаться искать ключ к разгадке в подавляемой гомосексуальности, как это делает Жак Турнье в «Последнем из Моцартов». Что же до меня, то предпочитаю не нарушать очарования тайны страсти мужчины к другому мужчине, который был раньше мужем его жены.

Эта семья для меня может существовать лишь как жизнь втроем.

Почему должен быть один-единственный ключ к поведению барона Ниссена по отношению к Моцарту? Почему эта страсть, которую он испытывает к первому мужу своей жены, должна быть окрашена в какие-нибудь цвета: почитание гения, гомосексуальные тенденции, финансовый интерес, любовный треугольник, эксплуатация женственности?

А если это было все вместе?

Литература заставляет нас настороженно относиться к слишком простым решениям. В этом она действует совершенно иначе, чем идеология, которая старается искать элементарное во множественности.

Идеологи, жадные до того, чтобы свести многообразие внешних проявлений к очевидному принципу, перестают задумываться о собственном скрытом предрассудке: правда-де должна быть простой.

Но почему?

Почему правде не быть сложной? Сотканной из множества причин?

Куда заведет ее наваждение элементарного?

Идеал просвещенной простоты поначалу освещает путь, а потом ослепляет.

Романисты, эти апостолы сложности, показывают связи, не ограничивая поле своего исследования, не ставя ему никакой цели, идеологи же начинают рыться в этом разнообразии для того, чтобы найти основание.

Идеологи выхолащивают жизнь, романисты наполняют светом.

Из моралистов никогда не получается хороших романистов. Когда они решаются ими стать, они вводят в воспроизведение реальности холодность, свет из операционной, они расчленяют живое, что пахнет лабораторными исследованиями.

Вместо того чтобы привести нас к родильному дому, они запирают нас в морге.

Это может быть интересным, но никогда — соблазнительным.

Если только не начать ценить поэта в патологоанатоме.

* * *

Путешествие в Исландию с мамой. Корабль режет волны и уносит нас к вечному дню.

В бесконечности вод и небес мы думаем о папе, ушедшем от нас две недели назад.

Мы говорим о нем спокойно, с нежностью и радостью, так, будто он нас по-прежнему слышит.

Мы решили ехать в этот круиз задолго до папиной агонии, но после долгих лет страданий его смерть была настолько предсказуема, логична, что мы знали: наше путешествие придется на траурный период.

Папа знал, что умирает, хотел этого конца, говорил мне о нем, желал препоручить мать моим заботам после своего ухода. Мы счастливы, что смогли исполнить его волю.

В этом путешествии есть что-то светлое, умиротворяющее, ясное; может быть, это свет свершившейся судьбы?

Действие новеллы, которая крутится у меня в голове, новеллы о пересаженном сердце, будет происходить в Исландии.

Мне нравится эта страна, куда я отправляюсь уже в третий раз. Будь то зимой или летом — а мне кажется, что там только два времени года, — меня всегда поражает эта суровая вулканическая корка, всплывшая посреди вод. Постоянное присутствие природы связано не только с флорой или фауной, это еще и почва, в которой из-за лавы, способной выпотрошить скалы и ледники, живут опасные, преступные силы. Силы эти дремлют, вибрируют, кипят, почва растрескивается, взрывается. Если хочешь ощутить, как живет земля, именно земля, а не растения и животные, нужно ехать в Исландию.

В этом краю базальтов и пепла люди удивительно нежны и вместе с тем суровы — такая вот удивительная смесь. Поскольку природа давит на них, они смиренны и отзывчивы. И не здесь ли в IX веке собрался первый парламент в истории?

«Сердце под пеплом» рассказывает историю женщины, которая больше любит племянника, чем сына, и отдает свое материнское тепло ребенку сестры, а не собственному. Когда сын неожиданно умирает, она это осознает, и, чтобы искупить свою вину — или бежать от нее, — она возненавидит племянника. Обожание сменяется столь же пылкой ненавистью.

Импульсивная героиня, привыкшая выражать себя больше в живописи, чем словесно, не может осмыслить своих эмоций и оказывается неспособной к самоанализу. Ей лучше было бы не облекать движения своей души во фразы, потому что стоит ей начать это делать, как она ошибается. Так, она презрительно говорит о муже, в объятия которого бросается не раздумывая, свою обожаемую сестру считает тираном, а ее новая подруга Вильма кажется ей ангелом, в то время как та — настоящий демон; что же до своего сына, то он превратился для нее в перечень недостатков…

Есть люди, которым не хватает слов для выражения себя, Альба же пользуется ими для того, чтобы предать себя.

На сей раз, начав разворачиваться с точки зрения Альбы, моя история отказывается от психологического анализа. Нужны лишь факты. Описание действия фильма. Иногда у меня возникает ощущение, что я пишу новеллу с помощью камеры, а не пера.

Вильма — Альбин двойник. У двух этих матерей общее горе; как и множество современников, они не выносят моральных мук.

Наше непонятное время отказывается страдать. После столетий христианства, символом которых был агонизирующий человек, прибитый гвоздями к перекладине, наш материалистический мир старается устранить страдание. Когда начинаешь грустить, в твое распоряжение поступают медикаменты, ты принимаешь наркотики или отправляешься к терапевту.

Вильма и Альба действуют так, чтобы искоренить скорбь.

Это стремление перестать чувствовать превращает их в чудовищ. Одной хочется похитить Йонаса, другой — уничтожить его. Они похищают ребенка или убивают его, и все потому, что не могут взглянуть своему горю в лицо.

Действовать… Я часто думал, что сильные, предприимчивые, динамичные люди, которые кончают с собой лет в сорок-пятьдесят, — это люди, привыкшие вмешиваться в собственную жизнь, они выражают свое страдание через действие — повеситься или пустить пулю в голову.

Самоубийство скорее из-за желания что-то сделать, чем из-за истощения желания.

Самоубийство по недоразумению.

Самоубийство из-за неумения взглянуть своему горю в лицо.

Любая мудрость начинается с того, что страдание принимается.

«Сердце под пеплом» задает мне вопрос: что же такое индивидуум?

Часть индивидуума — это все еще он? Мое сердце, почки, печень — это я?

Трансплантация рассматривает органы как практически взаимозаменяемые детали биологической механики, она проводит к мысли, что человек, как только из-за церебральной смерти он перестает испытывать какие бы то ни было чувства, оказывается просто складом этих деталей.

«Я» таким образом оказывается живой и синхронизированной целостностью тела. А затем от него остаются лишь разрозненные элементы, которые раньше образовывали целое.

Вильма, одна из моих героинь, отказывается принимать это. Она утверждает, что сердце ее дочери — это и есть ее дочь.

Альба же, наоборот, считает, что Тора уничтожили, изъяв у него сердце.

На самом деле и та и другая отвергают смерть. Вильма ее отрицает. Альба же предпочитает думать, что ее можно было избежать.

Поскольку я сторонник пересадки органов, мне нравится считать, что смерть может быть полезной.

Если бы на земле собралось много бессмертных, как бы могли мы сосуществовать? Нам понадобилось бы что-нибудь изобрести, чтобы новые поколения смогли на ней разместиться.

Смерть — это мудрость жизни.

Если романтизм состоит в союзе человека и природы, то «Сердце под пеплом» — новелла романтическая. Силы земли приходят в ярость и буйствуют вместе с моими героями, а потом утихают в унисон с их сердцами.

* * *

Я пишу последний рассказ. Это — «Нерожденный ребенок». А вернее, я его переписываю, потому что несколько месяцев назад уже сочинил одну его версию.

Рассказ был написан по горячим следам. Одна любимая мною газета попросила у меня рождественскую сказку, и я послал эту историю. Как им было неловко… Да и мне тоже… Текст совершенно не соответствовал тому, чего им хотелось: «Нерожденный ребенок» — рассказ радикальный, достаточно терпкий, в нем нет ничего сказочного, никакого благодушия, никакой болтовни, столь необходимой для рождественских сказок.

И пока дама — главный редактор бормотала нечто невразумительное по телефону, я падал на грешную землю. Мне не приходило в голову, что текст должен соответствовать сезонным требованиям. Я лишний раз убедился, что не способен заниматься журналистикой и обделен талантом выполнять задания.

Издание элегантно вышло из положения, начав поиски в моих предыдущих книгах какого-нибудь рассказа, который был бы пропитан «рождественским духом».

На мысль написать рассказ «Нерожденный ребенок» меня натолкнули близкие. Из уважения к ним, из любви к ним мне хочется сказать об этом и закрыть тему.

Какие родители не боялись услышать от врачей: «У вас будет ненормальный ребенок»? Известно, что есть те, кто принимает судьбу, и те, кто от нее отказывается. Если я воздаю должное родителям, согласившимся иметь ребенка, страдающего каким-нибудь заболеванием, я никогда не брошу камень в тех, кто предпочел от него избавиться. Впрочем, в жизни все переплетено: я знаю родителей, воспитывающих своих больных детей вместе со здоровыми, хотя над ними витают призраки одного или нескольких детей, в появлении которых на свет они отказали.

И я чувствую боль, с которой мой друг смотрит на свою жизнерадостную, хорошенькую, умную, оптимистичную дочь, страдающую от редкой болезни, и думает о ее нерожденных братьях и сестрах, которым он и его жена отказали в праве жить и дышать. Испытывая радость и любовь к дочери, он должен сожалеть о них. Когда он едет с ней в больницу для необходимых процедур и волнуется из-за новых возможных инфекций, он должен оправдывать себя. Уверен, что он то и дело переходит от собственного оправдания к сожалениям, и эти колебания придают ему ту глубину истинной человечности, которой мы так в нем восхищаемся.

Некоторое время назад я прочел научную статью, в которой доказывалось, что Шопен страдал не туберкулезом, как считалось в то время, а некой формой муковисцидоза — редкой болезнью, которую тогда еще не определили.

У меня закружилась голова.

Зная, что теперь существуют генетические тесты, способные выявить большое количество заболеваний перед зачатием или во время беременности, я представил себе, как в больницу приглашают супружескую чету Шопен, их знакомят с теми поражениями дыхательных путей, которыми будет страдать их сын, говорят, что долго он не проживет и насколько тяжелой будет его и их жизнь. Возможно даже, представитель здравоохранения постарается внушить им чувство вины, указывая, насколько дорого будет стоить обществу рождение этого ребенка.

И супруги Шопен могли бы отказать Фредерику в рождении, а мы, человечество, мы лишились бы гениальной музыки, что скрашивает наше одиночество.

Не прибегая более к пугающему старому термину «евгеника», поскольку он заставляет вспоминать о нацистских ужасах, мы все более и более приближаемся к использованию не совсем очевидных практик.

Нынче на территорию жизни все очевиднее внедряется бухгалтерская логика. Начинают рассчитывать, во что обходится обществу какая-нибудь болезнь. Мелочатся с получением лекарств, которые могут лишь на несколько месяцев продлить существование больного, отказывают в слишком дорогом, но эффективном лечении.

Ну вот, все уже свершилось: чиновники выяснили, сколько стоит жизнь. Именно столько, сколько они решили. Прагматичные англичане даже создали Национальный институт клинического совершенствования (NICE) — высшую инстанцию в области здоровья, определяющую сумму, которую общество согласно платить за медицинские услуги и медикаменты за год продленной жизни. Вооружитесь своими калькуляторами: это 40 000 фунтов в год. Если новые методы лечения стоят дороже, службы социального страхования, опираясь на мнение этого института, отказываются возмещать траты. Эта бухгалтерская логика, как масляное пятно на поверхности воды, уже дошла до Австрии и Швеции. Нет никакого сомнения, что распространению подобных идей весьма способствует кризис государственных долгов.

Получается, что рациональность разумна не всегда.

Экономическая рациональность лишается смысла, если в иоле ее рассмотрения попадает человеческое существо, человеческое достоинство, его уникальный и ничем не восполнимый характер.

Экономическая рациональность лишается смысла, если порождает варварство, ту идеологию, в соответствии с которой одни существа стоят больше, чем другие.

Экономическая рациональность лишается смысла, если перестает видеть цели общества: заботиться о здоровье и безопасности своих членов.

Если существует только экономическая рациональность, она становится античеловеческой.

В рассказе «Нерожденный ребенок» я снова рассуждаю о страдании.

Наше время решительно перестало его переносить.

Можно ли быть счастливым и страдать? На этот вопрос большинство сегодня ответит отрицательно.

Но моя героиня, двадцатилетняя Мелисса, страдающая генетическим заболеванием, счастлива. Несмотря на свою болезнь, несмотря на то, что должна каждый день пить коктейли из антибиотиков, даже если ей раз в день нужно посвящать час дыхательной лечебной гимнастике и массажу, она живет, наслаждается жизнью, смеется, она любит, восхищается, узнает. Она может спасти другие жизни… И даже дать начало новой.

Счастье не означает, что ты спрятался от страдания, его необходимо интегрировать в ткань нашего существования.

Что такое жизнь, которую стоит прожить?

На этот вопрос есть столько же ответов, сколько людей на земле.

И я никогда не соглашусь, чтобы кто-то решал это за меня или за других.

Любое согласие даже двух людей по этому вопросу кажется мне подозрительным. Когда же их трое, это уже диктатура.

* * *

Вот и закончена книга.

Перечитывая ее, я стараюсь найти нити, составляющие ее основу.

Ясно прочитывается тема скрытой архитектуры. Гомосексуальная пара находит поддержку в узаконенном браке Женевьевы и Эдди. Доктор Хейман переживает апокалипсис только благодаря тем чувствам, которые связывают его с собакой. Дуэт Констанцы и Георга Ниссен на самом деле оказывается незримым трио, в котором Моцарт исполняет главную партию. Альба испытывает материнские чувства к племяннику, а не к сыну. Северина и Бенжамен укрепляют свой союз отказом от ребенка, при этом сам их союз становится целью, поскольку не стал средством.

Я вижу в моей книге и необходимость посредничества. Сравнивая свой гомосексуальный союз с союзом гетеросексуальным, Жан и Лоран лучше понимают собственный путь, проходит ли он через лишения или счастье. Сэмюэл Хейман начинает ценить людей благодаря Аргосу, он отказывается от мести и прощает предателя лишь благодаря дружбе с лагерным псом. Архивная деятельность и издательская работа Ниссена выводит Моцарта из хаоса забвения, кроме того, Ниссен любит в своей новой супруге бывшую жену музыканта. Альба начинает понимать себя лишь из-за безумных крайностей Вильмы и разумного вмешательства Магнуса. Что же касается Северины и Бенжамена, они из-за Мелиссы пересматривают свое прошлое, сама же девушка предстает неоднозначным персонажем: в ней и избавление, поскольку она спасает их, и месть, поскольку ее появление окрашивает аборт Северины в цвета убийства; она извлекает их из одной пропасти и сбрасывает в другую.

И наконец, я вижу в этой книге воплощение символов. Давид наделяет двух господ из Брюсселя виртуальным отцовством, а Жан наделяет Женевьеву на склоне дней признанием и благоденствием, которых она была лишена. Череда собак, носивших кличку Аргос, заменила супругу доктору Хейману. Моцарт дарует Георгу Ниссену гениальность, которой тот не проявил в юности, когда писал стихи, а вместе с этим и личную жизнь с великим творцом. Похитительница детей Вильма представляет собой дурную часть Альбы, но Йонас дает ей возможность расцвести, когда она заменяет ему мать. Что же до юной Мелиссы, то она сама воплощение ребенка, от которого отказались Северина и Бенжамен.

Друзья говорят мне, что эти рассказы еще и о любви.

Это настолько естественно, что я даже не отдавал себе в этом отчета. Впрочем, написал ли я когда-нибудь хоть что-то не о любви?

Восхищенные иностранные читатели лишний раз решат, что это «так по-французски»!

Меня с самого начала удивляла одна вещь: я могу целиком воспринять свои тексты только спустя какое-то время. Единство их — не волевой акт, а открытие. Фразы, персонажи, ситуации, истории — это соки, источаемые моим мозгом.

И пусть лоза мечтает дать бургундское или бордо, ей предназначено давать лишь божоле.

Примечания

1

Речь идет о брюссельском соборе Святых Михаила и Гудулы.

2

Имеются в виду культовые персонажи серии мультфильмов Уолта Диснея про Микки-Мауса.

3

Вот ничтожество! Это мой сосед (ит.).

4

Без зазрения совести (ит.).

5

Ну и кретин! (ит.)

6

Нахлебника-мужа (ит.).

7

Не понимаю! (ит.)

8

Вы не причините женщине страданий (ит.).

9

Выставляет (ит.).

10

В сорок лет! (ит.)

11

Шутить изволите! (ит.)

12

/Когда живешь с таким/ придурком, было бы разумно… (ит.)

13

Этого дьявола (ит.).

14

По крайней мере (ит.).

15

Да, знаю (ит.).

16

Это чудовище (ит.).

17

Точно! (ит.)

18

Слово в слово (ит.).

19

В таком состоянии (ит.).

20

Иметь в виду (ит.).

21

Здесь: скостить (ит.).

22

Про себя (ит.).

23

Провинция в Бельгии.

24

«Аксьон франсез» — монархическая политическая организация, возникшая во Франции в 1899 г. под руководством Шарля Морраса (1868–1952) и организационно оформившаяся в 1905 г. Во время Второй мировой войны носила профашистский характер.

25

Леон Дегрель (1906–1994) — бельгийский военный деятель и ультраправый политик. Один из основателей и лидер Рексистской партии Бельгии, командующий 28-й добровольческой дивизии СС «Валлония».

26

Эйяфьоль (Эйяфьятлайокудль) — вулкан на юге Исландии, извержение которого в апреле 2010 г. привело к временному закрытию ряда аэропортов на севере Европы.

27

Умение жить с удовольствием (фр.).

Content

Эрик-Эмманюэль Шмитт
ДВА ГОСПОДИНА ИЗ БРЮССЕЛЯ

ДВА ГОСПОДИНА ИЗ БРЮССЕЛЯ

ПЕС

ЖИЗНЬ ВТРОЕМ

СЕРДЦЕ ПОД ПЕПЛОМ

НЕРОЖДЕННЫЙ РЕБЕНОК

ИЗ ДНЕВНИКА ПИСАТЕЛЯ

Примечания