Лиза Фитц

И обретешь крылья…

Пролог

Боги вяло перебрасываются в картишки.

— Твой ход, Гермес…

Гермес нарочито зевает.

— Нет у меня ничего… Чертовы карты!

— Что с вами случилось? Вы что, устали? — спрашивает Зевс.

— Ммм… Вчера слишком много амброзии выпили… — отвечает Дионис.

— Это точно, — бормочет Аполлон. Да еще то ангелочки с самого утра резвятся, то арфа стонет часами!.. Доконают меня эти небеса! Ни тебе бури, ни тебе натиска… А как надоела эта заря каждый день!

— Невыносимо!

— Это точно! И всегда слишком рано!

— Главное, слишком ярко!

— Да-а, детки, — говорит Зевс, — тысячелетий у меня за плечами побольше вашего будет, а вот выгляжу я посвежее… Ладно, на сегодня, пожалуй, хватит!

— Все равно у меня одни дамы… Четыре штуки! — говорит Гермес. — Держи, Зевс, червонную я тебе дарю. Преврати ее в женщину, что ли — может, интереснее будет! Ха! Ха!..

— Нет уж, увольте, слышать ничего не хочу о женщинах! — недовольно бурчит Громовержец.

— А что такое? С Герой проблемы?

— Да здесь-то нет. А вот, гляньте, что на земле творится! Там все бабы как с ума посходили — строят из себя невесть что, поотбирали у мужчин их профессии, мелют всякую чушь с глубокомысленным видом! Просто ужас!

— Господи, папочка! Да устрой ты им пару «урожайных» лет — появятся дети, и проблема отпадет сама собой! — располагаясь поудобнее, предложил Дионис.

— Это все ненадолго, — брюзжит Зевс. — Когда-нибудь их земная жизнь закончится, и тогда снова прощай, мой покой! Хватит с меня Геры с ее блажью насчет эмансипации!..

Он наклонился вперед и протянул сыновьям золотую подзорную трубу.

— Вот… Сами убедитесь!

Аполлон лег на живот и подполз к краю спиральной галактики, Гермес сел рядом и раздвинул облака по сторонам.

— Смотрите на Европу, мальчики… Центральную. Германия — довольно многообещающая страна…

— А сколько их там? — прогнусавил Гермес. — Еще совсем недавно было две!..

— Оставьте в покое политику, — прервал его Зевс, — взгляните на женщин!

— Ладно уж!

Аполлон, приложив к глазам трубу, молча смотрит вниз. Прикладывает еще раз, после отдает Гермесу. У того вырывается сдавленное:

— О…о!…

— И правда! — восклицает Аполлон. — Ни в чем не стесняются! Нахальные речи, дерзкие лозунги… выглядит все это омерзительно. Вот, взгляни, Дионис!

— А я что говорю! — недовольно откинулся назад Зевс. — Одна меня особенно бесит!.. Наведи-ка трубу на Баварию, номер 9804203-й, пол женский. Удручающее зрелище! Это переходит все границы. У нее три, нет, даже четыре мужчины — просто какая-то бесстыдная полиандрия! А это, между прочим, многовековая мужская привилегия!..

— Хо-хо!.. — возмутился Дионис. — А ведь чем дальше, тем больше, папочка! Так скоро ни одной привилегии у мужчин и не останется…

— А я видел ее по телевизору! — восклицает Гермес.

— Конечно, ведь она всю эту женскую придурь еще, так сказать, несет в массы!

— У меня идея… — хитро ухмыльнувшись, сказал Дионис.

— Надо думать! Ты ведь издавна это племя с ума сводишь!.. Говори, сын мой!

— Там, внизу, я знаю одного парня, это как раз то, что нам надо… и совсем близко! Моя мамочка им в свое время очень интересовалась — великолепный тип, просто похотливый самец, с почти полным отсутствием чувства ответственности! И женат, что весьма подхлестывает страсть!

— А! И один из нас вселится в него и охмурит объект так, что она потеряет слух и зрение?!

— И разум? — вставил Гермес. — Прежде всего разум!..

Расставив ноги пошире, Дионис согласно кивнул.

— От всего этого феминизма и следа не останется, когда мы ее оттрахаем!..

— Дионис, прошу тебя!!

— Ох, извини, папочка!

— Да, идея хороша… — радостно рассмеялся Зевс.

— По мне тоже! — говорит Дионис. — Вопрос только в том, кто из нас вселится в этого парня?

— Как всегда тот, кто первый спросил, любовь моя! — В дверях возникла Гера. Среди богов воцарилось неловкое молчание.

— Ну-ка, мои любимые, тут я поспорю с вами: уверена, что не выйдет у вас никого сломить — женщины сильны духом, а их выносливость даже больше, чем они думают. Я держу пари на одну ночь с Гефестом, моим маленьким хромоножкой! Приручите эту женщину, и я на ваших глазах пересплю с ним!

— Ох, бесстыжая!.. — встрял Гефест, который до сих пор молчал.

— Но, мамочка, это, все-таки, твой сын!!

— Заткнись, пожалуйста, Гермес, не встревай.

— Хотел бы я на это посмотреть… — рассмеялся Зевс, — на редкость забавно! Не каждый день такое увидишь! Итак, поспорили! Дионис, спускайся на землю! Войди в этого человека и передай ему свою божественную харизму — в ней залог нашего успеха.

— Доконай эту бабу! — горланит Гермес.

— Да, покажи ей! — кричит Аполлон.

— Окрути ее! — шепелявит Гефест.

Все возбужденно кричат, топочут, и под восторги богов Дионис в эту грозовую ночь спустился вниз в виде молнии и превратился в Симона Шутца, из Нижней Баварии, Брукмюля.

— Эй, Дионис, — крикнул вслед Аполлон, — смотри внимательно, чтобы не нарваться опять на продувную дамочку, как в 259 году.

Но Дионис его уже не слышал — яркой точкой выскользнул он за пределы галактики…

Между тем Зевс удобно устроился на своем троне, с наслаждением закурил трубку и открыл книгу Лены…

Лена

Если бы семя могло говорить, оно пожаловалось бы на то, как мучительно прорастание.

Мультатули

ЛЕНЦ

Я всегда была слишком послушным ребенком. Несмотря на то что матерюсь как сапожник, а мои непристойные шутки приводят всех в ужас. И пить я могу как сапожник! Я споила уже достаточное количество мужчин и никогда больше ничего о них не слышала. Мои письменные откровения служат причиной семейных раздоров, а когда я веду словесную дуэль, то соперник долго еще не может после нее опомниться. Но уж когда я люблю, то люблю со всей той дьявольской силой, которую посеяла у меня в крови бабка-венгерка, — это больше, чем воплощение, это полное, вплоть до бесчувствия, самоуничтожение, какое только можно представить. Моя любовь — это бомба, на которой взрывается сам взрывающий: я взлетаю на воздух вместе с ним и потом долго собираю себя по частям.

До полового созревания я была примерным ребенком и мирилась с тем, что вследствие постоянных отлучек родители совсем меня забросили. Я терпеливо переносила разнообразных и постоянно меняющихся персон, которых нанимали для заботы обо мне и одновременно для поддержания порядка в доме. Среди них были пьяницы, клептоманки и просто сомнительные личности, что довольно скоро выяснялось, а также, конечно, честнейшие и тучнейшие тетки и, наконец, Датти, няня с двух до девяти лет моей жизни. Ужасна была смерть моей Датти — она замерзла в снежную бурю в горах и тело обгрызли лисы. То, что осталось, мы захоронили в пластиковом пакете.

Все беспорядки, связанные с постоянной сменой прислуги в доме, улаживались дедом с бабкой. Дед был поэт и юморист, бабка — оперная певица. Они были высшей инстанцией в домашней иерархии; это они планировали мою жизнь.

Наша фамилия Лустиг, что значит «веселый».

И это действительно весело, поскольку мы — семья комедиантов в трех поколениях, и я как раз третье! Фамилию точнее, чем Лустиг, для нас просто придумать трудно. Лично я никакую другую носить не хотела бы.

И несмотря на это я была весьма трагической фигурой!

Именно потому, что была слишком послушным ребенком. Еще бы! С тех пор, как я начала немного соображать, я всегда старалась выглядеть младше, чем была на самом деле и не могла еще почувствовать собственной силы. Пожалуй, что я ее сама побаивалась и старалась скрыть, потому что я женщина. Женщины не должны быть сильными. Никогда, и сейчас тоже, когда безмозглые болтушки, разряженные как новогодние елки, все еще путают цепкость рук с силой характера.

Некогда я узнала тайну мужчин и женщин: женщины сильны, но должны выглядеть слабыми; мужчины слабы, но им нужно выглядеть сильными.

Это положение не нравится мужчинам, но тем не менее это так.

Мужчина чувствует себя в этой жизни комфортно, пока у него все в порядке с потенцией. А как только у него уже не стоит, он сразу теряется. Как только ситуация с женщинами выходит из-под контроля — это конец! Мужчина просто олух, если не в состоянии подчинить женщину, так он полагает. Эта мысль преследует его на протяжении всей жизни.

Меня зовут Лена. Собственно говоря, моя мать хотела не девочку, а мальчика. И мальчик, которого она завела-таки тремя годами после меня, был действительно желанным ребенком. Чего не могу сказать о себе. Я окрестила себя Ленцем, чтобы мама почувствовала в доме что-нибудь более или менее мужское, потому что мой брат Лоренц умер через три дня после своего появления на свет. С тех пор мое имя — Ленц, и все друзья зовут меня только так, и «Лена» я только для телевидения и на сцене.

РАНЬШЕ

Родилась я в Цюрихе прохладным сентябрьским днем, незапланированная, не говоря уже о том, чтобы быть желанной. На любовь решились уже потом. Зов природы, как-никак! Выразился он в том, что меня стали кормить грудью. Процесс кормления вызвал к жизни материнские чувства; отцовских не припоминаю.

Кроме того, я была рождена преждевременно, с плохим резусом и слабой печенью — к сожалению! Я узнала потом, что дети с плохим резусом всегда рождаются преждевременно и, как правило, не выживают, это если они первенцы и женского пола. О переливании крови тогда еще ничего толком не знали.

Итак, я не умерла и по сей день считаю это своим величайшим достижением, что придает мне уверенности в себе. Не могу точно припомнить, однако полагаю, что я тогда очень хотела наружу. Наверное, живот матери стал уже тесноват и мне захотелось узнать, что происходит снаружи. Преждевременные роды явились следствием этого.

Итак, когда я появилась на свет, за плечами у меня было восемь месяцев в материнской утробе и я была так красна и скрючена, как бывает только в этом возрасте. Отец был разочарован, а я отправилась в инкубатор для недоношенных детей. Как патрон в гнездо. Роды прошли легко и наполовину уже в такси. Мама вдохнула веселящего газа и смеялась так, что у нее лопнул околоплодный пузырь и забрызгал всех врачей. А как только они сказали «Ого!», она захохотала еще больше и выхохотала меня!

На четырнадцатый день меня отправили домой, нацепив на лицо специальную маску, чтобы меня не просквозило по дороге. Иначе я все-таки преставилась бы.

К тому времени, как мне исполнилось полтора года, я сменила семь нянек.

Первой была Хильда, похожая на карлика, совсем маленькая и скрюченная, которая, кажется, очень меня любила и все время возилась со мной. А мама девять месяцев кормила меня по семь раз днем и ночью, что подчеркивает всегда как особую заслугу.

Эту первую, Хильду, домашние называли Электрическим Карликом, почему Электрическим, этого я не знаю. И о следующих я тоже ничего не знаю. Помню только, что одна из них, которая была вегетарианкой, усадила меня на втихомолку приготовленный ночной горшок, и у меня на попе были красные круги, и я орала как резаная.

И тут, наконец, когда мне уже было полтора года, появилась Датти. Это была типичная нянюшка в белом халате и белой наколочке. У Датти было спокойное, дружелюбное лицо с глазами цвета озера в горах, при этом все-таки она была строга. Особенно тщательно следила она за моим умыванием и чисткой зубов. А когда я спрашивала: «Почему?», она всегда отвечала: «Потому». Мама относилась к ней прохладно, она была слишком великосветской, этакой дамой от искусства со своими причудами; к тому же Датти мало интересовали выкидыши и переживания моей матери, хотя она об этом никогда не говорила. Она просто сжимала зубы и работала. А душа — это просто выдумка поэтов. У самой Датти не было детей, только старая, восьмидесятилетняя мать-тиранша, которую она все цитировала. А еще у нее был роман с летчиком, но тот разбился.

Иначе не была бы она постоянно детской нянькой; а конец ее, как я уже сказала, был ужасен. Они с подругой ушли в горы и были застигнуты там снежной бурей. И хотя обе неплохо ориентировались в горах, но тут просто не знали, что ближайшая деревня всего в пяти километрах ходьбы, опустили руки и сели. Обе тут же замерзли. И их обгрызли лисицы, обеих, ту старую даму и мою Датти. А то, что осталось после лисиц… впрочем, об этом я тоже рассказывала.

Датти была у нас лет восемь или что-то около того, и каждый год я ездила с ней в Тироль. В Оберау мы жили у дедушки Сандблихера, а фрау Сандблихер была его женой, получала пенсион и была довольно-таки строга. У дедушки Сандблихера были белые волосы, и он всегда сидел на скамеечке возле дома со своей длинной трубкой, закругляющейся на конце. Он рассматривал горы и размышлял о своей жизни или колол дрова и рассказывал мне истории. Он никогда не говорил сердито, всегда очень мягко и всегда по-тирольски. Когда я слышу слово «уютный», я вспоминаю о нем, а при слове «домомучительница» — о его жене. Фотографию с дедушкиных похорон я вклеила в свой альбом, а на его жену мне глубоко наплевать.

С семи лет я ходила в балетную школу, но и там ничего особенно хорошего не было — я была длинна, тоща и ничьих восторгов не вызывала. В отличие от других девочек, округлых и нарядных, я была худой и старообразной со своими стриженными в скобку волосами и двумя жердочками вместо ног. Мой дядя Антон говорил, что я выгляжу как косиножка, это такие пауки с очень длинными ногами. Кроме всего прочего, я была абсолютно бесцветна.

А мама моя была красавицей, особенно когда готовилась к выступлению — прекрасные волосы, роскошное платье и всегда великолепный макияж. Она была нечто среднее между Мэрилин Монро и Ингрид Бергман. Что мне было делать? Как-то раз, когда я чувствовала себя особенно несчастной, я помогала ей одеваться перед зеркалом, после чего мы обе в него заглянули и я сказала про себя:

— Да!.. Череп со свиными глазками!

Мама попыталась меня утешить и разубедить, но уж когда я наверняка что-то знаю, это все бесполезно.

Позднее жизнь оказалась очень даже ничего, потому что я и Фини говорили, что идем в балетную школу, а сами нагло прогуливали занятия и либо шли курить, либо встречались с Мике и Вуффи. Они играли в бит-группе. Этот Мике и был моей первой любовью; мне тогда было тринадцать. С ним я впервые в жизни по-настоящему целовалась, и когда рассказала все маме, она строго запретила это делать, сказав, что я еще слишком мала. Я считаю большим свинством со стороны этого Мике, что он меня бросил спустя некоторое время — стал встречаться с другой, с которой и по сей день состоит в законном браке, имеет должность инспектора по налоговым делам и солидную плешь. Я тогда очень долго ревела и целый год думала, что он еще вернется.

Между мною и отцом никогда не было никаких нежных отношений. И это было настолько очевидно и само собой разумелось, что, когда он вдруг оказывался рядом — посредством телевизора, фотографии или вживе, — я испытывала скорее недоумение, чем какие-либо родственные чувства.

Из восьмилетней школы я вынесла еще одно из самых тяжелых переживаний своего отрочества. Фини была первая в классе и решала, кто поведет ее велосипед или понесет ранец. Он у нее был с ручкой, а у меня такой, какие можно носить только за спиной, и я выглядела с ним совершенно по-дурацки. Я и без того всегда была слишком длинной и нескладной. А у Фини была бабушка, которая жила совсем недалеко от школы, и к ней всегда можно было забежать после уроков, что Фини и делала.

Однажды эта Фини с Эрикой Хаубэ, которая тоже была классной примой, шли передо мной, а я плелась позади и остро чувствовала себя ненужной, потому что со мной никто не разговаривал. Они тем временем вошли во двор бабушки Фини и стали подниматься по лестнице. А я, как дура, стояла внизу, не зная, то ли ждать их, то ли нет, и тут как раз Эрика кричит мне сверху:

— Шла бы ты домой! Видишь же, что никому ты тут не нужна!

Я развернулась и побежала домой, ничего не видя перед собой из-за слез. А дома швырнула свой ранец в угол и кричала, что никогда в жизни не пойду больше в школу. Никогда в жизни! Мама долго утешала меня и сказала, что дети иногда бывают очень грубы и жестоки и что самое лучшее — постараться стать достойным человеком и не полагаться на любовь окружающих, — и со временем я успокоилась.

В гимназии мне было довольно-таки тяжело. Вступительные экзамены я сдала без проблем, а вот последовавшие за ними долгие отсидки в школе и объем учебы мне уже не нравились. Кроме того, учителя были необычайно высокого мнения о себе, так как, имея высшее образование, они полагали, что представляют собой нечто особенное.

Когда я сделала себе первую химию, учитель прямо после парикмахерской отправил меня в туалет — «привести в порядок свою голову». Сделал он это перед целым классом, и все надо мной смеялись.

Впрочем, гимназия меня уже не особенно интересовала, так как в то время появились «Битлз». Я была полностью увлечена этой группой из-за их сногсшибательной музыки. Особенно нравился Пол — я испытывала к нему настоящую страсть и часто представляла себе, что он обнимает меня и целует. Я даже ревновала его, хотя знала, что это гадко, потому что у него уже есть девушка. И я была несчастна, но в то же время и счастлива, поскольку была фанаткой «Битлз». Целая стена в моей комнате была заклеена их фотографиями, и среди них висел портрет моего деда в роли императора Макса из фильма «Королевский вальс»; он ведь был еще и актер.

На противоположной стене я повесила фото любимой группы в полный рост. Я всегда подходила к Полу, закрывала глаза и представляла, что его рука обнимает меня. Как правило, в этот момент обычно в комнату входил дед и требовал, чтобы я прекратила «этот грохот». Затем он протягивал руку к проигрывателю и волшебство обрывалось.

Здесь следует сказать, что я тогда внедрилась в комнаты бабки, которая полтора месяца назад умерла. Сорок три года она была замужем за моим дедом и все это время была его мотором, так что после ее смерти дед стал давать перебои и в дальнейшем был уже только половиной того, чем был прежде. Эта женщина восемь раз рожала: двое детей умерли еще в младенчестве, а один пропал в войну. Оперная певица по образованию, она руководила детским театром. Площадка для репетиций находилась в нашем саду, вокруг нее располагались каморки для масок, реквизита, костюмов и декораций. А вокруг всего этого был пестрый забор, в котором все доски были разных цветов. Рабочих, которые все это строили, моя бабка держала в кулаке, как, впрочем, и всех членов нашей семьи, — и совершенно ничего не меняли пересуды соседей, что сад обезображен. И многие до сих пор полагают, что одноцветный забор выглядел бы гораздо менее безвкусно.

Когда эта неутомимая женщина заканчивала постановку очередной сказочной пьесы, она говорила деду, который был писателем:

— Так, Карл, теперь ты пишешь для меня новую вещь!

И тот писал! И как знать, написал бы дед так много без этих бабушкиных приказов?

Мою вторую в жизни пощечину — в общей сложности их было, пожалуй, что-то около пяти — я получила от бабки. Тем самым она перешла границы маминой территории, каковой являлось мое воспитание. Я в этой ситуации старательно сохраняла нейтралитет, так как не знала, кто из них сильнее. Да и совесть моя была не вполне чиста — пощечина была за болтовню за занавесом во время действия на сцене.

Когда мне было двенадцать, бабушка умерла от инфаркта, хотя доктор незадолго до этого, говорил, что с сердцем у нее все в порядке, он исследовал его с помощью специального аппарата. Но она умерла. После вскрытия сказали, что стенки сердца были тонки, как стекло.

Бабушка рассказывала мне, что дед никогда не был особо верным супругом и не один раз ей доводилось плакать в подушку. Чувствуя себя виноватым, тот принимался танцевать перед ней танец семи покрывал, причем делал это так забавно, что бедняжка поневоле начинала улыбаться и уже не могла сердиться. А улыбаться так обаятельно и смеяться так заразительно, как моя бабка, никто не мог. Какая потрясающая женщина она была, я тогда еще не вполне понимала, потому что везде — и на сцене, и в газетах — первую скрипку всегда играл дед.

Женщине всегда нужно следить, чтобы мужчины не затмили, не подавили ее. Об этом мне тоже никто и ничего не говорил.

Когда мне было четырнадцать, наш прекрасный, старый дом был снесен, а сад сровняли с землей. Мы были там всего лишь съемщики, арендаторы, и отец выстроил свой собственный дом. А старый был продан господину Фляйшеру, отцу двух дурочек, который все разрушил и отгрохал на том месте блочный дом, изумительный по своей уродливости. И все ушло — прекрасный дом, прекрасный сад, все! Целое детство ушло.

Но, по крайней мере, оно у меня все-таки было, мое детство. Моей маме, например, повезло меньше, уже в тринадцать лет на ее плечи свалилось домашнее хозяйство. Она сама мне это рассказывала. Она вообще очень много рассказывала о том, что сама за свою жизнь пережила, а пережила она много. Война, голод, время всеобщей нищеты. Мою жизнь со всем этим даже сравнить нельзя, говорила она, у меня просто потрясающе счастливое детство. С тех пор я тоже всегда говорила, что у меня было потрясающе счастливое детство. И я решила с тех пор, что нужно быть благодарной судьбе и более уверенной в будущем.

Много позже мне пришло в голову, что внутренне я всегда была довольно-таки одинока, как, впрочем, и внешне — ведь у взрослых вечно не хватало времени на меня. Мне бы, наверно, подошла какая-нибудь толстая итальянская мамаша, которая бы постоянно варила спагетти и по шесть часов в день прижимала меня к своей груди.

Но иметь все сразу невозможно, и мне приходилось довольствоваться искусством и сумасшедшими женщинами.

И мама, и бабушка, обе были, мягко сказать, особы несдержанные: стоило мне сказать не то слово или как-то не так себя повести — на меня низвергался такой словесный ливень, которым меня просто смывало. Это было всегда как стихийное бедствие и пугало меня необычайно. Так продолжалось примерно лет до двенадцати, пока я не научилась орать в ответ.

За три недели до своего семнадцатого дня рождения, я наконец избавилась от невинности. Мы ездили на озеро: Бабзи, Фини и я. Своим родителям я сочинила историю про палаточный лагерь христианской молодежи, а в дневнике записала позднее: «Вот это и случилось! Ура!»

Затем в дневник залезли родители, якобы из заботы обо мне и чтобы понять, почему я так сильно изменилась. Прочитав его, они упали в обморок от ужаса, но устранить этим последствия дефлорации им, конечно, не удалось. Благодарение Господу!

Ханнес, виновник происшедшего, был человек заботливый и проделал все, что от него требовалось, не тяп-ляп, а очень осторожно, со второй попытки. А затем мы плавали в озере в лунном свете — все было просто великолепно. Я была по-настоящему счастлива. И закончилась эта история не так ужасно, как этого ожидали взрослые. Мы были вместе еще полгода, Ханнес служил в бундесвере; в один прекрасный момент он мне наскучил, по большей части из-за того, что в свои годы все еще не знал, как приводить женщину к оргазму. Сейчас он редактор на телевидении.

Что такое оргазм, мне было известно уже давно, впервые я испытала это в тринадцать лет, когда мы обжимались с Ханси и он ложился на меня. Как только я через джинсы чувствовала его твердый член, со мной случалось что-то необъяснимое, это был высший пик наслаждения. Я тогда еще даже не знала, что это такое, знала только, что мне это очень нравится. Ханси был ударником в бит-группе и большим красавчиком. В четырнадцать лет у меня появились месячные, а в шестнадцать я стала пользоваться косметикой, впрочем, сейчас речь не об этом.

В принципе, я понимаю своих родителей. Когда у тебя одна-единственная дочь, которая к тому же живет в такое время, когда всем все можно, тут поневоле станешь истеричным. Мама прочитала мне длиннейший доклад о девичьей гордости и о том, что до двадцати одного года честь принадлежит не самой девице, а исключительно ее родителям. Я не удержалась и выразила сомнение в том, что моя девственная плева является родительской собственностью. Вскоре страсти немного улеглись, мы сходили к доктору, чтобы предупредить возможную беременность, и он дал мне таблетки.

Мама говорила потом, что чувствовала себя курицей, которая высидела утенка и бегает теперь вдоль берега, суетясь и кудахча, видя как он плавает в пруду.

Я не получила аттестат о среднем образовании, для этого пришлось бы еще раз отсидеть в последнем классе, что было уж совсем невыносимо. И я поставила родителей перед фактом, что не намерена оставаться в этом заведении еще целых три года и они могут не опасаться дальнейших упреков с моей стороны по поводу неоконченного образования. В то время я интересовалась только мужчинами, вечеринками, да еще своей будущей профессией. Вообще, мне уже тогда профессия была важнее семьи.

Я думаю, что стала знаменита из чувства мести.

В гимназии все были страшные спесивцы, всерьез полагавшие, что они и есть сливки общества. Особенно девушки. Если у тебя нет лошади — ты никто. А также если твоя мать не получила высшего образования. Все это мне было ненавистно: у меня не было ни лошади, ни матери с высшим образованием, следовательно, я была вдвойне никто. Но минус на минус дает плюс. И посему я знаменита! Пусть полюбуются теперь, где я и где они со своими лошадьми и высшими образованиями! А когда-то они держали меня на расстоянии. «Я вам еще покажу!» — думала я тогда. И показала: они остались далеко позади, и я считаю, что это справедливо.

Поэтому с чванством нужно быть поосторожнее. Часто оно оборачивается против нас.

ЗНАМЕНИТОСТЬ

В двадцать один год я стала знаменита. По чистой случайности. И, пожалуй, еще потому, что была на это настроена. Только нужно быть очень четким в своих желаниях, не то подсознание сделает все так, как само считает нужным; отсюда часто происходят довольно забавные вещи. Ведь подсознание так же неповоротливо и уединенно, как нижний баварец. Оно слышит: «известность» — и делает тебя известным, если ты достаточно часто об этом думаешь. Но оно не говорит себе: «Сделаю-ка я то, что имеет для Лены наибольшую ценность», а просто рассматривает все возможности и решает: «Вот это мне подходит!». Подсознанию глубоко наплевать на человека, которому оно принадлежит, оно занимается исключительно своими побуждениями и устремлениями.

До этого я окончила школу актерского мастерства, не слишком изнуряя себя учебой при этом, и то время было самым прекрасным в моей жизни. Я вращалась в обществе, которое было для меня как родная стая для волка. Здесь уже говорили не о лошадях и автомобилях, а о душе и об искусстве, о людях, их отношениях, о судьбе, о чувствах, об изобразительных средствах и прочем, что было близко моему сердцу. Здесь я была у себя дома.

Вообще, я уже в пять лет заявила, что хочу стать Петрушкой. Мама, всегда серьезно относившаяся ко всему, что я говорила, ответила: «Ну, конечно, ты им будешь; только сначала нужно вырасти».

И мы стали подводить фундамент под профессию Петрушки, которая в наши дни, кроме всего прочего, требует еще и серьезного образования — без него сегодня ничего путного не выходит. Заметьте — я ни в коем случае не хотела быть женой Петрушки!

Ведь это же скучно, она ведь всего лишь его жена, и к тому же постоянно бранится. Я вообще всегда идентифицировала себя только с мужчинами, женщины мне были как-то подозрительны. Даже Датти вряд ли можно было назвать примером для подражания.

Позднее я играла женские роли на сцене, этого вполне достаточно. А в жизни я всегда была мужчиной. Женщиной я была, впрочем, недолго — до половой зрелости, и затем позже — с Симоном, когда так глубоко погрузилась в женскость, что до сих пор не могу полностью прийти в себя от этого; впрочем, об этом еще будет речь.

Женская любовь для меня ничто. Она напоминает мне большой, открытый рот, из которого течет слюна. А свежий, чистый горный воздух, все то светло-голубое, что есть в жизни, все прохладное, стремится прочь от него.

Так или иначе, отцу как-то довелось порекомендовать меня на телевидение — вести передачи о баварской народной музыке. Я там понравилась, и вдруг на меня обрушился бешеный успех, какая-то потрясающая халява — и с нее я стала знаменитой! Все это чуть не стоило мне, правда, головы, что, впрочем, тоже было довольно забавно. Моя задача заключалась в том, что я объявляла этих фольклористов и по большей части просто стояла рядом, пока они пели свои дурацкие песни. И всего этого шума вокруг своей скромной персоны я как-то не понимала, к тому же эти жирные кухарки и бравые деды меня лично только раздражали. Я все время задавала себе вопрос: что я делаю здесь, с этими блеющими идиотами?

Мой отец на все это сказал только:

— Если бы мы в твоем возрасте зарабатывали столько денег, то были бы счастливы. Так не будь же такой неблагодарной!

И он тут же принялся устраивать мои дела и все вокруг меня упорядочивать. А, собственно, где он был раньше? Почему он за всю жизнь ни разу не вмешался в мое воспитание, которым с редким энтузиазмом занимались одни женщины? Ах, ну да, конечно, он ведь взял меня под свое теплое крылышко в этом ужасно жестоком мире шоу-бизнеса, в котором без него я, пожалуй, погибла бы! Может быть. А может быть, и нет, не погибла бы. Причем даже скорее нет, так как в этом мире я чувствовала себя довольно уверенно.

И затем от двадцати до тридцати лет я была в общем-то известна, но не тем, чем мне бы хотелось быть известной. И благодарение Господу, когти народного творчества наконец разжались. Тем временем я снялась в хорошем фильме, так, что все заметили: хоп-ля! Лена Лустиг! Глядите-ка, а она ведь может и кое-что еще, кроме как объявлять этих олухов от народной музыки!

Потом я записала несколько своих песен, впрочем, не особенно известных, это когда мне было уже под тридцать. Позже я также играла в театре. Это было совсем непросто — работать рядом с выдающимися актерами. Чтобы не потеряться на их фоне приходилось полностью выкладываться.

Слава — это палка о двух концах. Стоя в луже посреди улицы абсолютно незнакомый человек радостно орет: «О! Это вы!» — и желает автограф. Неизвестности иногда сильно не хватает.

В эти годы у меня было очень много мужчин. Я думаю, что-то около ста. И всех их я бросала — во-первых, потому что слишком свободно мыслила; во-вторых, потому что мне требовалось слишком много любви. А все эти мужчины дали мне не так уж много, кроме разве что потехи и твердого убеждения, что не стоит слишком распространяться о своих увлечениях.

Так или иначе, в свои тридцать я была довольно-таки одинока, при всем том количестве мужчин. Внешне это никак не проявлялось, это было чисто внутреннее ощущение пустоты — корабль без кормчего, дом без хозяина. Масса людей считает себя счастливыми, имея славу, деньги, любовников, не нуждаясь ни в каком внутреннем пристанище. Со мной все не так — когда за мной совсем никто не присматривает, я теряю всякое представление о границах допустимого и сама опасаюсь своего беспредела.

Поэтому я тогда мечтала, чтобы пришел кто-нибудь, кто придал бы мне нужную форму и формат, окружил бы меня изгородью, создал бы сосуд, форму которого я приму; чтобы я была нужна; чтобы мой талант не ушел в песок. Такой человек, который внес бы свежую струю в мою жизнь.

И в такой момент я встретила Янни. Это было как нельзя кстати. Янни был цепкий и упорный парень, который при помощи одного только воздуха из невозможного делал возможное. Он был наполовину эзотерик, наполовину баварец.

И уже через семь дней мы состояли в законном браке.

Все те восемь лет, что мы были вместе, мы очень плодотворно спорили. Плодотворно и вообще, и в профессиональном отношении. Зачастую спор переходил в ссору из-за того, что ни один из нас не мог остановиться. Мы могли спорить по пять часов кряду, изматываясь, как марафонцы. Спустя несколько недель после медового месяца я уже была в положении, и отец сказал:

— А я и не подозревал, что ты так консервативна, — у вас все, как в королевской семье.

В течение долгих лет я не могла забеременеть, притом что никакими контрацептивами никогда не пользовалась, а тут вдруг — пожалуйста! Видно, персы более здоровая нация, чем немцы.

Бенедикт, мой сын, это такой ребенок, каких я бы всем желала. Разумеется, мы предоставили в его распоряжение всю любовь и заботу, на которую были способны, да и гены ему достались незаурядные.

Он был очень веселый и необыкновенно умный и со временем стал походить на меня: такая же белая кожа, светлые волосы, голубые глаза. От Янни он взял разве что остроумие.

Моя мама сказал, что, как мать, я произошла не от обезьяны, а от медведя. Медведица забрасывает своего медвежонка на какое-нибудь дерево и убегает. А ему, бедняге, нужно сначала каким-то образом слезть, а затем попытаться в одиночку найти себе пропитание. И он становится самостоятельным, потому что ничего другого ему просто не остается.

К тому моменту, как мы развелись, у меня был период наивысшего подъема всех жизненных сил, акмэ. Видимо, поэтому некоторое время спустя все покатилось вниз. Ведь когда стоишь на самой верхушке, можно только спускаться. Конечно, если у тебя нет пропеллера на голове. Луна и та, достигнув полноты, идет на убыль, чтобы затем снова настало полнолуние.

Я была в такой физической форме, в какой не была еще никогда в своей жизни — я упорно трудилась пять лет и приобрела великолепную фигуру. Каждый день я пробегала километр по лесу, и каждый раз радовалась, видя себя в зеркале.

После трех лет нашего супружества Янни сказал:

— Или ты бросаешь пить, или я ухожу. Нельзя пить как лошадь!

— А мне можно!

— Только без меня! Или я, или алкоголь! Ты должна выбрать.

Эта беседа состоялась после лихой попойки на Родосе, где мы отдыхали, когда я, путаясь в ногах, вывалилась из ресторана, а какой-то англичанин пытался сопроводить меня в туалет. Янни увидел все это, приволок меня домой, дал отоспаться и обрушил свой ультиматум на мою бедную похмельную голову.

— Итак… что ты выбрала?

Мне не нужно было слишком долго думать над этим — благодарение Господу, я решила сразу.

— Ты, — сказала я. И все сразу стало просто. Следующие пять лет я не брала в рот ни капли спиртного и заодно бросила курить.

За эти восемь лет было много всего. Мы оба играли в театре, а я устраивала еще и свои собственные выступления, среди которых были двухчасовые шоу во всех больших залах Германии с десятками тысяч зрителей. Мы великолепно развернулись, выстроили себе прекрасную базу, и у меня было все, чего я хотела, — много денег, слава, муж, ребенок, даже небольшое поместье за городом.

И тут у меня возникло желание уйти от Янни, так он надоел со своими вечными нервотрепками и умением все превращать в скандал. Я была сыта по горло и тем, что всегда кто-то знает все лучше меня, и, прежде всего, самим Янни с его видимостью бурной деятельности и персидскостью. Мне не хватало прежней свободы и покоя. В течение пяти лет я об этом не думала, и вот, наконец, после того, как мы восемь лет прожили вместе, я все-таки решилась и все высказала. Янни снял небольшой домик и переехал.

Но прежде он устроил-таки сцену — прыгал перед своими родителями и орал, что ему еще нужны мои деньги и что завтра же он опозорит меня через все газеты; думаю, это он от разочарования. Конечно, ничего он мне не сделал, только переманил к себе всю администрацию, вместе с агентами по турне.

Я думала: «Ну и ладно, будем снисходительны, в конце концов, он вынужден был это сделать, иначе завтра остался бы без денег. К тому же, это было еще не самое худшее, что со мной могло произойти, учитывая его феноменальную способность всюду совать свой нос».

И я осталась на своей усадьбе, радуясь широким возможностям для авантюр, которые представились вновь одинокой женщине.

Карлик

Через несколько лет после воплощения Диониса в Симона Шульца…

ТОРАК

Как-то раз в Гейдельберге около полуночи я выходила из городского театра через служебный вход и возле неосвещенного подъезда уже собиралась было сесть в машину, как вдруг услышала тихое покашливание и остановилась.

Навстречу мне из темноты вышел мужчина. Или, скорее, существо. Хромающее существо мужского пола — нечто искореженное, карликового роста. Не выше метра десяти, с горбом, который заставил левую руку спастически поджаться, а плечо — задраться, правая нога выгнута полумесяцем.

— Добрый вечер.

Голос звучит низко и мелодично. Я все-таки испугалась и отшатнулась.

— Не могли бы вы подарить мне две минуты своего драгоценного времени? — спросил он и приподнял свои густые, сильно изогнутые брови, сделавшие выражение лица почти надменным.

— Да, конечно, — вежливо ответила я ему.

Очевидно, ему тоже нужен автограф, как и всем этим ненормальным типам, которые ждут у служебного входа иногда с десяти часов утра до семи вечера, одинокие, нелюдимые, страшненькие, затерявшие где-то смысл своей жалкой жизни, они надеются, что глянцевый блеск знаменитостей, хоть издалека, осветит и их убогое существование.

— Я не собиратель автографов, — сказал он, как будто прочтя мои мысли. — Мне будет достаточно две минуты помериться с вами силами, почувствовать вас в полутора метрах от себя…

Я не очень хорошо понимала, о чем он говорит. И никак не могла его самого и его слова классифицировать, отнести к известному мне разряду людей. Но, несмотря на неуверенность, я чувствовала какое-то внутреннее превосходство.

— Я наблюдаю за вами еще с детства, — продолжал он. — Ваши школьные годы, семья, экзамен на мастера, годы брака, ваши попытки освобождения из-под опеки и компенсирование искусством душевного дефицита. Но… в последние годы с вами что-то происходит, уважаемая. И мне очень хотелось бы узнать — что именно?

Какое дело этому инвалиду до моей личной жизни? Зачем он в нее полез, и откуда такое доскональное знание всех подробностей? Я решила поставить его на место.

— Полагаю, что вас это никоим образом не касается. Позвольте, я пройду!

— Еще минутку, прошу вас…

Он стоял передо мной, этакий церемонный «метр с кепкой».

— Вы так безмятежно идете ко дну… Я бы, пожалуй, мог духовно застраховать вас. Я обладаю мощным мыслительным потенциалом и развитым восприятием различного рода сверхъестественных отношений. Содержание моей жизни есть мир размышлений, хотя телесные возможности весьма ограничены. Вот мой телефон; когда понадоблюсь — звоните. Всего хорошего… и оставайтесь собой!

Он отвесил поклон и растворился в темноте так же быстро и внезапно, как и появился из нее. Я растерянно стояла у дверей. Кто был этот гномоподобный господинчик? На оливкового цвета визитной карточке мерцала элегантная надпись золотыми буквами:

ТОРАК НАМАДОВ — КЛОУН

На следующий день мне приснились два странных сна, которые встревожили меня при всей своей пустячности. Мне снилось, что моя мама в образе громадного ящера не на жизнь, а на смерть борется с Симоном и они чуть не растаптывают меня, когда я пытаюсь их разнять, чтобы спасти маму. А я чувствую, что еще могу остановить кровавую катастрофу, и в отчаянии начинаю прыгать, кувыркаться, издавать дикие звуки и корчить нелепые рожи, чтобы отвлечь на себя внимание.

Во втором сне я видела деда; от него исходило сияние, а вокруг головы порхала дюжина ангелочков, которые прямо-таки надрывались от смеха. Он положил руку мне на голову и сказал: «Лена, дитя мое, во имя Отца Твоего нет никаких границ. А границы матери — не ее границы».

Затем он разлетелся на сотни тысяч маленьких световых точек.

Ангелочки смеялись над этим как сумасшедшие, пока не лопнули. А из них вылетели мириады эмбрионов и стали парить в воздухе, поднимаемые ветром все выше и выше в небо, пока не поравнялись с солнцем и не сгорели в его лучах.

Два дня я мучилась, пытаясь понять значение этих снов, но все приходившие в голову интерпретации были неудовлетворительны и едва ли могли помочь в моем самопознании и уж тем более решить вставшую передо мной дилемму чувств.

В конце концов, эти сны вылетели у меня из головы, вместе с карликом из темной подворотни.

На следующий день — Вюрцбург, концертный зал средней величины, девять сотен зрителей. Все афиши уже с неделю перечеркнуты ярко-красными надписями: «Билетов нет».

— Эй, Лена, ты слышала? Все билеты ушли… с ума сойти!

Джей, мой чернявый гитарист, восторженно таращит глаза. Пит, высокий блондин, клавишник, тоже в прекрасном расположении духа. Оба полностью отождествляют себя с моей программой. Они не только хорошо работают, но еще дарят мне свое тепло, несут на себе часть моих забот, интересуются моим душевным и телесным состоянием, и я стараюсь платить им тем же — словом, мы пришлись друг другу по сердцу. После нескольких лет гастролирования в одиночку, я снова стала получать радость от выступлений. Обоим под тридцать, я была их шефом, и их это устраивало; никаких классовых чувств друг к другу мы не питали. Они всегда выказывали мне столько почтительности, сколько требовалось, — мы были хорошей труппой.

Техник Густ — душа-человек почти двухметрового роста — хорошо дополнял компанию, и у нас семь лет был великолепный профессиональный союз, где каждый знал другого изнутри и снаружи со всеми его личными проблемами, кризисами, желаниями и возможностями, и один всегда старался поддержать другого.

— Проверка звука, господа, долой бутерброды и колу, приступаем к работе! На сцену со мной — хоп!

Голос Густа, пропущенный через усилители, гремит по залу, и мы чувствуем себя маленькими, нашалившими школьниками.

Проверка звука — это удовольствие, и мы наслаждаемся шумом, фантазируем, разогреваемся, отпускаем дурацкие шуточки. Все становятся серьезными только к семи часам, когда мне уже нужно краситься и одеваться к выходу, и я требую, тишины и покоя. Ровно в восемь часов все начинается, как всегда.

Шоу прошло великолепно — оживленная публика, артисты в ударе, никакой халтуры, звук в зале превосходный. Затем были ужин во вьетнамском ресторане и дурачества Джея и Пита, усердно запиваемые пивом.

— Полегче с пивом, друзья, не забывайте, что у нас завтра игра на родном поле — мы выступаем в Мюнхене, и вы должны быть энергичны и полны сил!

Том — организатор турне и несет ответственность за все, что происходит вне сцены. Собственно говоря, он звукоинженер; за сорок, семья, двое детей, бурное прошлое с девочками и наркотиками. Он изъездил весь белый свет, сопровождая многие известные рок-группы. Чтобы иметь больше времени для семьи, он попытался заняться производительной деятельностью, но финансовые успехи на этом поприще оказались столь незначительны, что он все же вернулся к старому.

— О'кей, Том… еще по одной, и уляжемся в кроватку!

Джей поднимает бокал.

— Я только очень вас прошу — не все в одну!..

— Да, из-за Ленули это будет вряд ли возможно — она же этого просто не выдержит!..

— А откуда ты знаешь, сколько я могу выдержать?..

— У тебя тогда завтра на сцене ноги будут подгибаться…

Всеобщий хохот.

Джей приглашающе откинулся на стуле, отбросил с лица блестящие черные волосы, вытянул трубочкой полноватые губы и бросил на меня томный взгляд небесно-голубых глаз. Это у нас такая игра — он заводит меня по всем правилам, а я его. Ровно столько, сколько нужно, чтобы мы оба остались горячими и для сцены.

В час ночи мы приезжаем в отель; подчеркнуто деревенский стиль, уютные комнаты, много деревянных панелей и профессионального дружелюбия.

— Что у нас завтра утром? Может быть, устроим пробежку?

— О'кей, классная идея. И погода завтра определенно обещает быть хорошей.

— А за отелем есть маленькое озеро и лесок.

— Итак, утром, скажем, часов в одиннадцать?

— Годится!

— Ну что ж… Спокойной вам ночи!

— Спокойной ночи, Ленц!

— Спокойной ночи!

На следующий день после обеда мы были уже в Мюнхене.

Помощники сцены, звуковики, администраторы, как муравьи, носились взад и вперед. Мероприятие проводилось на территории Олимпийских игр, в рамках сорокадневного фестиваля.

Это все было задумано как альтернатива духовному оцепенению городского театра и затхлой атмосфере октябрьских фестивалей. Здесь выступали клоуны, рок-группы, комики, кабаре, была представлена классическая музыка, политические дискуссии, по меньшей мере пять палаток, оборудованных под кафе, и куча маленьких стоечек-закусочных, в том числе вегетарианских, неподалеку от которых можно было купить украшения, изделия из кожи и музыкальные инструменты. Атмосфера напоминала нечто среднее между арабским базаром, народным праздником и лондонским Гайд-парком.

Я села на деревянный стул в последнем ряду гигантского шапито, рассчитанного на три тысячи зрителей, и рассеянно блуждала взглядом по пустым рядам, затем перевела его на сцену и остановила на своей труппе, которая в этот момент занималась установкой громадного звукоусилителя. Все это для меня, для меня и моего шоу…

— Лена, — окликнул меня Густ, — ты понадобишься мне только через час для пробы звука; а пока у нас тут всякие технические проблемы, как это всегда бывает в палатках. У тебя еще есть время отдохнуть.

— Хорошо, я в таком случае пойду вздремну.

Двухэтажный гардероб выглядит как плюшевый бордель на колесах. На первом этаже стойка с закусками: огромное количество холодных закусок, шесть разных, от души наготовленных салатов, много сока, масса овощей и фруктов. Я взяла тарелку чего-то с сельдереем и отправилась в кровать. Вряд ли мне удастся заснуть — слишком взволнована; разве что только немного отдохнуть и успокоиться… Через три часа начнется…

— Эй, Ленц, ну где ты шатаешься? Пора начинать!

Том топчется на сцене и светит настольной лампой в зрительный зал.

— Да здесь я, и, между прочим, давно на своем месте!

— Ладно, значит, я подам Густу знак к началу. Через две минуты начнем. Ну, Ленц, покажи им!..

И он снова ныряет внутрь, к Густу. Когда Том за что-то берется, он делает это без дураков; стопроцентно надежно и весело.

Мой черный костюм от Тьерри Мюглер слишком короток и слишком узок — так было задумано. Плюс пятнадцатисантиметровые шпильки. Я семеню туда и сюда маленькими шажочками; делать большие шаги просто не удается.

От шапито идет пар; там внутри жарко, как в сауне, там три тысячи людей, и все пришли ко мне, ради меня, на мое шоу. Это высший взлет творческой карьеры, осуществление мечты. Чего скрывать, и на меня иногда находит — я хочу быть Тиной Тернер и страдаю от того, что это не так; но три тысячи зрителей для рок-кабаре — это абсолютный пик славы.

Тут самообладание изменяет мне. В стотысячный раз я водружаю на себя свою черно-желтую шляпку; Джей в пятый раз настроил гитару и неспокойно расхаживает по комнате.

Я хватаю его за рукав.

— Джей, — шепчу я, — ты только послушай, что там, внутри… Ты видел это… эту толпу? Я боюсь!..

— Чего? — смеется он. — Радуйся! Так и должно быть. Это же классно! Где еще у тебя было такое!

Мы с успехом давали это шоу добрую сотню раз во всех крупных немецких и австрийских городах, а здесь — игра на родном поле, он прав — нет никаких причин для волнения. И все же три тысячи зрителей — это три тысячи…

— Чего ты боишься? Ты же сделаешь это, как всегда, классно!

— Да, да… конечно.

Конечно я сделала, как всегда…

Но если б ты знал, Джей… никто не знает, как мне было…

Как в перерывах холодная стена гардероба была моей последней и единственной опорой, как я распластывалась по ней, трясясь от страха и волнения. Черный страх, болезненный, панический, животный, страх умереть и страх жить дальше, истерзанные нервы и парализованный мозг. Не так, как сейчас, когда страх — позитивная энергия, которая только ждет, чтобы превратиться в силу.

Я наконец взяла себя в руки и прочитала благодарственную молитву Богу за то, что снова могу быть такой сильной, здесь, в Мюнхене. Снаружи шумели, и постепенно этот шум сформировался в хор из тысяч голосов:

— Ле-на! Ле-на! Ле-на! Ле-на! Ле-на!

Мое сердце заколотилось где-то у горла, дыхание участилось. Сейчас это начнется. Вспыхнул свет, Пит сыграл соло на саксофоне. Потом музыкальный проигрыш, потом вступает Джей, соло на гитаре, небольшая реклама, и — вперед!

— Позавчера я присутствовала на собрании в «Америкэн экспресс» по поводу вторичной посадки влажных тропических лесов…

Первый смешок в зале. Я слышу свой голос откуда-то со стороны, как если бы говорил другой человек. В воздухе стоит невыносимая жара, и это притом, что уже вечер, восемь часов. Видимо, шапито вобрало в себя всю дневную жару. Из-за софитов на сцене в два раза жарче, чем в зале. На лбу выступили капли пота. Я чувствую, что это не только из-за моего душевного состояния; тело сейчас тоже проходит это испытание.

Люди в зале теснились, как сардины в банке, до самой кромки сцены. Я еще никогда не выступала перед такой разношерстной публикой, кого здесь только не было!

Через пятнадцать минут я выиграла это сражение. Мои шутки вызывали шквал смеха, песни — громкое одобрение, мы были полны энергии. Густ до упора вывернул ручки на всех регуляторах, народ кричал, топал и хлопал нам.

Перерыв был мне просто необходим. Я зараз вылила в себя добрый литр воды. Раздеться, принять душ, одеться, накраситься; и снова в бой!

Вторая часть была злой, она касалась политики; к этому моменту у меня начался подъем сил. Это был один из таких дней, в который я нигде, даже в объятиях мужчины, не была так любима, как на своей родной сцене. Я отдавала людям всю себя, они дарили мне за это свой смех и радость, и я впитывала массу положительной энергии. Смех трех тысяч человек накатывает на меня как гигантская волна и омывает меня теплым золотом, так я это ощущаю. Великолепно, когда тебе рукоплещут, кричат «браво»; когда тебе подпевают, это просто здорово, но смех — это освежающий летний дождь, священный ливень, он распахивает мое сердце. Едва ли я знаю что-то более прекрасное, чем этот смех.

Все здесь, все мои друзья, которые так много для меня значат.

Только человека, которого я люблю, здесь нет. Конечно, нет. Во всех печальных балладах и драматических пьесах человека, которого любят, всегда нет рядом.

Мокрая от пота и едва держась на ногах от усталости, но счастливая, я иду в свою гардеробную и опускаюсь на стул.

Только не думать о Симоне, ради Бога, о чем угодно, только не о нем… Преступник!.. Когда-нибудь ты сам утонешь в моем сердце, как труп с камнем на шее тонет в реке.

Хорошенькая картинка!.. Скоро труп начнет разлагаться на дне моего сердца и своим ядом отравит всю кровь. Так или иначе, сначала он должен уйти из моего сердца, чтобы уже потом, черт побери, где-нибудь там разложиться. Впрочем, это старая, всем известная проблема.

— Ну, Ленуля?.. Это было здорово, и ты была на высоте!

Янни, мой бывший муж, бодро взлетел по лестнице в гардеробную и встал передо мной, сияющий и полный сил, как всегда.

— Такой, как сегодня, я вообще никогда тебя не видел, это было какое-то безумие! Позволь, я обниму тебя!..

Он крепко прижал меня к себе, затем отстранил и внимательно глянул в глаза:

— Ты опять думала о нем. Неужели это никогда не кончится? Так ты пропустишь все радости жизни!

Я отвожу взгляд в сторону.

— Да нет, все не так плохо. Это могло бы быть даже великолепно, если бы…

— Да, да!.. — перебивает меня Янни. — И все же вряд ли все было бы так уж прекрасно, если бы этот твой хахаль сидел сейчас тут. Ладно, сейчас мы едем ужинать в «Адриатику». Одевайся; мы, между прочим, всех пригласили, и через двадцать минут за нами заедут! Да, и не забудь, что у тебя на следующей неделе ток-шоу в Кельне, на Западногерманском радио!

ДОМА

Со времени моего отъезда прошло десять дней. Как только я вошла в дом, мне навстречу бросился Бенедикт.

— Мамочка, здравствуй! Как дела, как все прошло? Погляди, как я нарисовал наш сад!

Мой сын рисует, как зрелый художник. Я тоже не лишена некоторых способностей в этой области, но до Бенедикта мне очень далеко — его учитель рисования сказал, что такого таланта он не встречал уже как минимум лет десять. Бени рисует все, невзирая на школы и стили; маслом, акварелью, карандашом и перьями; а с некоторых пор он начал рисовать разные комиксы, например, про бабочку-однодневку и своенравного ежика по имени Модер-Мекки, со смешными комментариями внизу картинок. Вряд ли он унаследовал талант от Янни — у того рисунки и сейчас еще выглядят как обыкновенная детская мазня.

Пока я была на гастролях, Бенедикт жил у бабушки. Я никогда не устанавливала определенного времени для встреч Бенедикта с отцом и другими родственниками и вообще терпеть не могу всех раздельно живущих родителей, которые так делают. Это же убивает ребенка! Мой сын может жить там, где он хочет, и столько, сколько он этого хочет. Такие вещи всегда решает он сам, за исключением периодов моих отлучек по работе.

Временами меня мучает совесть, как, наверное, всех работающих матерей. В один из таких моментов я спросила своего сына:

— Скажи, милый, наверное, было бы лучше, если бы я чаще бывала дома?

Мы гуляли, он, задумавшись, вышагивал рядом со мной. Ему было тогда семь лет. После небольшой паузы он отвечал:

— А тогда мы бы уже не так радовались при встрече!

Это произвело на меня глубокое впечатление и заставило задуматься. Нам всегда было жаль расставаться, а встречались мы с большой радостью, и вот из случайной фразы я вдруг узнала, что Бени не так уж и страдал в мое отсутствие.

Я обняла его и крепко прижала к себе.

— Как все прошло? Да как обычно на гастролях — утомительно, но здорово. Я много всего увидела, это я расскажу тебе за обедом. А ты? Как твои дела в школе?

— Да ничего себе, идут… Сегодня по математике мы писали контрольную работу, так эта толстая корова собрала наши листки ровно через сорок пять минут, не дав никому ни минуты лишней! По-моему, это свинство!

Позади него появилась откуда-то мать Янни:

— Здравствуй, Ленц. Ах, мы так хорошо учились… а в последнее время он что-то подустал!

Нонни любит Бенедикта больше всего на свете. У Янни затем будет еще дочь от Резы, но для его матери Бенедикт всегда останется на первом месте. Это ее первый внук. Собственно говоря, ее зовут Марта, но для близких она Нонни. Этой маленькой, кругленькой, милой женщине около семидесяти лет, но силы воли и выносливости, как у нее, я не встречала еще ни у кого. Кроме, может быть, Янни. Вероятно, сказывается тирольское происхождение. А у Янни к этому примешана еще и таджикско-персидская кровь. Нонни и Янни — это два монолита. И у меня, с моей венгерско-баварской склонностью к драматизации, часто возникала необходимость в этих людях. Как бабушка, Нонни одновременно сильна и смиренна, а также необычайно сострадательна. Ей пришлось пережить медленную смерть мужа, проводить в последний путь свою мать, одного ребенка она потеряла, а оставшихся двоих вынуждена была растить одна. Суровая жизнь сделала ее стойкой. Ее идеалом были типажи сильных северных женщин, которые пренебрежительно относились ко всем выпадавшим на их долю страданиям, не обращая внимания на трудности жизни и никогда на нее не жалуясь.

У меня же все наоборот — если мне что-то не дается, я начинаю ругаться, громко и долго. Этот перец в крови — от бабки. Так же, как и глубокая печаль венгерской души. У меня должна быть возможность ругаться, раздражаться, сквернословить, наорать на того, кто может в свою очередь наорать на меня, — это для меня нормально, хотя и не по-христиански.

— Мне, пожалуй, пора домой, внучек. Веди себя хорошо, попозже созвонимся.

— Чао!

— Пока, Нонна! До скорого…

— Пошли, Бени, погуляем в саду.

Бенедикт дает мне руку, и мы шагаем по траве.

— О, взгляни, какой-то зверек тут ямку выкопал!

— А кто это был, лиса?

— Понятия не имею, какой-нибудь зверь из леса.

— А, может, это кошка?

— Вполне…

Наше поместье — просто сказка. Оно расположено очень уединенно и занимает около гектара земли. Вокруг только поля, луга и лес. Ближайшие соседи почти в километре от нас. Когда я пять лет назад его покупала, мы были еще вместе, Янни и я. В этом доме мы прожили вместе еще год, потом разошлись. Янни тяжело переживал потерю, видимо, для него это было больше, чем дом; это было его пристанище, его очаг, его приют. Он сам его выбрал, он же уговорил меня рискнуть и сделать покупку. Я была напугана размерами владения и долго не решалась на этот шаг, а без него так бы и не решилась.

Такое громадное хозяйство требует заботы, личного участия и изрядных денежных вложений, не говоря уж о найме людей для помощи по дому и в саду. Только под давлением Янни я согласилась на эту покупку. И когда мы расстались, ответственность за дом, легшая теперь на меня одну, поначалу показалась мне чрезмерной. И вот, спустя три года, я постепенно начала вникать во все эти проблемы, пристраивать, достраивать, перестраивать, что-то ремонтировать, подновлять — после долгой внутренней борьбы, я все-таки окончательно решилась оставить поместье себе, несмотря на то что рядом уже не было Янни. Мне нужно было самой справиться с этим.

Бени и я идем дальше. Он выудил из пруда какое-то вьющееся растение и теперь крутит его между пальцев.

— Я вырвал с грядок все сорняки, целых три часа полол. Еще когда Нонни у нас была; она видела… Мне что-нибудь за это будет?

— Ну, конечно, ты получишь деньги, я же обещала. Будь умницей!

Мы обошли весь сад и были уже почти у самого дома.

Сад весь стоял в цвету. Огромные пихты и ели вокруг зеленых лужаек, террасы и дорожки выложены булыжником; и тем не менее это был дикий сад. Теплица, павильон и огороженный гриль были лишь островками в нем. Пели птицы, в траве шнырял заяц, проносились мимо косули, а перед домом дремали кошки.

Идиллия, какая может только во сне присниться. Цветут деревья и кустарники, солнце льет свет на золотые шары, на ветру легонько колышутся три березы, под которыми лежит каменная лягушка. Она будит сладкие воспоминания, и я не противлюсь этому. Эта толстая лягушка из светлого камня лежит на спине, кверху большим животом, подложив лапки под голову. Березы, павильон, гриль, парник — во всем этом Симон, он в любом уголке сада, куда бы я ни взглянула. В дом вложена моя энергия; в саду живет Симон, бог природы, мой фавн…

— Интересно, что кошкам никогда не становится скучно, при том, что они так много спят…

Бени взял на руки толстого кота и гладит ему живот.

— Я сейчас пойду на улицу и нарисую свободолюбивую кошку для тебя, мама!

— Да, Бени, это замечательно.

Прошло четыре недели.

Отгремело празднование дня моего рождения. Костюмированная вакханалия с музыкой, факелами, играми и шестьюдесятью участниками. На вертеле жарилась свинья, были откупорены две громадные бочки с пивом, а друзья приехали ко мне даже из Кельна. Я люблю свой дом, особенно летом, когда все напоминает самые счастливые дни детства.

В саду я забываю о своем одиночестве. Так же, как и в сказках.

Мир гномов всегда был мне ближе, чем реальный мир. А в этом огромном, уходящем вдаль саду танцуют все герои мифов и сказок: цверги и эльфы, феи и фавны, нимфы и гномы, ночные духи и тролли. Это мой сон в летнюю ночь.

Наступила осень.

Деревья растеряли свои пестрые листья, первый туман лег на поля, опустели дороги. Феи, зябко поежившись, упорхнули обратно в лес, эльфы растворились в воздухе, леший спрятался в дупло, а цверги, взявшись за руки, побрели в горы, чтобы проспать там всю зиму.

А когда на оконном стекле распустился первый ледяной цветок, Снежная королева, проносясь мимо в своем развевающемся белом плаще, крикнула мне через окно нежным, мелодичным голосом:

— Когда сердце одно, оно так одиноко в этой уютной комнате; сколь горяч огонь в камине, и сколь холодно в душе!..

И рассмеялась звонким, серебристым, морозным смехом.

Снежинки за стеклом плавно падали одна за другой, кружась в воздухе, как во мне самой мои мысли… а сердце надрывно звало: Симон… Симон… Симон…

Шесть месяцев мы отчаянно пытались потерять друг друга из виду и вычеркнуть из памяти. Время от времени мы встречались на дороге, огражденные друг от друга своими автомобилями.

Только не соскользнуть снова в эту пропасть под названием Безнадежность!..

Пожалуйста, все добрые духи, не дайте мне позвонить ему!..

Нужно заняться чем-нибудь — сделать уборку, разобрать книги, рассортировать визитные карточки… что угодно, только не думать о нем… Что это?

ТОРАК НАМАДОВ — КЛОУН.

— «…когда понадоблюсь — звоните!..»

— Алло, Намадов слушает, добрый день.

У меня участилось дыхание.

— Алло, это… Лена Лустиг…

Небольшая пауза.

— Сударыня… какая честь! Вы все-таки вспомнили!.. Вы решили принять мое предложение?

— Я… э… да. Мне хотелось бы поговорить с вами, если это будет удобно.

Он рассмеялся.

— Понимаю. Это прекрасно… Я рад. Когда бы мы могли встретиться?

— Что если… может быть, сегодня?

— Почему бы и нет.

— Хорошо. — Я боялась, что наделаю глупостей, если не поговорю хоть с кем-нибудь. — В три часа подойдет?

— Разумеется, сударыня. Где?

— В «Кулисах», это такое…

— Я знаю «Кулисы», простите, что перебиваю. Итак, в три часа! Всего доброго, любовь моя!

— До встречи и… спасибо!

— О, пожалуйста, пожалуйста, не за что! Я действительно очень рад!

Уже в половине третьего я была на месте: несколько известных лиц из театральных кругов, солидная публика, много актеров. Ровно в три часа перед окном появилась примечательного вида голова.

Господи, какой же он маленький! Прошло уже несколько месяцев с тех пор, как я первый раз увидела его, и сейчас он показался мне еще ужасней, чем при первой встрече. Его фигура была искривлена настолько, что казалось непонятным, как он вообще может передвигаться — каждый шаг был победой над статикой собственного тела. Вся левая половина корпуса перекашивалась книзу, если он ступал левой ногой, а когда поднимал правую, то плечо почти упиралось ему в горло, огромный горб на спине делал уродство полным и абсолютным, усиливая впечатление гротеска. И только голова, которая была, пожалуй, слишком глубоко посажена в туловище, чем его сходство с цвергом еще больше усиливалось, голова была прекрасна. Такая голова могла бы принадлежать художнику — густые, черные волосы, тронутые сединой на висках, спутанными локонами обрамляли лоб, высокий лоб мыслителя; сильно изогнутый римский нос над чувственным и решительным ртом; подбородок, свидетельствующий о силе воли, и высокие скулы. У него были черные, необычайно длинные ресницы и столь же необычайно густые и кустистые брови, но самым выразительным были глаза, ясные и мерцающие как черный уголь. Эти глаза знали много, очень много…

Он улыбнулся мне сквозь оконное стекло и кивнул. Затем похромал ко входной двери. Ему стоило большого усилия открыть эту тяжеленную стеклянную дверь с ручкой, расположенной слишком высоко для его роста. Официант не успел подбежать и вовремя помочь ему, и теперь на его лице читались одновременно смущение и сострадание.

Торак подошел ко мне.

— Сударыня… я так рад вновь увидеть вас.

Он галантно поклонился. Люди вокруг поглядывали на нас, стараясь делать это незаметно, но Торака это, по-видимому, совершенно не задевало.

— Вы уверены, что хотите поговорить на глазах у всех? Боюсь, что здесь мы не найдем того покоя и уединения, какие необходимы для нашей беседы.

Мне стало неловко.

— Нет, вы не должны смущаться. Я живу с этим с самого рождения, — но не вы, любовь моя! Я бы хотел, чтобы вы чувствовали себя свободно. Это необходимое условие для нашего… скажем так — поиска.

— Вы совершенно правы. Я бы охотно выпила чашку чая, а затем мы могли бы немного прогуляться.

— Да, хорошо. Природа это всегда хорошо.

Мы заказали две чашки чая.

Торак расспрашивал обо всем, выслушал мой рассказ о гастролях и концертах, интересовался моим отношением к театру, покачивал головой. Время от времени он смеялся, но затем побуждал меня снова продолжать рассказ, и был совершенно великолепным слушателем. Я уже давно не рассказывала никому о своей жизни с такой готовностью и удовольствием, как сейчас, когда меня просто несло.

— Боже мой, я все болтаю и болтаю… При этом совсем не знаю, кто вы такой… Откуда вы взялись? Чем занимаетесь? Кто вы вообще?

— Ах… я клоун, сударыня, и работаю в русском цирке. Точнее сказать — работал. Я больше не нуждаюсь в смехе других людей для того, чтобы самому быть радостным. И от маски я тоже отказался. Конечно, дети и взрослые были огорчены тем, что я не веселю их больше, но существует много клоунов, которые могут сделать это за меня. А я в один прекрасный день понял, что есть вещи, которые могу сделать только я.

— Например?..

— Например, быть с вами сейчас…

Я воздержалась от дальнейших расспросов, но мне показалось, что он знает какую-то очень важную для меня тайну.

Мы допили чай, и Торак настоял на том, чтобы заплатить самому. Когда мы поднялись, я почувствовала себя крайне неловко из-за того, что, будучи женщиной, оказалась намного выше его.

— Не думайте об этом, — сказал он мне снизу и улыбнулся, — я привык!

Он спросил у официанта свое пальто. Маленькое замшевое пальто цвета красного вина с вышитым орнаментом выглядело очень дорого, так же, как и черная шляпа.

Мы направились в Английский сад. Над лугами уже спустились сумерки, озерные птицы с ноябрьского неба бросали вниз свое гортанное «прощай». Симон… Как твои дела, чем ты сейчас занят, любишь ли ты меня еще?.. Ну почему ты не здесь, я так люблю тебя…

— Я так полагаю, речь пойдет о любви… — сказал Торак. — Кстати, вы можете не замедлять шага, такой темп для меня вполне приемлем.

— Как вы догадались?

— О, все очень просто… у женщин все всегда упирается в любовь.

Это меня задело. Я остановилась, засунула руки в карманы брюк и стала размышлять, не совершила ли я ошибку, решив встретиться с этим гномом, компенсирующим свои телесные недостатки непомерной спесью.

— Ох, простите меня, сударыня, я обидел вас. Это получилось случайно. Я неверно выразился…

Он поднял на меня глаза цвета черного угля — и у меня потеплело внутри. Его взгляды были как маленькие стрелы, всегда бьющие без промаха.

— Позвольте мне начать иначе… Любовь для женщины — это центр бытия.

— Но Торак!.. Это же не лучше того, что вы уже сказали, это в сто раз хуже! — Я рассвирепела. — И не говорите, ради Бога, что я очаровательна, когда зла как мегера! Иначе я прямо сейчас же отправлюсь домой!

Между тем было уже без чего-то там четыре, если не начало пятого.

— Сударыня, позвольте мне сделать маленькое критическое замечание: вы хотите видеть вещи такими, какими хотите их видеть, или такими, каковы они есть на самом деле?

А ведь он прав. Страдания проистекают либо из факта любви, либо из ее дефицита. Но почему же только у женщин?

Я промолчала.

— Я вовсе не хотел этим сказать, что мужчины не страдают от любви, наоборот; но они переносят все это легче.

— Вы женаты?

Он улыбнулся.

— Нет, нет, это не для меня. Я так много радости нахожу в размышлениях… А для них нужен покой. Покой — это самое ценное для человека.

Я думала о поместье в нижней Баварии, которое так часто лишало меня этого самого покоя, о своем сыне Бени, которого мне хотелось бы видеть более живым и резвым, о страданиях человека, когда у него нет спутника жизни, о грузе мысли, который наваливается на меня, когда я остаюсь одна. И еще о том, что не все вещи имеют равную значимость для людей. Торак был старше меня и, конечно, намного мудрее.

— Здесь дело не в возрасте, — сказал он. — Я всегда был одинок. У меня прекрасные друзья, мы часто встречаемся, но гораздо больше я нуждаюсь в покое безмолвных комнат…

После этого мы некоторое время шли молча.

— Если вы уже готовы, то, может быть, перейдем к человеку, который стоит за всем этим?

Я не стала ничего разыгрывать перед Тораком. Наконец речь пошла о мужчине и о любви, как сути моего бытия, о том, что развитие моих чувств не дошло еще до такого уровня, где любовь — чистая, жертвенная, ничего не требующая, но, напротив, дающая. Моя любовь требовательная, пылающая, жадная, горячая и инстинктивная.

— Итак, с чего начнем? — Он скрестил руки на животе и пошевелил пальцами. — Позвольте сделать небольшое предложение — начните с самых темных и глубоких мест. Вы, когда вами владеет чувство, находитесь глубоко внизу. Видимо, там и нужно находиться, не правда ли? Это видно по вашим глазам. И, очевидно, иногда вы поднимаетесь снова наверх, к свету. Это тоже очевидно. И когда вы находитесь в этой глубине, порой кажется, что уже все, это самое дно, но и после вы спускаетесь еще и еще глубже, в ночь своей души. Так это бывает?

Я взглянула на него. Он бодро хромал подле, и хотя ему было явно утомительно приноравливаться к моим шагам, что выдавало напряженное дыхание, он казался в прекрасном настроении и полным сил.

— Итак?..

— Пойдемте, присядем на скамейку здесь, у озера. Я расскажу вам, как это бывает. Но нам понадобится время.

— Мы не спешим… если вы захотите… у нас есть время всего мира. Через два дня я приду к вам, и останусь на три ночи. А сегодня мне нужны только ваши темные мысли, сударыня!

Он остановился. И вдруг, схватив меня за подол куртки, притянул к себе с такой нечеловеческой силой, какую трудно было предположить в этом скрюченном теле, так, что я оказалась почти на коленях, и дико взглянул на меня. Лицо его было теперь прямо перед моим, а в глазах мерцало нечто, похожее на безумие.

— Мне нужны ваши темные мысли, любовь моя, и вы выложите их мне, здесь и сейчас! И не увиливайте!

Я вздрогнула от испуга и неожиданности. Гипнотическая сила его глаз проникла до самых глубин моей души. Это было так, как будто его энергия вошла в меня и подавила все мои силы. Я опустилась на скамью. Торак стоял передо мной, скрестив руки. Глядя на меня из-под опущенных век, он приказал:

— Ну!..

СОСТАВИТЕЛЬ БУКЕТОВ

Я сидела около шести часов вечера перед своим домом у самого входа и тупо смотрела на заходящее солнце. Полуоткрытый рот, безжизненный взгляд, полная апатия, бессмысленная игра пальцев.

Я потеряла ориентацию и была занята только и исключительно черными мыслями; сплошной пессимизм и паника. Все, что я могла делать — это валяться в постели или бесцельно бродить по дому. Как я проводила свои двухчасовые выступления было загадкой для меня самой. По-видимому, я проводила их, потому что это было нужно. Когда в зале сидят восемьсот человек — это на самом деле нужно.

Мою прострацию прервал звонок Составителя Букетов — вот уже двенадцать дней моего нового спутника жизни; до этого мы были знакомы полтора года. Это вполне женатый мужчина, который в ответ на последний мой ультиматум, что называется, собрал вещички, каковые состояли из двух пар брюк и трех футболок, и переселился ко мне. Но в итоге к лучшему ничто не изменилось. Скорее наоборот.

Джек и я уже больше полугода зовем его только Составителем Букетов. Не Симон или мой друг, а Составитель Букетов.

Я отчетливо сознавала, что, выбрав его, я делаю большую ошибку, но не могла найти в себе силы освободиться.

— Привет, — сказал он своим глубоким, звучным голосом, — как дела?

— Ничего, — соврала я.

— Я буду у тебя в половине девятого. Мне еще нужно сделать кое-какие расчеты.

— В половине девятого — это наверняка?

— Ну да, где-то около того.

Он всегда опаздывал.

Тридцать минут — самое меньшее, а то и на полтора часа. Ожидание Составителя Букетов в эти месяцы составляло семьдесят процентов моей жизни. Это было тридцать первого марта. В феврале мои страхи достигли апогея. Я постоянно просыпалась в пять часов и, как курица на гриле, крутилась и переворачивалась в своей постели, трясясь от страха и не находя сил встать. Страхи, которые для нормальных людей со стабильной психикой кажутся необоснованными, для человека в состоянии кризиса полностью реальны и очевидны. Страх перед болезнями, страх перед родителями, страх перед выходом из дому, страх перед налогами, перед выступлением, страх перед ростом цен, страх перед Янни — ах да, Янни! — страх попросту перед всем.

Страхи начались в июле прошлого года, за четыре недели до премьеры моей новой программы.

Янни съехал, а Джек, мой друг музыкант, с середины января обосновался у меня на четыре месяца. После пяти лет мыслей о разрыве я наконец выставила своего мужа из дому и была счастлива. Сначала. И вот в марте следующего года я была ничто без него, пустая оболочка, фрагмент.

Я чувствовала себя полностью разрушенной психически, руиной, живым трупом. При этом я не употребляла ни наркотиков, ни алкоголя, я даже не курила.

Все попытки вернуться к нормальному состоянию были не более чем трепетанием, легким подрагиванием переломанных крыльев. Два дня — йога, два дня — какая-нибудь бодрая книга, покупка якобы целительного драгоценного камня.

Затем снова визит к терапевту (все найдено в прекрасном состоянии), к психиатру (выписал таблетки), к эзотерику (смысл моей жизни — повышать сознательность мужчин, ха, ха, ха), к народному целителю («кризис продлится еще полгода»), к двум народным целителям («накладывать на себя руки — не имеет смысла»).

Я была устойчива к психотропным средствам, которые не оказывали должного действия, обычные же медикаменты оказывали прямо противоположное.

У меня было стойкое ощущение, что организм разучился радоваться.

Люди, звонившие мне, не могли пробиться сквозь стену; мне было безразлично, чего они хотят и о чем спрашивают. Меня больше не было, внутри все испарилось, руина, где поселились крысы, шныряют мыши и пауки плетут свои сети.

Но несмотря на это состояние, где-то в самой глубине моей души все еще теплилась маленькая искорка надежды.

Я верила в то, что весь этот кошмар когда-нибудь кончится и я снова широко расправлю крылья и смогу взлететь. Мой внутренний голос говорил, что Составителя Букетов нужно отправить домой к жене, дом продать, чтобы не усугублять мое и без того нагруженное состояние, а самой жить в мире со своим сыном в какой-нибудь маленькой квартирке.

Ничего из этого я сделать не могла.

Тем более начать новую жизнь со своим сыном. Меня не интересовали ни его истории, ни его игры. Ему было восемь с половиной лет, и я любила его. Он был просто убит нашим разводом, но старался быть мужественным и стойко все переносил. Большую часть времени он проводил у матери Янни; я не могла постоянно находиться рядом с ним из-за вечных разъездов.

В семь часов я все еще оцепенело сидела перед домом. Птицы чирикали и носились над головой, цвел ракитник, и среди такой идиллии — я ощущала себя развалиной.

Неужели моей жизни суждено закончиться столь недостойно и мучительно — в тридцать восемь лет сидеть в психушке, раскачивая головой, цепенея в депрессии и мелко дрожа?

Едва ли кого интересовали мои стоны и жалобы, да и вряд ли кто смог бы помочь. Как обычно, у людей полно своих проблем и трудностей.

Я думала, практически не переставая, о Симоне, о его великолепном теле, смуглой коже, полных губах. Когда он прикасается своими губами к моим — мне хорошо. Когда я чувствую его язык под своим — я начинаю жить, когда его дыхание сливается с моим, я забываю все свои страдания. Он первый и единственный, с кем я могу делать это по десять раз на дню. Я постоянно хочу, я подошедшее тесто, я открытая рана, я похотливый кусок женского мяса; я была, как та, от имени которой писались мои тексты, так смешившие меня раньше. Когда я чувствую ямочку на его шее — я зверь, когда лежу в его руках — я ребенок у материнской груди, когда слышу его голос — я преданная собачка своего господина. Послушная, покорная, подневольная.

Я вслушивалась в него и в каждую вещь, которую он рассказывал. Он прагматик, истинный нижний баварец, торгаш. Никакого интеллекта, никакой философии, никакого обмена мыслями, никакой инициативы. Это был бык, накачанный супермен, воплощенный идеал американского боевика, на которых я выросла. Мускулы, загар, деньги, волчий взгляд, длинные волосы, деляга, бабник и лжец. Он дарил мне один оргазм за другим, и каждый был новым и неповторимым. Его фантазия по части обращения с моим клитором не имела границ. Я была в полной зависимости от него.

И эта зависимость все увеличивалась. Я, как правило, всегда полностью фиксировалась на тех мужчинах, которые были рядом со мной, но никогда это не распространялось на секс.

С тех пор, как ушел Янни, который никогда не мог удовлетворить меня полностью, впрочем, виноват в этом был не он один, а мы оба, — с тех пор сексуально я была удовлетворена постоянно, но при этом чувствовала себя как севшая батарейка — выжатой, истощенной, без шансов вернуть себе способность к полету, жажду к жизни и энергию.

Торак захлопал в ладоши и даже слегка подпрыгнул, что, правда, чуть было не привело его к падению.

— О, — воскликнул он, — сударыня! Это же просто фантастика, это в высшей степени интересно! Настоящая немецкая история о зависимости — сильная женщина с тайным, непроявленным стремлением к порабощению! Пресса об этом уже знает?

— Вы сумасшедший?..

— Вы можете сделать из этого историю, которая будет популярна лет десять!..

Он ходил, хромая, туда-сюда.

— Ха, я уже вижу, как они движутся сюда, — дамы и господа из прессы, вооруженные блокнотами и диктофонами, — как они на вас набрасываются и высасывают последнюю интимную подробность ради скабрезной заметки в газете; как они любой ценой захотят раскрыть инкогнито господина Симона; и даже цена разбитой жизни не покажется им слишком дорогой.

Он остановился и потер колено.

— Стремление отдать себя в рабство… Знали вы такое за собой?

— Нет. Конечно же, нет, иначе хотя бы постаралась как-нибудь предупредить это «порабощение»!

— Ну нет, зачем же… Ведь это великолепно! Секс победил рациональность. Н-даа… мужчины — действуют, женщины — претерпевают. Тысячелетний ритуал.

— Вы обнаглевший дурак, Торак. Я ухожу!

Я развернулась и пошла к машине. Он заковылял следом.

— Нет, уважаемая, постойте!.. Я не обнаглевший дурак — я просто циничный клоун! Чувствуете разницу? Я не морален, но так же и не аморален — это все глупости. Я просто любопытен и получаю удовольствие от жизни во всех ее проявлениях!..

— Послушайте, любезный Торак, сейчас речь идет о моих страданиях, и мне не до шуток!

— Все, что причиняет страдание, вытекает из подчинения и господства, разве вы не знали об этом?.. Впрочем, я перебил вас… Вы ведь хотели поведать еще что-то? Я весь внимание!

НИЧЕГО

Переезд в меньший дом казался мне одним из возможных решений проблемы. Из тех домов, которые я осмотрела, уже третий показался мне подходящим. Кирхберг — небольшой поселок, соседи с трех сторон, слева разведенная женщина с двумя детьми, справа чета пенсионеров, сзади директор банка, галерея, голландская печь, панельное отопление в полу, три вида утепления, кухня, до самой дороги все засажено елями. Громадный комод из замка, черепица на крыше, год постройки 1988. На втором этаже три комнатушки — гостиная, детская, спальня. Идиллия. Двухместный гараж, сауна. Дом расположен на пригорке; вид на поселок, а когда стоишь на террасе, то на соседей. Очень заманчиво купить готовым такое прекрасное, теплое, чистое, функционирующее гнездышко — хитро расставленная западня.

— Итак, ты собираешься здесь с Составителем Букетов каждый вечер после телевизора отправляться в общую, супружескую постель — заниматься счастливым сексом? — спросил Джек.

Собственно говоря, его зовут Якоб; музыкант, звукоинженер, спившийся, заброшенный, оригинальный и сложный. Вечные проблемы с несоответствием делаемого и действительного, приступы мании величия, клеймо гениального неудачника, неисправимый романтик, прирожденный артист со стремлением к самоубийству и самоиронией, которая касалась по большей части как раз этого стремления к самоубийству. Абсолютно неинтеллигентен, неординарен, совершенно не умеет себя вести. Изменяет всем вокруг, не исключая самого себя; несмотря на это, характер присутствует, хотя и выражается порой только в сопротивлении.

Я промолчала, впрочем, ухмыляясь. Потом сказала:

— Итак, полмиллиона за семейный эксперимент, по-твоему, слишком много?

Я прекрасно знала, что это удобренная почва для помешательства в лоне семьи, где супруги уже не могут переносить атмосферу психологического удушья.

Что тебе нужно — у нас все так прекрасно складывается? Самое позднее через две недели я начну докапываться до мужчины: почему он такой медлительный, почему так тяжел на подъем, почему не выдает новых идей; все это начнет меня угнетать. В таком доме уже не может быть мыслей о свободе. В таком доме только спят, едят и смотрят телевизор.

Регулярно приходят друзья на пиво. Самое позднее — до двенадцати. Потом ночь, потом снова день.

Вот уже месяц будущее стоит передо мной стеной серого тумана. И какая-то пелена вокруг.

Но одно я знаю точно: что этот мужчина, Симон, от чьего решения я якобы завишу вот уже год, — это моя большая ошибка. В его присутствии я впадаю в депрессию, голова моментально пустеет. Я теряю чувство юмора, становлюсь вялой и усталой. С недавних пор у меня почти хронические приступы зевоты.

Через четырнадцать дней совместной жизни я вышвырнула его за то, что он в первый же день моего отсутствия снова спал со своей женой.

Как раз в тот день, когда я уже была уверена, что могу и хочу освободиться, он снова позвонил:

— Я читаю твою книгу «Законы судьбы», — взволнованно сказал он, — уже почти всю прочел и теперь знаю, что делать. Нельзя оставлять за собой несожженных мостов, в твоей книге об этом тоже говорится. Когда хочешь что-то сделать, нужно делать это окончательно, без перестраховки. Взгляд на цель и — вперед! Я не могу больше оставаться в этом доме. Сегодня она переполошилась из-за того, что я захотел почитать, — так дальше продолжаться не может. Я хочу к тебе. Мне нужно к тебе! Я приду в четверг или в пятницу!

В который раз мы играем в эту идиотскую игру — думаю я и уступаю:

— Зато я не могу разделить твоего энтузиазма: если ты не приходишь сейчас, то нет нужды вообще это делать!

Сколько раз я это уже говорила? Когда я, наконец, смогу просто хлопнуть его по плечу и сказать: «Все было прекрасно, дорогой, но мы с тобой два разных мира и общего между нами не больше, чем между колдовством и менеджментом»?

С переездом я ощутимо отупела. Слова выпадали из головы, я уже не могла связно выразить какую-либо мысль; впрочем, у меня их и не было. Содержимое черепной коробки превратилось в студенистую кашу из негативных реакций. Ему нечего ответить, когда я что-нибудь рассказываю, он часто начинает во время самого рассказа зевать, живет в каком-то сумрачном мире безучастности почти ко всему, кроме секса, денег и торговли. И еще, пожалуй, чувства; да, теперь еще и чувство. Он хочет убежать от монотонности своей супружеской жизни, которая не дает ему ничего, кроме просмотра телевизора после рабочего дня. Он хочет ко мне — жить со мной, работать со мной и для меня. Но кроме абстрактного желания, у него нет ничего, никаких предпосылок: опыта, окружения и интеллектуального уровня — ничего. Кто он вообще такой, что я никак не могу его оставить?

У меня больше нет сил и выносливости, чтобы обтесать этот валун. Я понимаю все так хорошо, как никогда, отдаю себе полный отчет во всем и знаю, что нужно сказать всего несколько простых и окончательных слов, сделать это сразу, как только он позвонит, не откладывая.

Но ничего такого я, конечно, не говорю, потому что тоже хочу барахтаться в этом месиве чувств, играть в младенца, раскачиваться в материнских руках, чувствовать тепло, делать вид, что снова все в порядке, как тогда, когда нужно было только сосать и спать. Я хочу, чтобы он спал со мной, вылизывал меня, держал в руках. Я не хотела потерять его как любовника и поэтому играла в эту фальшивую игру. Причем играла по-крупному, а ставкой были мое здоровье, мой ребенок, моя жизнь.

Лавиния — моя склонная к эзотерике приятельница, которая торгует крестьянской мебелью, посоветовала мне мысленно защищаться огненным крестом. Дескать, знаменитые люди, которые у всех на виду, оказываются во власти разрушительных импульсов миллионов других людей. Я должна представлять себе световое яйцо, внутри которого нахожусь сама. Но световым яйцом я вряд ли смогу защититься от своих собственных инстинктов, подсознательных устремлений, от возврата к начальной ступени своего развития.

Торак проницательно взглянул на меня своими черными, мерцающими глазами.

— О, да… это мне интересно!.. Мне нравятся непристойные истории о зависимости, обреченности, человеческой слабости и психической нестабильности. Вам не кажется, что провалы гораздо более привлекательны, чем все эти тривиальные истории чьих-либо взлетов? Страдания, лишения разжигают мое любопытство; меня интересует все смертельное, патологическое, извращенное в человеческом характере… Это гораздо более привлекательно и правдиво, чем насквозь лживые героические эпосы, которые служат только тому, чтобы создавать у людей иллюзии, все эти несуществующие боги и их многочисленное потомство, завоеватели и победители драконов… А в действительности нас окружают неудачники, слабохарактерные, ничтожества, заблуждающиеся и сомневающиеся, усталые и печальные. Вот скажите, какими бы людьми вы сама хотели быть окружены — типа Шварценеггера или Вуди Аллена?

— Пожалуй, последнее.

— Я покалечен телесно, вы — душевно. Но вашу искалеченную душу, уважаемая, можно снова научить летать. А мое тело останется таким навсегда. Я никогда не смогу никого к себе привязать, увлечь. Когда я хочу плотской любви, то вынужден покупать ее или довольствоваться крохами со стола некоторых милосердных дам. Вы же можете вкусить от дионисийского колдовства чувственных наслаждений. Ни в чем не раскаивайтесь! Я завидую вам.

— Я не уверена, будете ли вы так же завидовать, когда я расскажу вам все. Это мучительно.

— Мучительно… прекрасное слово, живое, слово, которое будит фантазию. Ну что ж, любовь моя… я слушаю!

СДЕЛАТЬ ВСЕ САМОЙ

Я встретилась с Резой, новой подружкой Янни. Ловушка захлопнулась.

Реза борется за свои отношения с Янни. Я тоже борюсь за свои отношения с Янни, которые уже не имеют интимного характера, но жизненно необходимы мне, настолько, что я опасаюсь, как бы с этим переездом не отмер мой главный жизненный нерв. Но несмотря на все понимание, я не в состоянии была сказать «да», когда он предлагал вернуться. Слишком многое было невозможно, слишком глубоки корни наших споров, слишком мало осталось доброжелательности и взаимопонимания. Только теперь я осознала всю глубину потери.

Я должна все сделать сама, говорит Реза, и не зависеть от Янни. А я завишу. Завишу так, как зависит хороший актер от хорошего режиссера.

Наша связь носила такой характер, где один дополнял другого. Я и не подозревала, как много потеряла вместе с Янни. Я просто недооценила наш разрыв и осталась без слов, мыслей, мужества и сил. Он был моим утешителем, собеседником, творцом моего самосознания, ментором, наставником, вождем и величайшей нервотрепкой, бесстыднейшим сквернословом и преданнейшим деспотом из всех, кого я знала. Моралист, впрочем, самостоятельный в суждениях, разрушитель клише и штампов, неисправимый радикал. А я была проводником его творческих излияний, благодатной почвой для всех его посевов.

Моя позиция напоминала собаку на сене: я не пускала Янни назад, но и не отпускала от себя. Само собой, что Резе это не могло понравиться.

Перед встречей у нотариуса, где Янни переписывал дом на свое имя, он в последний раз спросил меня, очень завуалировав тонкий вопрос, не хочу ли я все-таки принять предложение о воссоединении. И если я действительно хочу, то он возьмет на себя все связанные с этим хлопоты. Я бестолково топталась и не могла сказать «да». Он тогда как раз сошелся с Резой, я не хотела их отношениям мешать, а наши с Симоном прерывать, несмотря на то что обстоятельства к этому располагали.

И вот я захлестнута неуклюжими словами, вульгарными сокращениями. Моя собственная речь оскудела, я не знаю больше слов, не рождаю мыслей. Теперь я состою только из паники и черных взглядов на жизнь. Я выплеснула свой жизненный эликсир, потому что не могла больше переносить Янни, не могла переносить его несносности и не понимала его незаменимости.

Ценность человека ты познаёшь, когда его уже нет рядом. Прекрасное живет в воспоминаниях, а настоящее отравлено слабостью и близорукостью.

Торак задумчиво смотрел на гладь маленького озерка впереди.

— Томас Бернгард умер. Вы читали его книгу «Погибший»?

— Отчего он погиб?

— От пьянства, одиночества, от непонятности смысла собственного бытия…

Погибший в романе — это его друг, который «разбился» о гениальность клавишника-виртуоза Глена Голда; его собственные способности были слишком малы, безжизненны.

— Почему вы мне это рассказываете?

— Ну как же, вы не находите здесь параллелей?..

Я ощущала сейчас свою голову почти мягкой на ощупь, старые, омертвелые мысли разрослись подобно раковой опухоли и подавили все без исключения надежды и силы. Я апатично влачила существование, ожидая момента, когда мои причитания не будут уже никого волновать и вызывать сочувствие. Постоянно занималась йогой. На одном из листков с упражнениями я прочла:

«Веди себя смело и не бойся трудностей, ведь тебе самой придется преодолеть их и одной пройти через муку и страх познания; точно так же, как ты должна сама умереть, ты должна и жить тоже сама».

И еще:

«Удовлетворение находится в усилии, в старании достичь цели, а не в уже достигнутом».

Как раз накануне вечером, Джек сказал, что я должна сама лепить свою жизнь, а не проводить ее в ожиданиях, а в одной радиопередаче психолог советовал женщине, находящейся в похожем положении: «Само по себе желание еще ничего не дает. Действовать вам нужно, действовать».

Янни говорил: «Дисциплинируй свой ум!»

Верно и то, что сказала Реза: «Ты должна делать все сама».

Но моя душа больна, мозг парализован от страха, мысли оцепенели, вместо огня радости ледяные слезы. Я не живу, а влачу жалкое существование среди страхов и депрессии, и никто не знает выхода из этого круга.

Вернее сказать, все вокруг знают, что нужно делать, но их советы не помогают — они, как правило, касаются здоровья сильных, энергичных людей, которые крепко держат в руках свою жизнь со всеми ее колебаниями и перепадами. Я свою уже не держу, и она просачивается как вода сквозь пальцы. Только иногда еще веселые, жизнерадостные, сильные люди подстегивают меня.

Я знаю, что должна прервать связь с Симоном. Его жизнь — это ежедневная рутина без новизны, взлетов и переживаний, скучное однообразие с хорошей пенсией в качестве конечной цели.

Но я уже утонула в нем, его рот и мой пол — это одно целое: его руки и мое тело любят друг друга; наши дыхания хотят быть вместе; мы хотим осязать, лизать, тереться друг о друга; держать, прижимать, шептать на ухо непристойности. Это наш язык, которым мы в совершенстве овладели, на котором можем говорить только мы, и ни один из нас не говорил так ни с кем другим.

— Мммм!.. — Торак ущипнул себя за мочку уха, почесал голову и, наморщив лоб, взглянул на меня: — Как можно ошибаться в человеке… замечательно, сударыня! Я действительно представлял вас совершенно иначе. Хотя я, конечно, предполагал, что видимость и реальность не совпадают, но не допускал, что разрыв между ними может быть так чудовищно велик.

Я нашла его тираду бесцеремонной и рассердилась.

— Я не афиширую свои провалы перед широкой общественностью, господин Торак, это в высшей степени непрофессионально. Вполне достаточно того, что другие это делают. Когда разрыв между образом и реальным человеком становится слишком велик, в эту трещину срывается душа.

— И что тогда делать?

— Склеивать трещину, а между тем приводить свое творчество в соответствие с личностью. Или наоборот, что тоже помогает. Некоторые так никогда и не делают этого и потому сходят с ума. Со мной это уже почти случилось.

— Почти?

— Да, почти. Больше ничего пока сказать не могу, Торак. И далеко не уверена, захочу ли еще что-нибудь рассказывать.

— Я понимаю, ничего страшного. Послезавтра я буду у вас, уважаемая. Вы позвали меня, и вот, до пятницы я ваш!

Я бросила на него недружелюбный взгляд.

— Предполагай и располагай — гласит мой принцип. Мне кажется, любовь моя, у вас комплекс «ученика волшебника», по Гете.

Мы беседовали о том и о сем, но он никак не позволял от себя отвязаться. Наконец я объяснила ему дальнюю дорогу к своему дому в деревне, оговорила время и стала считать его проблемой то, как он до меня доберется.

— До встречи, уважаемая!

Он поклонился, надел свою шляпу и похромал в туман.

Совершенно сбитая с толку, я отправилась домой.

Ради Бога, что нужно от меня этому уродцу? Который выглядит как кошмар из моего сна. Неужели все существа, которые мне когда-то снились, придут из ночи в мой день? В мире гномов и ночных видений я жила постоянно, но только дома, не на работе или на улице. Театр, сцена — это промежуточное звено, которым гномы соединяют порядок и фантазию. И то и другое имеет право на существование; более того, когда одно из двух отсутствует, человек запутывается или болеет.

У меня всегда все случается совершенно непредсказуемым образом — Торак прав. Как ученик волшебника у Гете, я всегда получала то, чего сильно хотела, но не всегда была готова к этому. Я мечтала о встрече с партнером сильнее себя, получила его — и была вынуждена бороться с ним до тех пор, пока не переросла его. Может быть, я недостаточно точно пожелала, выработала не вполне четкое представление о том, чего хочу? Как я могла догадаться, что боги пичкают меня, как гуся, всем тем, чего я хочу или когда-либо хотела? Я хотела стать Петрушкой и стала им; хотела славы, и она пришла ко мне; хотела много мужчин, и они у меня были; свою жажду денег я также удовлетворила — а затем мне пришлось учиться осознавать всю эту благодать и вытекающие отсюда последствия. Секс — это было последнее, чего я сильно желала и в полной мере получила — и получала беспрерывно, во все отверстия своего тела, пока не переполнилась. С желаниями, как с рекламными обещаниями, — лучшее из них то, которое не исполнено! Но хотела ли я обойтись без этих экстатических путешествий? Нет, никогда.

Я почти не спала в ту ночь. В три часа, приподнявшись в постели, я увидела стоящего на освещенном лунным светом ковре Торака — злорадно ухмыляясь и сверля меня злым взглядом мерцающих глаз, он прошептал:

— Ты получаешь то, что хочешь, — это твоя судьба!

Я так перепугалась, что протерла глаза и увидела, что видение исчезло — всего-навсего стул с висящими на нем платьем и шляпой отбрасывал тень на ковер, и больше ничего.

Сон ушел — я беспокойно ворочалась в постели и ждала рассвета. Подступили воспоминания. Как это было в Сингапуре… с малазийским принцем, который довел меня до опьянения качкой, при свете свечи, по всем правилам этого искусства… его бронзовая кожа, темные волосы, миндалевидные глаза, полные губы… До этого четыре техасца, которые забирались на меня по очереди, как похотливые жеребцы. И пока один скакал верхом на мне, трое других, стоя рядом, ждали своей очереди и жадно разглядывали меня. Мечты, которые стали действительностью… Что за радости дает нам жизнь, когда мы этого действительно хотим! Когда готов полностью отдать себя им, можно приобрести любой опыт, какой только представлял себе, ничего при этом не теряя.

Предполагай и располагай. Только будь осторожна со своими желаниями, Лена, так же как и со страхами — все картины из твоей головы могут стать реальностью.

Часто мне казалось, что внутри меня сразу несколько личностей. Это не начало шизофрении, это была мультифрения. Мне казалось скучным прожить всю жизнь одним и тем же человеком, хотелось играть сразу много ролей. Но поскольку это невозможно, я играла их по очереди, друг за дружкой, меняя образы через неделю, через день, а иногда ежечасно.

Я хотела быть актрисой, музыкантом; автором романов, стихов, пьес, сценариев, песен; певицей, ведущей, комиком — кроме того, матерью, женой, хозяйкой, монахиней в Тибете, что, к сожалению, невозможно, там только монахи, путешественницей, отшельницей, шлюхой и политиком.

Это можно расценивать как дробление личности, а можно — как разнообразие способностей. «Когда Бог хочет кого-то наказать, он дарит ему много талантов», — говорила моя мама. И ведь не все они остались втуне — кроме монахини и политика я была всем. Правда, проституткой я была только в частной жизни, непрофессионально, но все-таки была! Какая другая женщина может похвастать такой судьбой?

И вот теперь на мою голову свалился этот карлик.

Ведь и его я придумала в свое время — в Корфу. Там я проводила отпуск, одна, без мужчины и, изнывая от жара греческого солнца, выдумала узловатого карлика, который обещал научить меня чистой, без всякой зависимости, страсти, при условии, что я откажусь от всех своих страхов. Я тогда пустилась в такие непристойные фантазии, которые здесь приводить не рискну, из опасения вызвать шок у читателей. Одним словом, стараниями этого карлика я испытала все, что хотела, после чего он сам удовлетворил меня извращенным способом; способом, которому обычно не место в мечтах добропорядочных немецких женщин.

Весь этот день, как и последующий, я провела, слоняясь по дому и безуспешно пытаясь чем-нибудь себя занять. Дом стоял пустой, мой сын был у отца, а я ждала Торака.

Мы договаривались на шесть вечера. В пять я вышла немного пройтись, чтобы освежить голову. Без чего-то шесть вернулась, но решила сделать еще один круг вокруг усадьбы. Когда я снова оказалась у входной двери, Торак уже сидел на скамье перед домом. Я не слышала ни шума мотора, ни звука шагов. Как всегда, он возник из ниоткуда.

— Добрый день, уважаемая… какая радость вновь видеть вас!.. — Он косо прохромал мне навстречу и протянул руку. — Ну, как ваше драгоценное здоровье? Готовы ли вы к отлету?

— Отлету… куда?

— На юг, как перелетные птицы осенью. Мы улетим от снегов вашей горечи к жаркому солнцу смягчающегося сердца…

— О, Торак, да вы лирик… Я не могу летать, мои крылья поломаны. Иногда я, как толстая курица, взволнованно делаю пару кругов в воздухе и, изнемогая, валюсь на пол…

— Ну, сударыня, что за унылая картина. Ваши крылья онемели по несчастной случайности — я бы так это назвал, — но тут дело поправимо. Вы снова будете высоко летать… на что поспорим?

— Ни на что. Я никогда не спорю.

— Нет, позвольте! Мы с вами в конце февраля едем в Венецию, и если вы все еще будете грустить, то я сам все оплачиваю, если нет — то вы. Идет?

— Но я могу разыграть перед вами печаль, чтобы сэкономить деньги! — улыбнулась я.

— Нет, нет, вы этого не сделаете, — весело возразил он, — для этого у вас слишком много спортивного духа!

— Хорошо, договорились — спорим на три дня карнавала в Венеции!

Я подняла руку, и он ударил по ней. Потом мы пошли в дом.

— Вы не устали с дороги?

— О нет, я получил богатую пищу для размышлений и на редкость бодро себя чувствую.

— А как вы сориентировались? Ведь вы же должны были позвонить мне, чтобы узнать дорогу!

— О, сударыня, пусть это останется моим маленьким секретом. Я могу попасть в любое место, когда захочу этого… а вот чай пришелся бы кстати.

Я готовила чай, а Торак стоял рядом, на кухне и развлекал меня. Он показывал всякие клоунские штучки, изображал жестикуляцию, свойственную различным характерам, корчил рожи и вообще смешил меня так, что я чудом не захлебнулась. Через час я была в таком хорошем настроении, что все мои сомнения, относительно него, развеялись как дым.

— Ну что ж… теперь за работу, уважаемая. Где мы обоснуемся?.. Подождите… я скажу вам где!

Прежде чем я успела что-либо сказать, он с довольным выражением на лице обковылял весь дом от первого этажа до чердака, из-за чего изрядно запыхался, и в итоге остановился на жилых комнатах.

— О даа… здесь недурно. Камин, арки… здесь было какое-то производственное помещение?

— Да, это до сих пор видно по селитре на стенах. Мне еще придется заняться этим.

Я подумала о Симоне. Наш первый разговор был о селитре на стенах старого крестьянского дома. И позже я не позволяла исправить этот дефект, как все другие, так как мне казалось, что тогда наши отношения кончатся. На поврежденных местах откололась штукатурка, и под ней можно было увидеть кладку чуть ли не столетнего возраста.

— Не развести ли нам огонь? — сказал Торак. — Подождите, я об этом позабочусь. Огонь в камине всегда должен разводить мужчина.

— Это кто же сказал такую глупость?

— Я, Торак Намадов. Конечно, это глупость, ну да ничего!

В пламя были брошены сухие поленья, и огонь в камине заполыхал. Торак хлопнулся на кушетку и с довольным видом взял чашку кофе.

— Итак, любовь моя, приступим к нашему рассказу. Представьте, что я султан и вы моя Шехерезада. Правда, только на две и одну ночь… Мы должны сделать все несколько быстрее, чем те двое, в нашем распоряжении нет трех лет времени. Я спрашиваю, вы рассказываете, я комментирую.

— Вы уверены?

— Конечно. Вот увидите, так вам будет даже легче! Положитесь на меня и мои способности.

— Я всегда полагалась на кого-нибудь — и вот что из этого получилось.

— Вы должны иначе осмыслять свои переживания, и тогда огонь вновь загорится. Давайте отправимся не сразу, задержимся на мгновение… Вот, пожалуй, и все.

— Ну, хорошо, Торак, коль скоро вы готовы, я не буду отклоняться. С чего начнем?

— Мы начнем с начала, любовь моя. Где вы увидели его в первый раз?

Симон

Тщеславие и счастье исключают друг друга

ПЕРВОЕ СТОЛКНОВЕНИЕ

Янни еще живет со мной, но разрыв уже дело решенное.

Я в оптимальном состоянии, ни капли жира на тренированном теле, четыре года без сигарет и алкоголя, радостная, здоровая, излучающая энергию спортивная натура. Друзья говорили: «Ты светишься!..»

Избавление от смирительной рубашки супружества дает новые импульсы, долгожданная свобода приветливо машет мне рукой.

Чувство пола уже давно лежит забытым и невостребованным в семейной жизни. Ссоры, объяснения, неправильное поведение посеяли раздор, из-за многочисленных разногласий сближение уже практически невозможно. Огонь в нашем семейном очаге поддерживается лишь общей увлеченностью искусством, как сейчас, так и прежде. И еще мы вместе занимаемся спортом.

На одной из таких тренировок я в первый раз вижу Симона.

Он сидел за стойкой бара и наблюдал за моими движениями со спокойствием большого кота. Мы начинаем разговор о крестьянских усадьбах и разводах селитры на стенах. Вскоре выясняется, что мы живем неподалеку друг от друга.

Ну и экземпляр этот Симон!

Вряд ли раньше мне бы удалось заарканить такого мужика; но сейчас можно попробовать. Охотничий инстинкт Ленца проснулся; тело требовало вознаграждения за проделанную над собой четырехлетнюю работу. Бросаются в глаза его непомерно мускулистые руки, хорошо натренированная спина, великолепные пропорции. Пират, мушкетер, разбойник с большой дороги, сошедший с экрана приключенческого фильма… здоровый как бык, длинные волосы, широкие плечи.

— Где ты работаешь?

— Я составитель букетов.

Тридцать один год, работает в магазине своего отца. Прекрасный голос, мягкий и глубокий. Глаза как у волка. Я чувствую, как они следят за мной.

Он откидывает с лица волосы и улыбается. Невольно отмечаю про себя, что лоб мог бы быть и повыше.

— У нас тоже были проблемы из-за сырости на стенах. Она проникала из щелей над окнами; когда мы наконец это поняли и замазали все трещины, в доме стало сухо. Да вы сами, когда будете проходить мимо, зайдите к нам и взгляните.

Он переводит взгляд на меня. Индифферентно. Капканщик! Я ничего не могу прочесть в этом взгляде. Пока он ходит за сигаретами, Янни высказывается:

— Он выглядит как сутенер.

Его ягодицы — просто мечта: маленькие и твердые, как яблоко.

— Ты так считаешь?..

Интересно, однако, как они выглядят, когда на них нет тренировочных брюк? Подождем…

— Что ты всегда находишь в таких типах?

Мой ревнивый муж заметно раздражен. Хотя мы уже договорились о разводе, он до последнего не хотел отказываться от своих прав и в самом конце нашей совместной жизни, как ни странно, ревновал меня даже больше, чем в начале ее. Янни и раньше всегда оберегал меня от неподходящих людей.

— Я твой натасканный Цербер, — говорил он.

А я хочу дать, наконец, выход своей натуре, мне нужно флиртовать, кокетничать, я не хочу больше дни и ночи проводить с одним и тем же мужчиной.

— Не забывай, через четыре дня у нас гастроли. Еще раз повтори все песни и тексты! — говорит Янни.

Мы прощаемся.

ШОУ

Спустя три дня. Холодный ветер и слякоть. Незадолго до отправления в Нюрнберг.

— Эй, Янни! Ты только взгляни — это самая бездарная песня из всех, какие мне до сих пор встречались!

Я топаю по снегу к нашему автобусу и размахиваю листком с текстом.

— Ну и чушь они тут напечатали! Почему для женщин пишут такие бессмысленные песни?

— Наверное, то сделал мужчина, который думает, что женщины все так себе и представляют?!

— К тому же, они часто так не только представляют, но и поступают, что гораздо хуже. Только необязательно это худшее выставлять на всеобщее обозрение, да еще в зарифмованном виде!..

— Все заняли свои места, отъезжаем!

Мы собирались на гастроли со своим рок-шоу — шесть музыкантов, певица, я, техник и водитель. Всего двенадцать человек.

— Я хочу сесть сзади, а то меня затошнит.

— Закройте окно, сквозит!

— Нет, не закрывайте, здесь же задохнуться можно!

— Где Бибуль?

— Как меня раздражают его шуточки! В следующий раз сними с него сотню марок штрафа, может, поможет!

— Действительно, вечно мы как дураки должны ждать, пока господин негр соизволит прийти!

Наш цветной басист принципиально опаздывал. Спустя три четверти часа он наконец появился.

— Слушай, Бибуль, ну сколько можно?! Ты пришел на сорок пять минут позже!

— Эй, ребята, что вы вечно ко мне придираетесь? Несколько минут ничего не изменят.

Нашу настойчивость по части пунктуальности он считал ненормальной, абсолютно излишней и типично немецкой. Для него не играло никакой роли, отправимся ли мы куда-нибудь в шесть или в семь часов, начнется представление в восемь или в половине девятого. Из-за этого шла постоянная борьба. Но зато играл он так классно, что в конечном счете мы ему все прощали. Странным образом, единственное, что сказал Бибуль при первой своей встрече с Симоном, было:

— Лена, этот мужик слишком прост — он недостаточно сумасшедший для тебя.

— Надеюсь, теперь все в сборе?

Водитель тяжело вздохнул и захлопнул дверь. Тогдашний руководитель поездки ехидно называл нас «карманными блохами».

— Все «блохи» в кармане?

— Янни, я здесь, сзади!

— Да, я уж вижу.

В пять часов мы прибыли в Нюрнберг. Поскольку выехали мы заранее, то у нас еще оставалось время на репетицию.

— К самым дверям, пожалуйста! — попросил Янни водителя.

— Привет, Густ, тебе все ясно?

— Да, с техникой, в общем и целом, порядок. Я мог бы начать подготовку прямо сейчас — хотелось бы закончить все поскорее, чтобы успеть перекусить чего-нибудь.

— Все «блохи» на сцену! Проверка звука! — руководитель собирал всех музыкантов, как овчарка сгоняет овец в стадо.

Янни уселся за ударную установку и начал играть. Душераздирающий грохот заставил вибрировать наши диафрагмы.

— Янни, ради Бога, на концерте не надо так темпераментно!..

— Все могло бы быть гораздо лучше, если бы твои нежные консерваторские уши могли выдержать настоящий рок!

Фабиан и Янни вели непрекращающуюся борьбу за силу звука. Мне звук тоже иногда казался слишком громким, но лишь постольку, поскольку я не могла его перекричать.

— Лена, все нормально? Тогда начнем. Пожалуйста, постарайтесь запомнить, что соло на гитаре начинается после второго рефрена, а он сам идет два раза! В прошлый раз это не всем было понятно. Я не хочу, чтобы вы и сегодня играли как попало.

Мы лихо сыграли весь номер. Первая была заглавной песней, очень ироничной, о поклонении мужчин. Если говорить о содержании нашего шоу, то речь здесь шла о том, что мужчина должен почитать женщину, что он во многом от нее зависит и что давно пора ему самому это признать. Все с хорошей примесью юмора и сатиры. Рок-шоу высмеивает мужские заблуждения, женскую пассивность и неспособность обоих полов избежать традиционных недоразумений.

Янни нравилось видеть меня сильной как на сцене, так и в реальной жизни, где он часто подвергал меня словесным оскорблениям. Видимо, он хотел, чтобы я стала покорной, как его мать. И такой же сильной. Женщин, которые громко и самоуверенно защищали свою точку зрения, он не переносил. Он просто не привык к ним, и их тон, их поведение раздражали его и побуждали «вправить им мозги». Он вообще плохо переносил, когда кто-нибудь был громче и энергичней его самого. Несомненно, он понимал, что я и сама нуждаюсь в этих его провокациях, для того чтобы расти, совершенствоваться в защите. Янни был для меня чем-то вроде партнера по спаррингу, который тренировал мою реакцию, духовную силу и выносливость.

Для нежностей в нашей горячей артистической семье места как-то не нашлось.

— Лена, ты стоишь перед микрофоном, как корова! Ради Бога, на концерте думай о том, как ты двигаешься! Вилять задом, расхаживать, подпрыгивать, притопывать, прогуливаться — все, что хочешь, главное, ты должна двигаться, а не стоять, как чучело! В принципе, можно и стоять, но стоять твердо, уверенно! Без этих согнутых в коленях ног и бессмысленных движений руками. Ты выглядишь как шестнадцатилетка из курортного отеля!

Какая наглость! Вот бесстыжая рожа!

Это напомнило мне моего отца.

— Ты стоишь на сцене, как обделанный чулок, — говорил он.

Это было не особенно любезно, зато очень действенно. Цирковая лошадь не может быть мимозой. Главное не вежливость, а цель, а она достигается силой прыжка, харизмой, духовной дисциплиной и энергией, и все это зачастую можно вызвать только провокацией. Методы Янни трудно назвать гуманными, но они были на редкость эффективны. По крайней мере со мной. Были люди, которые обиженно отворачивались от него, я же реагировала, как мужчина, при всех названный трусом, — приходила в бешенство и вступала в борьбу.

Я легко поддавалась на провокации, и это было мне только на пользу, так как все жизненные силы приходили в движение. Женско-эзотерическая флегма не имела никаких шансов против жесткой агрессии Янни. Как-то раз, много позднее, он сказал мне:

— Ни с одной женщиной я не чувствовал себя так уверенно, как с тобой. Я всегда был метра на два выше твоего уровня. И, чувствуя за тебя ответственность, тем не менее всегда знал, что, если что случится, ты будешь за меня драться как львица.

Он назвал это Синдром Серой Собаки.

Как-то раз, еще в самом начале нашего супружества, когда мы прогуливали своего охотничьего шпица-метиса, подскочил огромный чужой старый пес, ростом с немецкого дога, и, злобно рыча, набросился на нашего малыша. Собственно, он еще не набросился — он успел только, остановившись перед своим маленьким противником, угрожающе зарычать, оскалив желтые клыки и вздыбив шерсть на загривке, но было ясно, что на этом дело не кончится. Янни стоял и беспомощно взирал на происходящее. Я сейчас уже не помню точно, что я тогда думала, скорее всего, ничего, как обычно, когда я делаю что-нибудь стоящее. Я метнулась вперед, схватила свою собаку на руки и отскочила, а затем обрушилась на чужого пса.

— Пошел вон! — орала я на него. — Проваливай к черту и не возвращайся больше!

Пес недоуменно глянул на меня, повернулся и неторопливо потрусил в обратном направлении.

— Прогоним эту песню еще раз, так не пойдет!

Янни был безжалостен. Пришлось сыграть еще один, уже восьмой, раз — и все равно были какие-то неточности и неясности.

— Вы получаете деньги за то, что вы здесь делаете! Почему я должен об этом напоминать?! Возьмите наконец себя в руки и перестаньте играть такое дерьмо! У нас тут не утренник в детском саду!

Только с десятой попытки нам удалось сделать все как следует. Янни умеет взять нужный тон в коллективе; при нем я могла полностью сконцентрироваться на своем голосе и поведении.

На концерте все прошло без ошибок. Бибуль один раз споткнулся о кабель и упал прямо на Тину, что вызвало сдавленные смешки в зале и чуть не разрушило весьма важный вокальный пассаж, а так все было чисто, вплоть до соло после второго рефрена.

После представления мы с Янни сидели в машине, все остальные были уже в ресторане.

— Сегодня ты сделала все хорошо, — сказал он. — А вот демонстрировать мне свои теплые отношения с молодыми мальчиками совершенно необязательно. Как, например, Фокси, господин помощник техника, подвозит тебя, в твоей же машине к отелю… это непременно должно происходить перед моим носом? Это разрушает структуру группы! Либо я шеф группы, либо ты! Но тогда делай уж, пожалуйста, все сама!

— Янни, я не справлюсь с этим…

— Ну что ж, уж как сможешь. Мы расходимся, ладно, но не надо делать из меня сердобольную тетушку, к которой можно ходить и выплакивать в жилетку свои горести. К тому же еще и связанные с другими мужчинами. Пойми, наконец, мое положение: я ухожу не потому, что я этого хочу, а потому, что ты на этом настаиваешь. И потому, что я не могу разделять твоих представлений о свободной любви и тому подобной чуши. Я хочу и впредь оставаться твоим мужем и заботиться о тебе — как я и обещал, женясь на тебе, — до самой смерти. Этого же самого я ожидал и от тебя. А ставить себя в смешное положение я не позволю!..

Ситуация была отвратительная. Чем ревнивее он охранял меня в последние годы, тем прямее я настаивала на свободе и толерантности — для нас обоих. Я чувствовала, что могу задохнуться в нашей маленькой, часто раздираемой противоречиями семье, в триединстве с ребенком. Это напоминало мне все то, что я так часто высмеивала, — сладко-розовая жизнь, застрахованная идиллия, семья с картинки журнала.

Отношения остаются живыми благодаря внешнему миру, который они вбирают в себя и в который периодически окунаются сами. А когда двое зацикливаются на себе и своем союзе, отношения засыхают, как растение без полива.

Чем упорнее Янни отклонял все мои замыслы как бессмысленные, тем ожесточеннее боролась я за их воплощение. Так просто было бы сблизиться, пойти друг другу навстречу, но мы уже запутались в своих обидах и недоразумениях. Так дальше не могло продолжаться. Между нами не было чего-то такого, предпосылкой чего служит добрая воля каждого из двух партнеров. Мы не хотели друг другу ничего плохого, но и ничего хорошего тоже. Мы были сыты друг другом по горло.

Торак несколько раз во время моего рассказа громко смеялся. Его позабавили способности Янни в области руководства коллективом.

— Вы еще жалеете о том, что расстались со своим мужем?

— Мне очень не хватает его, его шуток, его постоянного воодушевления…

— Его руководства?

— Нет, руководить собой я хочу сама, правда, это довольно трудная задача.

Торак согласно кивнул.

— Условием для такого руководства является владение собой; а это предполагает ответственность за себя саму и дела рук своих, а иногда, когда это бывает нужно, то и за свою жадность, не правда ли.

Опять нотации!..

— Ах, Торак, вы поучаете и поучаете. Это все одна болтовня. Вы напоминаете мне школьные прописи и настенные афоризмы. Вся эта мировая мудрость мне давно известна.

— О, сударыня, вы раздражены, какая жалость! Может, мы займемся чем-нибудь другим: поиграем в бирюльки, сходим погулять, посмотрим телевизор… Вы также можете раздеться догола и удовлетворить себя, а я посмотрю. Или буду лизать вам соски и массировать клитор. Также я мог бы приготовить вам устричный супчик… Но кажется, что я сейчас вряд ли услужу вам всем этим.

— Вы вульгарны!

— Да. Прекрасно, не правда ли? Мне нравится быть вульгарным! Я не люблю половинчатости — зачем я буду говорить «низ живота», когда могу прямо назвать то, о чем идет речь. Явные непристойности поднимают кровяное давление, вы не находите? Ты выговариваешь слово, оно, как стрела, попадает в собеседника, и теплая волна опускается по его телу сверху вниз, к половым органам, и затем опять вверх, к голове. Это здоровый процесс! Действие утомляет гораздо больше, чем просто разговор о нем. Когда у меня внизу недостаточный напор, я громко говорю: «твердый член» или что-нибудь в этом роде, и я уже возбужден! Ходом своих мыслей можно управлять, это дешево и очень практично.

Мне стало как-то не по себе. Я сидела совсем одна за городом в своем доме и совершенно не знала этого Торака. А что, если он маньяк, убийца женщин, душевнобольной?..

Он насмешливо посмотрел на меня.

— Я не маньяк, вам не нужно бояться. Этот ваш страх — только перед собой самой. Чего вы боитесь? Делайте, что хотите, и будете свободны.

Я боялась своих глубин, провалов, если можно так выразиться. И таких провалов, в которые я могла упасть, становилось все больше.

— Вы знаете, католическая церковь всех нас изрядно настроила против наших собственных половых органов. Мы хотим убедить себя, что там притаилось наше падение, гибель. Эти страхи сидят в нас очень глубоко. Избавьтесь от них, они не нужны вам! У меня нет морали в общепринятом смысле этого слова. Вы можете рассказывать все, что вам вздумается. Я приму в вашем рассказе самое искреннее участие и буду хранить его в тайне до тех пор, пока вы сами не захотите все это выплеснуть — ведь вы находите в этом эксгибиционистское наслаждение или хотите поделиться опытом. Итак, поскольку вы не захотели вступить со мной в половое сношение, мы отправляемся дальше. Мне было бы интересно узнать, с чего началось ваше падение. Ведь тогда вы были довольно высоко, насколько я знаю.

— Да. Не хотите ли стаканчик вина?

— О нет, благодарю, я хотел бы иметь ясную голову во время вашего рассказа. В полночь, возможно, да… Мы просидим здесь еще несколько часов.

— Вначале ни о каком падении и речи не было, скорее, это был полет в небесах; я чувствовала себя так прекрасно, как никогда прежде.

— Что ж, сударыня, отправляемся!..

ПЕРВОЕ ПОСЕЩЕНИЕ

Лена зашла к Симону по поводу окон.

Его небольшой, стоящий особняком дом, окруженный живой изгородью, был похож на хутор и располагался на очень ухоженном участке, а вокруг раскинулись поля и луга.

Она позвонила, поднялась по лестнице и ступила в его комнату. И первый раз почувствовала что-то странное. Ее поразила обстановка. Возможно, потому, что она ожидала другого, уже это должно было заставить ее задуматься.

Так и случилось, но она не сделала никаких выводов. Да и какие выводы можно было сделать тогда? Из чего? Ведь ничего еще не было кроме кокетства на никого ни к чему не обязывающей почве. Его комната, как и вообще весь дом, была как будто из ее песни «Благополучный мир», где речь идет о мещанской семье, распавшейся из-за того, что папа «ходил на сторону».

Темно-коричневый стенной шкаф из мебельного магазина украшали фарфоровые безделушки и фотографии, угловой диван, обитый темно-коричневым бархатом, был похож на миллионы своих собратьев, кухня обшита елью, в деревенском стиле, с крестьянскими скамьями и семейными фотографиями по стенам. Ничего такого, что сильно бы бросалось в глаза или было как-то уж особенно безвкусным — за исключением разве что электрокамина, — наоборот, это была обыкновенная квартира, как и миллионы ей подобных в Германии.

А потом она увидела девушку — маленькую, изящную блондинку с голубыми глазами. Она подумала: «Зачем ему такая?»

Девушка ростом была намного меньше Симона, диковатая, жестковатая, замкнутая.

— У нее болят зубы… — извиняясь сказал Симон.

Почему у нее такие печальные глаза? Она выглядит как ребенок. А Симон рядом с ней — огромный, мускулистый, дикий. И кроме всего прочего, Лена просто не ожидала здесь встретить никакую жену, ведь Симон ничего об этом не говорил.

В течение следующего дня выяснилось, что девушка была не подружкой Симона, а его супругой, тоже из цветочной торговли, что они добрых десять лет до этого дружили, затем года три жили вместе и вот уже полгода как женаты.

Разговор не клеился. Не было подходящего настроения, не находилось общих тем. Жена Симона бросала на Лену недоверчивые, тревожные, враждебные взгляды, как будто она принесла в дом несчастье, более того, как будто каждая женщина, которая приближается к Симону, приносит несчастье. Сам он упал в темно-коричневое кресло и спросил гостью, не хочет ли та кофе? Затем велел жене его приготовить; она немедленно и беспрекословно подчинилась.

Лена чувствовала, что Симон несколько смущен ее приходом, взволнован и доволен. Очевидно, ему доставляло удовольствие беспокойство, вызванное ее присутствием, так же, как и тревога жены. И он вовсе не собирался рассеять эту тревогу и недоверие каким-то особенно чутким к ней отношением. Скорее, наоборот, он как бы говорил своим видом: «Взгляни-ка на мою добычу; вот с какими женщинами я знаком, и они приходят ко мне!»

Ее же взгляд все это время как бы говорил: «Что тебе здесь нужно? Зачем ты сюда пришла? Что у него с тобой?»

И обстоятельный осмотр окон и стен не мог успокоить ее растревоженного ума.

Лена вышла смущенная и растерянная. Внешний вид Симона никак не вязался с мещанским духом его дома. У нее было ощущение, что этот человек вел сразу две жизни, совмещал в себе две разные личности, изображал что-то такое, чем никогда не был, а может быть, и был когда-то прежде и теперь не хотел от этого прежнего отказываться. Но ведь необязательно мужчине выглядеть по-мещански только потому, что он женат? А также неужели он по этой причине должен отказаться от обладания другими женщинами, когда он хочет этого? Какое отношение ко всему этому имеет сама Лена? Так ведь это же тот самый образ жизни, о котором она говорит уже несколько лет, правда, в отношении женщин, и не внутри тесного круга, а открыто и честно, обсуждая все это с партнерами.

В достопамятном дерзком интервью для ведущего женского журнала несколько дней назад она сказала следующее:

— Я не выношу супружеской верности, она повергает меня в депрессию! Я охотнее переношу терзания ревности, чем паралич моногамии. Подобную сосредоточенность на одном человеке я нахожу нездоровой и неестественной. Женщины по натуре своей полигамны. Я считаю, что этой идиотской моногамии еще можно придерживаться в совсем уж почтенном возрасте, но пока я полна сил, я буду слушать голос своих инстинктов!..

Лена думала так и жила так — это ей нравилось. Живя по этим принципам, она чувствовала себя свободной и наконец-то уверенной. Восемь лет семейной жизни были аномалией в ее личной жизни. Волк-одиночка, она с трудом мирилась с присутствием постоянного партнера.

Тереза Гизе говорила: «Я одиночный человек».

И Лена смотрела на себя так же.

Как только интервью вышло в свет, позвонил Симон.

— Это Шутц. Я был бы рад, если бы ты согласилась пообедать со мной.

История началась. В своем дневнике Лена записала:

Наш обед в греческом ресторанчике напоминал глухариный ток. Я рассказала, что совсем недавно покончила со своей супружеской жизнью, потому что в ней невозможен полноценный секс. В замужестве секс умирает, — сказала я. Он умирает в любом случае, если двое слишком долго живут вместе. И поэтому я хочу быть свободной, жить своей жизнью и не быть к кому-то привязанной. Симон все время слушал меня и только один или два раза рассказал что-то о спортивных автомобилях и игорном доме в Висбадене. Беседы, по сути дела, не получалось. Все-таки я очень привыкла к Янни, с его живостью, остроумием, динамикой, спортивным духом. Но терпеть его ежедневно я все-таки не хочу. Я жажду покоя, свободы и сладострастия.

Мы договорились, что впредь будем тренироваться вместе. И это лучшее, что могло случиться. Без сомнения, Симон самый потрясающий бык в радиусе ста километров — и персональный тренер тоже!

На рождество Симон подарил Лене маленькую голубую статуэтку. У нее уже были танцующие фигурки, с гитарой, с цветами. А это была фигурка культуриста, мужчины с непомерно развитой мускулатурой. Он подарил его как символ самого себя — мелкое, детское тщеславие.

Эта статуэтка и сейчас еще стоит на полке, и когда она бросает туда взгляд, то вспоминает о большом мускулистом мужчине, мужчине с высокими словами и ничтожными делами, хорошо умеющем проводить время и делить наслаждение, о плейбое, из которого она пыталась сделать спутника жизни, но безуспешно. Может быть, другой женщине это и удалось бы, но не Лене, которую мужчины такого типа слишком утомляли. И она всегда с затаенной злостью смотрит на эту статуэтку, неизменно напоминающую ей о мужской слабости.

ОБЪЯСНЕНИЕ В ЛЮБВИ

— Что случилось дальше?

— Ничего…

Торак отхлебнул чай и откинулся на спинку стула.

— Ничего? А… и вы спрашивали себя, почему же он не атакует, верно?!

— Да. То, что я ему нравлюсь, я чувствовала, как это чувствует любая женщина, видела, что он чего-то от меня хочет, но, чего именно, я не знала. Если ему нужен был секс, то почему он ничего не предпринял в этом направлении?

Торак ухмыльнулся.

— А он ничего не предпринял?

— Нет. Он только говорил, что его начинает тяготить супружеская жизнь, что она становится монотонной, все развлечения сводятся к просмотру телевизионных программ… Я знаю, что эти байки рассказывают все женатые мужчины, когда у них начинается «весна», но в эту я поверила!!! Янни никогда не врал, и некоторое время я по инерции верила остальным мужчинам, а тем более Симону, когда он говорил, что устал от супружества.

— К тому же это перекликалось с вашей собственной ситуацией?

— Именно так. И у меня еще никогда не было связи с женатым мужчиной. Только через год я начала понимать, как развита у него чисто интуитивная способность подстраиваться под другого человека.

— Вы думаете, что он использовал эту способность, чтобы втереться к вам в доверие?

Я пожала плечами.

— Я не знаю… я до сих пор этого не знаю.

— Возможно, он хотел избавить вас от опасений, что это слишком бесстыдно — стать любовницей женатого мужчины, и между тем вызвать сочувствие к себе и своему безрадостному положению?

— И внушить, что я могу положить конец его мрачному существованию? Ловкий прием…

— Если здесь уместно говорить о приемах… Это ведь может быть чисто биологической стратегией мужского охотничьего инстинкта. Нечто совершенно природное, бессознательное. Продолжайте!

Н-да… Этот «биологический прием» заключался попросту в том, чтобы ничего не делать. Оставить женщину равнодушной может все что угодно, только не парадоксальное положение, когда мужчина определенно ею увлечен, не скрывает этого — и ничего не предпринимает! Его преимущество заключалось в том, что ему ничего от меня не было нужно, и так продолжалось довольно долго. У него были жена, семейное гнездышко — с таких укрепленных позиций он мог спокойно и без спешки проводить свою стратегию. А я была доведена до нервного истощения своим супругом, неуверенно себя чувствовала после разрыва с ним и представляла собой уже не лису, а овечку. Овечку с неукротимой жаждой жизни и потребностью в любви и сексе. Но такая потребность — плохой советчик. Она делает человека слепым, он перестает видеть опасности перед собой.

Я искала просто похотливого типа, который меня обслужит! Я хотела, чтобы меня имели ночью и тренировали днем. И от Симона ничего большего мне было не нужно. Его проблемы с супружеством меня абсолютно не интересовали. Взрослый мужчина должен уметь оценить, на что способен он сам и его избранница. И та тоже не была моей подругой, следовательно, никаких угрызений совести я не испытывала.

А он все еще ничего не предпринимал — и это длилось уже около двух месяцев. Мы тренировались вместе, и я чувствовала тепло его сильного тела.

Однажды мы по его предложению зашли в кафе. Я чувствовала, что он хочет мне что-то сказать. В маленьком зальчике мы уселись между двух старых дам с их послеобеденными пирожными.

Он маялся, сидел с опущенным носом, рассматривал носки своих туфель и меньше всего был похож на донжуана.

Он хотел, как выяснилось, после долгих словесных околичностей, пожалуй, гораздо больше, чем я от него, — и, пожалуй, гораздо больше, чем я вообще могла и хотела дать ему.

Радость и легкое смущение смешались с частым сердцебиением, любопытством и чувством превосходства. Когда мужчина первый раз признается в любви, это всегда бывает как весна в южном Тироле.

Торак рассмеялся.

— Спящая красавица поднялась на ноги, женщина проснулась после восьмилетнего сна. Ваши гормоны затанцевали свой старый добрый танец. «Я хочу с тобой переспать, ты возбуждаешь меня» — что за дешевый вариант настоящего объяснения в любви: «Я хочу тебя, я хочу тебя всю, ты должна быть моей — моей женой, моей принцессой, моей феей, моей матерью, моей любовницей, моей женщиной, моим ребенком…» Здесь все время еще нужно добавлять: «Моей крепостной», но со времен Адама и Евы мужчины и женщины не стали хитрее. Нужно быть лисой. А вы ею не были!..

Нет. Я была горяча, как факел. Я уже начала вожделеть его и мечтать о том, чтобы он наконец снял рубашку и дал полюбоваться своим прекрасным телом, чтобы я могла, обнаженная, касаться его, почувствовать его кожу своей.

Но ничего такого не происходило!

И вот мы с ним первый раз вместе отправились на дискотеку.

Не для того чтобы танцевать. На повестке дня был профессиональный бодибилдинг — шоу-показ. Я решила расшевелить своего спутника одним из самых убойных вариантов вечернего туалета. Облегающее мини, высокие сапоги, чулки-сеточка, тренированная грудь в откровенном декольте — классическая провокация под длинным, черным кожаным пальто.

Мы стояли тесно прижатые друг к другу и любовались мышцами спин культуристов и аплодировали их бицепсам. Громкая музыка, горячий воздух, места всем не хватало, мы стояли очень тесно — Симон сзади меня, плотно ко мне прижатый. Я чувствовала его дыхание на своих волосах.

И тут я почувствовала его член, как он медленно выпрямляется и увеличивается, упираясь в мои ягодицы. Я затаила дыхание. Это было умопомрачительно! Классическая последовательность развития отношений предполагала долгие взгляды с обеих сторон, затем, возможно, прикосновение к руке, затем первый осторожный телесный контакт, прощальные поцелуи в щечку, чуть позже — в губы, за всем этим следовала постель. Но не твердый мужской пенис, давящий в мой зад. Тем более что за этим ничего не последовало.

Некоторое время я стояла так и прислушивалась к новому для себя ощущению.

Затем он отвез меня домой. Перед домом, в машине, он первый раз меня поцеловал. Это был бесконечно мягкий, осторожный, выжидающий поцелуй; я ликовала, что на мою удочку попалась такая большая, жирная рыба. Затем были его руки…

Торак, я клянусь, это были руки, которые точно знали, что нужно делать, — и все, что они делали, было раем на земле. Не было ничего заученного, ни одного неверного движения, фальшивой ноты, неосторожности. Ни одного торопливого или неуклюжего жеста. Это были руки лиса, Казановы, любовника, поэта, странствующего рыцаря и миннезингера, чья любовная песнь отдавалась колокольным звоном в моем сердце и сладкой, жаркой волной окатывала тело. Это были ощущения, которых я искала всю свою жизнь. Но дело было не только в его руках. На это все накладывалось еще сумасшедшее чувство — быть уважаемой и любимой, предметом ухаживаний и вожделений. Время остановилось для меня. И все оно было моим, время всего мира. Я чувствовала себя девочкой, которая живет уже сто лет. Мне казалось, что могу находиться рядом со своим мужчиной, когда захочу, несмотря на любое расстояние, разделяющее нас.

На этот раз мы распрощались и унесли наши разгоряченные сердца в наши постели, каждый в свою. Я даже не вспомнила о его жене; на своей подушке я вспоминала запах его кожи, голос и понимала, что это наконец произошло — я полюбила.

ОПЬЯНЕНИЕ ЛЮБОВЬЮ

На дискотеке мы были в феврале.

С того вечера у меня началась удивительная жизнь, полусон, полуявь, которая со временем все больше отдалялась от повседневности.

Симон и я проводили вечера и ночи, утопая в нежности и чувственности, какие прежде я знала только в своих ночных фантазиях. Фантазиях, которыми женщины тешат себя вот уже тысячу лет, а особенно с тех пор, как появились голливудские фильмы; фантазиях, которые скрасили не одну унылую женскую жизнь и были унесены с собой в могилу.

Все эти тривиальные, экзистенциальные мечтания в моем случае сбылись с полнотой, которая перевернула все представления, парализовала способности к суждению, превратила меня в смущенную, растерянную школьницу. Сама для себя я объясняла это явление своей долгой, постоянной тоской по нему, и где-то, может быть, неосознанным желанием того, чтобы со мной это произошло. Еще девчонкой я рисовала мужчин, мужские лица, которые по всем параметрам соответствовали лицу Симона, и фигуры, выглядевшие так, как сейчас выглядит он. Это был мужчина из моего сна-в-летнюю-ночь, из моих юношеских вожделений, из моей женской мечты.

Это он был героем моих эротических сновидений.

Когда я раздела его в первый раз, у меня от желания помутился разум.

Его тело было мощно, как у молодого хищника. Могучая, широкая спина, маленькие, мускулистые ягодицы. Отливающая коричневым кожа, нежная и мягкая, как у младенца, ни капли жира на всем корпусе — прямо античная статуя. Он был совершенен, и это был мой бог.

С того момента, как я открыла его тело, я потеряла голову и погрузилась в пучину сладострастия. Возврат назад был невозможен. Буря чувств, до сих пор знакомая лишь по книгам и фильмам, подхватила меня и увлекла за собой; история началась. И ничто пока не предвещало несчастья.

Время от времени нежными, почти незаметными прикосновениями он давал мне почувствовать, какая сила кроется за его осторожностью, сила, которая в любой момент может вырваться как дикий зверь из своей клетки, чтобы одолеть меня, прижать к стене, швырнуть на пол. Он не делал этого, он только давал это почувствовать. В постели он удовлетворял меня так, как ни один мужчина до него. У меня было по четыре оргазма, по пять, шесть, иногда больше — до тех пор, пока я сама, дрожащая и обессиленная, не капитулировала.

И только одно ему сначала не удавалось, и это было очень странно. При всех его клятвах в страсти, во время любовной игры, полной почти животного сладострастия, у него самого эрекции не наступало. Это продолжалось довольно долгое время и доводило нас обоих почти до сумасшествия. Мы ломали головы над тем, что же могло быть причиной подобной немощи. Он говорил:

— Я не знаю этого за собой… Такое было только однажды, когда я так же сильно был влюблен, но тогда это прошло через пару дней!

— Может быть, ты боишься?

— Чего?

— Меня.

— Ты думаешь?

Боязнь моих прав на него и своих передо мной обязанностей — мне знаком этот первый страх перед препятствием. Здесь дает о себе знать чувство уважения, опасение оказаться недостойным, неподходящим — эти чувства перекрывают вожделение. Это все скорее заставляет женщину чувствовать себя уважаемой, чем оскорбляет ее.

Однако эта неприятная ситуация затянулась. Симона одолевали сомнения и комплексы, эта его несостоятельность подавляла его все больше и больше. А я перекопала всю имеющуюся по этому вопросу литературу и выдвигала одну за другой гипотезы о том, в чем же причина этого недуга. Со временем я стала нетерпелива. Я была разгорячена и жаждала почувствовать его в себе, как это было у меня с другими мужчинами. Возникавшее отсюда недовольство и раздражение я старалась скрывать, но, по-видимому, это не всегда удавалось.

И вот однажды, когда он, удрученный, снова лежал рядом со мной в постели, я нашла нужные слова.

— Я тут кое-что прочитала, — сказала я. — Когда мужчина долго ждет встречи с женщиной своей мечты и в один прекрасный день вдруг видит ее перед собой, он может ослабеть, растеряться, так как полагает, что не достоин ее и не представляет для нее интереса. Может быть такое?

Я до сих пор не уверена в том, что именно задела этим замечанием, но знаю, что разбудила в Симоне его первобытные, животные силы. На следующий день он, ни слова не говоря, вошел в мой дом и, едва поздоровавшись, мощно вошел в меня, откинув на кушетку. И после этого животного сношения его загадочная немощь не возвращалась.

Он каждый день вновь и вновь признавался мне в любви, делал из меня королеву, предмет своего почитания и обожания — но никогда жену. Может быть, потому, что одна у него уже была.

Мы скрылись в мире чувственности, обоняния и осязания, мы искали друг в друге убежища от суровости существования во внешнем мире, мы были нефть и факел и при столкновении разжигали огонь, которого я и представить себе не могла прежде. Когда наши тела касались одно другого, мы впадали в настоящий экстаз; мы лишали друг друга разума, и это опьяняло нас; мы были заворожены друг другом. Стоило его руке коснуться моего плеча, как я всем телом содрогалась от чувственного наслаждения.

День за днем мы жили во все утолщающемся коконе, сплетенном из страсти, мы создавали внутри и вокруг себя магию, которая отгораживала нас от других людей, поднимала на головокружительную высоту любовного упоения и окунала во все глубины животной похоти.

В «Сне в летнюю ночь» Пак накапал волшебного сока в глаза королеве эльфов Титании, тем самым заколдовав ее. Теперь она полюбит первого, кого увидит, проснувшись. В ее случае это был превращенный в осла ткач.

О мудрый Шекспир! Взгляни: в конце двадцатого века баварская сатирикесса, полагающая, что стоит на бетонном фундаменте своего знания мужчин и женщин, споткнулась на ровном месте и, к собственной радости, очутилась в сильных руках цветочника.

Прекрасный, сильный, дикий мужчина, который не стал опровергать доводы моего рассудка, а просто увлек меня за собой, в преисподнюю плотских наслаждений. Все было так, как я мечтала. До сих пор моя голова оставалась ясной и я всегда трезво анализировала происходящее, комментируя это примерно так: «Ага, этот молодой человек чересчур тороплив; этот — рохля; у того характер соткан из одного тщеславия; а тот ничего не знает о любви, но при этом держит себя как Мистер Вселенная». Эта ясная прежде голова закружилась от любовного упоения, и ее обладательница больше ни на что не способна, кроме как лежать в объятиях громадного фавна, ставшего ей и мужчиной и матерью, зарываться в волосы на его груди и шептать в них сладкие слова, бессмысленную, жаркую чепуху, закрывать глаза и наслаждаться, наслаждаться, наслаждаться и быть благодарной, что ее собственное тело укачивают руки сладострастного Диониса.

Я нашла своего Мастера.

Торак отхлебнул свой чай.

— Похоже на то, что вы много знаете о Дионисе?

— Ну да, греческие боги — отчетливо выписанные персоналии, взаимно- и противодействующие в драматическом мире. Слепой Гомер так ярко описал это…

Торак кивнул и откинулся на спинку стула.

— Многочисленные боги Древней Греции кажутся мне гораздо привлекательнее представителей нашего пантеона. Греческий культ Неба знал о природе и ее границах, в нем боги символизируют общественный порядок и триумф духа над материей.

Я перебила его.

— Да, да… но они — объект искусства, не забывайте об этом! В олимпийских богах можно увидеть патриархальную измену культу Земли и Матери-Природы. Все-таки они — порождение разума и облагорожены искусством.

Торак снова подался вперед и поднял указательный палец:

— Обратите внимание — эти боги символизируют принципы и упорядочивают мышление. Искусство как преображение материи достигает своей независимости в усовершенствовании богов!

Он весело усмехнулся.

— Слишком сложно?..

— Нет, — улыбнулась я. — Как говорил Ницше, нам нужно искусство, чтобы не погибнуть в действительности…

Торак поднял брови и надул губы.

Я неслась дальше.

— Эти боги пытаются подавить дикую природу, ночной угрюмый мир, который день за днем прибирает к рукам общество…

— Все так. Сексуальность — сила гораздо более темная, чем это представляют себе феминистки, не правда ли. Вы испытали это не себе…

Он наклонился вперед и сделал глоток чая. Затем продолжил:

— Позвольте вкратце пояснить… Эта тема проходит через всю нашу жизнь! Аполлон и Дионис — это два антипода. Аполлоническое и дионисийское — два великих принципа Запада. Дионис воплощает энергию, экстаз, истерию, промискуитет, эмоциональность, беспринципность и беспорядочность в мышлении и поступках. Аполлон, наоборот, — четкая идея, порядок, непреклонная холодность, разделение на категории западной личности и западного мышления. Различие между Аполлоном и Дионисом — это различие между головным мозгом и старейшими частями лимбической системы и мозжечком. Вы меня понимаете?

Торак сделал небольшую паузу и испытующе посмотрел на меня. Я обрадовалась этой передышке, так как эти его построения меня несколько утомили. Он продолжал:

— А искусство — это отражение и решение вечных метаний человека между силой и порядком. На Западе Аполлон и Дионис непрерывно борются за превосходство. Аполлон устанавливает границы, равнозначные цивилизации, но это имеет своим следствием стереотипы, угнетение, ограниченность. Найдите здесь параллели со своим супружеством!

Он принялся мерить комнату маленькими шажками.

— В противоположность этому Дионис есть необузданная сила, сумасшедшая, деструктивная, беспринципная, разрушительная. Аполлон воплощает Закон, Историю, Традиции, Достоинство, Форму, Мораль. Дионис же воплощает все новое, которое сколь вдохновенно, столь и грубо сметает все со своего пути, чтобы начать все сначала. Аполлон — тиран, Дионис — вандал. И каждый преисполнен чувства противодействия!..

Торак остановился и прервал свой рассказ.

Я воспользовалась паузой:

— Вы хотите сказать, что Дионис, освобождая, разрушает?

— Так оно и есть. Он не только радость, он — радость, смешанная с болью, мучительное страдание, в котором тело проводит свою жизнь. За все, что оно берет от жизни, оно платит эту цену. Дионисийские оргии — это кромсание и искалечивание…

Он задумчиво смотрел перед собой. И вдруг резко поднял голову.

— Но я уклонился, уважаемая! Простите мне этот маленький экскурс. Меня чрезвычайно привлекает эта тема… так же, как и ваша история. Рассказывайте о своем Дионисе!..

СИМОН НА ШОУ

Как-то раз Симон по случаю оказался на репетиции моей новой сольной программы; до этого он еще не видел меня на сцене.

И вот я пригласила его в Мюнхен на свое шоу. Я была очень влюблена, и мне ужасно хотелось отличиться перед ним, произвести впечатление — павлину захотелось распустить хвост.

Зал был битком набит, все места были раскуплены до самого последнего стула. Заиграло вступление, я вышла на сцену под бой барабанов с громадной надувной куклой мужчины в натуральную величину, лежащей до поры в сумке. В течение следующих десяти минут она была надута мною и Тиной, под громкий смех всего зала. На мне была коротенькая униформенная куртка и тесные брючки из латекса, плотно облегавшие зад и ноги.

Я уже завладела публикой и могла теперь делать с ней все, что захочу.

Грохотал тяжелый рок, вибрировали барабанные перепонки, тек пот. Шесть лучших музыкантов Мюнхена выдавали классный фанк-рок. Тина, наша певичка, была как рыжая ведьма, раскрепощенная до непристойности, с голосом, как если бы скрестить Тину Тернер и Нину Хаген. Я до сих пор удивляюсь, что она еще не звезда.

Тина и я великолепно дополняли друг друга. Она поддерживала меня голосом и харизмой, Янни был похож на дервиша за своими причиндалами. Бибуль выдавал бас со всей своей дьявольской, первобытной негроидной силой. Фабиан, гитарист, и Зено, клавишник, подняли гармонию рока на максимальную высоту. Тексты песен и реплик были чистой сатирой, злой, непристойной, провокационной, ядовитой — детище Лены и Янни. Я чувствовала себя превосходно как никогда. С тех пор, как я начала выступать в шоу, я не знала проблем ни с лишним весом, ни с плохим настроением. На первом представлении этого еще не было. Тогда я в перерыве падала на стул в гардеробе, в глазах плавали черные звезды и красные круги, и я всерьез боялась, что не смогу выдержать перенапряжения и во второй части упаду на пол. У меня часто бывают такие страхи, ни один из которых, правда, не сбывается! Но большое количество концертов в течение года привели к тому, что теперь я в прекрасной форме, лучшей за всю мою предыдущую жизнь. Мне было под сорок, а я была стройнее, красивее и энергичней, чем десять лет назад. Рок-музыка была для меня жизненным эликсиром и источником сил. Она приводила меня в движение, заставляла расти, танцевать, петь, прыгать, орать — в общем, жить!

Во время третьей — медленной и любовной — песни я среди публики отыскала глазами Симона. Сияющий, он сидел в пятом ряду со своим другом и смотрел на меня взглядом, полным гордости. Его восторг был виден даже со сцены. После представления он пришел ко мне с благоговейным выражением на лице и сказал:

— Я предполагал, что это будет здорово, но и подумать не мог, до какой степени!

Вообще он считался мало с какими людьми, мало с какой силой и общепринятыми нормами. Но теперь я в еще большей степени стала для него существом из другого мира, который магически его притягивал и привлекал, мира, в который у него самого не было доступа. Его собственный мирок был мал и скуден; во мне он видел шанс выбраться из него. Я была его цель — он был моя мечта.

Первое, что он сделал для меня, была громадная кровать.

Он сам вместе со своим другом сделал для нее каркас. По бокам она была обита серым, с цветами ковром, таким же, какой устилал пол самой спальни. Огромное ложе имело в ширину около четырех метров и две ступеньки, чтобы восходить на него, как на трон. По стенам спальни висело четыре зеркала, общей площадью в десять квадратных метров, а на полу лежал китайский шелковый ковер.

Когда Симон пришел ко мне, воздух спальни благоухал лимонником и бергамотом, двадцать свечей освещали комнату таинственным, мерцающим светом и играла небесная музыка…

Восторженный экстаз окутывал нас, как аура, и мы превращались в два божества, соединяющихся друг с другом в ином, волшебном мире.

Когда в колеблющемся свете свечей я видела коленопреклоненного Симона перед собой, когда я одновременно видела его позади себя, отраженного в зеркалах и при этом чувствовала его в себе, когда мои ноги лежали на ступенях, а он, стоя на коленях, погружал свои полные губы в мое жаждущее лоно, — это лишало меня сознания, а когда он входил в меня, я впадала в экстаз и ощущала полное, почти мистическое слияние. Он не отпускал меня до тех пор, пока я, обессиленная, не падала на подушку. И тогда он ложился рядом со мной. Он никогда не засыпал сразу после любви, как это бывает с большинством мужчин, а долго еще ворочался рядом, пока мы оба незаметно не забывались сном.

Он тихо поглаживал меня, укачивал на руках, шептал слова любви, и мы погружались в сладкий, знойный, жаркий сон, а когда просыпались, то прижимались телами и говорили о себе.

— Я никогда и никого так не любил, — говорил он снова и снова. — Я не знал этого прежде. Еще ни с кем мне не было так хорошо, как с тобой. Разумеется, и раньше у меня были женщины, но ни с одной у меня не было такого чувства уверенности, защищенности. Ты для меня жена, мать, ребенок — все. Я так сильно люблю тебя! Ты так мне нужна!

Я не знаю, сколько раз он говорил это, говорил каждый день и по нескольку раз. Сотни раз он высаживал в меня слова, как семена, пока они не взошли и не начали колоситься. Он форменно фонтанировал. Он осыпал меня объяснениями в любви, цветами, подарками, комплиментами, и не неделю, не месяц — годы! Это называется — мужчина любит глазами, женщина — ушами. Его окрыляли прогнозы нашего совместного будущего, он забирался на прямо-таки метафизические высоты, и обозревал оттуда нашу любовь, и мечтал увлеченно.

— Мы с тобой два разных мира, — говорила я ему снова и снова. — Ничего такого у нас с тобой не получится. Я актриса, ты — цветочник, у тебя другие интересы, другая биография, другие корни.

И когда он первый раз завел речь о том, чтобы оставить свою жену, я тихонько подумала про себя: «Пусть себе болтает. Вряд ли он сделает это в самом деле».

А потом подумала: «Или все-таки сделает?»

Мы не были глупы. Мы были влюблены. Это было такое время в нашей жизни, когда разум отошел на второй план.

Торак легонько положил руку мне на плечо и усмехнулся.

— И благодарите за это Бога… Только представьте себе, уважаемая, что вы всегда мыслили бы разумно. Что бы вы чувствовали? Ничего! И еще один непрямой вопрос: так ли уж необходимо всегда действовать разумно и рационально? Неужели вы хотите уподобиться Госпоже Учительнице, этакому супер-Эго, требующему всегда безупречного поведения, сухому, чуждому всякой радости контролеру, подавляющему свое естество? Но тогда были бы вы сами собой?..

— Ах, Торак, вы же сами только что говорили об Аполлоне и Дионисе, о двух сторонах души, которые живут в груди и не могут примириться друг с другом!

Он улыбнулся.

— Ну, отчего же, это вполне возможно, нужно только много терпения и убежденности! Эти две части души можно сравнить с сорящимися братом и сестрой, вполне, впрочем, восприимчивыми к дипломатическому влиянию. И обе — не забывайте об этом! — обе они имеют право на существование, иначе человек утрачивает свою целостность!

Я думала о своих гномах и делопроизводстве, о фантазии и о порядке. Ну конечно, Торак прав. Только это так трудно — разрешать споры внутри самой себя!

Он снова отхлебнул свой чай.

— Отправляйтесь дальше, любовь моя… Я полагаю, сейчас уже начинается серьезное?

РАЗГОВОР

Любовь к Симону росла. Все мои потуги на рациональность разбивались о нее. Он был двигателем, сердцем нашей связи. Он постоянно за мной ухаживал, каждый день говорил, что любит меня и нуждается во мне. Через три месяца он начал подступаться ко мне с серьезными предложениями.

— Я хочу развестись с женой! — сказал он.

Как раз этому я до сих пор успешно противилась.

Моей первой реакцией был резкий отпор. Безусловно, мне было невероятно приятно купаться в его любви и всех ее проявлениях. Но как долго мне будет это нравиться? И смогу ли я по-прежнему много работать, писать, размышлять?

Я со всех сторон обдумала вопрос о своем будущем жизненном укладе. У меня было очень много мужчин, и ни на одном из них я не «зацикливалась», не говоря уже о том, чтобы попадать под влияние. Наоборот, вступая в любовные связи, я испытывала, скорее, чувство самоутверждения, чем какие-либо душевные порывы. Я бы сошла с ума, если бы поддавалась влиянию мужчин, с их разнообразными характерами и образами мышления, которые они приносили с собой.

В случае с Симоном это мне не грозило. Он слишком долго жил в своей семье, слишком прочно врос в цветочный бизнес и традиции.

И все же его влюбленность очень мне льстила.

— Какой красивый мужчина! — сказала девушка, помогавшая мне по хозяйству, и внутри меня забил маленький фонтанчик тщеславия. Так же я охотно демонстрировала его, когда мы вместе выбирались куда-нибудь пообедать. Причем делала это часто и с удовольствием. Он так же явно был горд, показывая меня, в свою очередь, в своем кругу, — и мое желание отстаивать свою свободу и независимость слабело с каждым днем. Когда он однажды пообещал прийти на мое выступление и не пришел, у меня от огорчения разболелся живот, как у ребенка.

Моя жизненная идеология дала первую трещину и уже не действовала. Может быть, мне следовало быть тверже и настойчивее? Я чувствовала себя опустошенной и ничего не могла этому противопоставить — ни ненависти, ни остроты, ни силы.

— Можно настолько подчинить женщину чувству, что она просто поглупеет от этого, — говорила я ему как-то раз, уже позднее.

Моя душа все удобнее чувствовала себя в его объятиях. Он был участлив, выказывал много нежных чувств; все свои финансовые дела держал в полном порядке. Достаточно деловой человек, он имел «чувство денег» и материального порядка.

Каждый раз, когда он снова появлялся передо мной, у меня возникало ощущение, что этот человек — прототип всех тех сильных героев из приключенческих романов, когда-либо прочитанных мною, — Робинзона Крузо, Синдбада-морехода, Геркулеса и Тарзана, вместе взятых. Мое сердце начинало колотиться, как у девочки-подростка, и горячая волна нежности проходила по всему телу, с головы до ног.

Мудрые женщины, мудрые мужчины, простите меня, я знаю, что была ребячлива, но это было так здорово! Я была не замужем, свободна и счастлива — и влюблена по самые уши! При этом я чувствовала себя как принцесса со своим конюхом: интеллектуально я намного превосходила его, по части риторики он тоже не имел никаких шансов против меня, его мыслительные возможности выглядели так, как будто он ими никогда в жизни не пользовался, уровень социальной активности приближался к нулю. Вообще его активность распространялась лишь на сферу денег, престижа, внешнего впечатления и — женщин. Женщин и их уважения. Он хотел их покорять и удовлетворять, а им полагалось стремиться к нему.

Нас обоих тянула друг к другу какая-то магнетическая сила притяжения. У каждого было что-то такое, чего не было у другого, и один из нас воплощал в себе то, чем хотелось бы быть другому.

Моя эротическая сила притяжения была в некоторой степени искусственным продуктом — энергичность моя была чисто внешняя, а внутри я была довольно-таки робка, — он чувствен, приземлен, похотлив и плутоват. Он был совратитель, похититель сердец, донжуан, плут, ветрогон; у меня был живой ум, красноречие, находчивость, острота в восприятии связей и отношений. Он был глубоко интуитивен и скорее чувствовал вещи, чем познавал их рационально, и всегда приводил их к своему, как правило, упрощенному, но неизменно верному общему знаменателю, в то время как я находила удовольствие в изысканной, отточенной словесной акробатике. Он был такой мужчина, которого я никак не могла привязать к себе надолго, а он, в свою очередь, тоже не встречал еще женщины, равной мне ни по социальному статусу, ни по способности так свободно высказывать соображения по поводу секса и своего к нему отношения.

Он привлекал, и я была привлекательна.

В один прекрасный день мы впервые довольно серьезно поговорили о нашей жизненной ситуации. Мы сидели на земле позади моего дома, весеннее солнце посылало первые теплые лучи и, согревая, светило прямо в лицо. Мы сидели близко друг к другу, плечом к плечу, и он подтвердил твердое желание связать со мной свою дальнейшую жизнь.

— Я хочу к тебе! — сказал он. — Все хочет к тебе, мое сердце, мой мозг, мое тело, все мое существо хочет к тебе. Я хочу жить с тобой. Я хочу покончить со своей прежней жизнью, я вырос из нее, она мала мне! На меня наводит тоску как этот цветочный бизнес, так и моя жена. Я не знаю, о чем с ней говорить. Каждый день мы бок о бок работаем в своем магазине. Я не могу этого выдерживать. Она просто болезненно ревнива и, как охотничья собака, делает стойку на каждую покупательницу, которая выглядит старше пятнадцати. Меня нервируют этот постоянный прессинг и ее дурацкие взгляды, — если только они у нее вообще есть. И беседовать я с ней тоже больше не могу. Она никогда ни о чем не размышляет. А я уже успел привыкнуть к другому, ты понимаешь меня?

Я понимала. Конечно, я все понимала. И снова почувствовала себя польщенной. Все же я, ради приличия, сказала ему то, что полагалось в такой ситуации:

— Ты должен сам решить свои проблемы с женой. Не нужно бежать от нее, нужно постараться найти выход из этого тупика и, прежде всего, обсудить все с ней.

Ее внешняя инертность может быть просто проявлением внутренних, душевных проблем, подумала я тогда, но ничего не сказала. Я хотела оставаться до конца честной и все время старалась удерживаться от непродуманных выводов.

Сегодня я имела «беседу на высшем уровне», — записала я в тот вечер в своем дневнике. — Я всегда априорно предполагаю в человеке, что он хочет развиваться, что он знает свои обязанности и исполняет их, что он гуманен и социален, — равным образом я предполагаю в обществе открытость и добрую волю по отношению к этому человеку.

Я нуждаюсь в активности и движении, разнообразных душевных побуждениях и обмене мнениями. Это означает, что мой партнер должен самостоятельно искать информацию и, уж как минимум, читать. А Симон был весьма далек от всего этого.

Впрочем, я никогда не была полностью довольна ни людьми, ни своими собственными успехами — меня всегда обуревали жажда славы, поиск успеха, стремление к совершенствованию. Я предъявляла слишком высокие требования и к себе, и к окружающим меня людям.

«Будь умереннее! — звучало во мне. — Не заносись!»

Терапевт, доктор Эберт, знавший Симона уже лет десять и бывший в курсе наших с ним отношений, сказал:

— Симон очень добр, он сама любовь. Но он всего лишь большой мальчишка, Лена. Ему нужна твердая рука. У вас все получится, если ты будешь его вести.

Ничего из этого не получится, потому что, когда женщина видит в своем мужчине принца на белом коне, она не может его вести. Да и, кроме всего прочего, Симон очень редко позволял вести себя. Он всегда был слишком строптив, даже в те моменты, когда, свернувшись, как большой кот, лежал у меня на коленях. Он оставался, как и кот, своенравным. Такое поведение спровоцировал его отец — всей силой своего авторитета и телесными наказаниями. Всякое действие вызывает противодействие.

Он отрастил себе невероятно толстую шкуру, защищавшую его от ударов, нападений и оскорблений. По сравнению с ним я была голой, у меня не было такой защиты. И, вследствие своей влюбленности, я чувствовала дополнительную неуверенность.

Симон не оставлял в покое идею нашего совместного будущего. Он начал строить планы и выдвигать проекты.

— Знаешь что? Я сделаю из твоего поместья конфетку, вот увидишь. Это будет здорово. Я продам свое дело и весь буду в твоем распоряжении. Это же просто сказка — быть крестьянином, разъезжать на тракторе по своему собственному владению, быть все время на свежем воздухе, слышать птиц, чувствовать ветер и подставлять тело солнцу.

Это был «природный» человек. Когда начиналась гроза, он полуголый, в одних штанах, выбегал на улицу и кричал:

— Лена, иди сюда, взгляни на это! Это же просто какое-то безумие — цвет неба и воздух — ах, как хорошо!

Он запрокидывал голову и глубоко вдыхал свежий воздух. Ах Симон, никогда не забыть мне твой взгляд, когда, стоя на улице, ты наслаждался игрой природы, ты, сам бывший частью природы, бог лугов и лесов, сам как будто вышедший из них.

Симон любил запахи. У него был необычайно острый нюх, и когда он не мог определить что-нибудь рационально, то просто нюхал это и сразу знал, нравится оно ему или нет. Он любил необычные цвета, и взгляд, брошенный на как-то по-особенному освещенное небо, вызывал у него восхищенный возглас. Очень часто я сидела вместе с ним на скамье перед теплицей, и мы слушали кваканье лягушек или наблюдали за дикими зверями, забредшими в сад из леса.

У него было свое любимое место у водопада в пойме реки. Он мог часами сидеть там, глядя на воду и слетающую с нее пену. А когда он первый раз взял меня с собой, чтобы показать «свое место», он выскочил из машины и, срывая на ходу одежду, вбежал в воду и стоял под ее струями, огромный, загорелый, блестящий, вода стекала по его сильным, широким плечам, а он смеялся как Пан, преследовавший нимфу, которая, чтобы избежать его домогательств, превратилась в тростник.

В отличие от той, я не хотела избегать его. Я вошла к нему в воду, обнаженная, прижалась к его телу, чувствуя, как нарастает его возбуждение, как он прижимает меня к скале, одной рукой опираясь о камень, а другой обнимая меня, чтобы я не упала, как он скользит внутрь меня, словно сама жизнь, отчего по моему телу проходит горячая волна — от бедер наверх, в голову, и оттуда назад, к животу.

— Пока ваша история звучит исключительно прелестно.

Я выставила на стол вазочку с кексом, над которой Торак самозабвенно трудился во время моего рассказа.

— А вы отдаете себе отчет в том, что далеко не всякой женщине выпадает счастье встретить такого жеребца, с которым бы все ее эротические мечтания и устремления воплотились в жизнь?

— Да, я знаю. Это было как сон… По крайней мере, упоение чувством, так как упиваться его речами особенно не приходилось…

Торак поднял указательный палец вверх.

— Не забывайте о том, что называют «языком тела»! Ведь эту «речь» вы искали с тех пор, как себя помните. Уже то, что вы заполучили своего первого фавна сразу после окончания школы — уже это удивительно и невероятно. По крайней мере, для вашей местности. А вместе с ним вы получили и некоторый душевный разлад, не так ли? И заметьте еще, что мужчины, которые как щит несут перед собой правильную речь и глубокие мысли, редко бывают чувственны. Мужской член и мозг — плохие супруги и уживаются друг с другом только в редких случаях. Простите, пожалуйста, мне, возможно, следует приличнее выражаться?

Мне импонировала манера Торака называть вещи своими именами. Я не люблю людей, стесняющихся это делать и потому вынужденных вообще избегать некоторых вопросов.

— Нет. Я ведь и сама этого не делаю…

— И я наслаждаюсь этим, сударыня! Я хотел сказать, что знойная душная тяжесть тела — это совершенно иная энергия, чем воздушные по своей природе слова и мысли; тело — совершенно иной медиум, чем мысль. И здесь же хочу заметить: где, как не в голове, заложена сама эта проблема чувственного удовольствия?

Торак с довольным видом откинулся на софу, положил ногу на ногу и глядел на меня с ожидающим видом. При этом он выглядел очень комично из-за своих коротких ног, едва достающих до пола. Его вид меня очень забавлял.

— Знаете, я бы охотно чего-нибудь перекусил, если это вас не затруднит. Только самую малость, пожалуйста. Особенно не хлопочите.

Я сходила на кухню и приготовила ему пару бутербродов с сыром.

— О, это так любезно, большое спасибо. Итак, в чем же кроется проблема? Рассказывайте дальше!

Он кивнул головой.

— Эээ… что еще меня интересует: как удавалось вам в этом любовном угаре заниматься творчеством, играть на сцене, давать интервью, быть у всех на виду?..

«МАМОНА ДЛЯ МАМЫ»

Все это время я работала над текстами для своей новой сольной программы, доводила их до кондиции. Большую часть из них я сделала до того, как Симон вошел в мою жизнь, еще под влиянием Янни. Во всяком случае, название уже было найдено: «Мамона для мамы».

Разумеется, под этим названием не имелись в виду алчность, карьеризм или охота женщин за богатыми женихами. Я хотела без прикрас показать прошедшее десятилетие, которое так великолепно началось энергичным, свежим увлечением «зелеными» и окончилось гигантским рецидивом потребительства и жажды наживы, затмившим все то, что когда-то пытались сдержать и пресечь сегодняшние шестидесятилетние, — таким образом, я хотела нанести удар по теперешней развращенности людей и своей собственной тоже:

«Почему изменяют идеалам, которые потом, нереализованные, канут в небытие? Откуда эта вечная невротично-инстинктивная погоня за деньгами?

Почему отрекаются и становятся предателями самих себя?»

Я очень желчно выставила себя в этой программе — как типичную фигуру нашего богатого и счастливого времени, этакую сатирикессу, наряженную в норковую шубку и платье для коктейля, что, несомненно, имело некоторые параллели с действительностью.

«Когда в вечерних сумерках я прогуливаюсь верхом вдоль северной границы своей усадьбы, — говорилось в моем тексте, — мне в голову часто приходят такие мысли: «Боже мой, сколько на белом свете людей, которым едва удается сводить концы с концами, особенно в странах третьего мира!» — после чего я иду в солярий. И забываю обо всем этом!.. Не поступайте же и вы так! Из сидящих здесь наверняка многие тратят на лечение от ожирения денег гораздо больше, чем на хлеб для неимущих».

Мы нормальны настолько, что это становится похожим на безумие. «Как же мы можем изменить общество, внутри которого сами сидим, как клещи?» Программа была полна социальной злости и самоироничного сарказма.

Позже критики писали об этом:

«Лена Лустиг сняла с жизни покровы и показала нам, что лежит под ними. В своем представлении она ярко обрисовала прекрасный, новый, светлый мир. Мир с обертки пачки маргарина, с его солнечным летним утром и радостно улыбающимся семейством за завтраком — кричаще счастливыми, белокурыми людьми, — наводит на мысль о фарсе в нашем реальном мире, где в наших, реальных семьях агрессия уже притаилась за спинами завтракающих домочадцев. Мы подменяем реальность видимостью и не любим, когда эту видимость у нас отнимают. В нашем благосостоятельном обществе Л.Л. отправляется на поиски своего истинного «Я», обнаруживает смерть в каждом углу этого мира полуистин и не стесняется изображать это резко и достоверно.

Драму людей, борющихся за счастье, Лустиг описывает такой фразой: «Мы больше уже не люди, мы потребители — потребители своей собственной сущности!». Эта черная сатира выглядит не как морализаторство, а как глоток свежего воздуха в спертой атмосфере всеобщей сытости. В этом отношении вечер Лены был духовной отдушиной. Такие нынче редки, они требуют для своего существования полной свободы и заслуживают внимания!»

Были маленькие городки, в которых я с этой своей программой была настоящим первопроходцем. Иногда слушатели сидели с открытыми ртами и начинали смеяться только из-за смутного ощущения, что только что было сказано что-то смешное. Всего значения услышанного они часто не понимали — многие сатирические построения автора принимались за чистую монету. Простой обыватель настолько же далек от сатиры, как крестьянин от бессмертных произведений Гете.

Примерно так дело обстояло и с Симоном.

Позднее он мне признался — уже пять лет спустя, — что в самом начале нашего знакомства он потому так мало разговаривал, что не понимал больше половины того, о чем я ему говорила.

А я была одержима жаждой просвещения. Я хотела просвещать свою публику, я хотела просвещать Симона. Я хотела, чтобы он тренировал свои мыслительные способности, как он тренирует свое тело. Я считала, что он должен дорасти до того, чем он собственно был — или должен был быть, — человеком с высоким духом, чувствительным ко всему человеческому.

Я заставляла его читать, хотела, чтобы он ходил со мной в театр, на хорошие фильмы, чтобы он в спорах тренировал свое мышление, а не оставался среди инертной толпы обывателей, патологически неспособных к умственной деятельности.

Мне кажется, Торак, я была первой женщиной из всех, которых я знала — кроме моей матери, — подверженной комплексу доктора Хиггинса.

Мне сейчас пришел на ум Сэпп Трост, сильнейший поэт, гениальный человек. Мы вместе снимались в трехсерийном фильме для телевидения о возникновении социал-демократии в Баварии, он играл главную роль, а я его жену. Мы тогда были в довольно-таки близких отношениях, по крайней мере, спали вместе.

Он был влюблен, но когда я однажды лукаво спросила его, не хочет ли он в таком случае на мне жениться, он сказал:

— Ах, Лена, для женитьбы мы оба все же недостаточно смешны!

Я разозлилась. Жениться можно и по мещанским соображениям, или потому что крыша едет. Все возможно.

А тогда для меня это слишком много — те восемьдесят километров, которые я проезжала, чтобы встретиться с ним, о чем я и сообщила.

А он сказал:

— Да, если восемьдесят километров — серьезное основание для того, чтобы перестать поддерживать дружеские отношения, то тут уж ничего не поделаешь.

Я тогда подумала про себя: «Верно». И как-то перед ним тогда оправдалась. Мы не особенно крепко держались друг за дружку и вскоре расстались.

Позднее, когда мы вместе, с одной программой, ездили в турне и я только что вышла за Янни, он, имея в виду мое решение выйти замуж, сказал своей подруге — мы сидели в машине перед театром — обо мне и Янни, которого он знал лишь мельком:

— Забавно, у Лены проявился интерес к дрессировке!

В ответ на это я со своего заднего сиденья угостила его увесистым подзатыльником и довольно-таки раздраженно заявила, что если это «заболевание» и существует в природе, то он страдает им в первую очередь, а что касается моего музыканта-мужа, то:

— У него есть такие человеческие качества, которых тебе не достичь и за сто лет!

Мы тогда еще дня два дулись друг на друга, и каждый считал другого неправым.

Итак, комплекс доктора Хиггинса все-таки возможен?

А Симон — это цветочница Элиза, которую я хочу приобщить к светской жизни. Откуда постоянно возникает эта дурацкая ситуация?

Синдром «гадкого утенка». Спасительница Лустиг в действии! Может быть, я хотела быть принцессой на белом коне, которая некоего замарашку превращает в принца? Лена, ты ведь переворачиваешь все традиции, это дорого тебе обойдется, любовь моя!

Янни по части духовной силы обогнал меня на десять лет, притом что на три года был моложе, Симон же вышел из всем известной, уважаемой семьи.

И все-таки в некоторых отношениях я их превосходила. У Янни не было места в истеблишменте, у Симона — речевых и мыслительных способностей. А я в каждом случае предоставляла недостающее. И оба они стремились ко мне и хотели быть со мною, чего бы это ни стоило.

Дело прошлое, но надо сказать, что у Янни очень все удачно получилось с этим его стремительным рывком в супружество!

Я откинулась в удобное кресло с подголовником и принялась вспоминать то время, когда я встретила Янни.

ЯННИ

На эту вечеринку меня пригласил Дуби.

— Ты обязательно должна послушать мою музыку, — сказал он, — и познакомиться с Янни!

— Янни?

— Яфир Аннани, наш ударник перс, очень привлекательный человек. У вас с ним много общего!..

— Вот даже как?

— Прежде всего, он хорошо разбирается в музыке и бизнесе и очень по-деловому мыслит.

«По тому, как он его описал, трудно представить себе что-либо определенное», — подумала я и, поскольку в то время слишком много сидела дома, все-таки пошла. В тот момент, когда я вошла, музыка как раз смолкла. Дуби подскочил ко мне с криком:

— Яааанни, смотри — это та самая Лена, Лена — это тот самый Янни!..

Когда я впервые встречаю человека, я сразу, по первому впечатлению, так или иначе классифицирую его.

Когда передо мной встал Янни, тонкий, но сильный, и подал мне свою маленькую руку, я ничего не подумала, не почувствовала, никак его не классифицировала, лишь сказала: «Привет». Он смотрел на меня сияющими глазами, улыбался и весь был как-то скован. У меня даже мелькнула мысль: «У этого человека куча комплексов».

Дуби играл на басах, а я все свое внимание переключила на Янни.

Погрузившийся в собственный мир шаман, волшебник, дервиш, будучи в трансе и связанный со своим ритмом, он играл чертовски хорошо! Я выпила два коктейля и пребывала в состоянии легкой игривости. Мне было двадцать девять. Янни — двадцать шесть.

В следующий перерыв у меня завязалась беседа с младшим братом Дуби, Максом. Янни бродил вокруг нас, все время перебивал, мешал, вставлял свои словечки, лез на глаза. И вот, наконец, уже поздним вечером я взяла его под руку, увела в сад и там сказала:

— У тебя прекрасная музыка, но чего-то не хватает.

Янни шел рядом. Бездомный пес, заблудившийся ребенок шел со мной под руку. После беседы мне захотелось вина. «Он сейчас принесет», — сказал он и направился к дому. Я тут же забыла о нем и завела дурацкий разговор с одним типом, с которым пару дней назад была резка. Какая-то пьяная девица свалилась в пруд с рыбками, громкий хохот. Где Янни? Я обнаружила его в самом темном углу усадьбы, он лежал в шезлонге.

— Мой отец был персом, — сказал он, — он уже давно умер…

Янни привлекал меня, сама не знаю почему. Он не был прототипом с рекламы джинсов, скорее, наоборот. Он не был похож на всех тех, кого я знала раньше, — в нем чувствовалась своеобразная внутренняя сила. Очень развитая.

— Кто ты по знаку гороскопа?

— «Рыбы».

В моей голове заклубился туман. «Это он! Это он! Наконец-то!»

Именно этому знаку гороскопа должен соответствовать человек, который может стать для меня проводником, вождем, учителем, — я сама это высчитала, и очень скрупулезно! Появление Янни попахивало мистикой.

Когда через день он захотел на мне жениться, это астрологическое «это он!» и его матримониальное неистовство встретились. Немецкая эзотерика и персидское упрямство — все вместе это составляло довольно взрывную смесь. Человек с нормальным складом ума едва ли разглядел бы здесь хоть один мотив для того, чтобы присягать друг другу в верности на всю жизнь, — но не душа артиста. Он поймал меня в период увлечения «травкой» — романтические устремления, смутная любовь к Богу, детская открытость. Ничего определенного и типично женского — все пограничное, переходное.

«С ним я смогу воплотить все свои мечты!» — пришло на ум в тот вечер. Так оно и случилось.

Когда мне едва исполнилось семнадцать, в палаточном лагере в шесть утра я слышала далекое, прекрасное пение — и похожее чувство я испытывала тогда, в свои двадцать девять. Меня необъяснимо тянуло к Янни — очевидно, наше влечение было чисто биологическим, интуитивным, и, наверное, его просто никак не нужно объяснять.

Той же ночью мы улеглись спать вместе.

На следующее утро — завтрак с соленьями после ночной попойки и неприглядные натюрморты вчерашней вечеринки. Янни выдвинул крепкую мужскую теорию о семейной ответственности и персидском менталитете; очень авторитетно говорил о том, что здесь, у нас, в этой семейной ответственности понимают гораздо больше, чем у них. Он определенно производил на меня такой эффект, какого другим еще не удавалось произвести. Я была уже почти готова. Он был энергичен и говорил такие вещи, каких я никогда ни от кого не слышала.

В моем БМВ он уселся на заднее сиденье, как в такси, и сказал, что хочет понять, как чувствуют себя здесь. У него самого машины не было, как, впрочем, и многого другого. К дверце подошел младший брат Дуби, Макс, — короткое прощание, взмах ресниц…

— Уже скоро это будет вполне зрелый мужчина! — сказала я, усмехнувшись.

— Тебе нужен ребенок… сын! Тогда ты, наконец, перестанешь облизываться на маленьких мальчиков!

И довольный сказанным, он откинулся на спинку сиденья.

До этого, лежа поверх меня на кушетке и анализируя совместно проведенную ночь, он самоуверенно разглагольствовал сверху:

— Конечно, это просто потрясающе — то, как ты над собой работаешь!.. Но в принципе… — слово «принцип» он упоминал очень часто, — в принципе ты могла бы сделать из себя гораздо больше!

Я тогда не нашлась сразу, что ответить на эту нахальную фразу, но определенное впечатление она на меня произвела. Несколько непочтительно, зато довольно оригинально. Мне такого еще никто не говорил. Это интересно. Я для него не «та самая» Лена Лустиг, официальный, уже созданный образ, а так себе, местная баварская бабенка.

— Сегодня я уже должна бы ехать в Швецию, на курс йоги. Ну, ладно, потом перезвоню, скажу, что приеду только завтра.

— Хвост собачий! — Это он говорил тоже очень часто. — Что ты там забыла?

— Тишину, покой, мне нужно бывает уйти в себя.

— Но ты и тут прекрасно можешь уходить в себя. Оставайся!

— Нет, но мы можем скинуться и поехать вместе.

Он съездил со мной в супермаркет, и на этом мы попрощались.

На следующий день я уже была в пути. А через два дня, в Швеции, получила телеграмму:

НЕБОЛЬШОЙ ВОПРОС В ТИШИНУ — ТЫ НИЧЕГО НЕ ИМЕЕШЬ ПРОТИВ ГРЕЧЕСКОГО РЕСТОРАНА ПОСЛЕ СВАДЕБНОГО ТОРЖЕСТВА?

Я уже рассказала своим местным йогистам, что познакомилась с одним ненормальным полуперсом, который через полтора дня знакомства захотел на мне жениться. Все тут же дружно выразили общее мнение. Конечно, он сошел с ума, сказали они, но ведь есть от чего! Прежде чем принять столь сильно меняющее мою жизнь решение, я позволила себе небольшую оргию с привлечением всех членов нашей общины, которая вылилась в ночной пикник с купанием. На следующий день я отправила ответную телеграмму: «ДА!» — не будучи в состоянии так или иначе обосновать это.

Янни позвонил мне в шесть часов утра и наговорил целый мешок: я — «самая выдающаяся», но также «самая выдающаяся задница» и «воображала»! Он напоминал свою собственную ударную установку.

Он захотел меня объять там, где я была необъятна. Как дровосек, он врубался в лес и звал: «Где ты?» Я была как серебряная паутина, натянутая между деревьев. «Я хочу тебя!» — означал его звонок.

Он пробил брешь в защите моей крепости. Взятие крепости — штурм Бастилии! Такой напор энергии настолько меня напугал, что мне уже хотелось оставить все как есть.

Я пыталась продержаться до тех пор, пока он не присмиреет, не станет осмотрительнее.

Но почему, собственно, он должен быть таким, каким я хочу? Только потому, что в его теперешнем виде я его не выдерживаю?

«Я научу тебя выдерживать».

Через семь дней я снова была в Мюнхене. Мы встретились на вечеринке. Он подошел ко мне, такой хрупкий, что во время рукопожатия показалось, что в моей руке ничего нет. Впоследствии я раскормила его, а тогда он ел очень мало. А волосы! Прическа напоминала щетку для унитаза. Сверху — цветочный горшок, внизу — птичье гнездо, с высовывающимися наружу птичьими клювами. Борьба за прическу длилась около полутора лет. Сказать об этом один раз — значит вообще ничего не добиться, в лучшем случае, после пятого напоминания он мог начать как-то реагировать.

Со мной это случилось в первый раз — чтобы кто-то так внезапно и сильно захотел на мне жениться. Решительные мужчины всегда производили на меня сильное впечатление. И когда он, втолкнув меня в тихую комнату и уложив на кушетку, уселся рядом и принялся отстаивать свое решение, мои протесты звучали уже довольно вяло.

— Янни, — говорила я, — ты не знаешь что делаешь, потому что еще не вполне осознал, на ком женишься!

— Хвост собачий!!! — Янни неожиданно пришел в ярость, что вообще было для него типично, чем сильно напугал меня, — не нужно объяснять мне «кто есть кто», что мне можно и что мне нужно делать — я сам в состоянии это решить, бэби!

На то, чтобы привыкнуть к этому его «бэби», мне понадобилось не меньше года. Он был так безбрежен и неукротим, что я просто не знала что делать, что этому противопоставить. Мало чему так трудно сопротивляться, как натиску решительного мужчины, который, к тому же, так привлекает тебя.

Этот мир принадлежит кобелям — а уж они подгоняют болтливых баб.

Мы расположились на квартире моих друзей, где я пережидала время между переездами, так как меняла жилье и была на тот момент совершенно бездомна.

Янни уговаривал меня три дня, это была речь-марафон. Он уговаривал меня даже в кровати и на полу, часто до трех часов ночи. В постели у меня закрывались глаза, а он говорил, говорил, говорил, обосновывал, аргументировал, рассказывал, и тот факт, что все, что он говорит, — чистый монолог, его нисколько не смущал.

Он разыгрывал свои номера, рассказывал о своей рок-музыке, которая меня магически притягивала, и вконец меня укатал! Почти обо всем, что он говорил, я думала: «А ведь он, пожалуй, прав!» Несмотря на свое бурное прошлое, я еще не имела опыта и не понимала разницы между словами и делами. Я позволила уговорить себя на супружество, а мое рациональное оправдание этому звучало так: «Я просто поставлю опыт и докажу, что замужество ничего не значит! Вступление в брак совсем необязательно предполагает связь на всю жизнь. Можно жениться, можно разойтись, можно раздражать консервативных родственников, шокировать их своим невозможным мужем, можно ошарашить людей уже одним только этим». Я тогда еще не понимала всего масштаба происходящего. Представление — это одно, поступок — совсем другое. Я еще не догадывалась, что отрезаю всю свою прежнюю жизнь, а будущую связываю с каким-то сумасшедшим парнем.

— Дай мне съездить в Кельн на неделю. Когда я вернусь, то сообщу окончательное решение…

— Нет, — возразил он, — если я тебя сейчас отпущу, ты сбежишь!

«Ну и ладно. Можно ведь разок и замуж сходить», — подумала я. Что и сделала, не выжидая положенного, официального четырехнедельного испытательного срока. В этом нам помог бургомистр, друживший с моими родителями.

— Раз уж ты так хочешь поскорее выйти замуж, — сказал он, — я сделаю это для тебя, Лена!

Через семь дней мы с Янни были мужем и женой.

У всех открылись рты; все газеты писали об этом. Мои родственники были против и потому безмолвствовали. Они не признали его, дикого пса, полуперса, бродягу, рок-музыканта, мюнхенца с мягкой, мудрой душой. Моя мама принимала меня за душевнобольную.

Это было легкомысленно, авантюристично, мужественно, наивно — и очень интуитивно. И это стало важнейшим периодом моей жизни. Янни стал моим учителем и дрессировщиком. А я, в свою очередь, приглаживала и прилизывала его для высшего общества. Он не позволял перевязывать себя розовой ленточкой, но мы развивались вместе и в конце концов срослись в одно целое. Замужество, беременность, ребенок стабилизировали меня настолько, что год спустя я стояла будто на бетонном фундаменте. И я действительно осуществила с ним все свои мечты!

Вниз

У жизни такой смысл, какой в нее вкладывают.

Лена

Достигнутая цель столь же банальна, как и стремление к ней.

Янни

ЛОЖЬ

— Сегодня такой прекрасный день, давай съездим куда-нибудь.

Симон согласился. Еще в начале я увлекала его небольшими экскурсиями. Однако они были очень редки. Целыми днями он работал, вечерами был уставший, а выходные делил между своей женой и мной.

Мы отправились в Бургхаузен, в старую крепость. Там прошли через древние, поросшие мхом стены, поплевали в крепостной ров и направились в камеру пыток, сохранившуюся еще со средних веков. Несмотря на осознание того, что вот уже несколько столетий эти страшные орудия стоят без применения, при взгляде на них нас охватила дрожь; впрочем, эта дрожь была даже приятной. В нашем столетии и в нашей стране обращение с преступниками стало, слава Богу, гораздо гуманнее и все эти ужасы отошли в далекое прошлое. По крайней мере, в данный момент.

И все же… это помещение как-то необъяснимо притягивало нас. Я не могла отважиться взглянуть на Симона из страха обнаружить что-то такое, о чем не знала, что оно есть, а когда наши взгляды встретились, мне показалось, в них промелькнуло что-то странное, какое-то потаенное знание о нас самих, превышающее обыденный опыт. Это было очень древнее знание, бесконечно глубокое.

В одном углу мы обнаружили особенно пугающий инструмент. Деревянные козлы, с поперечной балкой наверху, поверху которой шли острые гвозди. Осужденный должен был висеть на ней головой вниз, упираясь в эти гвозди подколенными впадинами.

«Часто применявшийся способ пыток для наказания женщин, разбивающих чужие семьи», — значилось на табличке. И дальше: «Они оставались висеть в таком положении до тех пор, пока под тяжестью собственного тела не нанизывались на острия и кровь не начинала стекать по голове, после чего они теряли сознание».

Мы долго не произносили ни слова, чувствуя, что здесь нас окружает что-то странное, непонятное.

Мы еще некоторое время задержались в этом жутком месте, среди извращенного инструментария и рыцарской романтики, и устремились из темницы на свободу, к чистому воздуху, к другим мыслям. Кроваво-красный шар солнца почти совсем уже зашел за крепостную стену, становилось прохладно.

Симон по большей части молчал. Он сделал только пару замечаний о том, что те, прошедшие, времена были безумны. А так, он просто шел рядом со мной и весь был в настоящем. И, как всегда, большой, широкий, теплый, смахивающий на быка. Его способность присутствовать «телесно», излучая чувственность, подогревала меня каждую секунду проводимого вместе времени, побуждала обнимать, прижиматься к нему, брать за руку.

Это было новое для меня чувство, до этого я так или иначе избегала такой «телесности» в отношениях с мужчинами. Другой человек своим постоянным присутствием начинал тяготить меня. Это всегда было проблемой для моих партнеров, а тем самым и для меня.

Прежде всего, это выражалось в частой смене партнеров. С Симоном все было совершенно иначе. Я знала его уже пять месяцев, а тяга к нему все росла.

Мы отправились назад, ближе к выходу, на огромный луг, где уселись под большим деревом. Я откинулась назад и обозревала лежащий под нами город. Бродили последние посетители, на крепость опускались сумерки. Симон сидел рядом и смотрел на меня. И ничего не говорил, кроме того, что любит и нуждается во мне. И смотрел на мое тело. Затем он обнажил мою грудь. А потом я почувствовала его руку под юбкой и страх, пополам с удовольствием, что нас могут увидеть. Я раздвинула ноги и надевала себя на его руку еще, и еще, и еще… Он приник ртом к моим ногам, и я ощутила его губы и язык, ласкающие мои бедра, и выше, выше… На этом лугу, под деревом, я лежала, распластавшись по земле, и чувствовала себя маленькой, похотливой девчонкой в руках своего старого, еще более похотливого отца, который, изнывая от желания, ласкает еще девственный бутон между ног дочери-подростка.

Когда я пришла в себя, то находилась в состоянии, пограничном между сном и бодрствованием. Смутившись, я взглянула на Симона с таким видом, как будто мы вместе таскали яблоки из соседского сада, и мне показалось, что он хорошо знает, о чем я только что фантазировала.

А три дня спустя случилось следующее.

Я сидела дома и работала. Раздался звонок в дверь. Когда я открыла, передо мной стояла жена Симона с моим письмом в руке. Он ведь собирался ей все объяснить, и она должна была быть готовой к разрыву. В своем письме я просила ее о понимании и пыталась объяснить ситуацию, насколько это возможно.

— Я могу пройти? — задиристо вопросила она, немного слишком громко и явно заученно.

— Да, конечно, проходи, — ответила я. — Может быть, чашку кофе?

— Нет, спасибо, — последовал краткий ответ. Она окинула беглым взглядом мою кухню и продолжила:

— Я нашла у себя это письмо, и теперь мне интересно — что, собственно, происходит? — она произнесла это все еще высоким, слегка дрожащим голосом и довольно раздраженно. Она явно еще ничего не знала, совсем ничего.

— Как давно это продолжается?

— Полгода, — ответила я как можно суше. Впрочем, она его законная жена, со всеми вытекающими отсюда правами.

— И как вы планируете жить дальше, ты и Симон? Если можно узнать?..

Я пыталась не выдать своих эмоций.

— Не знаю еще… Он сам должен был поговорить об этом с тобой… — уклонилась я от ответа. В конце концов, это его дела.

— Что между вами?

— Одно-единственное, — решилась я. — Он говорил, что ваше супружество себя исчерпало. И еще он говорил, что любит меня. Это не просто постельные отношения.

— Все ясно, — сказала она. — Так он и должен был говорить. Ведь иначе он, пожалуй, и не заполучил бы тебя, кто знает!.. А наши с ним отношения — чем же они ему стали так плохи?

— А когда вы последний раз вместе спали? — спросила я.

Она беспристрастно принялась раздумывать над моим вопросом.

— Это было… ммм, погоди-ка, дай припомнить… минутку… да — позавчера, нет, два дня назад, в понедельник. А что?

Мне показалось, что мое сердце остановилось. Боже мой, до чего же я была глупа! В день нашей поездки в Бургхаузен!.. У него там, очевидно, разгулялся аппетит, и вот на следующий день он с полным комфортом отодрал свою жену!

Вам знакома картина конца света, который наступит после ядерной войны?..

А он столько раз рассказывал мне сказки о том, что секс ушел из их супружеской жизни. «Мы лежим так далеко друг от друга!» И я, овца, во все это верила! Слепая и глухая из-за опыта своей собственной супружеской жизни, в которой секс действительно умер. А он просто использовал этот мой опыт, чтобы сконструировать свою сказку наиболее правдоподобно! И в этот самый момент, стоя рядом с его маленькой женой, я поняла: на протяжении полугода он кормил меня басней тысячелетней давности, которую все женатые мужчины рассказывают овечкам вроде меня всякий раз, когда хотят залезть на них.

Я не знаю, сколько лифтов тогда в моей душе съехали вниз, но их было так много, как никогда еще в жизни. Все мое большое, цветущее сердце увяло, воздух выпорхнул оттуда вместе с жизнью, и медленно, как проколотый воздушный шарик, оно опустилось куда-то вниз. Его убила ложь.

Когда, через какое время она ушла — я не знаю, что еще было обсуждено и решено, что спрошено, — все было иначе, совершенно иначе. Мечта была разбита; страдание, до сих пор бывшее эфемерным и робко прятавшееся в глубине, стало ощутимым, зримым и нагло ухмылялось мне в лицо.

Мне было плохо, голова шла кругом. Я лежала на своей чересчур большой кровати и не могла даже плакать, ничего не могла, кроме как бессмысленно глядеть в угол и ждать — ждать, когда он позвонит.

Торак наморщил лоб, коротко взглянул на меня и сложил руки. Руки у него были прекрасные, очень нежные, наводившие на мысль о высокой чувствительности, с длинными, изящными пальцами.

— Ну что ж… Классический диалог. Классические страдания.

— Да. Теперь и я об этом знаю.

— Вы были глупой, пылкой кобылой, что, впрочем, абсолютно простительно. А он — ловкий, похотливый жеребец, как это встречается сплошь и рядом… И что же вы вынесли из этой истории?

— Теперь я гораздо менее доверчива и с большим скептицизмом отношусь ко всякого рода клятвам и заверениям в вечной любви.

— Жаль… но понятно. Открытость и наивность, опыт и недоверчивость — эти сочетания часто встречаются. Хотя иногда эти качества образуют пары крест-накрест. Вы не должны сейчас замыкаться в четырех стенах мелкого, мещанского озлобления. Это смешно и недостойно. В этой схватке с жизнью вы потеряли слишком много крови, как гусь, зарезанный перед Рождеством. Так не пойдет, сударыня. Подождите, сейчас мы вас немного оживим… Откиньтесь назад, расслабьтесь и слушайте меня внимательно… Только ни о чем не думайте! Просто наслаждайтесь, и больше ничего.

Я сделала, как было сказано. Торак приглушил свет.

— Закройте глаза, любовь моя!..

Я закрыла глаза. И тут он начал тихо говорить. Сначала едва слышно…

— Я никогда еще не видел существа, подобного тебе… Я мечтаю о тебе, повсюду, где бы я ни был… и всегда мечтал о тебе… Я люблю тебя с самого начала — я люблю тебя с тех пор, как ты появилась на свет, и буду любить тебя вечно…

Торак шелестел и нашептывал, ворковал и манил бессчетными тональностями и голосами, казалось, что это сразу много людей говорят здесь, молодые и старые, разных национальностей и оттенков кожи. Это было так, как если бы его голос шел одновременно из всех углов комнаты, и справа и слева. А он находил все новые и новые выражения…

— Я хочу провожать тебя домой, когда ты боишься идти одна… протягивать руку, когда ты оступаешься, я хочу развеивать твою печаль… Ты так прекрасна, так дика, я чувствую в себе твой огонь, как если бы он горел во мне, я хочу к тебе, я хочу быть в тебе, потому что люблю тебя… И всегда, когда ты усомнишься в этой жизни, думай о том, что я люблю, Лена, я люблю тебя… Я люблю тебя так сильно…

Его рука легко коснулась моего колена. Не знаю, через какое время…

— Можно открыть глаза…

Он смотрел на меня абсолютно открыто и несколько испытующе, без тени смущения или стыда. Я попыталась выглядеть растерянной, каковой, как я считала, и надлежало выглядеть после этого… или кокетливо — но ни то, ни другое мне не удалось. Чувствовала я себя просто великолепно — я вновь была сильной и открытой.

Торак улыбался.

— Что было дальше?..

ОН

Полнолуние. Я одна дома. Выхожу на балкон и смотрю на небо — черно. Только толстая луна одиноко сидит там, наверху, и безучастно освещает мое поместье, в котором одна невеликая особа мучается от глупой сердечной боли, одна из миллиардов, из которых многие наверняка ощущают в этот момент куда большие страдания, чем я со своей сердечной раной!

«Тосковать передом», — говорят об этом в Баварии. Но у меня не просто «тоска передом». Во мне задето что-то святое. Для меня любовь — свята, и секс — свят, и когда я влюблена, я — священный зверь, и вечный дух, и уже не женщина и не мужчина. Я тогда — все, одно целое с природой, со всем, что меня окружает, с космосом, с бесконечностью; я — тысяча кровоточащих ран, когда меня предают, и жизнь вытекает из меня, и я ничего не могу, кроме как любить… только любить…

Конечно, он позвонил.

Я тогда еще пыталась быть решительной, и выдержать все это, и продержаться, но в иные минуты чувствовала себя лишь клубком чувственности и желания. Я была слабой и, понимая это, увязала все глубже и глубже и ожесточалась на себя за безволие.

Он так избаловал меня, что уже через несколько недель я начала бояться своего стремительного падения в пустоту его безразличия. Я представляла, как это будет ужасно — никогда больше не почувствовать на себе его нежного внимания, к которому он шаг за шагом приучал меня и приучил, и оно стало частью моей жизни.

Я любила его тело, к которому можно прижаться и чувствовать себя в надежных руках, как в гнездышке. Мне всегда приходилось быть сильной, если не сильнейшей. Возможно, в чем-то это было и хорошо. Но только теперь я не хотела больше быть сильной и была открыта навстречу любому мужчине, который бы соединял в себе деловые качества, прекрасную внешность и характер. Но такой мужчина — редкий фрукт. И одновременно с этим мне нужна была независимость, ибо однажды уже преданная мною свобода, по-прежнему, имела для меня огромное значение.

И я больше не хотела иметь дел со старомодными мужчинами, тяготеющими к традициям. Хотя они сами, как правило, и мнят себя на редкость передовыми и современными, на самом деле, их взгляды отстали лет на сто. Это очень утомительно — делать вид, что не знаешь даже слова такого — «эмансипация» ради того, чтобы мужчины не считали тебя сумасшедшей.

Я по горло сыта тем, что каждый день в себе сомневалась, и позволяю это делать мужчинам, внушая чувство превосходства по отношению к себе, а иначе они чувствуют себя ненужными. Больше никакой гуманитарной помощи отсталым мужчинам! Я актриса по призванию!

Это грех, зарывать в землю талант, данный нам Богом.

Для актрисы работа — это свет и жизнь, мечта и утешение.

Итак, он снова позвонил, оправдывался и защищался неубедительными отговорками, а я пыталась привести в порядок свою душу, немного прибраться там после учиненного разгрома. Ну, разумеется, он имел постоянные сношения со своей женой, пусть будет так, да и действительно, не могли же они все это время только ругаться! Кроме того, меня он уже «поимел», и, следовательно, у него нет больше повода продолжать свои заверения в любви. Он в любой момент мог бы прийти, и уже давно, если бы речь действительно шла о «единственной», почему же он не идет? Потому что он любит меня. Точно. Ведь именно в этом он убеждал меня с давних пор, ежедневно, ежечасно, неустанно, все снова и снова уверяя меня в своем непоколебимом решении жить со мной вместе! Он бы пришел, если бы знал наверняка, что это у нас получится. Если бы он был в этом уверен.

Да будет воля его во веки веков, аминь.

И все изменилось.

Наш пыл угас, он совсем забросил меня. Ему постоянно нужно было в определенное время приходить домой, он давал в своей фирме такие обязательства, которые по разным причинам не мог выполнить. Кроме всего прочего, он страшно раздражал меня своей непунктуальностью, а львиную долю своего внимания он уделял деньгам и бизнесу. Ни о чем таком, как духовные интересы, он и понятия не имел. Между нами не было абсолютно ничего общего. И в то, что он наконец решится оставить жену, я, по большому счету, тоже уже почти не верила. Я просто сидела в кинозале своей собственной судьбы и ожидала развязки.

Между тем я слишком далеко зашла в своих переживаниях — у меня стало развиваться какое-то странное бессилие, безжизненность. Началось все с телесных симптомов. Неделями я мучилась оттого, что, вся дрожа, просыпалась и не могла больше заснуть, также была не способна работать, думать… Случившееся забрало все мои силы, разум, всю радость жизни. Начались страдания. Все было так, будто меня кто-то сглазил.

Премьера нового шоу, разрыв с Янни, само ожидание его — всего этого оказалось достаточно, чтобы расправиться с внутренним блаженством, в котором я купалась до того ужасного дня, раскрывшего мне глаза. Я потеряла ориентацию и бдительность, своих главных проводников по жизни.

Вожделение — плохой советчик, оно делает слепым к опасностям.

Проблема была не в том, что он не пришел, а в том, что он не приходил.

Не продать ли этот слишком большой для меня дом и не податься ли в Мюнхен, спрашивала я себя. Дела с работой шли уже не так блестяще. С тех пор, как Янни съехал от меня, все становилось хуже и хуже, я уже едва могла тянуть одна этот груз. Ребенок, работа, дом, финансы… Собственно говоря, мне нужен был сильный партнер, не хахаль и не трепло, который взял бы на себя часть моей ноши. Он не годился для этого, он был еще слишком незрел.

Почему мужчины, в отличие от женщин, не совершенствуют свое искусство любовного обхождения? Потому что мы, женщины, и без того легко позволяем околдовать себя!

Самым обворожительным в нем было тело и шарм. Он излучал неотразимость грациозно скользящей кошки. При этом он отнюдь не был столь тверд, как это могло показаться вначале. Реагируя на некоторые вещи, он часто выглядел плаксиво, неуверенно, был полон жалости к себе и вовсе не был тем самым искомым «надежным мужчиной». Скорее это было изнеженное дитя, обворожительная дива, которая стремилась быть всеми обожаемой, и, пожалуй, была влюблена не в меня, а лишь в свое собственное, чрезмерно романтическое чувство, ко мне питаемое.

И наоборот, сколько искреннего чувства, сколько души вкладывал в меня Янни!.. Слишком поздно я прозрела.

Но именно его большое, прекрасное тело хотела я держать в своих руках, видеть в своей постели и ничего не могла с этим поделать.

Торак взглянул на меня через полуприкрытые веки. Его длинные ресницы приглушили этот взгляд, а на чувственных губах заиграла улыбка.

— Вы заметили? Слово «ОН» становится все больше и больше. Оно уже напоминает возбужденный мужской член… И вы, сударыня, с раздвинутыми ногами и распахнутой душой все больше и больше вожделеете его. Ваша душа становится пылающей вагиной, которая только ждет, чтобы ее удовлетворили. Это не самое плохое состояние, если оно преходяще и вы можете согласовать его со своим жизненным укладом.

Во мне живет Дионис. И Аполлон тоже. Кто победит?

ПРЕМЬЕРА

Премьера «Мамона для мамы».

Сплошное безумие. Я трясусь от страха и лезу под ледяной душ, чтобы немного успокоиться. Новую программу обычно испытывают в провинции, где промахи и ошибки не влекут за собой столь серьезных последствий. Мюнхенские газеты всегда пишут о крупных событиях в культурной жизни, и мое имя тоже упоминалось в них неоднократно. Я одна из первых в Германии.

Я и Янни не один год работали над моей карьерой, над имиджем, над искусством держать себя на сцене и вообще на виду.

«Мамона для мамы» — мое третье шоу. Большую часть текстов для него делала я сама, равно как и оформление самого шоу. И с этим всем я собиралась показаться в большом городе. Все было сделано так, как и задумано: красное платье из парчи с корсажем, светло-голубой задник сцены, художнику по свету позволили использовать все возможные цветовые комбинации, от радуги до адских всполохов, музыка вообще и мой аккомпанемент на концертной гитаре, позволив ей достичь почти неограниченного количества вариаций — заслуга Густа. Свое платье я после почти четырехмесячного поиска раскопала в одном известном мюнхенском бутике, это платье было как раз таким, как я его себе представляла!

Уже за неделю до премьеры я вся извелась от волнения, а в сам этот день с десяти часов утра пребывала в почти невменяемом состоянии. Это шоу было первым действительно настоящим в профессиональном отношении. Мои предыдущие программы были сформированы из получасовых гала-концертов, и в них я еще не так полно выражала себя, как мне бы хотелось. Тогда я была еще новичком и должна была считаться с такими общепризнанными женскими добродетелями, как доброта, мягкость. На втором шоу я просто стояла с Янни и еще шестью музыкантами на подмостках и еще не принимала всерьез все происходящее; это был всего лишь отдых от ежедневной серьезной работы, от суровых будней. Но такие шоу шли с большими издержками, и выручка — если не задействовать гигантские машины профессионального рекламного бизнеса — не шла ни в какое сравнение с расходами. Поэтому было очень важно — и для моей независимости тоже — следующую, вернее, первую по-настоящему профессиональную программу поставить на солидной сцене. И вот это случилось. Я уже не новичок, хватит уже этой женской слюнявости — от меня ждут качества и профессионализма. За три дня до премьеры мы собрались вместе: Янни, Густ и я — крепкое ядро; Янни — девять лет со мной, Густ — пять. В моем родном городке местные власти любезно предоставили в наше распоряжение сцену концертного зала для большого прогона, чтобы мы заранее могли установить там нужную аппаратуру, декорации, свет.

Со временем вырабатывается некое «ощущение сцены», и для каждого шоу оно разное.

Генеральная репетиция. Симон курит и путается у всех под ногами, пачка из-под сигарет, в которую он обычно сует мелкие деньги, на этот раз используется вместо пепельницы; он явно не в своей тарелке. Я сама стою на сцене — с бардаком в голове и приветливым выражением на лице. Наши спесивые широченные машины стоят снаружи и хвастаются наперегонки, а их хозяева сидят внутри и выглядят совсем не так хорошо; можно даже сказать — совсем нехорошо выглядят. Янни и меня бьет дрожь. Причем его иногда больше, чем меня. А мой страх за последние три дня, когда Янни уже ничего не мог для меня сделать больше того, что сделал, возрос неизмеримо. Женщина в белом пальто заглядывает внутрь, прислушивается некоторое время, бросает растерянный взгляд вокруг и снова закрывает дверь. Двое парней из внутренней охраны громко беседуют у входа и тоже явно ничего не понимают. Может быть, вообще никто не понимает, что я говорю?!!

Мы еще должны, а прежде всего я, перед премьерой дать кучу интервью — телевидение хочет узнать, о чем будет идти речь. Я с интеллектуальным видом изощряюсь перед микрофоном и мысленно спрашиваю сама себя, смогу ли все это выдержать?..

Наконец этот вечер наступил. Все, что можно, уже отрепетировано, в принципе, можно было бы и еще, но мандраж не дает. Темнеет. Я дрожу от напряжения, еще одна минута… Густ приглушил музыку, пошла реклама… Вперед!!!

Первую фразу я проговорила, будучи в состоянии почти бессознательном. Чисто механически отметив, что в некоторых местах слушатели захихикали, я почувствовала, что они на моей стороне, что они принимают меня, что меня здесь любят. И мое напряжение медленно спадает, становится тепло, как после первой чашки чая с холода. Через десять минут я уже знала: они заглотили это!

Были кое-где ошибки и оговорки, большей частью из-за волнения, и концовка могла быть получше, если бы я заранее позаботилась о номерах «на бис». Но в целом программа прошла великолепно. По крайней мере, успех у публики был огромный. А это главное. Мне предстояли два года гастролей с этой программой. Чтобы написать что-то новое, потребовалось бы от шести до двенадцати месяцев работы.

В прессе мнения разделились.

Критикесса из одной крупной немецкой газеты хвалила меня как «выразительницу тенденций девяностых годов», бичующую отсталость, как «извергающийся словесный вулкан», рассыпающий вокруг искры острот и баварского юмора, наградила званием «богини духа времени»!.. В то же время другой господин устроил мне полный разгром на двух листах. Он писал, что очень сожалеет о том, что в этот душный вечер не пошел, как планировал, в свою любимую пивную. Тогда бы он был избавлен от необходимости выслушивать мою пустую, бессодержательную болтовню со сцены. Он оскорбленно жаловался на слишком громкую музыку, слишком частые банальности в высказываниях, дешевые эффекты и дилетантство в исполнении. Ни мое представление о юморе, ни мои остроты его решительно не устраивали. Похвалы удостоилась лишь одна песня в самом конце, которая «была почти незаметна в общем потоке тривиальности» и, к тому же, сочинена не мной.

С годами у меня выработался устойчивый иммунитет ко всякого рода критическим выпадам. Я научилась переносить их как нечто неизбежное, к примеру, стихийное бедствие. Но в этот раз меня проняло! Я целыми днями лежала в постели, отказываясь встать. Я была больна, обижена и измучена этой многомесячной работой. Особенно задел меня упрек в дилетантизме. Я считала его необоснованным и неверным. Конструктивная критика делает человека, который ее принимает, шире, глубже, заставляет работать над собой; деструктивная действует так, что ты становишься больным. Видимо, так оно и должно быть?

Еще три года эта программа оставалась в числе самых популярных. И для меня самой, и для зрителей. Одни полюбили это шоу и до сих пор считают его лучшим из всего, что я сделала; другие отвергли его с порога.

После нескольких дюжин постановок я отточила и довела до совершенства своеобразную, гротескную критику в этом своем детище, некоторые особенно трудные словесные пассажи и провоцирующие высказывания я адаптировала и к провинциальному восприятию. Но все еще были выступления, во время которых публика сидела с открытым ртом и совершенно не понимала, как ей реагировать на мои колкости и иронические пассажи. Иногда два городка могли быть расположены друг от друга на расстоянии не более пятидесяти километров, но при этом люди там и тут отличались друг от друга больше, чем французы и англичане. К тому же реакция публики часто зависит от факторов, не имеющих к самой программе никакого отношения: групповая динамика, погода, время года, день недели и т. п.

За годы сценической деятельности я выработала у себя прочную закалку по отношению к реакции публики, научила себя не умирать после плохого приема. Но самое важное — научилась раскручивать и заводить даже самую заскорузлую публику.

То, что после многолетних поисков и экспериментов удалось мне на сцене, в личной жизни получалось гораздо хуже. Вернее сказать, совсем никак не получалось.

В своей работе люди часто гораздо более компетентны, чем в личной жизни. Мне часто кажется, что мужчины рассматривают женитьбу как подушку, на которую они ежедневно будут класть свою усталую голову. Но при этом подушка должна быть взбита, проветрена, на ней периодически должна меняться наволочка — а что эта наволочка должна быть кем-то выстирана и выглажена, об этом они не думают. Любовь — это тоже работа. Почему им об этом никто не говорит? Мы же сами об этом знаем.

Торак взглянул на часы.

— Половина восьмого, — сказал он, прервав мой рассказ. — Пора.

— Куда пора? — удивилась я.

— Пора включить телевизор, — сказал он. — Я хочу посмотреть «Тома и Джерри»…

Я снова подумала, уж не сумасшедший ли он, но включила-таки телевизор и, скрестив руки, стала ждать его комментариев.

— Взгляните на этих двоих, — сказал он. — Вот сейчас автомобиль сплющит кота как лист бумаги, а он сам потом сложит мышонка в гармошку. Что же так привлекает в этом?

Я пожала плечами. Конечно, мне нравятся мультики, особенно «Том и Джерри», и Бени тоже любит их, но в данный момент они казались мне несколько неуместными. Все-таки речь шла о моей жизни, о моих страданиях, а он хочет смотреть мультики! Однако я ответила немного обиженно:

— Ничего с ними не случится… Про это место вы говорили?

— И правда! — рассмеялся он. — Они неуничтожаемы. Что бы ни случилось, они все равно выберутся. Вы только посмотрите… — он снова расхохотался. Том по ошибке зажарил свой собственный хвост и, взвыв, подлетел под небеса. Через секунду он потушил огонь и снова начал охоту за Джерри.

— А знаете, любовь моя, мы тоже абсолютно неразрушаемы. Это может показаться несколько метафизичным, и все-таки… Когда вам снова станет совсем плохо, вспомните Тома и Джерри. Нет, нет, не смейтесь, вспомните! Это помогает. Одна только мысль об этих двух сумасшедших…

Мы досмотрели передачу до конца, затем он выключил телевизор.

— Что ж… отправляемся дальше, любовь моя… Я внимательно слушаю.

«ТОЛЬКО ПОТОМУ, ЧТО Я ТЕБЯ ДЕЙСТВИТЕЛЬНО ЛЮБЛЮ…»

В августе жена Симона, видимо, сделала выводы и улетела на две недели отдыхать — в одиночестве. А он прилетел ко мне. Сказал: он должен быть здесь, потому что любит меня. Но ничто не стало лучше, наоборот.

Совместная жизнь с Симоном обременяла меня, почти парализовывала, его постоянное безмолвие висело над моей душой как смог над городом. Кроме эротического напряжения, между нами ничего не было. Но зато оно само было чрезмерным. Мы делали это неустанно — во всех помещениях, во всех вариациях, во всех положениях, проходя все степени остроты и интенсивности; жара этого лета выпарила последние остатки мозгов из наших голов, мы носились по дому друг за другом.

Наша фантазия была безгранична, изобретательность била из нас ключом. Казалось, что сам черт, собственной персоной, вселился в наши тела и скачет в нас попеременно. Симон появлялся передо мной как джинн из волшебной лампы Алладина: «Чем могу служить?» Дух из бутылки, который не хотел лезть в нее обратно. На десятый день его присутствия я готова была плакать, что, собственно, и делала.

Мне были нужны раздельные комнаты, большое количество времени для себя самой, возможность проводить вечера в одиночестве, но говорить ему об этом я не хотела из опасения погубить первые нежные ростки вновь нарождавшейся между нами общности. Спокойное планирование было невозможным, так как в нашей ситуации не было практически никаких предпосылок для нормального партнерства, следовательно, ни о какой продуманной программе речи быть не могло. Все было очень болезненно и неправильно. Пока дело не доходило до секса.

Он был цементом, структурой, опорой и эссенцией. Все остальное, кроме этого облака чувственности и вожделения, лежало в руинах.

Я поняла тогда: существует громадная разница между тем, чего хочется, и тем, с чем можно жить. Я снова почувствовала, что постоянное присутствие мужчины угнетает меня.

Я поняла тогда: у меня больше нет свободного пространства.

Я поняла тогда: мне недостает моего одиночества и отстраненности, в том числе и по отношению к нему.

И вот я собрала все эти аргументы и выдвинула их перед ним:

Я замужем за своей работой.

Жить со мной намного утомительнее, чем с Бриттой.

Я не страдаю манией чистоплотности, как она, зато с такой же маниакальностью пишу.

Я не могу себе позволить и дальше состоять из одного только чувства.

Я нуждаюсь в духовных импульсах и интеллектуальном обмене.

Разумеется, все эти выводы я сообщила только в своем воображении.

Он мог бы стать идеальным другом дома. Однако именно им он ни в коем случае не хотел быть. Это было для него слишком незначительно.

Господин Разум настоятельно требовал прекратить с ним всякие отношения, причем не откладывая, сразу. Душа хныкала и сопротивлялась, она была мягка, открыта и хотела обладать этим человеком надолго, навсегда, ежедневно, ежеминутно, чувствовать его, касаться, обнимать, быть уверенной в его любви к себе, выстраивать вместе с ним некий фундамент, на котором можно было бы вместе жить, любить, ждать старости. Разум пророчествовал, работа уходила, творческие силы тоже, мощность убывала, бремя было столь велико, что я пропадала, медленно сползая в пропасть бездумия.

Моя собственная неодолимая и чрезмерная сексуальность действовала как наркотик. Я ходила как обкуренная, почти не чувствуя головы на плечах, и равно не знала, как мне жить, что с ним, что без него. Как если бы фен, требующий 220 вольт, включили в розетку для электробритвы на 110 вольт, так и мне не хватало жизненных сил для нормального существования. Когда он приходил, я моментально становилась сонной и усталой, и единственное, что при этом приходило в движение, это низ живота.

Три дня мы провели на курорте, единственный отпуск за шесть лет, который мы провели вместе, единственная наша поездка, продлившаяся больше одного дня. Мы не нашли места в отеле — в августе там не было ни одной свободной комнаты, и спали, вымотанные двухчасовыми поисками и пятичасовой ездой, прямо в траве, перед машиной, тесно обнявшись, замерзшие и очень влюбленные. Где-то вдалеке лаяла одинокая собака, с неба лила свет итальянская луна. Когда наши тела сливались — все трудности исчезали. Очень романтичным было это маленькое путешествие — и очень коротким.

Когда мы вернулись домой, эти четырнадцать дней подходили к концу, близилось возвращение жены Симона из ее поездки. Он поехал встречать ее в аэропорт и не вернулся. Он остался с ней.

Это было хорошо, что он не вернулся, — и в то же время плохо. Мои голова и сердце рассорились друг с другом, а слова «муки любви» перестали быть фразой из дешевых романов, я на себе прочувствовала их силу и реальность.

Совершенно ошеломляющим оказался для меня телефонный разговор с его отцом, многое объяснивший. Отец Симона угрожал мне, что, если его сын разведется с женой, он лишит его наследства. А сам Симон объяснил ему, что все отношения со мной у него покончены и были они не чем иным, как лишь легким флиртом, так, ничего серьезного не произошло.

Он этого так не оставит, сказал отец. У его сына и так было достаточно проблем с женитьбой, чтобы сейчас рисковать. Наконец-то он нашел себе жену, которая пришлась по сердцу. Счастье само пришло к Симону.

— А то что же получается? Кто будет вести бухгалтерию? И, к тому же, я ручаюсь, что не пройдет и двух месяцев, как он или опять пойдет на сторону, или вернется назад, к жене!

У Симона нет характера, сказал его отец. К тому же, он малодушен. Что же это он так наговаривает на своего сына, подумала я и позвонила его первой жене.

— Да все он врет, этот Симон, — сказала та. — Три-четыре года он еще был мне верен, по крайней мере, похоже на то, а затем пошло-поехало… Так и живем.

Ах, если бы я раньше узнала обо всем этом! Какой кошмар! Впрочем, это был не кошмар, это был вполне обычный склад ума среднего мужчины, не вполне приспособленного к семейной жизни. Да и разве я сама не вела себя так же гадко по отношению к Янни?

— Ведь вы же человек с мировым именем, фрау Лустиг! — проникновенно закончил папа Шутц. — На кой вам сдался этот оболтус? Ведь он совсем не вписывается в вашу жизнь!

«Человек с мировым именем»!.. Этот «человек с мировым именем» был разочарован, испуган, покинут его сыном, впал в депрессию и забросил работу; его здоровье ухудшилось и находится под угрозой. Всю жизнь я имела просто бессовестно много счастья. Всю жизнь надо мною как будто летал ангел-хранитель и направлял мой жизненный путь к счастью. Так почему же этого не происходит и на сей раз? Счастье все же изменило мне…

А есть ли оно вообще, это счастье? И чем оно вызывается — обстоятельствами нашей жизни или это просто карма, рок, фатум?

«Я полагаю, что каждый человек получает такую жизнь, какую заслуживает», — сказал Сартр. Тут не нужно никакой прошлой жизни, чтобы понять, отчего заварилась эта каша и как ее расхлебывать. Выдержать или покончить.

«Покончить» в случае с Симоном было невозможно. «НЕВОЗМОЖНО!!!» — огромными буквами было написано на моем щите и в моем сознании. Значит, «выдержать».

Его ласки были сладким, сильнодействующим ядом, а слова — кандалами. Он заковал меня магией своих обещаний. Словно находясь под гипнозом, я хотела думать и верить, что в один прекрасный день мое, — нет, — наше желание сбудется каким-нибудь чудесным образом. Он писал мне бесконечное число необыкновенно прекрасных любовных писем. И говорил: «Я люблю тебя!» Каждый день, по многу раз, в том числе и по телефону. Когда он звонил — мне было хорошо, не звонил — плохо. Он был моим наркотиком.

Свое шоу я уже отыграла, с привычной сноровкой, почти автоматически, и это было большое облегчение; но я плыла по жизни без перспектив и без радости, плохо выглядела и производила впечатление больного человека.

Янни нашел себе новую подругу. Ее звали Штефферль, она была двадцати шести лет от роду, смазливая, белокурая девчушка со слабым характером, которая каждое утро вставала в половине седьмого, чтобы подать ему завтрак в постель. Она вернула ему чувство собственного достоинства в области секса. Я полагала, что заслужила более достойную преемницу, чем фабричная работница из Австрии, — все же эта Штефферль была действительно довольно глупа. А мой муж был все еще мой муж. Янни был очень, очень влюблен.

Штефферль сбежала от него через несколько месяцев, по поводу чего он стал предъявлять мне претензии и захотел тут же развестись. Видите ли, Штефферль собиралась уже выйти за него замуж и родить ребенка, а я постоянно вмешивалась и наводила на нее ужас своим призраком экс-жены, упрекал он меня. В этой ситуации он показался мне инфантильным и невоспитанным, а его упреки — чудовищно несправедливыми. Позже он сказал мне, что испытывал почти физическую зависимость от нее, подобную той, которую испытывала я сама по отношению к Симону, и если бы у них и в остальном все пошло бы, как у меня, то вряд ли эта Штефферль ушла бы от него сама. Так что, возможно, для него это было только к лучшему.

— По воскресеньям она постоянно хотела сидеть перед телевизором и смотреть передачу про какого-нибудь Шарика или Бобика! Ее необыкновенно привлекали передачи о животных, и, пожалуй, ничего кроме них. С ней практически не о чем было говорить… — говорил он позже.

Но в то время все попытки сближения и примирения кончались ничем, наши эмоции были еще слишком бурны. Разговор, который мы вели, мирно прогуливаясь, касавшийся проведения предстоящего рождественского праздника — первого с тех пор, как он ушел, — закончился безобразной ссорой. Я, конечно, понимаю, что у него тогда были проблемы, но ведь и нервы у него получше моих! А у меня тогда никакого просвета даже и не предполагалось, я все сильнее страдала из-за нерешительности Симона, убивавшей меня.

Совместное с ним существование превратилось в монотонный бег по кругу, мы вместе тренировались, занимались сексом и вели длиннейшие телефонные разговоры, во время которых я всегда говорила больше, чем он. Все застоялось, всякое возможное развитие зашло в тупик, мы никуда не двигались больше.

А может, это и к лучшему, говорила я себе.

Я поставила ему ультиматум, первый из многих, и была настроена крайне серьезно. Я хотела внести в свою жизнь порядок и определенность. На следующий день Симон пришел и провозгласил:

— В субботу, 22 октября, я приду окончательно. Я собираюсь все рассказать жене!

О, Бог мой, в который раз!..

Четко определенная дата в равной мере и воодушевила, и ужаснула меня. Наконец-то он весь, полностью, будет моим… Но, с другой стороны — что я с ним буду делать? Про себя я так решила, что, видимо, его секс со своей супругой становится бесцветным, а со мной — как раз наоборот. И он не прекращал разглагольствовать о нашем совместном будущем.

Приближался назначенный день.

Вместо восьми часов, как договаривались, он позвонил в десять и начал плести какие-то небылицы о людях, которых он в свое время «кинул» и которые якобы теперь нажимают на него и требуют назад свои деньги, поэтому ему сейчас срочно нужно в Деггендорф и он может там несколько задержаться.

Я задремала, вконец вымученная ожиданием. А в полночь в ужасе подскочила — Симон еще не приехал! Я бросилась к машине, подгоняемая каким-то неясным, тревожным чувством, помчалась к его дому. Там я припарковала свою машину на достаточном расстоянии от дома и подошла сколь можно близко, чтобы посмотреть, дома ли он, стоит ли его машина перед входом?

Я приблизилась к садовой изгороди прямо под окнами жилых комнат, как раз так близко, чтобы услышать, как он самозабвенно трахает свою жену, которая стонала и выкрикивала бессвязные непристойности. Это звучало похотливо, горячо и истерично. И мало напоминало «бесцветный супружеский секс».

Я была вне себя от такого наглого обмана. Шок был так силен, что почти лишил меня дыхания. Я развернулась и бросилась прочь оттуда. Мне не хватало воздуха… Мысли проносились с бешеной скоростью. Меня потрясло не то, что он оттрахал свою жену, а его лицемерие. Но что мне делать? Он был неуязвим для критики, словесные атаки оставляли его холодным. А когда он напакостит обеим женщинам, то найдет себе других. Учить жизни можно только того, кто хочет учиться. А какое я вообще имею право учить его? Его характер — это его характер. Разве он не имеет права быть таким, какой есть? Выдержать или покончить…

Я села в машину и рванула в темноту леса. Октябрьский холод пробирал меня до костей — я чувствовала себя так, как будто из меня только что выпустили всю кровь, всю жизнь и всю любовь.

Уходи, Лена, беги прочь, пока есть еще время; оставь этого человека, тебе плохо с ним, он делает тебя больной, слабой. Ты, как падший ангел, несешься из света во власть тьмы, и к тебе уже тянутся черные, когтистые лапы…

Ты падаешь и падаешь, и скоро уже никто не сможет тебя удержать… Вставай и иди! Иди прочь от этого человека… В нем нет ничего, что тебе нужно!..

Все напрасно. Не утруждай себя, мой внутренний голос, я знаю, что ты прав. Но я не могу. Оставь меня в покое — печалиться и плакать…

Итак, ему всегда нужна женщина, которая тоскует по нему. Видимо, сама мысль о моем мучительном ожидании так вдохновляет его, что он упражняется на своей жене еще активнее, чем обычно!.. Благодаря моей тоске он чувствует себя полноценнее. Что ж, этого можно было ожидать…

Бог знает, куда я бреду, что позволяю с собой делать?.. И если Симон не имеет понятия об этике и человеческом достоинстве, то у меня-то оно есть; так же, как и у Янни, несмотря на то что наши с ним словесные баталии порой заканчивались почти дракой, мы с ним оба обладаем чувством стиля, такта и внутреннего достоинства!..

А здесь не было ни стиля, ни такта, ни чего-нибудь даже слегка похожего… впрочем, тут было другое: дешевка. А дешевые трюки всегда самые лучшие. Они универсальны и действуют всегда и на всех. А я была на них не способна!

Даже когда мне захотелось сделать что-то похожее, я не смогла. Этот унизительный шок лишил меня сил. Я лежала выдохшаяся, как боксер после нокаута. Он не может встать и пойти. Он остается лежать, объявляется побежденным, и счет становится 1:0. В моем случае было уже — сколько? — 4:0? И я заметила: в этой игре речь шла не о страдании, любви и желании. Здесь речь шла о силе! Кто применит более сильное средство? Наше взаимодействие протекало на многих уровнях, из которых один определенно назывался: борьба не на жизнь, а на смерть!

И так же мне было ясно, что случилось все это не без моего участия. Я ведь с самого начала принялась вывешивать хвастливые лозунги, и по поводу своей сексуальности в том числе. И таким образом, я где-то специально, а где-то неумышленно спровоцировала его на противодействие. Я действовала открыто и энергично, но при этом не предположила противодействия, а когда его ощутила, то недооценила поначалу. Я с самого начала давала понять, что его скудным интеллектом меня вряд ли можно удовлетворить — в лучшем случае его телом. И я не отметила ни одной его заслуги и не заметила вызова.

Я попробовала что-то изменить, но опять ничто не стало лучше. Наоборот…

ОДИНОКАЯ КОРОЛЕВА

Остаток года пролетел в бесконечных, чуть ли не еженедельных, почти официальных переговорах, в процессе которых Симон и я обсуждали его окончательный приход ко мне.

Один раз причиной, почему он чуть не сделал-таки этот жизненно важный шаг, послужил какой-то особенно напряженный рабочий день; в другой раз он побоялся, что его жена что-нибудь с собой сделает, если он уйдет; в третий его одолел недуг; а когда все возможные доводы были уже исчерпаны, он просто чистосердечно признавался в своей слабости и неспособности сделать этот шаг. Эти постоянные отсрочки совершенно меня изнурили, они лишили меня стойкости, подорвали силы и расшатали нервную систему. Каждый раз, когда приближался вновь назначенный день, я страшно волновалась, волновалась так, что немели руки и ноги, и к этому всегда добавлялся еще больший стресс, когда снова выяснялось, что он все-таки не придет.

— Ради Бога, — сказала я ему как-то раз, — перестань меня мучить! Давай покончим с этим. Давай я просто останусь твоей любовницей… Подумай — тогда у тебя будет сразу две женщины. А у меня — моя свобода. Я ведь совершенно не горю желанием стирать твои носки, и, к тому же, мне не нужно, чтобы со мной в одном доме постоянно находился мужчина. Подумай хорошенько — нам обоим это было бы гораздо удобнее!

Нет, этого он не хотел. Это ему не подходило. К тому же, его, вероятно, не устраивало, что я в таком случае получу свою свободу. Об остальном он молчал. Но едва мы приближались друг к другу, он снова и снова начинал:

— Я люблю тебя, люблю тебя так сильно, как еще никого не любил! Я хочу остаться с тобой, жить с тобой, всегда! Только с тобой я хочу встретить старость!..

Как пластинка, которую я так любила слушать. И каждый раз, когда он бывал серьезно настроен, я брала с него обещание подтвердить свои слова делом, и он всякий раз обещал мне это.

Этот Симон порой казался мне существом из другого мира, с которым я не умею правильно обращаться. Я была недостаточно продувной, чтобы не попасться в клейкие сети его обещаний. Искусство обольщения, как и прочие, имеет свои законы. Тот, кто соблюдает их и знает все правила, при достаточной выдержке может получить от любой женщины все, что захочет.

— Оберегайся с самого начала! — говорят на это старые, мудрые женщины. А как быть, если это начало выглядит как иллюстрация к твоим мечтам?

Разумеется, до некоторой степени и я старалась быть осторожной, любая женщина на моем месте реагировала бы точно так же. Но разве это не унизительно — реагировать так же, как и любая женщина? Так же безмозгло и по-дурацки, как большая часть женщин? Фу! Я сама себе была противна и в то же время почти наслаждалась эмоциями, никогда прежде мною не испытываемыми.

Пришла зима. Пушистые хлопья снега, плавно покачиваясь в воздухе, медленно опускались на землю.

Наша связь с Симоном становилась все более безнадежной. А дух из бутылки не хотел уже туда возвращаться. И я все отчетливее понимала, где, как и насколько мы не подходим друг другу: ни стиль мышления, ни идеология, ни смысл жизни у нас не совпадали. Это был спиральный спуск вниз, уходящий все глубже в духовный, а с ним и профессиональный хаос.

Отказавшись в свое время от Янни, я лишила себя своего первого и самого надежного помощника. Но, однако, и все те проблемы, которые возникнут, если он вернется, я тоже не смогла бы вынести. У меня никого больше не было. И не было никакого просвета. Никакого менеджмента, никакой команды, никакой поддержки с тыла. И никаких мотиваций.

«Я одинока, как никогда» — когда я слышала эту песню Янни, то не могла удержаться от слез. Как могла особа столь скромная, как Симон, заставить меня чувствовать себя такой ничтожной и незначительной? Медленно, но верно я погружалась и тонула в нем, растворялась. Я больше уже не любила свою жизнь — только его.

— Ага! — произнес Торак, выпрямившись на стуле и скрестив пальцы. — Я так понимаю — мы медленно приближаемся к тому, что вы в свое время назвали кризисом. Я прав?

— Да. Снаружи все выглядело великолепно, все было в порядке, я была в зените творческой славы и успеха, но в душе моей царил разгром. Я садилась за письменный стол и тупо глядела на него. Но больше десяти минут не выдерживала.

Он не сразу отозвался, очевидно, обдумывая сказанное. Затем спросил:

— Когда леди поступает как проститутка, что тогда происходит? Становится она проституткой или остается леди?

Я растерянно посмотрела на него.

— Я не знаю… Это зависит от человека.

Он глубоко вздохнул, с шумом выдохнул воздух и снова спросил:

— Когда мыслитель поступает как половая тряпка, он остается мыслителем, или как?

— Я была наивна, неграмотна в области чувств и полный дилетант в области эмоций! В профессиональной сфере я достигла гораздо большего, чем в личной жизни.

— Вы учились на жену, не на любовницу. И вели себя всегда как самая типичная жена.

— Я не хочу быть типичной женой. Это ужасно! Любовь для меня — ничто!

Он постучал рукой по столу.

— Ну, сударыня!.. Тут вы погорячились! Я расскажу историю про великого Вольтера. Но сперва вы еще немного расскажете о том, что было, когда вы еще не покончили с любовью в своей жизни окончательно…

ВОЛЬТЕР

Большую часть дня я проводила в кровати, уставившись в потолок и терзаясь страхами; это был настоящий психоз. Начиналось это всегда с самого раннего утра, часов в шесть-семь. Любая мысль немедленно приводила меня в состояние, близкое к панике; тело, казалось, было подключено к розетке на 220 вольт. Страх был перед всем. Волосы как солома, распухшее лицо — зеркало стало врагом. Я сама растравляла себя, все время размышляя о безысходности ситуации, в которой оказалась. Это было невыносимо. По вечерам — лимфатрил, полтаблетки. По утрам снова, два раза по четвертинке. Никакого улучшения, только немного унималась дрожь. В голове постоянно крутились примерно следующие мысли: «Встань, прими душ, сделай пробежку. Нет, я слишком слаба, слишком уродлива; нет, это невозможно».

Ну так сделай себя хорошенькой, сходи к парикмахеру. Нет, нет, я не вынесу — так долго сидеть неподвижно на одном месте. И я не могу видеть себя в зеркале.

Тогда иди в кабинет, разбери свои бумаги. Нет, там меня ждет груз решений, которые придется принимать, — я боюсь, я сейчас не в состоянии принимать решения… и, может быть, уже никогда не буду в состоянии!»

Я попалась в западню.

Янни нет, вместе с ним ушли и ссоры, а, следовательно, и эмоциональная разрядка. Застой, торможение, ступор.

На днях посетила невролога, доктора Хюбнера. Под пятьдесят, маленький, полненький, убежден в собственных силах и все время говорит; собственно, он довольно мил.

— Вы должны решиться, — поучал он. — Самое важное — это работа. И только потом чувства. Найдите себе человека, который бы поддерживал вас в работе. В этом вам поможет интеллект. Забудьте пока про чувства. Интеллект — это мощная надстройка. Он подскажет, что нужно делать, потому что он должен властвовать над чувствами!

Я вспомнила об Ольге и двухдневном курсе медитации.

— Разум, суперактивный разум, — сказала она, — это враг, который говорит, что ты не можешь, что тебе нужно бояться, нужно оставаться маленькой, потому что окружающей тебя среде нужны маленькие, слабые женщины. Разум должен стать внешней силой. В первую очередь, ты не Разум и не Чувство, ты — Духовное существо. И с этим нужно считаться.

Хорошо. Разум это самое главное в тебе — разум это самое последнее в тебе.

Янни сказал:

— Не делай вообще ничего. Пусть все идет, как идет. Смотри телевизор, читай какие-нибудь комиксы. Скоро тебе станет настолько скучно, что само собой придет желание — очень сильное желание все изменить. И тогда все прежние проблемы покажутся чепухой.

И добавил:

— Впрочем, ты ведь никогда меня не слушаешь. Тебе же все время нужно что-то быстро сделать, доделать, доконать саму себя!

Это точно. К примеру, на эти рождественские праздники мне нужно быть в школе на представлении, в котором участвует мой восьмилетний сын. Янни это представляется тяжкой обязанностью, которая должна лежать на маме и бабушке, особенно, учитывая наш разрыв. Что ж, может быть и так. Мой сын играет пастуха в этом представлении, и мой приход для него чрезвычайно важен.

Восьмилетняя школа. Не то чтобы полное невежество, а просто интеллектуальный вакуум. Как у учителей, так и у родителей. Ни одна из четырех попыток завязать разговор мне не удалась. Похоже, они не знали, ни что им говорить, ни почему им нужно это делать.

Дети поют и играют. Ничего выдающегося, но очень трогательно. Я постоянно думаю про себя: В «Интернешнл скул» гораздо лучше развили бы способности моего сына, чем в этой деревенской школе». Затем выступление закончилось, и для родителей предполагалось непринужденное общение между собой. Всюду были расставлены стульчики и приготовлен пунш. Все расселись, однако «непринужденная беседа» как-то не клеится. Я сбегаю оттуда через пять минут к другу своего отца, Герберту, который был женат на женщине на пятнадцать лет старше него. Герберт и его друг Тобиас сидят перед телевизором. Я пожаловалась им на свои страдания.

— Вообще-то я против всяких новомодных психотропных средств, — говорит Герберт. — Но иногда они могут быть единственным разумным решением. Тобиас вот уже две недели принимает пирацетам. И сейчас ему гораздо лучше.

— А что такое с Тобиасом? — Тобиас хочет ответить.

— Тобиас потел, — говорит за него Герберт. — Мокрые ладони, ступни ног, пот проникал сквозь все подкладки. Страх и депрессия, упадок сил и энергии.

— И как давно? — Тобиас хочет ответить.

— О, уже несколько месяцев, — снова отвечает за него Герберт. — Мы точно уже не помним.

— Как давно, Тобиас? — я обращаюсь прямо к нему.

— Ну да, я думаю, это началось с того времени, когда мы разошлись с Урсулой. А потом эта смена профессии — я уже не мог заниматься художественной ковкой из-за постоянных болей в спине, а для переобучения был нужен отзыв психиатра. Но тут я сказал: не-е-е-т, только не это. Потом подвернулась работа у Герберта, в которой я ничего не понимал и не знал, выйдет ли из этого что-нибудь; мне все время приходилось учиться, учиться и учиться. И постоянное давление со стороны окружающих, когда тебе говорят, что все, что ты делаешь, — дерьмо, и сам ты — никто!

— Он ведь практически полностью зависит от меня, — разглагольствует Герберт, — он действительно полностью зависит от того, что я сделаю. Абсолютная зависимость.

Герберт возлежит на кушетке, по уши закутавшись пледом и слушая вполуха сводку новостей по телевизору. Тобиас с робким выражением лица сидит в кожаном полукресле.

— В этих препаратах самое плохое то, что организм через некоторое время перестает переносить их, — говорит Герберт, — и у тебя начинается какая-нибудь подагра. А я после инфаркта и без того как-то не так себя чувствую. Впрочем, я все это воспринимаю не столь трагично. Если придется оставить этот мир — что ж, я уйду. Не нужно воспринимать себя слишком серьезно.

— Нет, нет, тут я никак не могу с вами согласиться, — возражаю я. — Я хочу жить, и хорошо жить, весело. Я хочу быть творческой личностью, с нормально функционирующей нервной системой, достойным членом общества, улыбчивой и оживленной, я хочу плодотворно над чем-нибудь работать, а не чахнуть, подчиняясь своим болезням с мрачным фатализмом. Я не хочу бесславно погибнуть, не достигнув цели жизни.

Мы еще немного поговорили о том, о сем.

— В любом случае Тобиасу сейчас намного лучше. Ему самому это, может быть, и незаметно, но я хорошо это вижу по многим мелким признакам. Ему гораздо лучше.

Тобиас кивает:

— Врач сказал, будьте внимательны, эта вещь действует как бомба. Через два дня после начала приема таблеток я сдал свою машину на металлолом. Она вышла из строя полностью — я переворачивался на ней шесть раз! Слава Богу, сам я отделался легким сотрясением мозга, и только. А сейчас я чувствую себя гораздо лучше, что верно, то верно.

— А твои страхи, — говорю я, — тебе не кажется, что тебя тяготит ваша связь с Гербертом, подспудное чувство вины, и все такое?

Тобиас хочет ответить.

— Нет, ни в коем случае, — привычно отвечает за него Герберт. — Ведь мы знаем друг друга уже лет двенадцать.

— Тринадцать, — говорит Тобиас, — тринадцать лет.

— Но мы не будем сейчас об этом говорить, — продолжает Герберт, — потому что общество, в котором мы живем, все еще нетерпимо относится к мужским союзам. Поэтому мы ничего не будем говорить. Но кое-что в наших отношениях друг с другом стало иначе. Поначалу наша связь была чисто сексуальной. Теперь это что-то другое. Мне приходится мириться с тем, что у него могут быть отношения с женщиной. А вот если бы он таскался за другими мужчинами, мне было бы очень неприятно.

Герберт вырос в детдоме, с мальчиками, у него никогда не было матери, да и вообще родителей. Его женитьбу на довольно уже пожилой Рут и тягу к мужчинам вполне можно понять. Так же, как и сохранение в тайне последнего обстоятельства. И посему Тобиасу нужно принимать пирацетам, а я все сильнее заболеваю, потому что за любовь всегда приходится платить здоровьем.

Тобиас смотрит в пол. То, что и ему приходится бороться с недугом, как ни странно, меня немножко успокаивает. Самую малость.

Я прошу Тобиаса забрать моего сына из школы, после окончания праздника, так как меня саму ужасает перспектива снова там оказаться. Тобиас тоже не хочет идти один. Он не знает, где находится школа, и у него проблемы с общением.

— Тогда давай поедем вместе, Тобиас, вместе нам будет нестрашно!

И мы заехали за Бени, который, мокрый от пота и устало-счастливый после игры, уже ждал меня в холле. Ведя машину домой, я готовила предстоящую агрессию.

«Я вам покажу! — думала я. — Этого Составителя Букетов я просто пошлю к черту, потому что не могу больше терпеть его тупость. Я научусь любить свое одиночество; сменю секретаршу на другую, которая не будет так меня раздражать, — и дам волю своим творческим способностям».

Затем я поехала в сауну. Уже во время езды я понимала, что ничего такого не сделаю. И сауну я уже подолгу не выдерживала. А короткий и торопливый поход в парилку, разумеется, не принес никакого расслабления. Нигде больше нет расслабления. Только ночь и постель еще могут мне помочь. Половинка таблетки, полчаса чтения, восточная мудрость — все суета! — и, усталая, я отключаюсь. Первый день конца.

Я прервала свой рассказ.

Меня переполняло чувство горечи… Я вдруг перестала понимать, почему это мне захотелось господину Тораку, клоуну по профессии, все это рассказывать. Он будет, как это делали многие за последние годы, делать мудрые комментарии, и ничего больше. Как я могла надеяться, что именно этот, абсолютно чужой человек сможет вытащить меня из моего кошмара?

— Сударыня, вы сомневаетесь?..

Почему, черт возьми, этот карлик всегда знает, о чем я думаю? Мне стало вдруг неуютно, показалось, что рядом существо из потустороннего мира. Возможно, что он просто обладает способностью читать чужие мысли по мимике или как-нибудь еще. Есть ведь такие. Торак улыбнулся.

— Ради Бога, старайтесь избегать двух вещей: не надо меня демонизировать, но и дискриминировать тоже. Примите меня таким, каков есть, любовь моя, но и не идеализируйте — тогда может ничего не получиться. Почему вы не рассказываете дальше?

— Вы хотели рассказать что-то о Вольтере. Мне очень интересно.

— О да, с удовольствием! — он поднял голову и задумчиво уставился в потолок.

— Вольтер был остроумнейшим насмешником, который, к тому же, всегда ополчался против стародавних предрассудков, острейший и удивительнейший интеллект своего столетия. Но вечная проблема философов в том, что они не пользуются сами своей мудростью. Его личная жизнь удалась ему куда меньше, чем творчество. Это было в 1750 году.

Он взял из вазочки орешек, подбросил его в воздух и поймал ртом.

— Его возлюбленной была маркиза дю Шатле, которая после нескольких лет совместной жизни изменила ему с молодым офицером маркизом де Сен-Ламбером, от которого позднее у нее еще был ребенок. Вольтер поначалу отреагировал несовременно ревниво, но затем вспомнил о своем хорошем вкусе и просил ее лишь о том, чтобы она не занималась этим под его носом. Во времена рококо секс в супружестве считался дурным тоном, и в высших кругах каждый мужчина содержал метрессу и каждая женщина имела любовника. Тогда жили очень свободно и фривольно!

Торак сделал небольшую паузу и бросил на меня нежный взгляд. Затем продолжил:

— Однако Вольтер невыразимо страдал; он страдал из-за рогов, которые ему наставляла возлюбленная, а также из-за того, что столь просвещенная и свободная от всяких предрассудков голова, как его, в такое свободное время, как то, не могла носить эти рога с надлежащей элегантностью. Эти перипетии личной жизни потрясали и угнетали все его существо. И хотя он пытался насмешками выгнать печаль из сердца, до конца это ему никогда не удавалось, и он стал постоянно болеть. Умер ребенок, и маркиза дю Шатле тоже умерла. Боль утраты подкосила его окончательно, вдобавок, в портретной капсуле кольца, которое он подарил маркизе когда-то, Вольтер обнаружил портрет своего юного соперника…

— Почему вы рассказали мне эту историю?

Торак сделал глоток чая и потер руки.

— Ну как же, ведь она повествует о всем с давних пор известном противоречии между разумом и чувством, желанием и возможностью и стоит, чтобы напомнить о ней.

Мы еще некоторое время помолчали; я размышляла над услышанным.

— Позвольте нам закончить на сегодня, любовь моя. Уже поздно… Я прилягу тут, на кушетке, вздремну немного, а вы отправляйтесь наверх. Встретимся в шесть часов утра, с восходом солнца.

— Но, ради Бога, почему так рано! — воскликнула я. Я не была «совой», но шесть часов утра все же показались мне страшной ранью.

— Из соображений биоритмии, — ответил он. — Я объясню это как-нибудь в другой раз. Итак, в шесть часов?..

И ровно в шесть он, как обычно, веселый, сидел в комнате за чашкой чая. Я уже, честно говоря, всерьез устала нести крест своего повествования. Торак бросил на меня ободряющий взгляд и качнул головой.

— Мы остановились на втором году под знаком Диониса, сударыня!..

ДЖИНН ИЗ БУТЫЛКИ ШАМПАНСКОГО

Пошел второй год…

Я постоянно терзалась страхами и начала терять себя. Я уже больше не держала в руках ни себя, ни свое окружение. Страхи и слабость одолели, вся жизнь рушилась, а я лишь наблюдала, как гигантскими шагами приближаюсь к пропасти. В предрассветных сумерках я просыпалась в панике, и на меня наваливалось страшной тяжестью множество всяких дел. Со временем к их числу стали относиться и такие повседневные обязанности, как душ, одевание, макияж.

Бог отвернулся от меня, а люди продолжали давать советы, всегда противоположные.

Я уже с трудом могла переносить саму себя и полностью отдалась во власть бушевавшего внутри меня шторма.

Все хорошие терапевты сидели по большим городам, а это значило, что два раза в неделю придется ездить в Мюнхен, дополнительно ко всем общим нагрузкам. А сами занятия терапией занимали бы не меньше чем пять-шесть часов в день. Я считала себя неспособной к этому. Кроме того, я должна была еще разобрать свою писанину, работать с секретаршей, заботиться о своем сыне, словом, как-то тянуть дальше свою неорганизованную жизнь. И, к тому же, я сильно сомневалась в том, что беседы о моем плохом состоянии могут реально изменить его к лучшему. Происходящее казалось мне циничной шуткой: мне нужно к психотерапевту, хотя явные дефекты психики наблюдаются у моего мужчины! Врачи, так как ничто другое им в голову не приходило, прописывали нейролептики. А они меня так утомляют, что я вынуждена была от них отказываться. Невозможно продержаться на сцене все выступление, принимая эти таблетки.

Таким образом, я все дальше и дальше погружалась в темноту.

В самом начале года я «проиграла» вторично предъявленный ультиматум («Я в отчаянии, но ничего не могу поделать»), но Симон все не оставлял меня в покое, вынуждал на что-то надеяться, ежедневно, неустанно, вбивая в меня мысль, что нужно жить вместе. А я хотела это слышать, мне нужна была эта мнимая опора, эта соломинка, за которую я отчасти хваталась, этот словесный бальзам для души, я ощущала почти наркотическую зависимость от его обещаний и заверений в любви.

И вот еще одна окончательная дата… Сколько их уже было? Почему он не отвяжется от меня наконец? Почему не оставит в покое?

Назначенный день наступил. Он дождался шести часов, после чего пришел и сказал:

— Я не могу…

Его объяснением, почему он не может оставить свою жену и прийти ко мне, было:

— Тогда завтра на работе она испортит мне весь день.

Один рабочий день был важнее изменения всей жизни! Слабак! Почему, черт побери, я позволяю так с собой обращаться?!

А между тем без него мой мир становился холоден, как царство смерти. Я била его по щекам и плакала от отчаяния. Мой любимый стакан для пива, расписанный от руки, полетел ему в голову и со звоном ударился об стену, оставив россыпь осколков по кухне. Как буйно помешанная, я выскочила наружу, собираясь выместить на нем обуревавшие меня чувства, — напрасно. Дрожа, задыхаясь, я стояла перед ним. А он только взглянул на меня, погладил по волосам, хлопнул дверцей своего «Корвета» и уехал. Полный отказ от ответственности за отчаяние партнера. Ни утешения, ни сочувствия — просто взял и сбежал.

— Я не могу так, как ты поступила с Янни, — вот так просто взять и уйти!.. — выдал он мне спустя несколько дней в качестве извинения.

Янни познакомился еще с одной женщиной. Ее звали Тереза; большая, белокурая, руководитель туристической группы, на момент их знакомства она работала официанткой в Мюнхене и только что развелась со своим мужем. Ловкая, энергичная особа, но тогда еще несколько хаотичная и бесформенная. Правда, гораздо устойчивее стоявшая на ногах, чем я в то время. Если судить по сообщениям газет и телевидения, я была на самом верху, в то время как сама чувствовала, что качусь все ниже и ниже.

Симон, помимо всего, чистосердечно поделился со мной своими опасениями. Один его друг, психолог, полагал, что для него это действительно имеет очень большое значение — быть окруженным заботой. (Это было сказано по поводу его жены.) Кроме того, он опасался, что не управится с моим большим домом. Он находил его слишком уж обширным.

— Я знаю, — желчно ответила я на это, — ты ищешь что-нибудь более мелкое, себе под стать.

А ведь если бы он сейчас бросил к черту свой бизнес и уехал со мной, то наверняка нашел бы себе новую работу и, возможно, начал бы наконец новую жизнь, о чем так долго мечтал. Это был хороший выход, но почему, черт побери, он не воспользуется им? Ведь кто не рискует, тот не пьет шампанское.

И насколько плохи были мои дела, насколько внутренне я была разрушена, настолько высокой оставалась моя сексуальность. Она не ослабевала, а, наоборот, все росла и росла. Часто я дрожащим комочком падала в его объятия, чтобы через минуту взорваться фейерверком сладострастия. И Симон тоже находил это довольно необычным. Он прежде не знал такого ни за другими женщинами, ни за мной. Иногда мне казалось, что это ему нравится — видеть меня слабой, страдающей женщиной. Моя мама сказала:

— Ну, ясно, он этого хочет — хочет чтобы ты лежала перед ним, крича и плача; ему это нравится!..

Я не хотела в это верить. И не хотела ничего знать о часто встречающемся у женщин стремлении к мазохизму. Я охотнее думала о непомерной жертвенности во имя веры в любовь, которая все побеждает. Но под конец все оказалось наоборот: любовь оказалась погребенной под этой жертвенностью, которая не принесла мне ничего, кроме страданий. А страдания убили любовь. По крайней мере, нашу, в которой речь шла о порабощении женщины кривлякой-мужчиной, разрушившим все непомерно раздутым чувством вседозволенности — все аргументы, все запросы, все рефлексы — все.

Теоретически все было вполне объяснимо, практически — абсолютно непонятно. В любом случае, секс никоим образом не пострадал. Вот это-то и казалось мне самым поразительным в нашей ситуации.

Кроме того, я иногда стала позволять себе бокал-другой шампанского и находила, что от него мне действительно становилось получше.

БЕЗ ПОЧВЫ ПОД НОГАМИ

Я в очередной раз ждала Симона и его окончательное согласие — или окончательное несогласие. В очередной раз.

Ровно в три часа я услышала, как к дому подъехала машина. Подъехала не так, как обычно. И ровно в три — для Симона это было очень странно. Хлопнула дверца.

Я услышала шаги… Эти маленькие шаги, которые я так хорошо знала; я сразу узнала их и по темпу, и по тому, как дерзко и независимо стучали по мощеной дорожке каблуки сандалет, шлепающих по пятке при каждом шаге. Я бы смогла узнать эти шаги из тысяч других. Я на слух могла определить по ним, в каком настроении их хозяйка подходила к моей двери. Сегодня это не предвещало ничего хорошего.

Звонок в дверь. Открываю — конечно, передо мной жена Симона. С моим чемоданом — без содержимого.

— Я возвращаю твой чемодан. Симон не захотел прийти. Он сказал, чтобы я передала тебе это. Итак, ээ… огромный привет и что все кончено. Мы хотим попробовать начать все снова. И коль скоро все это так, то ему уже нет нужды возвращаться сюда лишний раз. И это лучше всего еще и потому, что… у меня… ну, в общем, я беременна.

Я уставилась на нее, пытаясь сохранить самообладание.

Пару недель назад я еще подумала про себя: «Вот бы еще не хватало, чтобы она забеременела!» Может быть, я ясновидящая? А может быть, я просто накликала беду?

В сердце, в мозгу — пустота… Губы выговорили что-то вроде:

— Ага. Чего и следовало ожидать. Ладно. В таком случае это действительно самое лучшее.

И вдруг накатило холодное бешенство.

— А почему этот сукин сын, по крайней мере, сам не пришел и не сказал мне об этом!!?? Тут ему понадобилось послать свою жену, да?!? Что же это за трус!?!

— Он подумал, что так будет лучше… Ведь, в конце концов, это не так уж просто для него. И, кроме того, он-то не знает, что я в положении. Я сначала хочу убедиться в этом на все сто процентов, прежде чем сказать ему. Конечно, я уже использовала тест, но, кроме того, сходила к врачу и сейчас как раз жду окончательного ответа.

И дверь захлопнулась.

АД НА СЦЕНЕ

Выступление в Дортмунде.

Проверка звука. Внутренняя дрожь. Зал — мой враг и слишком велик. Он уничтожит меня. А зрители — жадные и голодные хищники, которые поглотят меня с моими жалкими словами и звуками. Меня одолевал страх перед толстенькими домохозяйками, которых я со сцены видела насквозь, вплоть до целлюлитных ляжек, обтянутых телесного цвета нейлоном. Мне нечего было им сказать, я была не в состоянии что-то давать от себя. Снаружи женщина говорит какие-то слова, а внутри у нее отмирают, леденея, те остатки души, которые еще не сожжены страданием.

Что я должна им говорить? Зачем я здесь нахожусь?

Густ спросил:

— Что с тобой происходит? Ты плохо выглядишь…

— Ничего.

— Ну что ж, тогда до скорого, пока все идет как надо.

Бешеный стук сердца. Нет, пить перед выступлением не годится. Страх. Дрожащие руки. Лицо в зеркале — лицо тысячелетней мумии. Косметика только ухудшает ситуацию. У глаз страдальческое выражение. Кто-то вошел и спросил, не нужно ли мне чего.

Нужно — любовь, тепло, верность, сильные руки, постель, смерть…

— Спасибо, у меня все в порядке.

Ничего у меня не в порядке — я в аду. Как я собираюсь продержаться эти два часа, как смогу расшевелить эту толпу ущербных бюргеров? Я не веселая. Я только зовусь так. А я сейчас — всего лишь жалкое подобие самой себя. Еще тридцать минут. Что мне там нужно, на этой сцене? Я вспомнила своего отца, который всегда говорил:

— Ты просто выходи туда, говори свои приколы, забирай выручку и отправляйся домой!

Я не могу. Господи, помоги мне! Где мое платье? Страшно душно, не хватает воздуха, тяжело дышать. Это рушится мое тело или рассудок?

Или и то и другое?

— Фрау Лустиг, пожалуйста, на сцену. Представление начинается через пять минут!

Свет в зале гаснет. Там сидит темная, инертная масса. А я не помню ни одной своей реплики. Что со мной происходит?

«Я выгляжу не блестяще?» А что идет после?.. Я ничего больше не помню, ни единого слова и не хочу выходить на эту сцену. Я просто сломаюсь через пять минут и скажу: «Мне очень жаль, дамы и господа, но я на исходе, я больше не могу». Бубонная чума, азиатский грипп, смертельный вирус, все что угодно. Я не способна говорить. Я не в состоянии выдать ни одного осмысленного предложения. Мои расстроенные мозговые центры парализовали способность к связной речи. Пятьдесят мелким шрифтом напечатанных страниц текста, десять песен, девяносто минут. И заготовка «на бис». Восемьсот человек купили билеты и ждут, что сейчас я их насмешу, что-то такое им объясню, куда-то направлю, в какое-то новое, критическо-юмористическое сознание. А кто направит меня? Я сама потеряла дорогу в темноте и бреду по своей разрушенной жизни; я сбилась с тропы познания и двигаюсь теперь в сторону ада зависимости. Я слаба, слишком слаба. А там, на сцене, мне придется делать вид, что я — Бог знает кто. Что я сильна, здорова, весела… Я чувствовала себя предательницей, продавцом залежалого товара. Я всегда хотела подставлять женщинам свое плечо, но сейчас мои плечи переломаны.

Аплодисменты. Первая реплика. Никто не смеется. Вторая реплика несколько громче. Все так же никто не смеется. Третья реплика — пока ни единой оговорки, но и ни единого смешка в зале. Симон, у меня же сегодня день рождения, почему ты не позвонил мне? Ведь у меня же был свободный час перед началом выступления. Чего он выжидает, этот бездушный монстр? Он уже совсем забыл обо мне? Или день рождения — это не такая уж важность?

Четвертая реплика. Пара человек засмеялись. Я хочу домой, к тебе, в твои руки. Где ты сейчас? Чем занимаешься? Лежишь на диване со своей женой? Она приготовила тебе хороший ужин? А еще вчера ты лежал в моих руках, в моей кровати. Я тебя ненавижу, убийца, и люблю тебя, соблазнитель.

Шестая реплика. Ага, тут уже смеется весь зал! Но пока еще слишком слабо, слишком вяло. Это еще почти ничего. Дрожь во всем теле. Нет, мне не выдержать эти два часа. Где я возьму силы выдержать тон? Как смогу держать под контролем лицо? Ведь оно должно быть не просто нейтральным, а веселым, веселым!!! Когда я смогу, наконец, сказать открыто, что я не весела, что мне хреново, что все они могут отправляться к черту? Никогда. И в любое время. Но тогда про сатирикессу Лену Лустиг придется забыть. Свора хищных зверей набросится на нее и растерзает так, что не останется ничего, кроме пары кровавых лоскутьев. Общественность — это голодный, хищный зверь.

Прошли первые пятнадцать минут. Теперь уже смеялись все, и громко. Но я еще не на пределе и публика тоже. Скучное, тяжелозадое собрание флегматиков! Неужели вы ни о чем не думаете, вы, жалкий сброд?! Почему вы, черт вас побери, не понимаете, о чем я вам говорю? Неужели вы совсем не можете думать, спорить, а сидите тут на своих жирных задах и смотрите на все готовенькое!? Я тут, наверху, выкладываюсь перед вами, а вы сидите себе внизу и думаете, что можете как восьмидесятилетние старики безучастно глазеть и пускать слюни?! Вы думаете, что если вы заплатили за билет, то теперь можете смотреть это как телепередачу и жрать чипсы?! Перед вами здесь стоит настоящий, живой человек — по крайней мере, внешне! Ну, подождите же, я вам еще покажу!

Я по ступенькам сошла со сцены, уселась на колени к какому-то толстяку, который выглядел дебильнее остальных, и начала говорить прямо ему в лицо. Он смутился, застеснялся, оттого что я нахожусь так близко. Да, давай, стесняйся, ты, мещанский зомби! Если ты не хочешь меня слушать, то почувствуй! Почувствуй меня в двадцати сантиметрах от себя! Зал смеется.

Да, вы можете смеяться, вы, олухи. Смейтесь над сложным, идиоты; над каким-нибудь неуклюжим клоуном сможет смеяться всякий дебил! Зачем еще вы пришли на мое представление?

Интересно, что у вас внутри — неужели такая же дрянь, как и снаружи?

Во втором отделении все проходы были полны. Я атаковала, реплику за репликой словно молот обрушивая на головы сидящих в зале. Откуда взялись эти фразы, ведь еще недавно я не могла вспомнить ни одной?! Смех в зале, смех, смех, смех. Ага, вот теперь они могут смеяться! Они опьянены мной настолько, что мне удалось вывести их из комы! Они ведь погребли свои мозги в спокойных, благополучных домах, они не живут, они существуют! Читают ли они что-нибудь кроме иллюстрированных газет и пошлых романов? Судя по тому, как они выглядят, — вряд ли! Смеяться можно было бы начать гораздо раньше, мои любимые, это я знаю из своего опыта!

Итак, номер «на бис», еще один, и — все!

И вдруг… что такое?.. Они все встали и начали петь… Я что, сошла с ума?.. или это они там, внизу, все посходили с ума?

Happy birthday to you, happy birthday to you… Кто им сказал?.. По щекам потекли слезы… Happy birthday, dear Lena…

Боже мой, как я неблагодарна!.. Happy birthday to you!

Эта песня согрела мое сердце. Пустой гардероб. Запаковать свои вещи, убрать комнату.

«Вы были бесподобны, фрау Лустиг!» Букет цветов. «Огромное спасибо. Желаем вам всего самого лучшего в этот день! И, конечно, само собой разумеется, на следующий год мы увидим вашу новую программу!» Новую программу… о чем это он?

Хочется только чувствовать теплое тело рядом и спать… и никогда больше не выступать, нет, только любовь… но ведь только что она у меня и была… любовь стольких людей… все это напрасно… нет, не напрасно… не знаю, ничего больше не знаю.

Торак наморщил лоб и взглянул на меня.

— Как часто вы выступали в этом году?

— В этом году… — стала вспоминать я, — где-то от ста до ста пятидесяти раз.

Он уважительно кивнул.

— Вы напоминаете одного моего знакомого боксера, моя любовь. Но у вас все не так плохо… Вы пока только боитесь этого!

Он сделал небольшую паузу.

— Вы говорите, что ваша чувственность не пострадала… Согласитесь, это очень интересно! Помните, что я рассказывал вам о Дионисе? Он удовлетворяет, но в то же время и разрушает. Он высвободил вашу сексуальную энергию, чего вы так долго и страстно желали, но при этом разрушил ваш душевный кокон. Он содрал ту толстую шкуру, которой вы до тех пор прикрывались. К тому же, он разрушил те защитные укрепления, которые выстроил вам ваш муж, — и вы оказались нагой!

— А где же в то время была упорядочивающая сила Аполлона? — спросила я.

— В дисциплине, которая дала вам возможность столько выступать.

— Это верно.

Я замолчала и задумалась о том, что встряхнуть и привести в движение меня можно только разозлив и вызвав на поединок. Грузоподъемность вполне тренируема. Кто не отвечает на вызов, остается слабым. Кто не тренируется — лежит сломленный.

— Я по природе правдолюбка, и мне отвратительна всякая ложь, хотя в Древней Греции она считалась искусством. Мне хочется быть смелой, и я предпочту скорее новую жизнь, чем, изолгавшись, поддерживать старую, и продолжать лгать себе и другим!

Он улыбнулся.

— Пожалуй, вы правы… и, пожалуй, традиционны…

— Почему же?!

— Чтобы от такой почти театральной драмы отношений испытывать своего рода декадентское наслаждение — не бывало ли с вами такого?

— Нет. Тогда это все было очень болезненно. И для меня всегда невыносим разрыв между внутренним состоянием и внешним поведением. Я смотрела на Симона как на больного. Меня ужасали его лицемерие и дешевые трюки… «Отвяжись! — кричала я ему. — Ты встал поперек моей жизни и свободы!» Со временем я перестала взрываться и стала замыкаться в себе. Самое смешное в этих вспышках ненависти и бешенства было то, что они абсолютно ни к чему не вели. Это были грандиозные драматические представления, которые, по большому счету, служили целям «выпускания пара».

— Ну разве это не удивительно?

Торак наклонился и посмотрел на меня проницательно и вопросительно, высоко подняв брови. Его черные глаза таинственно мерцали.

— Почему немец со своей приспособленческой рыбоподобностью так не любит итальянца и держит его за дурака? А потому что сам не способен выдать что-нибудь помимо расчетливости, правил хорошего тона и чистоплотности! Потому что извержение чувств его пугает больше ада.

Тут пришла моя очередь рассмеяться. Я согласилась и сказала:

— Да, действительно. Он, скорее, будет лет двадцать молчать, а затем в один прекрасный день, после обеда, расстреляет всю свою семью. Или, в лучшем случае, еще до этого умрет от инфаркта. Или от пьянства.

Мы оба рассмеялись, и мне показалось, что все-таки что-то нас связывает. Потом он сказал:

— Фундаментом для любви является обоюдное внимание, сказали вы. И всякий, не колеблясь, согласился бы с вами, но… не кажется ли все это вам несколько бескровным — все это внимание?..

— А вы полагаете, что отношения подчинения-господства и борьба в их пределах — это все намного болезненнее?

— Да.

— А кто не побеждает, тот сам бывает побежден?

— Я так думаю. Презрение, унижение, господство — все это разжигает огонь страсти…

— Но у меня уже не осталось к нему никакого уважения. Я не могу испытывать ничего подобного по отношению к человеку, который показал себя таким трусом!

— Ну почему же?

Он подался вперед, оперся локтями на колени, положил голову на руки и лукаво посмотрел на меня.

— Но разве каждый из нас не имеет права на личную трусость? И почему вас это так задевает? Вы ведь могли уйти, когда бы захотели, не правда ли! Но вы не ушли.

— Да, но я ведь просто человек!

Торак снова рассмеялся.

— И этот человек, — продолжал он, — хотел сохранить свою личную свободу. И расстаться с ней только ради такого мужчины, который был бы абсолютно надежен и отвечал всем требованиям!

Я выпрямилась на стуле, чтобы придать своим словам должную значительность. Я находила, что Торак слишком часто смеется. Мне это не нравилось.

— Но почему вы, в таком случае, не доверились правлению Немецкого Национального Банка, сударыня?..

— Что?

— Вы вовсе не собирались ее никому вручать, эту свою свободу, любовь моя!.. Вы просто трусили, что он сбежит, если вы начнете слишком широко ею пользоваться. Ну и скажите на милость, кто из вас после этого трус?..

Тут я разозлилась.

— Знаете что, Торак? Вы такой большой учитель! Вот и почитайте-ка мой дневник, сделайте отметки на полях и поставьте мне наконец оценку. А я пока съезжу на тренировку. Вернусь через два часа.

— Да, — улыбнулся Торак и заметно сдрейфил. — Это пойдет вам на пользу и очистит вашу энергию. Я, к сожалению, не могу тренироваться вместе с вами.

Я сунула ему в руки свой дневник. Торак благодушно развалился на кушетке и открыл его на первой странице. А я ушла. Пусть теперь узнает обо мне из написанного и выдает свою бесконечную мудрость в письменном виде!

Летние картины

Если две лягушки целуются, что тогда будет?..

МЫ ДЕЛИМ МУЖЧИНУ

В июне того года, когда его жена была на третьем месяце беременности, Симон окончательно перебрался ко мне. Все попытки покончить с нашей любовью потерпели крушение.

— Если мы не сделаем этого сейчас, то не сделаем никогда, — сказал он. Я тоже так думала. Он прислал мне записку: «Наши отношения должны стать главным произведением всей моей жизни». Я вставила эту записку в рамочку и повесила над своей кроватью.

Цвел ракитник, квакали в пруду лягушки, тихо качались от ветра колосья в поле, нижнебаварский ландшафт спокойно нежился под лучами летнего солнца, а со скамьи перед домом открывался вид на большой живописный луг с ручьем и тянущимся через него стадом овец вдали. По саду проносились время от времени зайцы и косули, на крыльце дремала кошка.

Замечательные минуты и, прежде всего, очень эротические; остатки проблем, душевной работы. Я часто бросала на него взгляд… какой большой, дикий, великолепный мужчина! Ментальная динамика как у трактора — но очень эротичен.

Я могла бы найти себе другого спутника жизни, но давно заметила, что всегда притягиваю мужчин, которые обладают интеллектом гораздо проще устроенным, чем мой собственный. И они меня, в свою очередь, притягивают, потому что гарантируют мне «связь с почвой», эти «люди из народа». Среди артистов очень легко можно выпасть из среды — или даже погибнуть, — когда выясняется, что ты слишком буржуазен для богемы.

В любом случае, с Симоном, несмотря ни на что, мне было хорошо. Он начал понемногу раскрываться. Дни, когда он ездил к своей жене, были редки, и мы с осторожностью начали наводить мосты. Я радовалась совместному двухнедельному отпуску, который мы запланировали на ближайшее время, и заранее думала о том, как с умом упаковать все необходимое. Как приучил меня Янни.

И тут пришла еще одна, уж не знаю, какая по счету, печальная весть.

— Моя жена настаивает на том, чтобы я поехал отдыхать с ней. Она говорит, ей безразлично, что было и что будет, но ехать на отдых в таком положении одна она не хочет, а я когда-то обещал ей, что в этом году мы поедем отдыхать вместе. И, кроме того, она угрожает, что, если я не выполню это ее желание, она сделает что-нибудь с собой или с ребенком.

Ее условием на мой отпуск с Симоном был ее отпуск с Симоном. И если я хочу спасти оставшуюся неделю совместного с ним отдыха, то нужно собрать последние остатки великодушия и согласиться на эту уступку. Он сидел передо мной и избегал смотреть на меня своими прекрасными, янтарного цвета глазами. Волосы крупными прядями спадали на его лоб и плечи, скрещенные руки беспомощно, как чужие, лежали на столе. Мое сердце летело к нему, но наткнулось на стену и, ударившись о нее, упало замертво.

Они отправлялись за границу, на курорт; а мне предстояло пройти через пять дней чистилища.

Я была убита этой вынужденной уступкой. Не в состоянии работать, я апатично слонялась по дому, словно под наркозом предпринимала вылазки на прогулку и в бассейн. Я пыталась как-то развеяться, но голова была забита мыслями о Бритте и Симоне. В первый день их отсутствия я устроила велосипедный поход с детьми (Бенедиктом и Сандрой, восьмилетней дочерью Резы) в Альтоттинг и там молилась Черной Мадонне — это я-то! Вот уже лет пятнадцать, как я не считала себя верующей и очень резко критиковала церковь. Я сводила детей в переполненный бассейн, навестила Резу и Янни и немного сняла напряжение последних недель, сменив обстановку. Я почитала «Шпигель» и «Цайт» и попыталась разволноваться по поводу вторжения Хуссейна в Кувейт, что, правда, почти не удалось. Мой возлюбленный засел в моей голове, в моих кишках, в моей душе и в разуме.

Он звонил мне каждый день, а иногда и по два раза на дню со всего курорта:

— Эта поездка — просто какой-то кошмар. Мы практически не разговариваем. Я очень скучаю по тебе. Здесь все по-другому, все непривычное. А она такая маленькая; у меня иногда возникает ощущение, что я гуляю со своей дочерью. А разговоры! Если мы вообще разговариваем, то говорим исключительно о тебе. Больше ни о чем.

В одиннадцать часов он снова позвонил:

— Она уже поднялась наверх и легла спать. Я хочу тебя. Этот курорт — просто ужас. Крикливые туристы, и все время: пляж, кофе, пляж, обед, пляж, купание.

Когда на следующий день он позвонил только ночью, в четверть двенадцатого — время до этого тянулось лениво ползущими минутами, — я разоралась в трубку:

— Я тут торчу целыми днями, вынужденная терпеть, что ты так далеко и единственный просвет в этом кошмаре — те несколько минут, которые я разговариваю с тобой по телефону! А ты лишаешь меня и этой малости!

Я кричала еще минут пять, он терпеливо слушал.

— Ровно в половине девятого мы ходили купаться, до этого у нас была пятикилометровая прогулка. Я только что вернулся в отель, и мне сразу передали твою записку.

— Если бы я кого-то любила и была от него далеко и с другим, нелюбимым человеком, то звонила бы по тридцать раз на дню. Ты же теперь живешь со мной — ты что, забыл???

— Но ведь мы же договорились, что я позвоню тебе вечером. Лена, ну что я могу сделать? Все здесь не так прекрасно, как ты думаешь. Я хорошо понимаю твое состояние, но ты сильно все преувеличиваешь. Мы купаемся, ходим обедать и пьем кофе. И так каждый день. Здесь не происходит ничего особенного, ровным счетом ничего не случается.

Молчание.

— Нет и этого тоже. Мы ложимся в одну кровать, но я ведь тебе уже говорил, что не прикасаюсь к ней вообще с тех пор, как она забеременела. Я не могу этого делать с женщиной в положении, я же тебе говорил.

Не бывает правильной жизни внутри жизни ложной.

Уже одна только мысль об общей комнате в отеле уничтожала всякий порыв великодушия. Он, правда, упорно твердил, что между ними ничего нет.

В воскресенье рано утром он должен был вернуться.

У меня постоянно было такое ощущение, что он врал; иногда большая ложь, иногда маленькая, иногда необходимая в данный момент, иногда бессмысленная. Но в любом случае он никогда не сознавался во лжи.

Незаметно пробежал понедельник; в полдень он снова отправился к своей жене. Я радостно паковала чемоданы в предвкушении предстоящего отъезда. В этот же день вечером он сообщил мне, что во втором филиале его фирмы большие проблемы — не хватает персонала — и ему необходимо поехать туда, чтобы решить эту проблему. Но он, пожалуй, вернется к четырем или к половине пятого.

— В сфере обслуживания все не так просто, — сказал он. — Если клиент не получает хороший сервис, он разворачивается, уходит и никогда больше не возвращается. В следующем году отец передаст мне управление всеми делами, и тогда я устрою все так, чтобы быть занятым на работе не больше, чем полдня. И тогда у меня будет куча времени для тебя!

Я попыталась тренироваться, впрочем, без особого успеха, затем поехала в бассейн, читала «Просветление духа из себя самой» — ментальный тренинг. В пять отправилась домой в надежде, что он, может быть, уже вернулся. Его там не было. В пятнадцать минут шестого он позвонил и сказал, что будет через полчаса. В пятнадцать минут седьмого он наконец-то появился.

К этому времени я уже пришла в состояние полной недееспособности. Находясь под действием гнева, как под сильным наркотиком, я сидела и напряженно думала, пытаясь найти какой-нибудь разумный выход из этой ситуации. Я знала, что орать не имеет смысла, плакать — бесполезно, угрозы тоже не произведут на него никакого эффекта. Единственным решением было: покончить или вынести.

Он стоял в проеме кухонной двери и смотрел в окно, опираясь левой рукой о косяк. Молчал, курил, слушал мои упреки, беспомощно отпирался, аргументируя опоздание тем, что не мог уйти, не обслужив всех клиентов. А я становилась все яростнее, все отчаяннее. И все время я стояла перед ним и вдыхала его запах, мой любимый запах — эту сводившую меня с ума смесь из благоуханной свежести, следа туалетной воды и чего-то еще, первобытно-мужского. Я теряла последний разум от его плавной, неторопливой манеры двигаться, которая, несмотря на всю его быкоподобность, была даже элегантной, от его длинных волос, волчьих глаз, широких плеч и, черт побери, от его крепкого зада, один взгляд на который приводил меня в состояние возбуждения. Я никогда еще в своей жизни не встречала ничего подобного. У всех, с кем я бывала близка прежде, чего-нибудь не хватало — зад был либо слишком худ, либо слишком велик, либо слишком жирный, либо слишком широкий, слишком твердый или, наоборот, слишком рыхлый.

Но следует ли жертвовать своим здоровьем ради одной, пусть даже прекрасной, задницы?

— Ты отнимаешь у меня драгоценное время моей жизни! — кричала я. — С тех пор, как я с тобой познакомилась, моя жизнь состоит только из ожидания Симона Шутца. И это не приносит мне ровным счетом никакого удовольствия. Я больше не хочу растрачивать драгоценные часы своей драгоценной жизни на подобные глупости. Я просто устала!

Он взглянул на меня.

— Я отнимаю у тебя время?

— Да! — кричала я. — Вот уже целый год!

Он промолчал. Как это бывало почти всегда. Вдруг он поднялся и вышел на кухню.

Хочет сделать себе кофе, подумала я. Затем услышала шум отъезжающей машины. Сначала я ничего не поняла. Я искала его по всему дому до тех пор, пока не увидела в окне садовника и его помощницу, которые все еще были в саду. Следовательно, отъехать мог только Симон, который почему-то сделал это без объяснений. Я была вне себя. Это что, конец? Или он уехал просто так, из слабости? Или, может быть, поехал домой, чтобы взять одежду для отпуска? Вряд ли.

Я села в машину и помчалась в Брюкмюль. Со скоростью сто шестьдесят километров в час летела я по трассе, с риском для жизни совершая объездные маневры. Я была готова ко всему. Я хотела наорать на него при жене, если понадобится, дать пощечину. Но его машины перед домом не оказалось. Там стояли машина его жены и еще какие-то, с мюнхенскими номерами. Звонка перед дверью тоже не было. Я тихо вступила в прихожую. Из сада до меня донеслись громкие, веселые голоса. Здесь явно были гости. Неожиданно передо мной в дверном проеме появилась жена Симона. Мы молча поглядели друг на друга.

— Я хотела бы поговорить с тобой, — сказала я, чтобы что-нибудь сказать.

Она посмотрела на меня враждебно. Затем подошла к двери, широко открыла ее передо мной и сказала с сильным нижнебаварским акцентом:

— Здесь мой дом. Мне бы очень не хотелось, чтобы ты в него заходила. Пожалуйста, выйди вон!

И протянутой рукой указала мне на выход.

Хо-хо, цветочница Шутц — фрау Лустиг вам что, собачка? Нет, так не пойдет, моя милая! Я широко расставила ноги и приняла надменное выражение лица.

— Успокойся, — сказала я ледяным тоном. — И не выпендривайся. Так ты ничего не добьешься. Я не хочу никакой холодной войны — потому и пришла сюда. Надо поговорить. Ситуация действительно серьезная.

Она немного поколебалась.

— Ну что ж. Входи.

Мы прошли в комнату. В прошлый раз мы были здесь втроем — Бритта, Симон и я. Симон тогда устроился в кресле и предоставил нам все решать самим.

— Что даст твое «поговорить»? — сказала она.

Ее голос и руки дрожали, но она пыталась сохранять самообладание. Ее голос был холоден, резок и раздражен.

— Ты же знаешь, что это ничего не даст! Ты не можешь от него отказаться, и я тоже напрасно пытаюсь делать это. Мы обе зависимы от него. И пока эта ситуация не изменится, никакой разговор ничего не даст.

Мы обе от него зависимы.

— Ну почему же, я так не думаю… — попыталась я уступить и как-то выразить обуревавшие меня противоречивые чувства. — Я хотела бы смягчить это ужасное напряжение. Я хочу, чтобы ты могла спокойно набрать мой номер и поговорить со своим мужем. И я тоже хочу рассчитывать на то, что если мне когда-нибудь понадобится самой сюда позвонить, то я услышу в ответ спокойный голос. И, прежде всего, я хочу сказать, что я вовсе не коварная разлучница, как это могло показаться.

— Этого я никогда и не думала, — сказала она. — А может, думала…

— Но ты считаешь, что, как только я уйду, все вернется на свои места?

— Да, — сказала она и враждебно посмотрела на меня. — Я так считаю. Да кто ты вообще такая, чего ты хочешь?! — вдруг взорвалась она. — Ты ведь даже по возрасту ему не подходишь! Между вами, ведь десять… нет, почти двенадцать лет разницы! Что ты лезешь к молодым мальчикам? Ты в этом нуждаешься, да?! Зачем тебе все эти гадкие сплетни в газетах? Ты хочешь доказать себе самой, что еще чего-то стоишь?

Это был меткий удар — почти. Я понимала, что это не аргумент, а всего лишь поверхностный, мещанский взгляд на вещи, плюс сознательная подлость.

Да ты должна молить всех своих богов, чтобы через двенадцать лет ты выглядела хотя бы приблизительно так, как я сейчас! — думала я. Но вслух ничего не сказала, ибо здесь я была агрессором, вторгшимся в ее дом, а я не хотела никакой борьбы, никакой конфронтации. Я хотела только одного — понимания и сближения, насколько это возможно.

— Не будь такой отсталой… — сказала я мягко, — времена идут, все вокруг меняется. Вокруг нас масса пятидесятилетних мужчин, которые живут с двадцатилетними девушками.

Она язвительно приподняла брови. Я знала, что она сейчас скажет то, что сказал бы на ее месте любой консервативный человек с подобным уровнем мышления. Именно это она и сказала.

— Я думаю, что все-таки с мужчинами в таких ситуациях все обстоит несколько иначе!

Да, понимания тут явно не получалось. Пожалуй, что в результате недельного, нет, скорее месячного диалога, мы, возможно, смогли бы прийти к пониманию, но к чему вся эта миссионерская работа, если из исходных предпосылок есть только стойкость?

Зазвонил телефон. Это был Симон. Когда он ссорится со мной, подумала я, то тут же звонит своей жене! Хорошо устроился — одной из нас он всегда может поплакаться в жилетку. Той, которая на этот момент с ним особенно добра.

Чтобы сделать мне больно, она говорила с ним мягким, ласковым голосом, прекрасно зная, что меня это заденет. Несмотря на мои возражения, она сразу ляпнула, что я сижу у них дома и наша беседа, по ее мнению, оказалась не особенно плодотворной.

— У тебя еще дела? Да? Хорошо, милый, я поняла, буду ждать, до скорого.

Она положила трубку и с довольным видом посмотрела на меня, понимая, что и второй удар ей удался — это явно читалось у нее на лице.

Когда я взглянула на нее еще раз, мне вдруг пришло в голову, что, пожалуй, как раз такая жена и нужна Симону. С одной стороны, она вела себя нежно и казалась беззащитной, будя в нем, таким образом, древние инстинкты кормильца и защитника и предоставляя возможность почувствовать себя большим и значительным; а с другой — своим инфантильным упорством, тупостью и бесстыдным упрямством постоянно провоцировала на проявление в избытке имеющейся сексуальной силы. Она была типичной самкой из тех, кому достаточно быть мужской подстилкой. Всем своим видом она показывала, что всегда будет нежной и мягкой, всегда будет отдаваться и всегда будет держать свой язык за зубами. И мужчина остается мужчиной, а женщина — женщиной.

Нерешительность и слабый характер Симона, его ветреность и безответственность в житейских делах, его аморальность и инстинктивность, пожалуй, нуждались в такого рода маленькой, бездуховной, ограниченной, достаточно продувной бабенке, в этом пауке, который, как он говорил, хочет опутать его с головы до ног. А его подсознательный протест выливался в формы супружеской неверности со мной.

Я и дотоле была уверена, что он во всем этом нуждается, но не отдает себе в этом отчет. В любом случае он смутно, неясно подозревал, что, несмотря на все ее недостатки, именно здесь, возле нее, должно быть его место.

Я позволила себе быть нескромной и поинтересовалась, не было ли между ними близости за последнее время. Она ответила очень уклончиво, в том духе, что не мог же ребенок появиться сам по себе.

— Он клялся мне небом и землей, что между вами ничего не было в последнее время, — сказала я. — И я просто хочу выяснить, не наврал ли он в очередной раз. У меня ведь тоже есть терпение, и я чувствую, скоро упадет та капля, которая переполнит чашу.

Я испытующе посмотрела на нее. Она сидела и загадочно улыбалась. Я не вытянула из нее ни того, исполняет ли он еще свои супружеские обязанности, ни того, согласна ли она, чтобы он ушел ко мне.

— Он заботится сейчас обо мне так, как никогда прежде, — упрямо произнесла она и уставилась в одну точку перед собой. — Он каждый день звонит мне по два-три раза и радуется нашему ребенку не меньше меня! Я знаю, что мой муж не бросит меня на произвол судьбы! На все остальное мне наплевать! Я не хочу нервничать и потерять ребенка. А ты можешь не надеяться, что я просто так, без борьбы, расстанусь со своим мужем!

Я спросила у нее, почему же тогда вот уже год, как он собирается уйти от нее? Он ведь сам мне часто говорил, что у них нет ничего общего, что в доме никогда ничего не происходит, что они только и делают, что спят или смотрят телевизор. Что их совместная жизнь кажется ему пустой и застоявшейся, как болото. И что он не видит в ней перспектив развития.

— У нас никогда не бывает скучно! — упрямо повторила она, по меньшей мере, три раза.

— Мы очень многие вещи делаем вместе, занимаемся спортом. У нас всегда что-нибудь происходит!

Она немного помолчала, затем тихо сказала:

— Но если в столь недолгом супружестве уже появилось такое чувство, то тогда действительно все это не имеет, пожалуй, никакого смысла…

Я села в машину и уехала. Как фурия я неслась через маленький городок.

Сначала я искала Симона у себя дома. Потом в итальянском ресторане, потом в греческом. Затем снова у себя дома, где оставила ему записку, чтобы, не застав меня там, он ни в коем случае не уезжал, а дождался бы меня. Потом я позвонила его жене, но никто не снял трубку. Тогда я поехала к ней сама. Очевидно, она не подошла к телефону, окончательно исключив меня из своего умиротворенного приемом гостей сознания. Но дома никого не было.

Я ринулась назад. И тут вдруг увидела его, звонившего из телефона-автомата. Когда он увидел меня, у него был такой вид, будто он хочет запереть дверь телефонной будки. Я ворвалась к нему. Я орала на него, я била его, я несколько раз заехала ему в пах, пиная ногами. Он пытался удержать меня. В его глазах метался страх. Он всегда так заботился о своей репутации!

— Да успокойся же ты! — повторял он снова и снова.

Ему было страшно стыдно — ведь все происходило прямо на улице его родного городка. Я знала, что больше всего ему сейчас хочется хорошенько отхлестать меня по щекам, чтобы привести в чувство, но он боится это сделать. А я продолжала колотить его и сквернословить на всю улицу.

— Ты почему уехал? — орала я на него. — Для каких таких важных переговоров? Почему ты тут же кинулся звонить своей жене? Где ты был? Я тебя везде искала!

— Я поехал в гольф-клуб и позвонил тебе через десять минут оттуда. Но тебя уже не было дома. Я знал, что ты полетишь к Бритте, потому и позвонил туда. Я подумал, что, может быть, вам и правда стоит поговорить друг с другом!

Начался дождь. Вода лилась с неба и текла по нашим рукам, глазам, волосам.

Как в фильме, подумалось мне. Я презирала его и, в то же время, любила.

— Пойдем, — сказал он. — Поехали к тебе.

— Я страшно хочу есть! У меня целый день во рту маковой росинки не было!

— У меня тоже, — сказал он.

Мы отправились обедать.

— Ты знаешь, почему я уехал?

— Нет.

— Я уехал, потому что ты была права — тебе действительно все время приходится меня ждать. Да еще с этим отпуском все так неудачно получилось.

Я промолчала.

— И случилось кое-что еще более неприятное, потому-то я и уехал… Дело в том, что я вообще никуда не могу сейчас поехать! В Розенау у нас серьезные проблемы с персоналом. А мой отец, с тех пор как узнал о наших отношениях, отказывается помогать мне. Раньше он бы обязательно помог. Но не сейчас.

Нет, никогда не нужно уступать этим людям там, где они этого требуют.

Моя жертва, на которую я пошла, отпустив Симона на отдых с женой, обеспечив себе самой каких-то несчастных пять дней совместного с ним отпуска, оказалась совершенно напрасной. Он послал к черту все наши с ним отношения, которые должны были стать «делом всей его жизни», из-за парочки клиентов, которые в этот выходной день могли вообще не появиться. Все это было нестерпимо унизительно. Почему я терплю эту гротескную несовместимость наших стилей жизни, точек зрения, ценностей, масштабов? Мы два совершенно разных мира, и я никак не могла понять, что же нужно сделать, чтобы изменить ситуацию. А, может, в этой несхожести и заключается та притягивающая нас друг к другу сила? В половине двенадцатого позвонила его жена; обменявшись с ней парой слов, Симон положил трубку.

— Она сказала: «Извини, что я тебе позвонила».

Он молча уставился перед собой в одну точку с ничего не выражающим лицом. Непрочность ситуации он пытался зацементировать ложью. И нехватка персонала в Розенау, как я уже поняла, тоже была очередной ложью. Он просто не хотел — или не мог — уехать со мной, оставив здесь Бритту.

— Почему ты все время врешь? — спросила я напрямик. — Почему не можешь найти в себе мужества хоть раз в жизни сказать правду, несмотря на то что тебе это неприятно?

— Я не привык к этому, — просто сказал он. — Когда в течение стольких лет врешь по любому поводу и тебе нужно это делать, чтобы, например, избежать затяжных супружеских ссор, то потом уже не можешь вот так вот взять и сразу измениться. Это просто не получается. Может быть, со временем…

Мы обессиленно повалились в кровать. Я снова выкурила сразу три сигареты. После пяти лет воздержания я опять начала курить, так как это приносило моим измученным нервам хоть какое-то облегчение.

Перспектива как провести следующий год с этим мужчиной, так и потерять его казалась мне одинаково удручающей. Ни первое, ни второе не казалось достойным выходом из ситуации.

На поддержку Янни я уже вряд ли могла рассчитывать, как в профессиональном отношении, так и в личном. Внутренне я стояла среди руин, а снаружи на меня непрерывно сыпались различные предложения. Пресса требовала интервью, телевидение просило об участии в ток-шоу, постоянно звонили журналисты и редакторы, предлагая совместные проекты, у всех были на меня свои виды. Все ожидали моего участия — и обманывались в своих ожиданиях. Вся моя энергия была направлена на личную жизнь; все, чего я достигла за последние годы, было поставлено на карту.

На следующий день позвонила мать Симона. Она тоже была в курсе наших дел.

И в ней я тоже почувствовала непонимание и враждебность. Она определяла ситуацию как катастрофическую и требовала от меня, как от зрелой и ответственной женщины, покончить со всем этим. Она подробно описала положение Бритты и ее чувствительность и то, как им едва не пришлось вызывать врача после моего вчерашнего визита.

— Зачем вы вообще к ней поехали? — как минимум три раза за разговор спросила она у меня высоким, страдальческий голосом.

— Я так воспитана, что когда сталкиваюсь с трудностями, то стараюсь их обсудить и решить, а не закрывать на них глаза.

— Да что вам нужно-то от нее? — взвизгнула она и уже своим голосом сказала: — Ради Бога, оставьте нашу семью в покое!

— Я, по крайней мере, за всю свою жизнь не наврала столько, сколько ваш сын за один год, — сказала я. — И вам следовало бы извиниться передо мной за то, что высказывания вашего сына я, по неопытности, принимала за чистую монету.

— Мы здесь ни при чем! — возмущенно воскликнула она. — Мой муж и я — мы за всю жизнь никого ни разу не обманули! И мы никогда не учили его лгать!

Она все упрашивала меня прекратить, наконец, отношения с ее сыном.

— Этого я пообещать, к сожалению, не могу, уважаемая фрау Шутц.

Конец беседы.

Телефонный разговор с Симоном.

Он пытается получить помощь для Розенау. По его словам. И дюжину женщин на воскресенье. По его же словам.

Вечером велосипедная прогулка — по его инициативе, какой прогресс! — в Штаузее. Беседы о карме, инкарнации, профессии, шансах в жизни и о том, что они выпадают человеку, пожалуй, не чаще двух-трех раз за всю жизнь.

Симон хотел изучать биологию и химию, а его отец настаивал на цветочном бизнесе. Традиции и авторитет победили.

Симон метался между долгом, ответственностью и сочувствием к Бритте — сочувствием, которое, пожалуй, все-таки, было замешано на любви и какой-то внутренней связи, и стремлением к другой, желанной жизни, мир человека в которой шире и богаче, жизни, для которой он не сделал ровным счетом ничего и не собирался делать. Собственно говоря, у него не было для этого никаких сил.

Все это он сделает для своего ребенка, которого ждет от Бритты. У Симона был еще один ребенок, мать которого он оставил еще во время беременности, но забота о том малыше ограничивалась лишь выплатой алиментов да периодическими посещениями из чувства долга.

Так же он боялся, что я не выдержу, что мое состояние становится все хуже, что я не смогу больше переносить те удары, которые еще могут свалиться на нашу голову. И что, в конце концов, я вынуждена буду уйти — или ему самому придется это сделать, — и что в один прекрасный момент для нас обоих все станет еще хуже. Или что, может быть, это случится уже в январе, когда появится ребенок.

— Я тогда буду там гораздо нужнее, ты понимаешь меня? — говорил он. — Потому что, когда родится ребенок, Бритте нужна будет моя поддержка…

Он даже не заметил, как больно он мне сделал этими своими рассуждениями.

Так же как не заметил и того, что его поведение и высказывания выдавали в нем косность, которая, в свою очередь, побуждала его на почти бессознательном уровне к защите семьи, условностей и всего буржуазного порядка.

В начале лета я начала выслеживать его везде, где только можно. Под покровом темноты я подкрадывалась к его дому, чтобы убедиться, что он сказал правду относительно своего местопребывания — или, наоборот, иметь возможность уличить его во лжи. Я делала это для того, чтобы наверняка знать, что является правдой, а что — нет. Свою интуицию в этих вопросах я, как казалось мне, потеряла. Меня раздражала моя бездеятельность, чувство парализованности. Я курила и пила и направляла свою агрессию против себя самой. Нужно нарушить правила игры, думала я.

В половине второго ночи он поднял трубку.

— Я не слышал звонка… — сказал он.

Его ложь доводила меня до безумия. Именно в это время я начала повсюду за ним шпионить как непосредственно, так и по телефону. Мой контроль за ним усилился и стал сродни насилию. Я прямо-таки впала в какую-то маниакальную жажду справедливости, и порог моей терпимости опускался тем ниже, чем был уровень ответного противодействия.

Янни сказал мне как-то раз:

— Я не знал ни одной женщины, которая предоставляла бы мне столько свободы, как ты!

Сколь сильно изменились времена! И сколь сильно поведение человека зависит от поведения его партнера. Я делала контрольные звонки, пряталась в кустах, подкарауливала за углами домов, играла в Шерлока Холмса и временами даже находила это все довольно интересным, хотя, конечно, очень ребяческим. Стыд и срам — почти в сорок лет!

В первый раз я подловила его, когда он поехал к своей жене, сказав при этом, что ему нужно к врачу; в другой раз я увидела его абсолютно нормально выходящим из кафе-мороженого, при том, что утром он, чтобы не ехать со мной в город, отговорился растяжением связки.

— Мне просто стало гораздо лучше к вечеру, — сказал он тогда, хотя еще утром разыграл на моих глазах целое драматическое представление по полной программе: тут была и внезапная слабость, и стоны от боли и необходимость срочной перевязки. Целая комедия вместо одного простого «нет». Очевидно, ложь давала ему своеобразное чувство уверенности в себе. С ее помощью он напускал туману, создавал вокруг себя темное облако и, как рак-отшельник в свою раковину, придумав себе иное лицо, образ, прятался за него. И всегда до последнего настаивал на своих выдумках, которые сами по себе были столь чудовищны и дешевы, что я воспринимала их даже не столько как унижение своей чести и человеческого достоинства, сколько как оскорбление интеллекта. Когда я начинала загонять его в угол, он продолжал оспаривать правду и мою версию до тех пор, пока не оказывался припертым к стене окончательно. И только тогда, когда я уже знала всю правду и могла доказать ее, на его лице появлялось виноватое выражение и он начинал придумывать и оправдание своей лжи, и обоснование ее необходимости. Я чувствовала себя словно в каком-то лабиринте и уже начала сомневаться в своем рассудке и в реальности. Я не могла уже воспринимать эти его игры в прятки с прежним юмором. Он постоянно изворачивался и все отрицал, кроме тех случаев, когда я ловила его на месте преступления; тогда он малодушно начинал бормотать что-то, опять же в свое оправдание. Это был просто трусливый слабак. В первое время я чувствовала себя карающей матерью-победительницей, абсолютно справедливо выслеживающей шкодящего сына. Но, по большому счету, это ничего не дало, кроме кратковременной ясности в некоторых вопросах и подтверждения некоторых догадок.

— А не станет ли человек неинтересен, если будет абсолютно прозрачен для окружающих? — вполне серьезно спросил он меня как-то раз. Вот лаконичный комментарий Бенедикта, которому я рассказала об этом вопросе:

— Это какая-то дурацкая цель — все время быть таинственным… — сказал он, слегка растерянно. Он не мог понять, почему взрослый человек так в этом нуждается. Я тоже не могла этого понять. Это казалось мне остаточным явлением переходного возраста.

КОШМАР В ЛЕТНЮЮ НОЧЬ

Я неподвижно лежу на поле, в борозде. Ночь. Одна лишь луна льет неясный свет на землю.

Лай собаки. Такое ощущение, что он звучит со всех сторон. Это он погнал меня через заболоченный луг на занесенное илом после весеннего разлива поле. Какая-то шавка, не то, чтобы очень большая, но на редкость агрессивная.

И я, знаменитая Лена Лустиг, обращена в позорное бегство маленькой собачонкой. В голове проносятся молитвы ко всем богам, чтобы эта скотина не нашла меня. Я прошу об этом Раму, Вишну, Яхве, Аллаха, кто там еще есть?.. Обычно я редко вспоминаю о богах, даже о своем, католическом, но теперь они мне остро необходимы. Я представляю себе волков с ужасными желтыми клыками. Смертельная борьба. Окровавленные части тела. Я лежу, боясь пошевелиться, надеясь, что, может быть, она наконец потеряет ко мне интерес.

Притворяюсь мертвой. Грязная, нижнебаварская тина в полевой борозде. А еще вчера — двухспальная кровать в анфиладе комнат кельнского отеля. Шестьсот марок за сутки. И тут я, Лена Лустиг, известная певица, актриса, вне себя от страха закапываюсь в землю. Очень смешно.

«Когда я стояла перед выбором стать мне террористкой или капиталисткой, во мне возобладали идеализм с гуманизмом и я осталась в кабаре и купила себе норковую шубку…»

Норковая шубка. Хорошо бы она сейчас смотрелась в этой тине.

Я ведь только хотела подсмотреть, чем он там занимается со своей женой! Но тут на меня напала эта псина, загнала в луга и погнала дальше, как будто я хотела кого-то убить.

Кажется, что лай собаки приближается; что-то долго она не может меня найти. Насколько хорошо собаки видят в темноте? Так ли хорошо, как и кошки? Я об этом не имею ни малейшего представления.

Лена Лустиг, я, Лена Лустиг, пресмыкаюсь перед какой-то собачкой. Перед брехливой, паршивой собачонкой.

Я, выразительница тенденций девяностых годов.

Я, королева.

Я, квалифицированный немецкий клеветник.

Я, настоящий шоу-ураган.

Никакого впечатления на собаку это не производит. Она ровным счетом ничего не смыслит ни в иронии, ни в словесных изысках. И вряд ли от нее удастся откупиться автографом. Предками этой собаки были волки. Хищные. Кровожадные.

Радостная, знаменитая, с верой в будущее, состоятельная.

Поместье за городом, квартира в городе, БМВ, солярий.

И что же?

Я спасаюсь бегством от собаки нижнебаварского цветочника.

ПОД ПИВНЫМИ ПАРАМИ

Вечер. Я одна во всем доме.

Я выпила несколько бутылок пива и позволила себе впасть в туповато-легкомысленное состояние. Стоя на кухне, я смотрела на свое отражение в оконном стекле. А что, ведь с этой женщиной вполне можно поговорить. И я спросила: «А если отнять у Баварии пиво, что тогда останется? Что появится вместо «пивного юмора»?»

Пиво — это основа баварского менталитета. Ведь менталитет населения практически всегда зависит от того или иного наркотика. Каждый наркотик со временем формирует какой-то определенный характер. Курильщик опиума в Индии — это совсем иное, чем кокаинист в Швабии; тут менталитет баварский, там — индийский. Что, если немецкого инженера заставить курить опиум, а индийского торговца фруктами посадить на кокаин? Сразу изменится их социальное поведение. Целые общественные структуры базируются на наркотиках. Об этом знают в правительствах и пользуются этим. Марихуана не совместима с законами свободного рынка. Погоня за производительностью плохо сочетается с пьяноватым поведением, смешливостью и мечтательностью.

Я прекрасно чувствовала себя со своими — сколько их было? шесть? — бутылками пива. Трагизм постепенно улетучивался из мыслей, и под действием пивных паров я становилась все умиротвореннее и умиротвореннее. Все мои жизненные проблемы как-то сами собой усохли. Я считала, что все вокруг не так уж плохо, а что плохо — то пройдет, и что, в принципе, все то, что сейчас со мной происходит — все это такая фигня! Когда-нибудь это все равно закончится и начнется что-нибудь еще. Радость ли, печаль ли, в любом случае все пройдет… И — Бог не выдаст, свинья не съест!

К сожалению, этот тантрический взгляд на жизнь не распространялся на мое трезвое состояние. Умиротворенность без пива мне все никак не удавалась. Вместе с трезвостью возвращались и волнение за жизнь, и собственное шаткое положение в ней. Я объясняла это по-разному: то особенной чувствительностью всех людей, принадлежащих к миру искусства; то просто слабостью — неизбежной в таких обстоятельствах; то детскими комплексами по поводу дефицита внимания, последствия которых со временем отразились на моем характере. У меня было такое чувство, что я пришла в этот мир со слишком тонкой кожей.

Такие мысли занимали меня в тот момент, когда в дверь позвонил Симон. Я не была пьяна, но и трезвой назвать меня было трудно. Так или иначе, настроена я была дерзко, хамила и рассказывала непристойности. Кроме того, я устроила ему еще сексуальную провокацию — выпячивала зад, дотягиваясь до сигареты; выгибалась грудью вперед, разваливаясь на кушетке; непрерывно курила и взирала на него с презрением.

Одних это возбуждает, других нет. Есть победители и есть предатели. Все происходящее было вызовом, и он прекрасно это понял.

Как всегда, он остановился на телесной разрядке напряжения. Он заметил, что я нахожусь под действием алкоголя, и это его разозлило — он совершенно не выносил пьяных. Его гнев в этой ситуации вызвала моя недоступность. На женщину в таком состоянии он не имел никакого влияния. На женщину в таком состоянии вообще никто не может иметь никакого влияния, так как она защищена алкоголем. Пьяную женщину можно зверски оттрахать, но при этом не задеть ее изнутри. Она в себе, и туда, где она есть, не может попасть ни один мужчина, что бы он для этого ни делал. Это и есть та самая причина, почему мужчины так ненавидят пьяных женщин.

Мы стояли на кухне, я держала в руке очередную бутылку с пивом.

— Оставь пиво в покое, — сказал он, — тебе не кажется, что ты уже достаточно выпила?

— Почему же, — ухмылялась я, — почему же? Почему уже достаточно?.. Я пока еще так не считаю. А, собственно, тебя ведь это не касается, не так ли? Ты не находишь, что тебе нечего делать в моей квартире, коль скоро ты не хочешь быть за нее и за меня ответственным? Ты ведь не живешь здесь, у меня?

Он вырвал бутылку, вытолкнул меня саму из кухни, прижал к входной двери, схватив за волосы так, что не пошевелиться, сорвал купальный халат и глубоко вошел в меня.

Когда я захотела пошевелиться, он еще сильнее потянул за волосы, ударив меня запрокинутой головой о дверь, не больно, но достаточно крепко, чтобы отбить охоту вырываться. И входил в меня все глубже, глубже, глубже… Затем он оторвался от меня и толкнул к лестнице:

— Иди наверх, проваливай! Давай, давай, иди!

Я вяло поднялась.

«Он сошел с ума, не иначе», — пронеслось в голове. Я послушно шла по лестнице, сопровождаемая им.

Мы рухнули на огромный красный восточный ковер у меня в кабинете. Я смеялась, смеялась прямо ему в лицо; я осмеяла его с ног до головы, для меня в этот момент не было ничего недосягаемого. Сама же я, напротив, была недосягаема для всех и вся, для плохих мыслей — своих и чужих — недосягаема для него, и даже самая сексуальность имела в тот момент только ту силу, которую я придавала ей.

Он смотрел на меня, как Джек Николсон в свои лучшие моменты. Я привстала. Он пнул меня так, что я рухнула снова. Я застонала и раздвинула колени. Он взял меня за запястье, завел руку мне за голову и крепко прижал ее к полу. Другой рукой он удовлетворял меня. Тогда я почувствовала первый маленький сдвиг. Легкий, почти неощутимый.

Это было так, как будто меня ударило током.

Сквозь полуприкрытые веки я увидела, как он, огромный, словно Кинг-Конг, стоит передо мной на коленях, и задрожала перед его мощью. Мне захотелось почувствовать всю его силу, всю власть, которая есть у него. Я хотела отдаваться ему и не думать больше о том, что в жизни он нерешителен и безответственен, что он на каждом шагу врет, что он разбивает мою жизнь — я хотела только мужчину Симона чувствовать и видеть, и если это не удается в повседневной жизни, то я постараюсь наверстать это за счет жизни интимной.

— Крепче! — будто со стороны услышала я свой голос. — Крепче. Давай, ну же, ударь меня, крепче… я хочу почувствовать твою силу… и твою власть… Давай, ударь меня!

Симон колебался. Было очевидно, что ему хотелось сделать это, но он боялся перейти рамки.

И тут такой удар! И еще один! По лицу, слева — пауза, — справа — пауза — слева — пауза — справа — слева — справа — и сильнее, сильнее… Затем удары стали крепче и жестче. Пиво сделало меня нечувствительной к боли. Моя кожа покраснела, груди напряглись, живот подтянулся, все тело пришло в движение. Я стонала, кричала… Удары сыпались на меня, круша грань, которая отделяет наслаждение от боли. Симона переполняли чувство смещения привычных рамок и границ и коварно и медленно нарастающее возбуждение. Как два диких зверя, мы царапали друг друга все сильнее и сильнее и вдруг затихли, прижавшись. И тут из моих глаз хлынули слезы, я расплакалась так, как не плакала уже целую вечность. Он взял меня на руки, прижал к своей груди и бархатным, мягким голосом шептал мне на ухо успокаивающие слова.

— Я люблю тебя, — говорил он, — я люблю тебя, Лена, как ничто еще не любил в этой жизни…

БЕРЛИН

Объединение Германии произошло, когда я находилась в Берлине. Толпы людей на улицах, из которых половина — поляки и гэдээровцы.

Настроение после падения Берлинской стены, несмотря на первоначальную эйфорию, подавленное и недовольное. Берлин был осажден, отдан иностранцам, уличное движение на грани краха, воздух переполнен выхлопными газами, берлинцы кислые. Все было уже не так, как раньше, и никогда уже так не будет.

Мы приезжали для записи нашего рок-шоу.

С режиссером у нас начались проблемы с самого начала. Он оказался не подготовлен, ни за что не хотел отвечать и совершенно не подходил для роли организатора прогона. Янни пришлось кое-где настоять на своем, и, несмотря на все препоны, нам-таки удалось добиться неплохих результатов. Свет был великолепный и хорошо вписывался в общую картину. Я выглядела просто потрясающе, вряд ли кто смог бы по моему внешнему виду догадаться о неприятностях в личной жизни. Сразу после этого мне предстояли еще шесть дней сольной программы в огромном шапито из Голландии. В последний вечер записи программы мы сидели все вместе, редакторы и музыканты, за ужином; режиссера с нами не было, и всем это казалось только к лучшему. Янни упражнялся в остроумии и довел наше пестрое общество до полного изнеможения своими шуточками.

— Слава Богу, что мне не нужно жить с тобой, — еще сказал он потом.

— Это уж точно! — смеялась я. — Ты был все время как рок-н-ролльщик на отдыхе, со своими черными кожаными брюками!

Дебаты по поводу помощи в домашнем хозяйстве, мытья посуды, уборки со стола и т. п. тянулись у нас в течение всех восьми лет совместной жизни. Абсолютно безрезультатно.

Янни откинулся назад, скрестил руки на груди и с довольным выражением лица огляделся по сторонам.

— С самого утра я первым делом говорю Резе: «МИСК!»

Удивленное молчание.

— «МИСК» — это же старая, всем известная фраза, неужели вы ее не знаете?

— И что же это значит?

— Это значит — милая, сделай мне кофе!

Мне захотелось чем-нибудь швырнуть в него за такие шовинистские шуточки. Но, несмотря ни на что, его присутствие всегда вызывает у меня радость.

— Он по-прежнему ничего не делает по дому? — спросила я у Резы.

Янни встрепенулся:

— Я кто — музыкант или посудомойка?

Янни остался Янни. И дальше:

— Я всегда по утрам так страдаю от этих ужасных обмороков, — сказал он голосом чопорной старой девы, после чего обратился к мужчинам: — А вы нет?..

— Да нет, а что?

— А то, что в мозгу совсем не остается крови…

— Почему?

— Ну, потому что вся кровь по утрам у меня устремляется в нижнюю часть тела!..

Хохот среди мужчин. И Реза с ними. Дальше он завел речь о диагнозе болезней. Он рассуждал о том, что есть мужской грипп, а есть женский. И мужской грипп по серьезности и масштабу не может идти ни в какое сравнение с женским, и, вообще, когда болен мужчина, это в любом случае гораздо значительнее аналогичного случая с женщиной.

С годами я стала замечать, что он совершенно спокойно переносит то, что его перешучивают и парируют его реплики в том случае, если ответная шутка по силе и качеству соответствует или превосходит его собственную, что не так-то просто бывает сделать. В противном случае он беспощадно обрушивал на оппонента шквал словесных ударов.

Ради красного словца не пожалел и родного отца. Это про Янни. Впрочем, у него не бывает особых неприятностей из-за «красных слов», даже наоборот. Люди чувствовали, что за его иногда слишком вольным поведением кроется большое сердце. И я тоже всегда чувствовала это. И между нами всегда была какая-то тайная связь, о которой никогда много не говорят, так как каждый из двоих и без того знает о ее существовании. Это притом, что мы всегда безумно много говорили и спорили, словно торговцы коврами на турецком базаре, часами, без всякого результата, не считая того, что повышалось кровяное давление и приходили в возбужденное состояние мозги. Может быть, в этом и был смысл? Позже у меня всегда были низкое давление и дурная голова. Наши с ним споры были жизнетворны. И чувство этого внутреннего единения с ним я испытывала при каждой встрече, при первых звуках приветствия, совершенно бессознательно.

Я позвонила Симону, как договорились, и не застала его. И на протяжении всей ночи не могла застать. На следующий день с самого утра он позвонил сам.

— Моей жене очень плохо. Мне нужно было быть у нее, но я не хотел говорить тебе об этом.

Возможно, это и было правдой, но также возможно, что и нет. Вечером он позвонил еще раз.

— У нее начал открываться маточный зев гораздо раньше, чем следовало бы, по-видимому, из-за всех этих волнений, и ей нужно по возможности больше лежать, не исключено, что придется лечь в больницу…

Сорвав тем самым наш запланированный совместный отдых на Бали. В очередной раз.

И в Берлин он тоже не поехал.

— Они не захотели перенести твой билет на мое имя, а чека у меня с собой не было.

В день объединения Германии я была вдрызг пьяна и в пять часов утра еще накачивалась в баре с одним актером из Кельна, после похода по разным кабакам с Фридером, начальником цеха какого-то химического концерна. В каком-то секс-баре третьей категории я внушала какому-то транссексуалу, что существа типа него обогащают наш мир, что нам нужны такие люди. Начальник цеха оскорбленно ругался и пытался затащить меня в отель. Я агрессивно обвиняла его в мелочности, мещанстве и католицизме. В конце концов он оставил меня сидеть одну в этом кабаке, не в силах больше выносить моих обличительных тирад.

Свою работу в Берлине я сделала первоклассно, надежно и плодотворно.

Приехав домой, я попыталась найти путь к единению с Симоном. От чтения моего дневника он отговорился тем, что я, по его мнению, уже в слишком большом разладе сама с собой, чтобы вообще мочь продолжать какие-либо отношения с ним.

Но почему же тогда масса людей уже читали мой дневник?

— Связь движет сама себя посредством действий! — говорил Янни. — Без успеха люди теряют веру, надежду и мужество.

От Симона не поступило никакого отклика.

Мое внутреннее и внешнее одиночество усилилось. Гостиничные номера, время от времени — выпивка, сигареты. Гастроли в Гамбурге — городе, где после одиннадцати вечера все вымирает. Мой водитель на тех гастролях попытался подыскать мне мужчину и притащил какого-то служащего из налоговой канцелярии. Все вокруг смертельно скучны, включая и этого несчастного бухгалтера. Всем решительно нечего сказать, никто не обращает внимания на назначенное время. Попыталась пройтись по кабакам — везде от силы человек пять. Безотрадно и скучно. А как еще может быть после Янни, этого насмешливого деспота?

Жене Симона пришлось лечь в больницу.

Предродовые боли потребовали медикаментов и постельного режима. Пара этих дней — несмотря на их цену — легли бальзамом на мою измученную душу. Впервые за долгое время я испытала чувство, что живу в относительно спокойной обстановке. К сожалению, это счастье продлилось два коротких дня.

Появление ребенка на свет ожидалось в середине декабря.

Через два месяца после вселения Симона наши с ним беседы стали несколько осмысленнее. Временами они протекали, пожалуй, слишком бурно, но зато продуктивно. Вот сейчас наши отношения могли бы во что-то вырасти, могли бы стать глубже, могли бы подняться на более высокий уровень, говорила я себе. Могли бы, могли бы, могли бы…

Затем его жена вышла из больницы. Врачи стали давить на Симона, взывать к совести, уговаривать вернуться к ней, домой.

— Если с ней что-то случится, — говорил главврач, — вся ответственность ляжет на вас, господин Шутц. Тяжелое состояние вашей жены напрямую зависит от тех волнений, которые вы ей доставляете.

Очевидно, его семейство здесь постаралось. Симон снова колебался, стоя перед важным решением: что прежде — ответственность или чувство? Есть ли любовь — ответственность или, наоборот, ответственность — это любовь? Конечно, и то и другое, но когда перед тобой стоит выбор, то что должно перевесить? Его жена категорически отказывалась от всякого рода проявлений заботы со стороны брата, сестры или матери — ну, конечно. Она боролась, как никогда прежде. А он колебался.

Предстоял отлет на Бали. Симон из-за тяжелого состояния своей жены должен был остаться рядом с ней — и жить, разумеется. Конечно. Как же иначе! Все были на ее стороне. И никого — на моей.

Перед этим мне еще предстояло на три дня съездить в Штутгарт с сольной программой. Это был громадный успех, все билеты на три дня были раскуплены. Швабы, несмотря на часто присущие им сытость и самодовольство, приняли меня хорошо. Этакий успешный маленький тур перед отдыхом.

Итак, четвертого декабря мне предстояло лететь на Бали на шестнадцать дней, в полном одиночестве. И я решила не отказываться от этого.

Предпоследний и последний дни перед отъездом я провела в постели с Симоном. Все было, как всегда, прекрасно, мы купались в наслаждении, внюхивались друг в друга, прижимались друг к другу, были блаженны и нежны так, как будто мир вокруг нас лежит, охваченный войной, и мы пользуемся коротким мигом затишья для священного праздника. И он как прежде уверял меня, что не хочет больше жить с Бриттой, в каком бы состоянии она ни была, а хочет быть только со мной. И никакие аргументы во всем мире не могут отговорить его от этого.

— Но ведь она все-таки рожает ребенка от тебя??

— Ребенок, — сказал он, — это еще не основание для того, чтобы оставаться с женщиной; оставаться нужно, я думаю, на всю жизнь…

Он не сдавался.

— Ну хорошо, — сказала я, — подождем до тех пор, пока этот ребенок не появится на свет. Тогда посмотрим. В любом случае я хочу, и это сейчас мое самое главное желание, снова прийти в хорошую профессиональную форуму!

Торак рассмеялся и покачал головой.

— А все-таки, сударыня, ваша выносливость просто потрясающа, как, правда, почти и у всех женщин…

— Да, по части стойкости в длинных забегах мы непревзойденны. Почему я так долго все это терпела? — я растерянно взглянула на него.

— Должно быть, где-то в глубине это вам нравилось, уважаемая. Можно ведь уютно обустроиться и в страдании… и в депрессии пригреться. Это ведь всегда освобождает от необходимости как-то действовать. Это такая защитная оболочка, а снаружи поджидает работа. А ведь когда ничего не делаешь, то и не ошибаешься! Возможно, вы на этот раз хотели быть лишь зрительницей, а не актрисой?

— Вы полагаете, что поскольку в профессиональной сфере я активна, то в сфере личной, скорее всего, буду пассивна? А не слишком ли это просто?

— Вовсе нет. И, к тому же, никаких проблем с соответствующим партнером.

— ???

— Вы переживаете свою жизнь, как мистерию, как театральное представление. Поэтому не порываете окончательно с этой связью. Вы хотите знать, чем кончится эта драма. В противном случае вы чувствовали бы неудовлетворенность. Любое событие — это ваша собственная драматургия. И вы ни в коем случае не хотите банальной концовки.

— Да. Я считаю, что эта драма не заслуживает отстраненного наблюдения.

— Но мы ведь еще не подошли к концовке, хотя я подозреваю, что уже близок своего рода… позвольте мне отгадать… кульминационный момент?

— Это можно так назвать… — улыбнулась я. — На самом деле…Не хотите ли еще чаю? Я заварила свежий. И… дорогой Торак, мне было бы очень приятно, если бы следующую главу мне не пришлось рассказывать самой. Избавьте меня от этого… Позвольте снова предложить свой дневник.

Он вскочил и с нечеловеческой силой, которую мне уже довелось почувствовать при встрече в Мюнхене, вернул меня назад к кушетке, сверкнув глазами одновременно злобно и лукаво:

— О нет, моя дражайшая, на этот раз вы останетесь! И именно здесь, рядом со мной. И расскажете мне в лицо все, что есть рассказать! Глядя мне в глаза. Учитесь же, наконец, черт возьми, отвечать за свои поступки и не разыгрывайте в свои сорок монахиню!

Бали

Никогда не бояться пропастей; когда что-то пережито, это отходит.

Лена

СВОБОДА, СЛАДОСТРАСТИЕ, РАСПУТСТВО

Симон отвез меня в аэропорт. Прощание было бурным, с многочисленными обещаниями. В десять часов утра — мой рейс на Амстердам. И только в два часа дня продолжение его — на Бали. Я бы охотно приняла участие в какой-нибудь автобусной экскурсии по городу, но не нашла ничего подходящего. Мне оставалось лишь пойти пообедать в ресторане аэровокзала. Не очень-то приятно путешествовать в одиночку! Я сидела и ела, так как просто не знала, чем заняться до отлета. Все аэровокзалы на одно лицо. Соседний со мной столик занимала компания каких-то баварских бюргеров. До моих ушей время от времени долетали обрывки их нудного разговора, и я решила про себя, что, по меньшей мере, пятьдесят процентов всех людей совершенно неинтересны.

Когда я наконец прибыла на место, то не испытывала ничего, кроме страха. Двадцать шесть часов дороги, из которых двадцать два — в воздухе. При высадке из самолета меня чуть не убила температура за бортом. Там было, по меньшей мере, тридцать градусов, с почти невыносимо высокой для европейца влажностью воздуха.

Я смертельно устала, находила все ужасным и очень одиноко себя чувствовала. Сам клуб, нас принимавший, показался мне чем-то вроде мотеля в Грисбахе, только с элементами балийской экзотики.

При нашем прибытии балийцы две минуты играли американскую музыку. Стоило нам войти внутрь, как музыка сразу прекратилась. Для новоприбывших гостей была показана программа, длящаяся те же две минуты, затем выпивка, затем вкратце были объяснены правила клуба, затем, через тридцать минут, ознакомительная экскурсия по территории, после чего мы были предоставлены самим себе. Здесь были ресторан, театр и дискотека. Можно записаться на различные экскурсии; тотальный сервис, но все очень безлично; отовсюду профессиональное дружелюбие.

Усталость от перелета отняла мою обычную уверенность. Я боязливо, чувствуя себя чужой, бродила среди толп австралийцев и каких-то узкоглазых. Когда настало время ужина, мне указали на огромный стол на восемь персон, за которым я сидела в полном одиночестве. Какая-то старая, увешанная драгоценностями перечница направилась в мою сторону. Выяснилось, что это промышленница-миллионерша по имени Энн. Она только сегодня приехала и вот, причитая (по-английски), усаживалась за мой стол. Я существенно улучшила свои знания в области английского языка — в пассивной форме. Леди Энн не была рождена для того, чтобы выслушивать собеседника. Я подумала: хорошенькое начало — вот сиди теперь две недели за одним столом со старой хрычовкой. К столу подошла девушка от клуба, дабы создать нам хорошее настроение. Леди Энн и я оказали дружное и успешное сопротивление. В течение следующего часа оставшиеся места за нашим столом были заняты японцами. Учитывая то, что мои познания в японском весьма ограничены, а познания японцев в английском столь же велики, как мои в японском, поддерживать диалог оказалось несколько затруднительно.

Я обратила внимание на соседний стол. Там сидело пятеро австралийцев, одинокие, все в пределах тридцати лет, подвыпившие, с бутылкой шампанского на столе. Они тоже взглянули в нашу сторону. После еды табунок японцев укатил куда-то на своих велосипедах и австралийцы перебрались за наш стол.

Леди Энн тоже пришлось принять участие во всем последующем. Столовое вино, которое я от волнения начала вливать в себя, к несчастью, оказалось полностью в нашем распоряжении и было абсолютно бесплатным. И через четверть часа я уже была изрядно под мухой, вовсю курила и рассказывала такие непристойности, о которых дома и подумать бы побоялась, и всерьез уже нацелилась на одного типа. Типа звали Кон, тридцать восемь лет, психолог.

Наверное, всему виной шампанское, с помощью которого Кон меня соблазнил; во всяком случае я все-таки улеглась в постель с этим типом, который меня ни капли не интересовал и даже, более того, казался довольно бесцеремонным.

Я распила с ним эту злосчастную бутылку шампанского, и Кон заказал комнату на ночь, объяснив мне, что я вся «очень немецкая», и весь следующий день вел себя со мной, как со своей девкой. Это самый грязный гостиничный номер в моей жизни, подумала я и рано утром выскользнула из его комнаты, скорее, впрочем, склоняясь к тому, чтобы рассматривать происшедшее с юмором. За ужином Кон назвал меня «курочкой», а после того, как я отказалась снова переспать с ним, громогласно объявил всем сидящим за столом, что мне чрезвычайно понравилось сосать его член.

Несмотря на это, на следующий день я вновь искала общества этих кенгуру с их плоскими приколами. Они были для меня чем-то вроде родины на чужбине, давали какую-то защиту и псевдотепло. Видимо, такого рода отношения у проститутки с сутенером. Они охраняли меня от падения в одиночество. Старая леди Энн тоже все еще была при них. Они таскали ее с собой на дискотеку и называли «мамулей», что мне казалось тоже своего рода заботой. Все они оставили дома жен и хотели в свой отпуск всего лишь на время поменять женщину — не более того.

Номером вторым был Рик, экономист, австралиец. Познакомились на дискотеке. Этот был довольно сдержан. Он мне наврал, что в результате какого-то неудачного обмена остался без комнаты и теперь совершенно не знает, где ему спать эту ночь. Свой трогательный рассказ он сопроводил умелыми пассами рук в определенных частях моего тела. Я взяла его в свою комнату и что-то там сыграла на гитаре. Он оказался согласен спать во второй комнате моих аппартаментов, но сначала предложил мне массаж. Бесплатный массаж всегда хорош, сказала я себе.

Массаж был настолько хорош, что привел к сексу. Тут он, к счастью, был очень любезен и, выполнив свою программу, заснул в соседней комнате, за что я возблагодарила Бога. Рано утром он выветрился.

МАЧО

Номер третий — Освальдо. Имя как музыка…

Главный организатор досуга, важный как индюк, образцовый «Мачо», как говорят испанцы, имея в виду мужчину, не обремененного интеллектуальным багажом с доминирующим половым инстинктом. Он выдал мне кассету с музыкой для ночного шоу, в котором я буду принимать участие в числе других гостей. Я договорилась с ним, что занесу кассету к нему в комнату в половине седьмого, еще не зная, что в этом клубе это означает согласие на предобеденный секс.

Он открыл мне мокрый после душа; белое полотенце вокруг бедер, волосатая грудь, золотая цепочка, темные, спутанные волосы — классический образчик Мачо.

— Я как раз иду на тренировку… — сказала я.

— Хочешь принять душ? — спросил он и сделал приглашающий жест.

— О… так быстро… я хочу сказать, не могу так сразу.

Он взглянул на меня без всякого выражения и пожал плечами. Сегодня вечером? Хорошо, сегодня вечером, договорились, после полуночного шоу на дискотеке. Освальдо был мил, холоден, независим, профессионален, и ему еще нужно было успеть на репетицию с другими гостями в театре. Я подождала его час и задала вопрос: «Что мы тут делаем?» Еще четверть часа, — сказал он, — и я заберу тебя. Через час дискотека закончилась, я собиралась идти в свою комнату. В этот момент он вышел из-за угла и остановился на танцевальной площадке.

— Мы репетировали до этих самых пор.

— И что теперь, ты хочешь спать?

— Нет, идем ко мне!

Довольно холодно. Молча идем к нему. В комнате заиграла музыка, руководитель отдела развлечений отправился в ванную и вернулся назад с профессионально возбужденным членом — сразу видно мастера. Брюки вниз, мокрый поцелуй, рукой за грудь — по укороченной программе. Он сразу же просунул в меня палец. Потом улегся на кровать, а я должна была сосать у него. Это он мне позволил. Потом непродолжительные фрикции спереди и, без предупреждения, безжалостно, сзади; я закричала, мое возбуждение почти достигло пика, его глаза блестели, он снова вошел в меня спереди примерно на две минуты, потом кончил. А потом сказал мне:

— Теперь твоя очередь получить удовольствие! — и предоставил мне самой все это с собой проделать. Когда я громко стонала, он предупреждающе говорил: Чшшшш! — Его друзья, которые живут рядом, не должны ничего знать о его личной жизни. Кто такой Мачо? А это тот, кто дает отсосать у себя, а потом спрашивает: «Тебе было со мной хорошо?»

На мой вопрос, все ли это, он спросил:

— Ты хочешь быть моей подружкой или как? И сообщил, что для меня потребуется очень много сделать, прежде чем он тоже предоставит мне небольшую часть своих чувств. Я попыталась пробиться через толстую шкуру этого Мачо, сделав пару приступов. Ноль! Он так и остался садистской статуей, зевавшей глядя сквозь меня. С него на сегодня довольно, и мне нужно идти.

В самые жуткие времена, когда я с каждой вечеринки утаскивала какого-нибудь мужика, со мной не бывало ничего подобного. Он голый остался лежать в постели, даже не проводив меня до двери.

Я привыкла к заботливой нежности Симона, но сейчас его со мною не было. Раньше я таких Освальдо знала только по рассказам. Вывод: когда с мужчинами сразу ложишься в постель, они ведут себя по-свински. Когда мужчина занимается быстрым сексом, то все нормально, а если это делает женщина — то она проститутка. Никакого равноправия. Я забыла, что я не в Германии. Немецкие мужчины гораздо большему научились в этой области за последние двадцать лет.

Следующий день был еще неприятнее. «Фу-ты-ну-ты-Освальдо» даже не смотрел на меня, я для него больше не существовала. Он даже со мной не поздоровался, чудовище. Как, впрочем, и в последующие дни. Видимо, кто-то когда-то ему сказал, что презрение к женщинам выглядит мужественно. На Бали я научилась ценить своих соотечественников.

Тот, кто позволяет какие-то действия по отношению к себе, остается в проигрыше; выигрывает тот, кто сам действует.

Снова на очереди Кон. Послеобеденная экскурсия к храму Таналоты. Разъяснения для туристов и поездка в «Парк обезьян», которые набросились на нас как собаки; посещение клубного театра и, после всего, дискотека. Примерно около двух часов ночи помещение опустело, банда австралийцев скрылась из виду, и Кон снова подошел ко мне.

— Пойдем ко мне?

Почему бы и нет? Пойдем. Он рассказал мне историю о женщине, которая сосала его член прямо на дискотеке, в каком-то углу; после чего поведал, какое узкое у нее было влагалище. Очевидно, это следовало рассматривать, как словесную прелюдию.

Мы пошли. Я поняла, что, кажется, не могу или не хочу. А скорее, и то, и другое. Попытки с поцелуями потерпели крах. У него это шло не от сердца и не было ни капли чувства. И первое и второе у него молчало. Вошел Рик. Направлявшийся к своей находившейся по соседству комнате, которая у него все-таки была, увидел нас вместе и сказал:

— Будьте проще, вы же на отдыхе!

Кон снова хотел трахаться по-немецки. «Скажи мне, ты делала это со своими сестрами? Тебе нравится, когда тебе ласкают клитор? Тебе нравится заниматься сексом со своей матерью (или отцом)?» И тому подобный бред. Я послушно и находчиво отвечала и, думая про себя: так вот как трахаются психологи, с трудом сдерживала смех. Затем я сделала ему массаж головы, как учил Симон; сразу подействовало. Он, слава Богу, заснул и был счастлив. Ему еще никогда не доводилось переживать такое. Он сказал:

— Такого секса, как сегодня, у меня еще никогда не было! — и я смогла со спокойной совестью уйти. Итак, пока все идет по-прежнему, ничего нового.

Хочу научиться быть свободной и знать, чего хочу. Четвертый мужчина за четвертую ночь. Все быстро, похотливо, бездушно. А когда делаешь им массаж, они смягчаются, становятся податливы как женщина.

Я взяла свое, и мне стало хорошо. Бали начал мне нравиться. Никаких тебе немцев, никто тебя не знает. Дискотеки, экскурсии, бар, разговоры, свободная любовь, быстрый секс, разговорная практика в английском, чувство оторванности от земли. Я теперь знаю, кто такие Мачо: это закомплексованные девицы. Они не могут делиться собой с другими, а не могут, потому что не хотят. Они просто не знают, что это такое. Они никогда ни от кого этого не видели.

«Всегда, когда я выхожу из границ, я бываю сама собой», — написала я Янни.

«Когда разрываются границы, рамки, это всегда хорошо. Пятьдесят процентов людей живут в рамках и никогда не выглядывают наружу. Если я в один прекрасный момент буду умирать, значит, я захотела окончательно нарушить все свои границы. Если это действительно будет моя смерть».

Мне бы не хотелось в самом конце сказать: «Моя жизнь нравилась всем, кроме меня самой».

На пятый день я встретила в дискобаре Эрика, совершенно очаровательного француза с черными глазами, смуглой кожей и иссиня-черными волосами, который на мой вопрос о его профессии, ответил:

— Любовь…

В любви есть различные градации и звания, поучал он. А сам он — Мастер Любви. Он ненавидит любовь на скорую руку и занимается сексом по меньшей мере три часа. Он был потрясающе красив и очень хорошо сложен. Эрик заявил, что будет ждать до четверти третьего, затем отправится спать. Мне только нужно закрыть глаза и решиться. А если я захочу, он с удовольствием встретит меня в белом полотенце, как Освальдо.

Довольно долгое время у меня заняли поиски его комнаты. Он лежал на кровати и, видимо, слегка задремал. В конечном счете все снова свелось к тому, что мне опять пришлось кого-то обслужить: на этот раз, правда, «Мастера Любви». Эти Мачо — просто ленивые бабы. Пожалуй, отчасти, штатные мальчики, развлекающие отдыхающих, которые сами хотят развлечься и отвлечься от этих своих постоянных шоу. Шоу — это главное, а женщины — так, от случая к случаю. С Мастером Любви был только оральный секс, спереди и сзади, никакого собственно полового акта. А когда он взял свое, то буквально в течение тридцати секунд уснул.

На следующий день он сидел за столом и, полуприкрыв глаза, небрежно бросил мне: «Привет». Когда позже я попыталась заговорить с ним, он был холоден как лед.

— Я принципиально никогда так не поступаю, — сказал Антони, знойный танцор, — потому что знаю, к чему это приведет. А я этого не признаю.

— Пожалуй, ты прав, — согласилась я.

— Я такой человек, который продолжает испытывать чувства к партнеру и после секса, ненавижу, когда люди друг с другом обходятся по-иному.

Все так, Антони, но на сегодня это не моя тема.

— Как ты хочешь? Нет проблем. Нет проблем! — он чувствовал себя стесненно и казался отсутствующим. Его глаза были мертвы, весь шарм исчез. Все попытки пробиться сквозь стену примитивности и доминирования, а также, пожалуй, и страха, как в случае с Освальдо, оказались пустой тратой времени.

Здесь я была не на сцене, как привыкла. Здесь был клуб, где действовали его законы.

Ты спокойно можешь отправляться в постель с кем хочешь, заниматься с ним любовью, но после этого ты так же спокойно можешь больше не узнавать его при встрече. Ты не должна иметь никаких претензий на продолжение отношений. Он находится в твоем распоряжении только в течение этого времени — от тридцати до ста двадцати минут, — после этого он снова сам по себе и для тебя недосягаем. Как разговор в баре, ни к чему не обязывающий, ничего не значащий, после которого каждый идет своей дорогой. Быть может, совместные пара-тройка ночей, но и все! Я была шокирована и дезориентирована. Меня привлекал такой стиль жизни, но я уже очень давно его не вела. Я привыкла к теплой и любящей эротичности Симона.

Бесплатное столовое вино здесь, на Бали, было моим злым роком. Я все время прикладывалась к нему в течение дня. А по утрам выглядела бледной и опухшей, была не в состоянии делать то, что запланировала, и уже плохо понимала, кто я есть. Я искала телесной близости каждую ночь, каждый день, так же, как искала диалога, теплоты и не хотела больше выносить поверхностности. А этим скотам Мачо следует просто разбить о голову пивную бутылку и сказать: «Ты свинья и больше ничего! На, вот, быстренько обслужи меня и убирайся к черту!»

Не мужчинам нужно держать гарем, а женщинам! Пока эти типы ведут себя как приматы, они хороши только для работы и для секса. Надо использовать их и ставить на свое место!

Заниматься любовью — это значит еще то, что на следующий день нужно узнать партнера, взять его за руку, сказав: «Я скучал по тебе, мне было хорошо с тобой и ночь была чудесной». И после ни к чему не обязывающей связи нужно придерживаться хорошего стиля. Противоположные действия — вовсе не победа, а всего лишь дурной тон.

Презрение к женщинам выглядит не мужественно, а бесчеловечно. Что это за секс, если он абсолютно бездушен, как курение, и служит лишь для разрядки физиологического возбуждения?

ПРОТИВОРЕЧИЯ И НЕДОСТАЮЩАЯ ГЛУБИНА

Без отдыха, без покоя, суетясь между комнатой, театром, рестораном, я не находила ни точки отсчета, ни глубины, ни покоя. Ничто меня не умиротворяло. Совместные трапезы, в которых принимали участие более пятисот человек сразу, были для меня мучением. Ни один из тех, с кем я заговаривала, не мог понять этого ощущения пустоты.

Где это — то, что глубоко, правильно, что направляет к самым глубинам души? Неужели мне нет места в этой жизни? Автоматическое дружелюбие отдыхающих раздражает, профессиональный сервис второсортен. Любовь на скорую руку оставляет после себя ощущение пустоты. Если кто-то приходит, я разыгрываю перед ним псевдосчастье на пару часов. Я повсюду чувствую себя лишней, я аутсайдер и не нравлюсь сама себе.

Балийский театр танца демонстративен, помпезен; грациозные, артистические движения рук, утонченные, изысканные жесты, выразительная мимика. Затем медленная любовная песня, после каждого номера короткая дископесня. Все среднего пошиба. Каждый чувствует себя звездой и вследствие этого отчуждается. Мое терпение по отношению к плохому представлению истощается. По отношению к плохому сексу тоже.

Я больше не чувствую себя, разменивая жизнь на всякую ерунду. Неужели действительно большая часть людей столь поверхностна? Или это со мной что-то не так? Нет, Лена, ты просто не в той компании, вот и все.

ЧЕРНОКОЖИЙ

Потом, уже на седьмой день, у меня был действительно хороший секс с негром; первый цветной в моей жизни, чернокожий парень с Маврикия, ответственный за свет и технику на шоу. Михаель был как раз то, в чем я нуждалась. Сначала мы немножко поболтали в баре, это была очень приятная беседа, затем пошли в его комнату, забрались в постель, затем еще полчаса поболтали, потом секс. Потом снова говорили, курили, потом снова занялись сексом, потом, как и полагается, он был нежен, ласков, проводил меня до моей комнаты; там мы еще чуть-чуть поболтали, и у меня было такое чувство, что назавтра он вспомнит обо мне. Похоже, надежда, что хоть этот узнает меня на людях на следующий день, подумала я про себя. По крайней мере, у него есть стиль и качество.

Каждую ночь до двух часов я проводила на дискотеке. Все, что помогает убить время, было мне на руку. Мигающий свет и горячая музыка приводили меня в состояние транса, к тому же я курила как ненормальная и пила слишком много, хотя могла бы и еще. От танцев каждый мускул на моих ногах болел, однако я чувствовала себя необычайно хорошо.

Ритм медленно просачивался в мою кровь, овладевая телом, и с каждым вечером я двигалась все лучше и лучше. Индонезийцы танцевали как черти, были для всех примером, доводя дискотеку до кипения, а настроение отдыхающих поднимали до самой верхней планки. Это было не так-то легко, учитывая, что отдыхающие — пресыщенные нувориши. Как-то раз, уже в половине второго ночи, один танцор ламбады схватил меня за руку, прижал к себе и так терся своими бедрами о мои, что во мне стало нарастать возбуждение. Мы двигались в одном ритме; со мной такое впервые. Танцевальный зал кружился перед глазами, и я не чувствовала ничего, кроме созвучия движений наших тел. Я очень интересовалась Жоро, темнокожим танцором в стиле Майкла Джексона. Он был гораздо крупнее, чем все остальные мужчины, и очень мускулист. Сам он не особенно обращал на меня внимание, так что пришлось остаться при своих желаниях.

Он выдернул на танцевальную площадку маленькую японочку и явно получал удовольствие, смущая и ужасая ее своей силой. Она визжала, хихикала и тоже, видимо, была довольна. Может быть, мне нужно быть активнее? Я обратилась к Рикардо, маленькой суперзвезде труппы. Каждый вечер он блистал великолепными пародийными номерами, а в течение дня поддерживал отдыхающих своими шутками.

— Рикардо, — сказала я, — сходи к Жоро и скажи, что я очень им интересуюсь!

Он сделал вид, что сейчас выполнит мою просьбу, и ответил:

— Ладно, а ты скажи этой леди позади тебя, что я тоже ею очень интересуюсь. Спроси, с ней ли ее муж, и передай, что я хочу с ней переспать!

Я выполнила свое задание, но австралийская леди только улыбалась, не проявив никакого интереса. Пожалуй, он был для нее слишком черен, слишком мал, слишком похож на ребенка.

— Рикардо, — сказала я, — ну что? Хочет Жоро со мной или нет? Говори!

Я не получила ответа. Вместо этого он прижался губами к моей шее и начал целовать, посасывая кожу на ней. Он поглаживал мой зад, хватал за грудь, не оставляя в покое ни на минуту. Выглядел он сильным, был очень изящен — темная кожа и мускулы, ничего лишнего. Кроме того, он был так дерзок и настойчив, что мне не оставалось ничего, как отправиться с ним в комнату. У меня было такое чувство, что он мог быть моим ребенком, моим сыном. Тонкое быстрое тело с полным грузом комедиантского самосознания и настойчивости.

Между тем я стала гораздо смелее, мне нужно было только немного освоиться. Любопытство и удивление, восхищение и воодушевление зажгли огонь в моей душе.

По правде говоря, я собиралась в эту ночь спокойно поспать, чтобы посвежее выглядеть на следующий день, но в два часа Рикардо постучал в дверь, потом еще раз и еще… Я затаилась. Пятиминутная пауза, затем снова стук; причем на этот раз он стучал настойчиво и не переставая. Чтобы не разбудить всех вокруг, у меня не оставалось другого выхода, кроме как открыть ему дверь. Он хотел, чтобы я ему открыла, я должна была ему открыть — и, конечно же, я ему открыла. В конце концов, это не затянется надолго, — подумала я про себя, — не больше, чем на сорок минут.

— Пойдем в мою комнату, у меня там виски и немножко музыки!

Мы стояли в темной комнате. Я была раздета. Он просунул руку между моих ног и сквозь зубы втянул в себя воздух, с полузакрытыми глазами повторяя:

— Пойдем, пойдем!

В его комнате я не успела взять сигарету, как он, уже раздетый, стоял передо мной с тугим, возбужденным членом. Когда я села на кровать, он поднес его к моему лицу.

— Возьми! Возьми его!

Я взяла его в рот и сделала все, как было велено.

— Я небольшой, но с характером! — сказал он, пристально глядя мне в глаза. Мы легли на кровать, он просунул свой палец мне между ног и стал там орудовать, делая иногда почти больно. Кроме того, он кусал меня за соски, дергал за волосы, снова наклонял мою голову к своему члену и приказывал:

— Соси! Соси его!

Похоже, что мужчины понятия не имеют, как удовлетворять женщину, они умеют только приказывать. Затем он перевернул меня на живот и поставил за четвереньки. Подполз сзади, смочил слюной мой анус и ввел в него свой член. Сначала один небольшой толчок, затем полное, глубокое вхождение на всю длину, — так что я начала хватать ртом воздух. Он и не подумал ослабить напор, не представляя, что это нужно делать мягко, с остановками, аккуратно, только тогда можно доставить удовольствие.

— Я трахаю твой зад! Я трахаю твой зад! — все время бормотал он.

Потом приподнял меня.

— Пойдем! Пойдем! В ванную, перед зеркалом. Смотри на отражение, — сказал он.

Я увидела нас — я, как пчелиная матка, большая, светлая, мускулистая, и он, черный и крепкий на мне.

— Смотри! — сказал он. — Люблю скорпионов!

Великолепное зрелище. Он как скорпион висел на мне и впивался в мою измученную плоть своим жалом.

Он пригнул меня книзу так, что пришлось упереться в пол ладонями, ступни вместе, ноги прямые в коленях. Слава Богу, у меня очень гибкое тело. Того момента, когда он кончил, я не уловила. Все эти мужчины на Бали, как, впрочем, и многие немцы, в момент кульминации никогда и звука не издадут. Они не стонут, не говорят ничего — ничего. Он вытащил свой пенис, старательно вымылся, надушился. Мне в очередной раз пришла в голову мысль о СПИДе, но я знала, что останусь здорова, потому все что я делаю, я делаю правильно.

Потом мы вернулись в комнату и я заставила его вылизывать меня, заставила повертеть немного своим маленьким розовым языком, а потом удовлетворять меня рукой. Я ему сказала, что не нужно быть таким грубым, и сама водила его пальцем. Он учился быть нежным, а я — приказывать.

ЛУЧШИЙ

Раньше мне было незнакомо ощущение того, что мой друг, мой любовник может удовлетворять меня настолько, что все другие рядом с ним меркнут и сникают, бывают либо слишком грубы, либо слишком быстры, слишком незначительны или просто очень тупы; что тот мужчина, оставшийся дома, просто и есть самое лучшее. Я впервые в своей жизни сталкиваюсь с такой ситуацией. Все мои прежние партнеры не были хорошими любовниками, только в первые полгода наших отношений что-то было интересно и приятно, а потом секс с этим человеком переставал меня интересовать. Но это совершенно другой случай. Я делаю здесь все, что хочу, и полностью свободна. И несмотря на все это, я тоскую по Симону, по его рукам, телу, его терпению, мягкости, непредсказуемости, нежности. Он просто и в самом деле хорош.

И СНОВА МАЧО

Со мной произошло что-то редкостное.

Чем свободнее я жила и чем безграничнее была в сексуальном плане, тем лучше себя чувствовала. Я чувствовала себя независимой, свободной, сильной и, хотя, зачастую была вынуждена делать то, чего не хотела, все-таки чувствовала себя гораздо лучше, чем когда была зациклена на одном мужчине. Хуже всего я чувствую себя, когда храню верность. Тогда я становлюсь зависима, настраиваюсь на настроение и образ жизни своего мужчины. А это не приносит мне ничего хорошего. Свобода и верность — обе должны иметь место.

Все здешние мужчины: бразильцы, французы, австралийцы и прочие, часто бывали грубы. Они дергали за волосы, чего-то требовали, они часто бывали несправедливы, но одно только это еще было терпимо. Эти ощущения мне знакомы по Янни, но не в сексуальной сфере, а в коммуникативной. Когда человек тебя провоцирует — несколько жестоко и немного грубо, — ты и сама становишься такой. И агрессивной. Это идет женщинам на пользу — когда их провоцируют. Для меня это провокация, на которую я реагирую, как мужчина. Я по натуре склонна к тому, чтобы в жизни и в любви быть слишком мягкой и уступчивой, быть ласковой, привязчивой и пассивной — но теперь начинаю избавляться от этих качеств, и становлюсь все активнее. Мягкость требует твердости. Я больше уже не пускаю дело на самотек, а беру его в свои руки. Мачо — это еще не самое плохое, пока ты не подчиняешься им, а осознаешь силу их и им подобных и учишься быть агрессивной и требовательной и брать от жизни то, что сама хочешь. В этой жизни побеждает тот, кто берет от нее, что хочет, и делает то, что хочет, и понимает, что он хочет делать. Это относится и к женщинам. Я была не в состоянии действовать без катализатора. Я нуждаюсь в ком-нибудь, кто грубее, сильнее, жизнеспособнее; кто увлек бы меня — а у меня есть способность увлекаться! Тогда все мои способности просыпаются и я начинаю приходить в форму.

Через некоторое время стало уже неважно, есть кто-то в комнате или нет. Все они были одинаково плохи, холодны, за редкими исключениями. Началось пресыщение. Я была полна по самые края, с меня было довольно. Пила я или не пила, тоже уже стало неважно. Однако засыпать на Бали я могла только в пьяном виде.

Куда ушли те времена, когда я достигала оргазма за две минуты? Они вернутся, когда взбодрюсь и приду в форму, я знала это.

Один-единственный раз я отправилась спать, не пойдя на дискотеку. Мои силы были на исходе, настоятельно требовался отдых. Симон каждый день посылал мне факсы, где подробно описывал свою тоску по мне. Я тоже тосковала по нему, но иначе. В целом, я больше уже не доверяла ему, зная, что отнюдь не всегда он подкрепляет свои слова делами.

В моем распоряжении были еще два дня, после которых предстоял чудовищный перелет назад, в Германию, и это приводило меня в ужас. Мне уже не доставляли никакой радости ни экскурсии, ни мужчины, ни занятия спортом. Я занималась йогой, водной аэробикой, ходила на массаж, но уже отчетливо хотела домой. Кульминационная точка последних двух лет пройдена, я переполнена, сыта по горло.

Я так думала. Однако последние дни, включая перелет, составили блестящий финал всей этой авантюры.

В последний день я была уже так измотана, что уснула прямо на дискотеке — просто улеглась на подлокотник кресла и отключилась. Никто этому не помешал. Перед этим я заняла третье место в конкурсе на лучшее исполнение рок-н-ролла с партнером, удачно выбранным за две минуты до начала. Час я проспала, потом поднялась и собралась пойти домой. Мой ключ от номера сломался еще днем, и я попросила администратора найти провожатого, чтобы открыть дверь. Проводить меня поручили охраннику в белой рубашке и черной форменной фуражке. По дороге он спросил у меня — сонной, разбитой, с тяжелой головой, какой я тогда была:

— Ты не хочешь заняться со мной любовью?

Одним больше, одним меньше, — подумала я, — почему бы и не воспользоваться?

— Ладно, идем ко мне.

И бесстыдное чувство полной свободы захватило меня. Он открыл дверь, разделся: черное тело, мокрый поцелуй. Через некоторое время, чуть задыхаясь, он предложил:

— Я позвоню своему другу. Ты подожди. Мой друг готов прийти сюда и помочь нам закончить это дело.

Я не знала ни имен их обоих, даже вспомнить их лица не могу, помню только возбуждающее ощущение бесстыдства и смуглые, тонкие тела. Я даже не помню, были ли они на высоте в ту ночь. Мне тридцать девять лет, — сказала я себе, — я могу использовать мужчин исключительно как источник наслаждения и сама каждую ночь решать, хочу я секса или нет. Недалекий человек может предположить, что он меня использует, однако это относится к нам обоим. Я не нуждаюсь в том, чтобы изображать желание, в то время как его у меня нет. И когда его нет, то ни одна свинья не смеет подойти ко мне, даже собственный муж. С отсутствием желания ничего нельзя поделать. Чего-то еще можно достичь инстинктивностью. Но гораздо больше — независимостью женщин от моральных воззрений мужчин. Воспитание и условности повсюду пролагают свои границы.

Мужество! Мужество! Мужество! Все, что ты делаешь или хочешь делать, все блокирует страх перед мнением других, перед их смехотворными суждениями, которые не стоят и ломаного гроша! Как может судить обо мне ожиревшее и скучное высшее общество или какие-нибудь служащие, ничего за свою жизнь не пережившие? Никак.

Я могу всех их, восклицающих, всплескивающих руками, визгливых, потерявших самообладание оставить за своей спиной. И ничего мне за это не будет! Я могу жить так развратно, как захочу — я в руках Божьих.

БАЛИЙЦЫ

Очарование Бали…

Есть оно еще или уже исчезло?

Не сбылась моя тоска по отдалению, трансу, новому измерению, погружению в чужую религию. Конечно, нет. Я чужая здесь. У него еще есть своя религия, у народа Бали, но она — в семьях, в местных обычаях, а остаток ее за деньги продается туристам. Бали продает свою душу. И я сама здесь лишь потеряла свою. Все неразвитые страны начинают продавать душу из нужды в деньгах. За пару рупий ты получаешь их искусство, их танцы, их секс. Вандализм туристов наводнил этот мир.

По вечерам священный танец-кехак, демонстрируемый за двадцать три марки перед орущими детьми и вспыхивающими фотоаппаратами вездесущих японцев. Вспышки ярче факелов танцоров. Возможно, танцоры и правда были в трансе, как это описывалось в книгах, а может, только изображали — за деньги.

В предпоследний день я собралась с силами для поездки в Куту. Такси — восемнадцать марок туда и обратно, включая час ожидания. Один магазин на другом, из машины можно выйти с большим трудом, все хотят тебе что-то продать: часы, кожаные сумки, серебряные браслеты, кольца, резные фигурки из дерева. Я спаслась бегством в какой-то магазин и от растерянности купила там себе кожаный костюм за двести марок, который в Германии стоит от силы восемьдесят. Потом вышла на улицу, где сразу была окружена пятью, шестью, семью уличными торговцами. Они, как москиты, появились из ниоткуда. Я пыталась торговаться что есть силы, купила три кольца за двадцать марок, кучу кожаных браслетов за восемь и пятнадцать серебряных за восемнадцать. Торговцы были черны как черти и орали как черти же.

Хитрые многоопытные туристы проходили мимо, не удостаивая их взглядом. Если бы здесь был Симон, подумалось мне, он и душу выторговал бы у них за двадцать марок. Одной маленькой черной девчушке, которую тоже звали Леной, я подарила десять марок. За это она не отходила от меня ни на шаг и все хотела то заплести мне косы, то продать свои серьги, то показать Куту. Я снова спаслась бегством. На сей раз в ресторан, где выпила чашку кофе и ананасовый сок за две марки. Затем снова назад, в клуб — солнце, жара, микстура из водки, сока и экзотических эссенций. Мой предпоследний день. Моя депрессия медленно испарялась. Недисциплинированность и хаос в голове тоже.

БЕЗ СТРАХА ПЕРЕД ПОЛЕТОМ

Дорога назад была еще большей мукой, чем туда. Дома меня уже не ждало ничего, кроме холодной ноябрьской погоды, слякоти, необщительных сограждан и работы, работы, работы. Однако судьба порадовала меня весьма насыщенным времяпровождением в первой половине перелета. В Сингапуре, куда мы долетели через два с половиной часа, сел Сандро, как выяснилось позже, тридцатилетний итальянец из Генуи — метр восемьдесят пять росту; темные, длинные волосы, черные, сонные глаза, смуглый, худощавый; механик в автомобильной мастерской. У него были солнечные очки, сверкающие во все стороны, которые все пассажиры с интересом рассматривали. Еще три недели назад я бы только с тайным желанием посматривала на него и думала, что что-то такое в нем есть.

Но практика — великое дело. Я начала под него мощный подкоп, заведя для начала разговор об Италии, о семье и о Мачо (глядя на него, можно было предположить, что со временем он вольется в их ряды), о его профессии. До Карачи многие места в задней части салона были свободны. Это всегда было моей мечтой — заняться сексом во время перелета. Я не загадывала далеко, но, как мне думалось, с наступлением темноты вполне можно было слегка пообжиматься. Он сразу пересел на соседнее со мной кресло, и через два часа мы уже лежали на четырех сиденьях, тесно обнявшись, и играли в свою игру под покрывалом, которое стюардесса выдала на ночь. Сандро вдохновенно врал:

— Я хочу поехать к тебе в Германию, Лена! В апреле! Мы с тобой целые дни будем проводить дома, мне нужно видеть тебя! Мне нужно видеть тебя подолгу!.. Я хочу… Мне нужно… Ты великолепна, ты такая красивая! Каждый мужчина должен любить тебя с твоими светлыми волосами и голубыми глазами! — и т. д. и т. п.

Своими темными, огромными зрачками он смотрел в самую глубь моих, как удав из «Маугли», и полностью околдовал меня. Собственно говоря, я бы прекрасно обошлась и без всех этих комплиментов, он и так мне нравился, сам по себе. Но таковы уж эти итальянцы — их всегда притягивает некоторая цветистость и мелодраматичность в общении.

Через некоторое время произошло то, что и должно было произойти:

— Я хочу заняться с тобой любовью — я хочу любить тебя!..

— ?..

Единственное более или менее подходящее место в самолете — запирающийся туалет.

Просто поразительно, насколько все меняется, когда веришь в себя. Мужество — это все. Мужество, леди, мужество. Я могу делать самые сумасшедшие вещи, только одного мне нельзя думать или говорить: НЕВОЗМОЖНО. Это слово безжалостно должно быть вычеркнуто из лексикона с сегодняшнего дня и навсегда. Никакого страха перед будущим!

Мы проскользнули в кабинку, через четверть часа выскользнули оттуда — никто ничего даже не заметил. Быстро и сладострастно. Неповторимые переживания.

В Карачи машина наполнилась. Сандро пересел на свое место. А я на своем не могла ни двинуться, ни вытянуться, ни поспать. Я улеглась на пол перед туалетом и проспала там три часа, хотя стюардесса два раза пыталась меня согнать. Наконец она отчаялась это сделать и мне удалось-таки подремать.

Когда в Амстердаме я вышла из самолета, Сандро, со своими усталыми глазами, уже высадился незадолго до меня и удалился без прощания. А когда я в большом зале оглядывалась по сторонам, он уже исчез, видимо, спеша к самолету на Геную — ни тебе привета, ни адреса. Я огорчилась. Пожалуй, и правда, было в нем что-то такое.

Пошатываясь, я побрела к окошку пункта обмена валюты, обменяла свои последние деньги на тридцать пять гульденов и, дрожа всем телом, на подгибающихся ногах принялась искать бар. В общей сложности я провела в самолете двадцать два часа. Я заказала себе шампанское за тридцать (!) гульденов и не без усилия обменялась парой слов с двумя немецкими бизнесменами. Следующий, последний уже, перелет через час. Меня все еще продолжала колотить дрожь, даже после шампанского.

Наконец я подтащила себя к объявленному выходу, рейс на Мюнхен.

Вдруг — баварские голоса, родные люди, люди, которые меня знают, жаждущие автографа.

— Боже мой, неужели это вы?! А мы так сразу и подумали!

Кто-то сказал:

— У одной вашей родственницы я два года назад принимал роды. Ее фамилия тоже была Лустиг.

Две пожилые дамы, около шестидесяти пяти, возвращающиеся из Таиланда, великолепно выглядят после перелета.

— Представляете, — сказала одна из них, — нас там подобралась целая банда, все одного возраста, и мы изъездили весь Таиланд. Каждый день экскурсии и под конец шесть дней отдыха на воде. Это было божественно! Перелет? Да я его как-то даже не заметила! Я села в кресло и проспала десять часов!

Счастливая, — подумала я и с завистью посмотрела на нее красными уставшими глазами. Может быть, это выпивка и курение так подкосили меня, кто-то ведь говорил, что перед и во время перелета нельзя ни пить, ни курить — это оказывает разрушительное воздействие на организм.

Однако я не могла выносить такие испытания без анестезии!

Как я переживу предстоящие шестьдесят минут до Мюнхена — вот единственное, что занимало меня. Однако беседа с баварцами поддерживала меня вплоть до самой посадки. Я сразу начала шутить, развлекала пассажиров. Кто встретит меня в Мюнхене? Отчим? Янни? Или все-таки Симон?

На выходе меня ждала Нонни, надежнейшая из всех надежных, с небольшим букетиком в руке. На мне все еще были пестрые брючки и маленькая желтая, не закрывающая ни рук, ни живота рубашечка. Я пронесла в себе тепло солнца Бали через все двадцать шесть часов дороги до самой Баварии, не замерзнув без одежды.

По дороге домой мы говорили о Янни. Я призналась, что все еще скучаю по нему, часто думаю о том, что в один прекрасный день мы могли бы снова съехаться и жить вместе. Но все же есть слишком много такого, чего я не могу ему простить.

— Если ты не можешь чего-то простить, то твои мечты не имеют будущего.

— Но Нонни, — сказала я, — есть такие вещи, которые нельзя себе позволять говорить или делать. Партнер должен стараться загладить свою вину, как минимум, у него должно быть чувство раскаяния в том, что причинил боль близкому человеку.

Она промолчала.

— Мой период ученичества закончился, мне нужно все пережить самой, я и ему это тоже говорила! От него никогда не было ни извинений, ни понимания, только одна суровость. Наверное, он и по сей день еще полон ярости, что я ушла от него. Он ни в чем не признается, ничего не поймет, и поэтому ничто не может измениться к лучшему! Ты все время защищаешь его, потому что он твой сын!

— Нет, — сказала она, — это не так. Я точно так же осуждаю его поведение, но суть при этом остается та же — если ты не можешь простить и, прежде всего, забыть, — то ни о какой любви речи быть не может.

А я подумала про себя: при всей любви я не позволю эксцентричному всезнайке ежедневно учить меня жить. Возможно, я где-то несправедлива, но именно так я это вижу. Один меня никогда не обманывает, другой никогда не поучает. От распахнутого сквернослова к замкнутому немому. Суров и длинен путь к главенству в стаде. Вокруг ежедневно идет борьба за это место. Капитаны всегда одиноки. Успех тоже обрекает на одиночество. Высоко наверху воздух разреженный, его не хватает на всех.

СНОВА ДОМА

Вернувшись, я потерянно бродила по дому, слишком большому для меня одной. Я обещала Нонни по вечерам выбираться к ней, хотя знала, что не буду этого делать, и ждала Симона. Вытащила бутылку виски, купленного за пятьдесят долларов еще на Бали, и начала пить. Я была смертельно уставшая и пила виски как вино. Через час бутылка опустела. Я выпила ее вчистую, без колы. Только сейчас на меня начало действовать очарование Бали. Мне вдруг стало ясно, какое восхитительное безумие я пережила там и что нужно как следует все это переварить, все, что случилось за то время. Я была в ноябре, в нижней Баварии, где только холод, одиночество, отупение.

Потом пришел Симон. Объятия, приветствия, снова, несмотря на расставание, чувство близости. Я знала, что все расскажу ему. Я отомщу и буду наслаждаться своей местью. Слишком много боли он мне причинил — даже если и не мог не причинить ее.

— Я изменила тебе, — сказала я ему после короткого обмена приветствиями.

— Я догадался.

— Это и вся твоя реакция??

Он смотрел в пол и курил, как обычно. Я не выдержала, встала и начала расхаживать по комнате, из угла в угол, как тигрица.

— Это и все чувство, которое ты можешь выразить по этому поводу? — выкрикнула я возмущенно.

— Ты что, каменный, или у тебя кусок льда вместо сердца? Ты думаешь, я просто из чувства мести переспала с кем-то? Да ты знаешь вообще, со сколькими я это делала? С девятью!

Я не была полностью уверена в точности этой цифры.

— А последний раз я занималась этим в туалете самолета!

Это подействовало. Я поняла, что выбила у него почву из-под ног.

Я была пьяна и жестока. Мы говорили и говорили. Он вышел из себя. Речь у нас шла о мести, чувстве полноценности, о том, что ему не нужно горячиться, потому что я имела право «оторваться» после этих двух лет. Я уже заметила, что у него сдали нервы и что это только начало грандиозного краха. А я становилась все пьянее и пьянее. Он потянул меня в кровать, где я агрессивно заставила его отдаваться, как женщину. А он, как женщина, был мягок.

— Что с тобой? — бормотал он. — Ты — это уже не ты!

— Ничего особенного, — сказала я. — Я сейчас уже действительно не я, а теперь я хочу ласкать тебя!

Мы делали это жестко и похотливо. Он — отчаянно и сладострастно, я — агрессивно и холодно. Оба — вися друг на друге, сплетаясь друг с другом, любя друг друга.

Когда он меня оставил, я знала, что отыграла все проигранное. Мы снова были на равных.

Еще через два часа я позвонила Джеку. Мне хотелось поговорить с кем-нибудь, кто бы понимал, о чем я говорю.

Я уже говорила по телефону с Янни, которого не интересовали ни мои впечатления от Бали, ни мое возвращение. У него были какие-то неприятности на студии и трудности с выходом новой пластинки.

— Джек, — сказала я, — ты должен приехать, сейчас же. Возьми такси. Сорок километров ерунда. Ты должен это сделать!

— Где я достану такси вечером в таком захолустье? Я даже не знаю номер телефона диспетчерской.

— Не ломайся и приезжай сейчас же. Мне нужно поговорить, нужно, чтобы рядом со мной был кто-то, кому я могу рассказать о своих безумствах, а не то я и правда сойду с ума!

— Я вижу, мне ничего не остается, как подчиниться. Я еще перезвоню тебе позже.

Через три четверти часа он стоял перед моими дверями. Такой же пьяный, как и я. А я уже совсем забыла, что звала его, и была совершенно ошарашена, увидев на пороге, но очень обрадовалась, что он приехал. Я допила остаток виски, и мы принялись за пиво. Я по-эксгибиционистски откровенно рассказывала ему о своих переживаниях. В какой-то момент упала на свою любимую картину — ту, где ангел ведет по мостику двоих детей. Разбилось стекло.

О ДНЯХ КОШМАРА И О ТОМ, КАК СИМОН УЧИТСЯ ГОВОРИТЬ

А ночью начался ужас.

Ежечасно я вскакивала, не понимая в темноте, где нахожусь — то ли на Бали, то ли в самолете, то ли дома, то ли в аду. Я наткнулась на цветочный горшок, побрела, шатаясь, к туалету, наконец нашла свет и увидела спящего Джека.

— Ты?.. здесь?..

Я уже окончательно ничего не понимала. У меня начиналось алкогольное отравление, плюс окончательное истощение, отягощенное психической капитуляцией. На следующий день в обед я с трудом отправила Джека домой. Задание выполнено. Бени был в гостях у друзей. Я оказалась предоставлена самой себе. Следующие два дня я провела в постели, вся дрожа.

Симон приходил каждый день на час-другой. На второй день я собралась с силами и отправилась в ближайший бар за выпивкой. Я осталась там с пятью баварцами и двумя стаканами вина, которые оттянули на пару часов предстоящий ужас. Симона я оставила ждать дома. Он был мне безразличен. Когда я вернулась домой, то дневник, который я вела на Бали, валялся раскрытым в прихожей, а рядом с ним записка: «Если захочешь меня видеть — я у водопада».

Ого, — подумала я, — если он прочитал эти записки, то, возможно, пришел конец нашим отношениям. Я огляделась вокруг. Его туфли стояли в углу — значит, он должен быть где-то поблизости. Я направилась в спальню. Он лежал на кровати. Чувство любви и теплоты охватило меня. Я разбудила его.

— Ты еще здесь?

— Где ты была? — он удивленно глядел на меня.

— В баре.

— Ради Бога, не пей больше. Ради Бога, не пей больше!

— Да, — сказала я, — я знаю. Но мне нужно как-то прийти в себя.

Мы снова разговаривали. Мы снова разговаривали хорошо. Мы разговаривали тепло, мудро, глубоко. Мы любили друг друга — тоже хорошо. Потом он плакал. Полчаса он проплакал на моей груди. Наконец-то, наконец-то долгожданная реакция! Я держала его, прижимала, гладила и была счастлива.

— Так, как ты, ко мне еще никто не относился, никто, никто! Я был не прав. Мне очень стыдно.

— Нет, — сказала я, — это хорошо. Это очень хорошо. Наконец-то ты вышел из своей скорлупы!

За следующие два дня он на глазах стал меняться. Он сказал, что еще ни разу не получал такого урока, что это был для него самый тяжелый экзамен. Как раз в тот момент, когда он решил, что я ему безоговорочно верна, случился этот удар судьбы. Он уже хотел уйти, — сказал он, — сразу после этого открытия. Его удержала только одна моя фраза: «Да, да, теперь ты, пожалуй, уйдешь! Всегда, когда это случается с вами, с мужчинами, вы бываете оскорблены и уходите!»

По крайней мере, теперь он хотя бы представляет, какую боль причинял мне. Ему и самому приходилось бывать в крайне неприятных ситуациях, но все, вместе взятые, они не могут сравниться с тем, что он переживает сейчас. У него всегда были представления о том, что секс у женщин должен предполагать какие-то чувства, и никогда не представлял, что женщина может это делать так холодно.

Хорошо, думала я все снова и снова. Иногда бывает полезно и грубое обращение.

ВОСКРЕШЕНИЕ

На четвертый день кошмар кончился. По вечерам я забирала своего сына, совершала небольшие прогулки с Симоном и снова могла спать без таблеток. Потом мне позвонил Янни, хотел обсудить какие-то деловые вопросы. В понедельник, — сказала я, — сегодня я не в состоянии. Затем последовало открытие.

— Позавчера ты говорила по телефону, что мы снова могли бы съехаться и жить вместе. Это не получится — Реза ждет ребенка.

Мне показалось, что я услышала удовлетворение в его голосе. Его слова подействовали, как удар молотка по голове. Собственно, ничего хуже случиться уже не могло. И несмотря ни на что я чувствовала облегчение. Совместная биография подошла к концу. Решено. Мне больше уже не нужно тосковать, не нужно ничего решать — судьба сама все решила. Или Реза со своим умыслом. Кто знает?

В МЕРТВУЮ СУББОТУ НАША ЛЮБОВЬ ОЖИВАЕТ

— В субботу я хочу быть с тобой долго-долго. И мы все обсудим, выясним все вопросы нашей совместной жизни.

В половине первого позвонил Симон. Он хотел прийти сразу же, как можно скорее. Я, как лань, носилась вверх-вниз по лестнице, приготовила гору салата и суп из овсянки, на входе положила для Симона записку: «Я тебя люблю». Затем бегло просмотрела свои записи и набросала план новой пластинки.

Когда он пришел, мы прижались друг к другу, свернувшись клубочком в кресле, и были счастливы. Потом он пошел читать книгу, а я — писать заготовки для записи. Остаток дня мы провели в постели. Первый раз все было так, как до моей поездки. Чувственно, нежно, взволнованно и долго. Моя громадная комната, которую я только перед обедом всю вычистила, после установки новой обогревательной системы, впервые за все то время, что я здесь живу, была по-настоящему теплой. Мы приготовили себе целый поднос еды и крепкий кофе, сидели в теплой, большой комнате и говорили, говорили, говорили. Нас все больше связывала гармония колебаний, и вера в нашу любовь и совместную жизнь все усиливалась. Как часто в последние дни было у меня чувство, что это случится, произойдет наконец, — что из нашей любви родится что-то настоящее, значимое. Окупилось мое мучительное ожидание, окупились все страдания, крушения и почти смертельные кризисы предыдущих лет.

Любовь побеждает все. Но она заставляет перетерпеть все испытания и, прежде чем щедро наградить, устраивает нам суровые экзамены. Я два года ждала человека, которого люблю, я проклинала его, хотела уничтожить, мой разум говорил, что его нужно оставить, но сердце и интуиция оказались сильнее.

Неожиданно добрые посевы взошли, и вот — Симон говорит, Симон понимает, Симон становится мудрее, чем я. Симон созревает и все наверстывает. Как семя прорастает из земли, так вырос этот мужчина. А Бали было тем дождем, после которого росток выходит из-под земли. Моя эскапада привела к тому, что мы наконец-то нашли друг друга.

Делай то, что хочешь, и станешь свободным.

Ключевые слова в жизни — мужество — мужество и уверенность в себе. Жизнь всегда идет дальше и показывает тебе дорогу, даже если ты сам этого не понимаешь. Я безумно люблю Симона. Я хочу любить его и старого, с морщинами, любить и с накачанными мускулами и без них, я буду любить его, как своего мужа, свою вторую половинку, до самой смерти. Ведь он привел меня к самой себе, к любви.

— Ныне, и присно, и во веки веков, аминь! И тогда, если вы еще не умерли, то любите и сегодня!..

Торак скрестил свои маленькие ручки и насмешливо посмотрел на меня.

— Я так понимаю, сударыня, что на сей день вы все же не находитесь в этом блаженном состоянии?

— Нет, конечно, нет, — ответила я коротко и несколько холодновато.

— Этого и следовало ожидать…

Он откинулся на спинку кресла и кивнул, улыбаясь своим мыслям.

— Там, на Бали, вы отхватили себе хорошенький кусок свободы!..

Он испытующе посмотрел на меня.

— Но ведь на самом деле это не так — то, что вы по-прежнему чувствовали себя заточенной в собственном теле? И то, что оно, даже когда получило эту так называемую свободу, все же оставалось слишком тесным, слишком ограниченным, так как в конечном счете это была не та свобода, которую вы искали?

С этим мне пришлось согласиться.

— В самом деле. И прежде я соединялась со своими многочисленными партнерами, чаще всего телесно, и при этом каждый оставался сам по себе и был одинок. Нельзя убегать при одном только виде сложной задачи.

— Так же не решить ее с помощью алкоголя. А довод в пользу этого — ваше самочувствие. Попробуйте обрести свободу на трезвую голову, тогда будет все хорошо.

Торак медленно поднял чашку с чаем и осторожно отхлебнул. Затем снова расслабленно откинулся в кресле и посмотрел на меня.

— У всех этих мужчин был просто никакой уровень, — сказала я. — И в Германии тоже. С того момента, как они попадали в мою постель, у них крепла уверенность, что я — никто, а они — нечто особенное. Они уже не чувствовали своей ограниченности, и у них развивалась настоящая мания величия.

Торак задумчиво наклонил голову.

— Да, сударыня, вам нужно тщательно выбирать… На Бали удалось получить разрядку на некоторое время; и все же, едва ли эта авантюра помогла вам надолго, похоже, вскоре снова началась старая добрая песня…

— Но, Торак, что же я могла поделать?

— Учитесь доверять своим ощущениям и опираться на них. Вы долго топтались на месте, уважаемая. Очевидно, оно вам нравилось, это место, или вы не могли найти в себе мужества оставить его и подыскать более достойную новую ниву. Учитесь получать удовольствие на трезвую голову! Овладевайте жизнью…

— Как, простите??

— Овладевайте своей жизнью, как мужчина овладевает женщиной. Признайте за собой трезвую силу. Имейте доверие к себе, уважаемая, доверие к себе!..

Я мрачно смотрела перед собой и вспомнила события того года, когда я уходила от всех трудностей, встречавших меня, при помощи алкоголя. Как-то раз я подбросила на своей машине одного парня, с которым и не думала вступать в какие-то отношения, тем более интимные. Но, учитывая то, что я была пьяна, это все-таки произошло. Мальчик мнил себя великим любовником и обладал невероятной потливостью ног. Я рассказала это Тораку. Он рассмеялся.

— Вы так близки к этой вежливой искренности, что не знаете, где границы, ограничивающие вас саму. Но это уже касается особенностей личности… Дистанцию трудно соблюсти в состоянии опьянения. Постоянные поиски тепла, уважаемая, это абсолютный тупик.

Это показалось мне несправедливым.

— Но почему мужчины теряют к тебе уважение, когда переспят с тобой? Они что, не выносят, когда им отдаются?

Он покачал головой.

— Это не есть специфически мужское свойство. Каждый человек реагирует подобным образом, когда ему демонстрируют покорность с некоторыми отклонениями в ту или иную сторону, разумеется. Как вы сами ведете себя, когда кто-то поступает так по отношению к вам? В подобной ситуации вы сразу решаете, что вы сильнее, и пытаетесь сами управлять отношениями. И это идет по возрастающей.

Торак сделал небольшую паузу. Затем сказал:

— Но с алкоголем вы никогда не сможете стать сильнее.

Люди теряют уважение к вам, и вы становитесь слабой; вы уже не находитесь на высоте собственного интеллекта и телесных возможностей. Вы теряете субстанцию своей души, которую придется долго и с большим трудом восстанавливать.

Некоторое время мы сидели молча.

— Но без выпивки я никогда бы не решилась на эту авантюру на Бали! Я в душе слишком мягка и послушна.

— В этом нет ничего страшного, но все же мягкость должна быть активна и сознательна, а не пассивна. В противном заключается большая опасность.

— С Симоном я была пассивна, абсолютно трезва до тех пор, пока не сдалась и…

Торак перебил меня:

— Да, но всякий раз, когда вы склоняетесь к тому, чтобы сдаться, вам приходится проходить через игольное ушко дальнейшего развития, совершенствоваться! Вы не можете убежать от этого в пьянство или — как сами это часто замечали — в сексуальный угар.

— Ну почему же! — возразила я. — Это протекает так:

Первый стакан: мышление становится усталым, расплывчатым.

Второй стакан: все вокруг становится уже не таким значимым.

Третий стакан: вино берет меня в свои большие, мягкие руки, успокаивает, укутывает теплом. Я словно новорожденная.

Торак высоко поднял брови.

— На несколько часов — да. А потом вы будете расплачиваться за это весь следующий день, а может быть, и не один, до тех пор пока полностью не придете в себя.

Четвертый стакан: я вижу все окружающее нечетко, расплывчато, оно отходит далеко назад и больше уже меня не волнует.

— И вы позволяете себе не волноваться до следующего утра, когда все то, от чего вы убежали, возвращается с удвоенной, утроенной силой. Боги требуют свою дань.

— Я знаю это — и несмотря ни на что снова делаю!..

— Человек обладает фатальной способностью быть практически необучаемым. Поэтому он учится через страдания. Вы можете выбирать.

— У меня нет выбора. Я неустойчива, и это движет мною.

Тогда продолжайте дальше. Страдания становятся все больше и больше, пока не заставляют вас кое-что понимать, а понимание обращать в действие. Либо вы тренируете себя добровольно, либо бываете к этому принуждаемы. Судьба всегда хочет для вас лучшего, но по-настоящему прийти к самой себе вы можете только абсолютно трезвым путем!

В начале декабря ребенок Симона появился на свет — сын. Я узнала об этом событии по телефону. Симон попытался приуменьшить значение и серьезность происшедшего.

— Как это было?

— Да как? Как обычно. Ведь у меня уже есть один ребенок. Слава Господу, все обошлось благополучно.

Больше я ничего не узнала.

Все остальное разыгрывалось в моей голове и воображении. В памяти всплыли картины рождения Бени, я видела перед собой Янни, как он рыдал от счастья и зацеловал врача, чего с ним прежде никогда не случалось. Я видела, как он держал мою руку и едва не лопался от гордости, когда держал на руках своего голого отпрыска, я видела его волнение, осознавала весь огромный масштаб этого элементарного события, когда мужчина и женщина навеки выковывают свое продолжение. И я приклеивалась к телефонной трубке, ловя каждое слово Симона, который пытался лишить картины в моем воображении их цвета и силы. Почему, как нарочно, сын? Ну почему, Господи милостивый, еще и это на мою голову? Ведь Симон спроецирует на сына всю свою нерастраченную любовь, компенсирует в его воспитании все то, что ему самому недодал его отец.

Я беспрестанно давила на него, чтобы он осознал, наконец, что у него теперь другая семья. Он сопротивлялся — сейчас ему нужно помочь жене, но в ближайшее время он снова будет со мной. Я же все время настаивала на том, что это нужно сделать как можно скорее.

— Если ты привыкнешь к этому ребенку, если начнешь любить его, все будет потеряно.

— Я знаю, — говорил он.

Мы работали, как отлично функционирующая застежка-молния, обеспечивая продвижение драмы вперед, — как номер иллюзиониста, где он — сам фокусник, я — ассистентка.

Он действительно через три недели после рождения сына пришел ко мне!

И остался.

Он остался на долгие месяцы… До мая.

Но, когда мы все вместе и Бени тоже, хотели полететь в Корфу, чтобы отпраздновать нашу совместную жизнь, он не полетел с нами. Третий отпуск, который не состоялся.

Я садилась в самолет одна со своим сыном.

А когда вернулась домой, он упаковал свои вещи и снова исчез, после того как забрал меня из аэропорта и привез домой.

— Я приеду через час, — сказал он — и не вернулся.

Когда я вошла в его комнату, там, злорадно ухмыляясь открытой дверцей, стоял пустой шкаф.

Торак рассмеялся.

— Уже поздно. И, кажется, на сегодня достаточно. Давайте пойдем спать…

— Вы не хотите выпить вина?

— Большое спасибо, очень любезно с вашей стороны; может быть, завтра вечером. В течение дня я сделаю кое-какую работу, которую взял с собой; думаю, вы тоже захотите заняться своими каждодневными делами. Предлагаю встретиться завтра около пяти часов вечера. Не правда ли, хорошее английское время.

Я показала Тораку его комнату и пожелала спокойной ночи.

— Сегодня ни о чем уже не думайте. Пусть к вам придут приятные сны… Тогда завтра у вас будет свежая голова. Спокойной ночи, любовь моя. Спите хорошо.

Он поцеловал меня в щеку и ушел в свою комнату.

Я унесла посуду в кухню, сполоснула тарелки и отправилась спать. Не могу точно объяснить, что со мной произошло, но чувствовала я себя гораздо веселее.

Следующий день я провела в бюро, ответила на письма, просмотрела с секретаршей почту и сделала несколько телефонных звонков. Однако мне плохо удавалось полностью сконцентрироваться на работе. Торак целый день не показывался на глаза. С утра он оставил на кухне маленькую записку: «Пошел гулять. С добрым утром, сударыня. Хорошо ли вы спали?»

В обед на столе в кухне оказался маленький букетик, тоже с запиской, что он не приедет обедать. После обеда еще одно известие: «Я работаю. Увидимся в семь. Пока…»

Через преисподнюю

Поскольку это так трудно, мы на это не отваживаемся.

А поскольку мы на это не отваживаемся, это так трудно.

Сенека

ИСТОРИЯ С РЕВОЛЬВЕРОМ

Симон приходил, уходил, снова приходил и опять уходил. Мое жилище стало как пчелиный улей.

Симон все меньше понимал, где же он хочет быть — и должен, — и чувствовал себя из-за этого растерянным и бездомным. Его жена сконцентрировала его любовь на ребенке, пытаясь вытеснить меня. А я пребывала в полуобморочном состоянии от всего этого кошмара. Летом я все-таки сказала Янни:

— Я так больше не могу. Приезжай ко мне.

А поскольку Янни — человек действия и никогда подолгу не спрашивает, только говорит «Нет» или «Да», то в течение двух недель он перевез ко мне Терезу, пребывавшую на последних месяцах беременности, ее дочь от первого брака и все свое домашнее хозяйство: они обустроились обстоятельно и надолго, закрепив сделку официальным договором о найме, а я пыталась вынести все это как-нибудь. В июле ребенок Резы появился на свет, и, конечно, тут случилось то, что и должно было случиться: мы все надорвались! Стали всплывать рецидивы старых отношений между мною и Янни, я тосковала по Симону, вдобавок перед моими глазами постоянно было «святое семейство» Янни, который верил, что две женщины могут ужиться в одном доме, и пытался, как вожак, взять всю ответственность на себя, а Реза была по-детски лабильна и сверхчувствительна. Словом, это был самый настоящий бардак.

А когда как-то раз мой дом по самую крышу оказался забит друзьями Резы, которые сожгли все предохранители, то на следующее утро я не выдержала и, плача, попросила их извинить меня, но все-таки вернуться в свой собственный дом, потому что так будет лучше и для них, и для меня. К тому же у нас снова началось сближение с Симоном. Откуда мы с ним вновь и вновь черпали силы и веру в возможность совместной жизни — одному Богу известно.

— Если мы сейчас уйдем, ты действительно здесь останешься?! — Янни пристально и серьезно смотрел в глаза Симону. — Мы уйдем только в том случае, если ты пообещаешь сдержать слово. Лена слишком измотана, она только что более или менее встала на ноги! Если чувствуешь, что не потянешь — лучше скажи сразу!

Симон почувствовал себя оскорбленным…

— Что за чушь ты несешь?.. — воскликнул он своим громким и гулким голосом. Но Янни, конечно же, был прав.

На следующий день они уехали. Тоже плача. А я почувствовала себя как свинья. Глупая и потерявшая ориентацию.

Симон действительно пришел, чтобы остаться. Он сел напротив, и я сказала ему:

— Если ты собираешься остаться здесь, то сейчас же, при мне, позвони своей жене и скажи ей об этом решении. Ты уже не поедешь к ней, а сделаешь это по телефону прямо отсюда и прямо сейчас!

И этот глупый мальчишка, который оказался еще наивнее меня, снял трубку, набрал телефонный номер и сказал буквально следующее:

— Это Симон. Я сейчас у Лены. И я остаюсь здесь, потому что люблю ее.

Как если бы он сказал:

— Эти десять лет нашего супружества были прекрасны, но теперь я ухожу.

Или:

— Добрый день, как поживаете? Кстати, ваш брат умер. Или что-то в этом роде.

Я уже больше не испытывала ожесточения, мне просто хотелось покоя и только покоя. И Симона. Или — никогда его больше не видеть.

Раздался звонок. Перед дверью стоял мой отчим.

— У меня появилось какое-то странное чувство, что мне нужно увидеть тебя… У тебя все в порядке?

— Да, — сказала я. — Симон снова здесь.

Отчим, не говоря ни слова, смотрел на меня. Только пару недель назад я просила его любой ценой оградить меня от Симона, если понадобится, при помощи силы или полиции, в любом случае и в любом состоянии, и передать ему, что если у него еще сохранился остаток ответственности, то пусть он оставит меня в покое и уйдет из моей жизни. Отчим согласился и после разговора с Симоном сказал:

— Он ни единого раза не спросил, как ты себя чувствуешь, он все время говорил только о том, как плохо сейчас ему, и, вообще, о своем самочувствии.

И вот теперь он видит, что все было напрасно. В очередной раз после трех месяцев разрыва. Напустить полицию на меня ему вряд ли бы удалось. Он не стал вмешиваться.

Потом в дверь позвонили еще раз.

Симон вышел, чтобы открыть дверь. Перед ним стояла его Бритта — с револьвером! Она держала его направленным на Симона и орала:

— Ты свинья, ты подлая свинья! Ты хоть понимаешь, что ты со мной делаешь? Ты поплатишься за это!

Симон стал бледен как полотно. Он умело выхватил у нее пистолет и увидел, что тот был не заряжен. Но для шока и этого было достаточно. Бритта была вне себя.

— А ты знаешь, что он абсолютно все мне рассказал за эти три месяца, что был со мной? А ты знаешь, что он обещал мне?! Впрочем, теперь это не имеет никакого значения. Можешь забирать его себе. Мне он больше не нужен!

Неожиданно она развернулась, собираясь уходить. Я схватила ее за руку. Она была так нежна, так хотелось удержать ее… Я бы и сама с удовольствием поимела ее, без Симона.

— Бритта, останься! Давай наконец обсудим все втроем! Возможно, у нас больше никогда не будет такого шанса!

Мне с трудом удалось уговорить ее остаться. А мой свекр сказал:

— Ну что ж, я, пожалуй, поеду. Будет лучше, если вы сами между собой все уладите.

Ничего особенного из этого не получилось. Через полчаса Бритта встала и сказала мне:

— Тебе я желаю счастья, потому что вижу, как ты несчастна из-за этого типа и как тебе плохо — но не ему! А теперь я поеду домой и выпью бутылку шампанского за свою свободу! Чао!

Мы остались сидеть, парализованные.

Симон едва ли мог что-то добавить к разговору. Да и что он мог сказать? Он знал, что вел себя вдвойне непорядочно, но все еще не был в состоянии найти выход из дилеммы. Он любил нас обеих, каждую на свой манер.

Никто из нас не мог выпутаться из этого любовного треугольника: Бритта ненавидела меня, потому что полагала, что я должна просто закончить маяться дурью; я ненавидела ее, потому что она все никак не могла выпустить Симона из своих когтей, используя ребенка как клей, которым она хотела склеить свою супружескую жизнь.

А Симон ненавидел самого себя, потому что не знал, как и куда плыть; потому что ни одно решение не казалось ему окончательно правильным. В рамках какой-нибудь другой культуры мы могли бы все втроем объединиться под одной крышей и завести общее хозяйство, но только не в Нижней Баварии. И только не с Бриттой и Симоном. Я зашла уже столь далеко, что готова была испробовать любую форму совместной жизни, лишь бы, наконец, обрести душевный покой. Но против меня были сразу две семьи — семья Симона и семья Бритты; к тому же еще мои родственники и друзья и, само собой разумеется, местное население, которое, узнав об этой истории, однозначно встало бы на защиту устоев. С каким-нибудь другим «Симоном» это была бы не проблема — противопоставить себя окружающим, но с этим — никогда.

ДОРОГА К ИСТИНЕ ЛЕЖИТ ЧЕРЕЗ АД

На этот раз все шло хорошо целых четыре недели. Четыре недели всегда были тем промежутком времени, который Симон мог вынести без особого труда и на который еще хватало его решительности. А затем все начиналось заново. Он был как тот человек, который раз за разом натыкается на одну и ту же стену, но и в пятый раз бывает удивлен тем, какие болезненные ощущения это доставляет. Он был необучаем. Я тоже.

Я произносила длиннейшие речи о решительности, о необходимости держать слово, о зрелости характера, о том, что человек не развивается, если топчется на месте, боится причинить себе боль и не в состоянии взять происходящее в свои руки.

Последняя беседа происходила на опушке леса. Мы сидели на траве, весеннее солнце ласково светило на наши серые, угрюмо глядящие перед собой лица. Он снова находился в том состоянии оцепенения, в которое впадал каждый раз, когда ему предъявляли «чрезмерные требования». Я смотрела на него, и было ясно, что и на этот раз он уйдет, что он и на этот раз не смог выдержать. Также я знала и то, что он снова вернется.

Но я ничего не могла поделать. Выдержать или покончить.

Мой сороковой день рождения отмечался дома; большое празднество, на которое было приглашено шестьдесят персон — все, кто что-то значил в моей жизни. И я сочла большой подлостью, что он бросил меня за день до моего дня рождения. Он забрал необходимый минимум одежды и переехал в отель, что показалось ему самым лучшим, что можно сделать. Это жилье должно было создать своего рода буферную зону, свободное пространство, где ему было бы достаточно воздуха. Также он надеялся найти в отеле необходимое одиночество для того, чтобы прояснить свои мысли.

День рождения приближался. Эта дата страшила меня, и потому я хотела отпраздновать ее торжественно, сделав это с размахом и, по возможности, расточительно. От сорока лет нельзя уже ни отвертеться, ни отговориться, считала я. Наступил тот экзамен на мастера, который принимает сама жизнь, и сама жизнь, казалось мне, спрашивала:

«Ну? Что тебе удалось сделать? Так ли крепко ты стоишь на ногах, как этого принято ожидать от женщины твоего возраста? Контролируешь ли ты себя? Хорошо ли проводишь свою жизнь? Используешь ли все свои способности?»

Я не использовала. Я пыталась, но объектом их приложения был мужчина, который уклонялся от лидерства, и, таким образом, мои способности были направлены на неверный объект. Перенесенные страдания и их безрезультатность привязали меня к нему; я ждала успеха, вознаграждения, хорошего выхода из этой ситуации, когда бы я могла сказать: «По крайней мере, все это окупилось!»

— У птиц есть такие специальные перья, — рассказывал мне Симон как-то раз. — Это три-четыре пера, с помощью которых они держат курс; и когда они возвращаются, то могут лететь только в одном направлении!

— Точно. А ты выщипал мне их все, ты, потрошитель птиц!

Мы посмеялись тогда над этой идеей, которая родилась в один из наших лучших моментов.

Праздник наступил.

Мне кажется, пришло больше семидесяти человек — все с массой подарков и поздравительных открыток с пожеланиями, где была представлена вся шкала: от полных любви, волнительных, шутливых и находчивых до просто неуважительных и попросту безвкусных, как, например: «Ты никогда не будешь выглядеть такой старой, как сейчас!» Очевидно, кому-то это должно было показаться шутливым и ироничным, но мне так не показалось. В этот день я выглядела на редкость хорошо и не только «для своего возраста» — я была стройна, свежа, и посторонним никак нельзя было понять, что дела мои идут не так уж хорошо, кроме самых посвященных, разумеется.

С шести часов вечера в дверь звонили через каждые две минуты, и я получала одно пожелание счастья за другим и после каждого поздравления еще поцелуй и прекрасный подарок. Я была совсем растеряна, смущена и, словно со стороны, слышала свой голос, выговаривающий стандартные благодарности. Наверное, всего этого было даже слишком много, чересчур, но в целом праздник получился просто великолепный. Симон помогал мне в приготовлениях, притащил столы и стулья, соорудил гриль, закупил напитки. Одна закусочная фирма устроила гигантский холодный буфет, на лужайке стояли тридцать факелов для вечера. Янни со своим бэндом что есть сил играли рок, не боясь помешать соседям; наш друг Георг Визингер более двух часов играл блюз; присутствовали журналисты, пребывавшие в хорошем настроении от шампанского. У нас была даже машина, швырявшая эклерами в направлении выбранной жертвы, пытавшейся схватить ртом это пирожное.

Около полуночи я стояла одна на балконе и смотрела на море света в саду. Все факелы горели в темноте, оживляя тени и погружая всех моих любимых друзей в море мерцающих отсветов, как в фильме Феллини. Это было незабываемое зрелище.

Они не оставили меня, — думала я, — они все здесь, потому что я нуждаюсь в них…

В половине седьмого Симон отправился спать — он очень устал. Направился в мою кровать. Но я сочла это недостаточным для роли хозяина, которую он разыгрывал, принимая гостей, и надулась. Скоро я затеяла флирт с одним типом из рекламного агентства. И в один прекрасный момент мы с ним начали целоваться.

Это было не вполне корректно, но хорошо на меня подействовало. И уж, разумеется, мне никак не могло прийти в голову, что Симон еще раз встал и увидел нас сквозь стеклянную стену зимнего сада. Некоторое время спустя этот тип потащил меня в тихую комнату, и от меня ускользнул тот факт, что Симон начал меня искать.

— Где Лена? — подозрительно спросил он у Резы, с лицом, не предвещавшим ничего хорошего.

— Я… э… не знаю… наверняка она где-то в саду…

Реза попала в переплет — она знала, где я была, но ни в коем случае не хотела допустить, чтобы Симон нашел меня. Ей удалось вытащить меня из той комнаты, прежде чем он подошел. У нас все не слишком далеко зашло с этим мужчиной, да и, в сущности-то, он был мне безразличен, но ситуация получалась крайне неловкая. И я хотела уладить все по возможности без особого шума и не портить настроение гостям. Когда мы подошли к дверям, Симон заорал на этого типа:

— Убирайся вон, ты, дерьмо собачье, пока я не спустил тебя с лестницы! — и угрожающе поднял кулак. Это меня сильно впечатлило. Такого я еще не видела. Этот тип и так не был особенно атлетического сложения, а тут совсем сморщился, сжался и повторял:

— Хорошо, хорошо, шеф, мне очень жаль, я уже ушел!

Это было довольно-таки смешно, хотя и было самым лучшим выходом в нашей ситуации. Симон не стал дожидаться, пока тот уйдет, а повернулся на каблуках и пошел обратно в спальню. Я была довольна и тихо про себя пожелала, чтобы Симон каждый день боролся за меня так, как сегодня.

Два месяца Симон жил в отеле. Затем снова вернулся ко мне с самыми твердыми намерениями на этот раз остаться навсегда. Мы провели наши первые совместные рождественские праздники, вся семья объединилась, я блаженствовала. Мы собрались все вместе у Нонни: Я с Симоном, Янни и Реза, Нонни и мой свекр. Были и все наши дети: дочь Резы от первого брака, Бенедикт и малыш Резы и Янни.

Это был самый веселый праздник — домашний, радостный, с рождественскими песнями. В течение всего вечера я была абсолютно счастлива. Это напомнило мне детство. В нашем доме так было каждый год. На наших рождественских праздниках собирались все: дедушки-бабушки, родители, дети, прислуга, няни. Огромная елка украшалась сверху донизу; конечно, ставились обязательные рождественские инсценировки, все пели, и праздник получился по-настоящему хороший.

А затем наступил канун Нового года.

Как компенсацию за этот ужасный год я решила собрать в этот день всех, кого люблю. Они должны были быть поддержкой, чтобы я могла опереться на их плечи. Я сказала об этом Симону, и он согласился; собственно говоря, он вообще никогда не возражал ни по какому поводу. Я пригласила двадцать пять человек и выделила целый день на подготовку к празднику. Может быть, было слишком много семейных праздников? Или я не заметила в нем какой-то перемены, что-то от меня ускользнуло? В первой половине дня ему нужно было быть на работе. После обеда он ненадолго появился, чтобы сказать, что все в порядке и он наверняка придет.

— Пожалуйста, не уходи так неожиданно, как в мае, я не переживу такого еще раз. Я больше не могу… Если что-то не так, то лучше скажи сразу, заранее.

— Конечно, — сказал он и обнял меня, — я никогда больше не уйду вот так просто.

— Скажи это и моему сыну тоже. Он точно так же страдает от твоего поведения. Пообещай ему, что никогда больше не бросишь нас.

Он пошел в комнату Бени и твердо пообещал ему, что никогда больше не уйдет без объяснения и предупреждения.

Наступил вечер, стали собираться гости. Пробило шесть часов, потом семь, все уже собрались. Симона не было. В половине восьмого он позвонил. Он в Штраубинге, у него не все так хорошо, как хотелось бы.

— Нам нужно еще кое-что сделать по работе этим вечером… я прямо как-то даже и не знаю…

— Пожалуйста, — тихо сказала я в телефонную трубку, — пожалуйста, не поступай так со мной… Все уже давно собрались и огорчатся, если ты не придешь. Приезжай сейчас же, пожалуйста!

Я услышала гудки. Он повесил трубку. И не приехал.

Через несколько часов я поверила уже окончательно в то, что он не приедет. Мои друзья наблюдали за мной с почтительного расстояния. Они были не уверены, уместно обсуждать сейчас со мной эту тему или нет, и пытались привести меня в новогоднее расположение духа.

Однако, как личность, я больше уже не существовала. Внутри себя я тихо покачиваясь шла к преддверию душевного ада. Тут я заметила, что со мной происходит, стала заливать в себя алкоголь в диких количествах, курила одну сигарету за другой и портила всем настроение своей угрюмостью. Когда пробило полночь, я даже не заметила этого. Так же как и то, когда отправилась в постель. Я только смутно припоминала, что какой-то человек лег вместе со мной, чего я вовсе не хотела, и воспользовался моим почти бессознательным состоянием. Около четырех часов утра я все еще бродила среди гостей, а потом уже полностью отключилась и ничего не помню.

Утром меня разбудили довольно поздно, к традиционному завтраку. В купальном халате, опухшая, я уселась за стол и представила взору окружающих достойную сожаления картину. Кто-то все же попытался спросить меня о Симоне — и я снова потеряла разум. Мои нервные окончания раскалились, душа превратилась в кусок сырого мяса, я плакала и плакала, бесконечные потоки слез лились из глаз, я сникла, сотрясаясь от рыданий, оплакивая свое горе; женщины бросились утешать меня, мужчины смущенно оставили стол и ретировались в другую комнату.

В какой-то момент все ушли — и я осталась одна. Он снова меня оставил, и для меня это был окончательный крах, у меня не осталось ничего, что могло бы поддержать, — ни ярости, ни надежды, ни самолюбия, ни уважения к себе, одно только голое, изнуряющее отчаяние. И тут пришло искушение дьявола, порождение ада, утешение всех инстинктов — стопроцентное зло. Я бродила по кухне и пила шнапс. Целый стакан его я влила в себя. И еще один. Напиться бы до смерти. Остановись! — кричал мне мой ангел-хранитель. — Остановись!

Я больше падала, чем шла, спускаясь по лестнице и бредя назад, в спальню. Для меня все кончено. И еще один стакан огненной воды, разбавленной вишневым соком…

Откуда-то издалека до моих ушей донесся голос:

— Лена… Лена… Лена… пожалуйста… открой… впусти меня!..

Это звучало как-то странно, печально, плачуще, как крик о помощи, одинокий, слабый и жалобный, как плач шакала, — и он делал моей душе больно, это было похоже на… Симона?

Кто-то бегает по моему саду, выкрикивая мое имя? Симон? Кто это был? Неужели это все-таки мой провинциальный любовник, этот обманщик, этот крушитель сердец? Что еще ему нужно на моем участке? Кто он такой, этот Симон? Это дерьмо собачье. Что он хочет мне сказать? Ничего… Еще один глоток. И еще один. Затем на меня упала тьма.

Вишневый сок, судя по всему, был моим спасением. Без него я бы, пожалуй, и не проснулась. А так, я вступила в свой новый день, проснувшись довольно поздно, после обеда; я мало и плохо соображала, мне казалось, что вокруг меня какие-то неясные сумерки, в которых плавают всякие предметы. И тут я увидела человека, мужчину — это был мой свекр.

— Как твои дела?

— Я не знаю, вроде ничего. А что?

— Спи, я только хотел посмотреть, все ли у тебя в порядке. Ты вчера была не в самом лучшем состоянии.

Позже я еще заеду взглянуть на тебя… Кстати, тут внизу твой сын, мы вчера забрали его с собой, а сейчас я его привез. Мне кажется, он должен хорошо на тебя подействовать. Он сейчас внизу, играет.

Затем он ушел. Как прошел остаток этого дня, я не помню. В конце концов, мой сын заполз ко мне в постель. А я снова окунулась в беспамятство отравления.

ГОРЯЧКА

Это началось среди ночи. Сначала была фантастическая пластичность сновидений. Я находилась в каком-то помещении, вдруг разверзся потолок и внутрь посыпались воздушные шары, золотые конфетти, серебряные гирлянды, мягкие игрушки, детские мячики и деревянные зверушки. Это было как страна Фантазия, сказка, где молочные реки и кисельные берега, великолепный, разноцветный детский рай.

Боже мой, как прекрасно! — думала я. И очень огорчилась, что не могу все это показать сыну.

Я оставила это помещение и вышла на улицу. Тут улица деформировалась, стала глинистой дорогой, из которой стали прорастать огромные, высотой до двух метров мужские фигуры с глиняными пенисами. Мужчины протягивали ко мне руки, чтобы схватить и оплодотворить меня. Это меня одновременно ужасало и притягивало. Все, что я видела, было реально, действительно, это можно было потрогать, это было из какого-то другого мира, который я не знала прежде. Спасаясь бегством, я залезла на крышу и с ее склона смотрела вниз, на глиняную деревню. Вдруг из этой крыши стали вырастать какие-то бестелесные, зелено-голубые существа, опасные, угрожающие, они становились все больше и больше, и я знала, что они хотят отнять жизнь у моего ребенка. И я знала — чтобы защититься, нужно громко читать заклинание: «Духи, идите прочь! Духи, идите прочь!». И как только я начала читать достаточно громко, они сникли и исчезли в крыше. Но стоило только перестать, как они вновь появились и вновь стали расти и приближаться все ближе и ближе. «Духи, идите прочь! — кричала я изо всех своих быстро убывающих сил, какие еще оставались у меня. — Духи, идите прочь!»

— Мама, — кричал мой маленький сын. — Мама, что с тобой, тебе плохо? Что случилось?

Я проснулась, мокрая от пота. Бени сидел рядом на кровати, с заспанными глазами, и прикладывал свою маленькую ручку к моей голове.

— Ты все время кричала: «Духи, идите прочь!» — Он обеспокоенно смотрел на меня. Ему было не по себе.

— Спи дальше, сынок, — сказала я ему, — все не так плохо.

Но все было плохо. Гораздо хуже, чем до этого во сне. Мне еще никогда не снились такие пугающе реальные сны.

— Просто у меня был нехороший сон о всяких духах, — сказала я, вся мокрая от пота, но так спокойно, как только могла. — Сон был страшноватый, но я их всех победила.

— Хорошо, мама, это ты хорошо сделала.

И он, довольный, свернулся клубочком и уснул — пока его мать вступает в борьбу с духами и побеждает их, все в порядке. Мы часто с ним говорили о плохих снах. О том, что можно научиться и во сне действовать и что событиям в кошмарах нельзя давать разворачиваться самим по себе, а нужно учиться влиять на них. Он знал духов по своим кошмарам. В пять лет он часто, плача просыпался среди ночи.

— Мама, — кричал он, — я видел козью голову и чувствовал ледяное дыхание ветра.

Ну что ж, сказала я себе тогда, отделаться от черта навсегда, пожалуй, невозможно, но из моего дома он должен уйти! И поскольку я никогда не испытывала особого страха перед чертями, богами и духами, мне казалось вполне возможным и почти нормальным, что подобные образы приходят порой в наши сны. И я сказала тогда своему сыну:

— Бени, я понимаю, что эта козья голова тебе не нравится. Но тогда тебе нужно не плакать, а гнать ее. Если она придет еще, скажи ей, пусть она обмочится прямо на этом месте, а не то ты врежешь ей прямо по морде. И перед сном постарайся хорошенько это запомнить.

Вскоре после этого козья голова вместе с холодным дыханием ветра перестала заниматься безобразиями в детских снах. И я, хоть и верила в действенность этого метода, все же была озадачена. Неужели же дьявол — пусть даже и всего лишь во сне — так легко позволяет согнуть себя в дугу? Это предоставляло большой простор для действия.

А теперь была моя очередь. Бенедикт снова заснул.

Меня всю трясло, я очень боялась заснуть и снова увидеть страшный сон. Вся дрожа, я проснулась во второй половине дня. Должно быть, это шнапс и, прежде всего, то, что я к нему не привыкла, натворил таких бед. В первую очередь я попросила родителей забрать моего сына. Затем снова улеглась в постель и стала ждать, когда страх успокоится. Но он не проходил. Наоборот, с каждым часом становился все больше и больше. Единственным спасением было продолжать пить, но этого я не хотела. Мне нужно было пережить это без алкоголя. Когда тело борется с отравлением, все внутри переворачивается. Я дрожала всем телом, сердце колотилось в груди, дыхание было частым и прерывистым. Я вся была воплощение страха. Я больше не выдержу, — думала я, — я больше не выдержу этого состояния. Я уже ни о чем не могла думать, кроме своего страха, мое тело кричало от ужаса, душа уходила в пятки, я была возбуждена и в то же время парализована, я ничего не могла делать, кроме как дрожать под властью своего страха. И тогда пришла она, эта мысль, и положила свою холодную руку на мое плечо: «Я убью себя. Я больше не могу. Не могу, потому что слишком мало значима в этой жизни; более того, я просто нежизнеспособна. Я ничего не могу: ни жить вместе, ни расстаться; ни вышвырнуть к черту кого-нибудь, когда это нужно; я потеряла ориентацию; у меня нет больше сил, которые мне еще так нужны; я больше уже не могу выдерживать себя саму и свое состояние. Я хочу умереть».

Но, вспомнив о своем ребенке, я собралась с последними силами, выползла из кровати, натянула какие-то старые брюки и свитер, уселась в машину, примчалась к своей свекрови и устроила светопредставление перед ее дверью.

— Нонни, — кричала я, вваливаясь в дом, — помоги мне, не то я что-нибудь с собой сделаю.

Она обняла меня, ни в чем не упрекнула, хотя знала, в чем дело, только сказала: «Входи», осторожно провела к кровати моего сына и заварила ромашковый чай. Бени она сказала:

— Твоей маме сегодня несколько нехорошо, давай ты ненадолго оставишь её в покое, — и услала его играть.

«Несколько нехорошо» — это было слабо сказано и вообще не имело ничего общего с тем состоянием, в котором я тогда пребывала, но это было единственно верное, что следовало ему сказать. Мой организм буйствовал. Когда я лежала, мое сердце колотилось как бешеное, когда вставала, мне было так плохо, что я едва могла сделать один шаг. Нонни медленно, маленькими шажочками, подвела меня к окну глотнуть свежего воздуха. Потом снова страх, бешеный стук сердца, кошмарные видения смерти.

Наконец, уже вечером, я впала в беспокойный сон. Но это было затишье перед бурей. Самое худшее еще было впереди.

Около половины четвертого утра я увидела первую картину. Я не спала и не бодрствовала — просто лежала в состоянии полного паралича, не способная двигаться, вся во власти видений. А видения были абсолютно реальными: меня усыпили хлороформом и похитили. Когда я пришла в себя, я выплевывала какую-то зеленую жидкость. Меня одели в лакированную кожу и чулки с подвязками и заставили сниматься в непристойном фильме. Владельцем помпезной виллы из золота и мрамора, в которой мы находились, был богатый мафиози, заработавший свои деньги незаконными способами. А затем я видела себя, лежащей в ванне, из моих гениталий текла кровь, в мое влагалище вползали насекомые, зловещие, смертоносные. А мужчины стояли вокруг меня и с интересом наблюдали эту омерзительную картину. А когда я выглянула в окно, то увидела, что рядом с виллой протекает река смерти. Вода гнала обезображенные трупы, плоть свисала с них кровавыми кусками, вода, состоявшая из спермы, мочи и блевотины, заливала их мертвые глаза, а в меня по-прежнему вползали муравьи, пауки и скорпионы. Я хотела закричать, но не могла. Я хотела встать, но не могла двинуться. Я лежала оцепеневшая и холодная от ужаса и вынуждена была смотреть на то, чего не хотела видеть. И никто не мог освободить меня от этого кошмара.

В конце концов, дневная жизнь одолела духов ночи, и я, бесконечно медленно, вернулась в свое тело. Придя в себя, я поняла, что эти картины не были реальностью, а всего лишь горячечным бредом, насланным на меня овладевшим мною дьяволом. Дьявол в форме отравления бушевал в моем теле, изо всех своих сил пытаясь уничтожить меня. Эти видения я никогда не забуду. Они были так же реальны, как мое отражение в зеркале, и так же недосягаемы, как оно.

Медленно начался день. Нонни сидела на краю кровати, держа меня за руку. Мой сын возился в своем углу с игрушками. Меня захлестнуло бесконечное чувство благодарности и еще более глубокое чувство стыда. Никогда больше я не позволю себе дойти до такого и так подвергать свою жизнь опасности. Но это благочестивое познание, вкупе со стыдом, не слишком-то помогло мне в будущем. Чувство стыда и вины имеют свойство проходить, когда дело доходит до выводов и следствий. Здесь засчитываются только поступки. Ну что ж, я узнала очень многое о себе и начала действовать.

— Лена, — сказал мне мой свекр, — я думаю, что тебе необходимо на некоторое время куда-нибудь уехать. В какое-нибудь место, где ты сможешь отдохнуть и прийти в себя. У тебя всего было чересчур: твоей работы, этого человека, потом разрыва с ним. Даже самая сильная женщина не вынесла бы того, что ты выдерживала столько времени. Я думаю, с тебя довольно.

— Ну и что мне делать — отправляться в психушку? Я что, совсем сдала?

— Нет, конечно. Но тебе нужно отправиться в клинику и отдохнуть. Сделать небольшой перерыв, пожить в покое. Не дольше, чем это нужно, и на сколько ты сама захочешь там находиться. И если ты не можешь приостановить этот кошмар дома, то нужно же это сделать хоть где-нибудь, не то ты так никогда не успокоишься. Ты хочешь постоянно что-то делать и делать — душевно, телесно, духовно, профессионально, коммерчески. Когда-нибудь должен быть перерыв. Педаль газа в автомобиле и та устает временами. И если ты не отдохнешь, то в один прекрасный момент просто свихнешься и выйдешь в окно!

— Хорошо, — сказал я, — я поеду.

Я капитулировала.

Это было непереносимо — добровольно разлучиться с Симоном больше, чем на неделю. Я была уверена, что не смогу прожить восемь дней без его присутствия. И все же я подчинилась, потому что понимала, что в моем положении это единственный выход.

ЛАУФЕНБЕРГ

В январе Лена собрала чемоданы и уехала в уединенный санаторий в Лауфенберге, на Бодензее, найденный свекром специально для нее.

Ее лечащий врач дал направление, а ее слава сработала так, что ей не пришлось ждать около полугода, как простым смертным. Известность иногда бывает полезна.

Несмотря на свое жалкое душевное состояние, в день отъезда Лена была в хорошем настроении, как всегда в предвкушении какого-нибудь приключения. Выпивку она забросила со времени новогоднего кошмара, решив, что с нее достаточно.

Она непременно хотела ехать на машине, чтобы быть независимой и в дороге. Кроме того, она решила после лечебницы заниматься спортом, много читать и писать.

Поездка длилась пять часов. Эту автостраду Лена знала вдоль и поперек. Как свои пять пальцев были ей известны все автозаправочные станции. Но на этот раз она ехала не выступать — скорее это было… отступление? Неужели Лена Лустиг теперь вынуждена отступать в лечебницу?

Она не захотела, чтобы ее кто-то вез туда, ей не хотелось вести бесконечные разговоры на протяжении пяти часов, ей нужно побыть одной и подумать. Укрытые снегом поля и голые скелеты деревьев проносились мимо за стеклами автомобиля. Вокруг ни души, пусто…

По прибытии она попыталась преодолеть чувство отчуждения и сохранить хорошее настроение. Но оказавшись в своем пристанище и прибежище на ближайшие шесть недель, нестерпимо захотела уехать назад.

— А чего вы хотели? Знали бы вы, какое убожество во всех других клиниках типа этой! Там бы вы просто не выдержали, — пояснил ей сосед по столу. — Здешняя обстановка — это просто люкс!

Комната была обставлена практично, но безвкусно. Она производила безутешное и страшноватое впечатление, с ее линолеумом на полу, одной кроватью, одним стулом, малюсеньким письменным столом, полным отсутствием радио и телевизора — всем таким маленьким, что едва можно было развернуться.

На гастролях руководитель тура после одного только взгляда на такую комнату поменял бы отель. Но этот санаторий был лучшим из специализирующихся по психосоматическим заболеваниям. Мигрени, хронические головные боли, фобии, депрессии — вот симптомы, которыми добрая половина всех немцев страдает в процессе жизни. Лена не была здесь чем-то особенным, здесь все были так или иначе равны. Здесь жили не душевнобольные, а люди с больной душой.

Лена сообщила свои данные для регистрации и выслушала наставления, после чего осталась одна в комнате. Она села на кровати и лихорадочно набрала номер Симона, хотя прежде решила для себя не делать этого, все предстоящие шесть недель, чтобы наконец выдержать какую-то паузу. Но безутешность требует утешения. Симон обрадовался и разговаривал с ней мягко, да так, что Лена чувствовала себя испуганной лошадью, которой на ухо говорят успокаивающие слова. Содержание не так уж важно, главное — слышать его голос.

— Это замечательно, что у тебя все хорошо. Все скоро уладится…

— Я дам тебе свой номер телефона. Ты позвонишь мне завтра с утра? Пожалуйста! Здесь все так ужасно. Я так нуждаюсь в тебе.

— Ну конечно, я позвоню. Я ведь тоже в тебе нуждаюсь!

Через два-три предложения они уже плавали в розовых лужицах и клялись друг другу в любви до гроба.

Амур, голенький и лукавый, стоял в углу этой ужасной комнаты и потирал ручонки: «Полное попадание!» — И все пошло дальше так же, как и шло прежде.

Лена была идеальной пациенткой. Здесь во всем доме было запрещено курить, и она не курила перед входной дверью, как все остальные, а вообще бросила это дело. Так как не хотела тайком курить на балконе и выслушивать выговоры наглых ночных санитарок. Уж лучше самодисциплина, приносящая удовлетворения больше, чем курение. Ее самоуважение повысилось.

— Завтра у вас первая встреча с доктором Глюклихом, вашим психоаналитиком, вас ждут в шесть часов утра. Пожалуйста, не опаздывайте — у доктора часы приема строго расписаны!

Лена сложила губы в кривую усмешку. Доктор Глюклих?.. Ладно.

Когда в каком-нибудь телефильме аналитика зовут Глюклих, это выглядит плоской шуткой. Действительность всегда превосходит самые плохие постановки.

Точно в назначенное время она сидела перед ним.

У доктора была только одна рука. Когда я, не подумав, подала ему правую руку для приветствия, он протянул мне левую. Правая была протезом, на конце обтянутым черной кожей, и висела вдоль тела.

— Добрый день, фрау Лустиг!

Мы сели в дорогие кожаные кресла по обеим сторонам стеклянного стола. Слава Богу, не тахта, как принято у психоаналитиков — я не хотела два часа пялиться на растение и рассказывать истории из своего детства. Раньше меня это забавляло, теперь нет. Когда я нагромождаю старое дерьмо на новое, куча дерьма только растет.

Мы вели взрослый разговор, где не было места для страдания и безумия. Здесь говорили по-немецки, истолковывали сказанное по Фрейду сухо, с интервалами. Какое отношение этот чужой человек имеет к моей любви к Симону? Любви к человеку, который своим высокомерием защищается от собственных страданий, и я это вижу.

Вы разыгрываете из себя большого знатока, доктор Глюклих, и счастливы этим. Разрушенное самосознание лучше всего склеивается слабостью пациентов.

Доктор Глюклих смотрит на меня внимательно и без выражения в глазах за стеклами очков, как безобразная рептилия, и я становлюсь меньше, чем я есть.

Он смотрит на меня, как полировщик мозгов, который разум ставит выше чувства. И, прежде всего, выше страсти. Доктор Глюклих вообще не знает, что такое страсть. Или — больше уже не знает. Или знает только из бульварных романов? Но он же их не читает. А как же он трахается с одной рукой?

— Вы должны знать, фрау Лустиг, что вы здесь не являетесь чем-то особенным. Вы просто пациентка, как и все другие, и ведите себя соответственно. Здесь у вас не будет никакого исключительного положения или скидок на знаменитость.

Какая наглость! Надо же, этот всезнайка делает мне замечание! Указание своего места маленькой женщине: только-не-думайте-что-вы-тут-лучше-всех! Я с таким же успехом могла бы остаться в Нижней Баварии. Самоуверенное дерьмо собачье! Он рассуждает точно так же, как мой мясник.

Спустя пару месяцев, Лена ответила бы однорукому доктору Глюклиху:

«Возможно, уважаемый доктор, что вы хотите видеть это именно так. Но все-таки знаменитость и в самом деле представляет собой что-то особенное, хотя бы уже в силу своей популярности. Она ведь значительно изменяет как саму знаменитость, так и ее окружение, а значит, и поведение людей вокруг нее. Поэтому это так же крайне важная отправная точка при анализе. И если у вас, господин Глюклих, существует какой-то дефицит информации в этой области, то я, пожалуй, могла бы восполнить его, исходя из своего, несомненно, большего опыта».

Сейчас она этого не сказала.

«Я не рассчитывала на какие-то скидки. Я просто хочу решить свои проблемы».

Роли распределились. Лена — беспомощная жертва; доктор Глюклих — спаситель, носящий в кармане ключи к решению любых проблем. Вновь кто-то не белом коне! Но ведь это тоже не походит! После всего, что ей пришлось пережить, она уже не может чваниться. Да и не хочет. Она считает, что самоуверенность и чванство соседствуют. Ей всего лишь хотелось получать больше сердечности от доктора Глюклиха. И доброты.

Но аналитики не священники.

Или лучше было бы исповедоваться? Сто раз прочитать «Отче наш…»?

Скучно. Все время один и тот же текст — как на сцене. Лучше уж всезнайка с его ироничной отстраненностью, холодно созерцающий тебя. Это раздражает и провоцирует. Он глава этой клиники, а не представляет собой ничего интересного. Все прочие существа мужского пола стары, психически ущербны или безобразны. После пятой встречи она сочла его даже эротичным, несмотря на отсутствующую руку. А может быть, и именно поэтому. Я тоже калека, — думала она, — только духовно.

Лена требовала глубокого анализа, не пробыв в клинике и нескольких дней, — в конце концов, она заплатила, а кто платит, тот и заказывает музыку!

— Уже три года я встречаюсь с мужчиной, у которого уже есть жена. Он говорит, что хочет от нее уйти, но не делает этого. Но также не уходит и от меня. И сейчас это медленно приканчивает меня.

Она рассказала всю свою историю с Симоном. Доктор Глюклих делал заметки, Лена жадными глазами заглядывала в них, но так ничего и не поняла. Несколько дней спустя она улучила момент, когда в комнате никого не было, и заглянула в них снова. Вот что она там нашла:

«…B разговоре мы сфокусировали внимание на проблеме идентичности, которая полностью проистекает из отношений с партнером. В этих отношениях пациентка чувствует себя не столько любимой, сколько используемой, так же, как в детстве, когда она не чувствовала себя уважаемой, самостоятельной личностью, а лишь дочерью своей матери. Относительно теперешних отношений она чувствует себя обнадеженной и обманутой, причем очевидно, что ее друг продолжает выполнять свой супружеский долг. Пациентка сама вынуждена констатировать, что есть только два выхода из этой ситуации. Она проецирует агрессию против матери на своего партнера и не в состоянии его оставить, в то время как у того наблюдается эдипов комплекс и он использует женщин для преодоления внутри себя авторитарного конфликта со своим отцом».

О… и это все?! Он же все это просто узнал от нее, — подумала Лена. — Что же здесь такого, чего бы она не знала сама? Бездушная фигня, по Фрейду, вот что это такое!

Лена приняла участие в занятиях группы терапии. Она вела себя тихо, была неразговорчива, чтобы не показаться «чем-то особенным», и помогала своим друзьям по несчастью разобраться в их душевных проблемах. Кроме того, она много гуляла и покорно выслушала все жизненные истории, которыми ее потчевали. Она написала много прекрасных картин, выразив в них свою скорбь. Такие цвета, как желтый и красный, не годились, ее палитра колебалась между серым и голубым. Она рисовала животных с большими телами и маленькими головами, зайцев и лошадей. Одну картину она повесила на стену, изобразив себя в виде каменной статуи, которая кладет руку на плечо стоящему перед ней на коленях Симону, чтобы через соприкосновение с его сознанием привести его к самому себе. В этой каменной статуе, которая производит впечатление прекрасное, но безжизненное, заключена маленькая девочка, которая спокойно ожидает освобождения из каменной тюрьмы. Лена не планировала, что будет рисовать, а пускала это дело на самотек. Она влилась в тамошнее общество и хорошо общалась с другими людьми. И три раза на дню изливала по телефону свои переживания Симону.

Она была послушной пациенткой. Так же, как стала послушной любовницей, и так же, как была послушным ребенком. Преданной и грустной. И только две вещи еще связывали ее с привычным миром: искусство и пьянство.

Это было ее мятежом, прорывом за рамки нормы, протестом против строгого наказания, ее восстанием против всего усредненного.

«Когда я пью, то не поддаюсь чужому влиянию. Ни один человек не может навязать мне свое мнение и воспрепятствовать моим намерениям, когда я пьяна. Тут я говорю все, что думаю, и никто не может перечить мне со своей дурацкой моралью, навязать свою мелочную систему ценностей. Когда я пьяна, я бываю сама собой — упрямой и дерзкой. Но, похоже, далеко не прекрасной. А на следующее утро я больна — никакой целостности, никакого мужества. Поэтому пьянство — не выход, хотя иногда избавляет и исцеляет».

Все время, пока Лена пребывала в клинике, Симон щедро дарил ей всю свою телефонную любовь. Он сказал, что ушел из дому и теперь живет у своих родителей. А когда она вернется из санатория, он будет жить с ней. Всегда. Он говорил это все шесть недель, каждый день, по многу раз. Когда она вернется, он совершенно точно останется с ней. Лена верила ему. Ее готовность верить уже стала рефлексом, накрепко укоренившимся в подсознании. Ведь вера — это примирение, а примирение — это любовь. А Лена нуждалась в любви Симона, как растение в поливе. Конечно, ни одно обещание не было правдой. И когда Лена вернулась домой, перед дверью она нашла маленькую записочку: «У меня нет слов… я не могу».

Еще перед обедом, до ее отъезда, Симон пообещал:

— Когда ты приедешь, я буду уже дома! Я буду ждать уже у тебя дома.

Никакого Симона. Только маленький, с оторванными краями клочок бумаги с парой строчек. И пустой дом.

Но на этот раз Лена не хотела сходить с ума от этого, ни в коем случае. Было уже что-то новое, совершенно противоположное — она пришла в ярость.

СНОВА ДОМА

А потом я просто перестала давать ему знать о себе. В ответ на звонки я послала ему клочок туалетной бумаги, на которой было написано: «Пошел к черту!»

Но это был ад.

В спальне, в саду, на кухне, повсюду я встречала его.

Боже мой, — думала я, — всю мою силу и весь порыв он поглотил, как огромная дыра; все мои мысли и взгляды исчезли в трясине; все осталось без результата!.. С Янни я билась об стену из слов, с Симоном я бьюсь о стену полного отсутствия реакции.

Его тело живо и прекрасно, его руки теплы и сильны — но душа тяжела как свинец. Может, мне нужно удовлетворяться небольшими интрижками? Там я никогда не смогу пережить настоящего страдания, ибо такие романы не выносят погружения в пучину повседневности.

Три дня лишения. На пятый день зазвонил телефон.

Это был Симон. Он говорил быстро и суетливо.

— Послушай, не клади трубку!.. Через четверть часа я буду у тебя, с чемоданом, если ты еще хочешь!..

Я громко рассмеялась. Грязная вонючая свинья, — подумала я.

— Да ты, кажется, рехнулся?! Поцелуй меня в зад! Здесь больше не оказывают поддержки для слабохарактерных детей цветочников и для больных идиотов тоже!

— Я знаю, что ты совершенно права… но…

— Ты столь же глубок, как лужа перед домом! Ты либо полный дурак, либо законченный садист.

— Может быть, и то и другое.

— Скорее всего. Но ни то ни другое мне не нужно! Почему, когда я вернулась, ты не пришел, хотя бы как друг?..

— Мне было стыдно…

Мы встретились и пошли в кафе.

— У меня только полчаса времени, до четырех.

— У меня тоже, — быстро сказал он.

Он пытался объяснить свое предательство — которое по счету?

— Плач детей… все были дома. Я не смог!..

— Симон, я больше не хочу с тобой жить. Все кончено.

Он молчал.

— За то, что ты причинил людям, тебе нужно все кости переломать. Тот, кто сам много страдал, никогда не причинит боль другим, да еще с такой легкостью.

— Ну, теперь, похоже, испытаю все это на себе… — сказал он.

Но при этом не выглядел так уж безумно несчастным. Он все еще недооценивал свое положение.

— Я не верю тебе ни на грош. И не могу жить с человеком, который каждый месяц меня бросает. Ты хоть помнишь что ты мне говорил все эти шесть недель?

— Да, — ответил он и стал смотреть в пол.

Все театр, — подумала я. — Может быть, он нуждается в сильных впечатлениях и сейчас испытывает удовольствие? Или он просто еще ребенок? Большой ребенок? Инфантильный монстр?

— Ныне, и присно, и во веки веков — я больше не хочу! Аминь!

Если он хочет остаться дураком, то мне это не обязательно. Он привык, что все терпят его ненадежность и капризы. Привык, что все пакости сходят ему с рук. Но я ему кто — мать или сестра милосердия? Нет, все кончено! Хватит с меня!

Забыть его окончательно!

ДОКТОР МЕЛЛИНГЕР

— Мужчина должен уметь подчиняться, иначе он никогда ничего не поймет, — говорил Янни.

Я пыталась дома продолжать терапию, начатую в Лауфенберге, нашла терапевта, который жил поблизости, в сорока минутах езды. Среди предлагаемых услуг числится также и гипноз. Я подумала, может быть, можно вытравить из моего подсознания Симона и вернуть туда мою былую силу?

Доктор Меллингер был мне симпатичен — бодрый, с чувством юмора мужчина, с которым я охотно общалась. Хотя предоставить мне желанный гипноз он оказался не готов. Кроме того, он полагал, что анализ и беседа могут иметь форму нежности. Еще три года назад эта фраза заинтересовала бы меня, сейчас — нет. При слове «нежность» я думала о Симоне и о том, что он каждый день обнимает свою жену. Эти мысли приводили меня в состояние агрессивности по отношению к теориям неотомщения. Я желала ему счастья, даже если это было только псевдосчастье, но при этом хотела уничтожить его, как он едва не уничтожил меня. Мои фантазии стали чем-то самостоятельным: плеснуть кислотой в лицо, искалечить, заложить бомбу, разбить машину, приковать цепью в подвале и каждый день мучить.

С доктором Меллингером у нас была волнующая беседа, во время которой он пытался подтолкнуть меня к объяснению обуревавших меня чувств и эмоций. Однако мне этого совершенно не хотелось, учитывая то, что на этих чувствах и эмоциях я прожила последние несколько лет.

— Неужели вы не видите, что со мной делается? — говорил он, вы же заставляете меня скакать с вами от мысли к мысли, умело провоцируете меня — и я скачу с вами!

— Когда вы меня спрашиваете, я только отвечаю, сказала я. — Я же не могу управлять тем, что за меня отвечает в данный момент — разум или чувство.

В следующий раз речь шла о Симоне и о том, что, возможно, я для того постоянно напоминала о его предательствах, чтобы продемонстрировать, насколько я человечнее его. В случае с Янни я доминировала в профессиональной области: у меня было имя, у него нет. А перед Симоном я блистала интеллектом, риторикой и зрелостью характера.

— Разве вы не понимаете, что делали с ним здесь? — сказал доктор Меллингер, указывая на голову. — Вы имели его таким образом!

Ага. Итак, словесное насилие. Я, значит, подчиняла его с помощью слов, а он меня — своими отказами. Борьба силы-слова против ничего-не-делания.

— Вы хотите доказывать мужчинам, что вы — больший мужчина, чем они.

Ага, теперь он подошел к фрейдовской байке о зависти к пенису! К черту Фрейда! Я лучше — и прежде всего как человек!

— А вы сказали бы так, будучи женщиной? — спросила я.

— Пожалуй, нет, тут вы правы.

По крайней мере, в этом он признался. Женщина-аналитик, скорее всего, сказала бы:

— Вы ужасаете мужчин своей энергией, провоцируя на реакцию, которую сами же не желаете выносить. Это — одна из главных проблем нашего поколения.

Промежуточная стадия на пути к женской революции?

Меня хотят перетрахать или переговорить? Я пугало для мужчин? Да — и по праву! Что это значит? Каждая интеллигентная женщина имеет миллионы естественных врагов — это все мужчины! Но почему, черт подери, я все время нарываюсь на таких мужчин, которые настолько ниже меня в одних отношениях и настолько выше в других? Все время эта фатальная смесь презрения и уважения… Либо Бог, либо конюх, либо шут.

В наших беседах с доктором Меллингером мы кое к чему пришли, но продвинулись не настолько далеко, чтобы распутать всю головоломку. Каждый раз, когда в наши беседы начинал просачиваться Фрейд со своей завистью к пенису, я скисала.

— Этот мужчина довел вас до невроза, — сказал доктор Меллингер.

Ага. А теперь? Это оскорбление, которое волнует мне кровь? Оно мне нужно как провокация, чтобы взбодриться? Это тот секс? И он тоже. Это поведение Мачо, подчинение, грубость, которые пробуждают по-собачьи сладострастное желание отдаться? Реагирую я как мужчина — или как женщина? И то, и другое! Я реагирую с готовностью и к борьбе, и к покорности одновременно. И это хорошо.

Очевидно, это не укладывается в терапевтические рамки нормы?

У мужчин всегда больше юмора, больше жесткости, больше настойчивости, больше силы — а проклятый пенис — это самое последнее, чему я у них завидую. Такое безумное утверждение могло родиться только в перекошенных мужских умах, каковым и обладал Фрейд. Я завидую их господствующему положению, которое они занимают повсюду, их вседозволенности, их первоочередности, их уверенности в том, что они все знают лучше всех. А что они знают лучше всех? Ничего! Но они утверждают это ежедневно. То, что нам приходится высиживать птенцов, они изображают как слабость, сами в это время оставаясь свободными и отговариваясь якобы заботой о птенцах, имеют возможность улететь из гнезда. И называли силой то, что было не чем иным, как увертками. И вот теперь мы должны быть рады на веки вечные тому, что мужчины везде считаются головой, а нам отведена скромная роль чрева. Черт подери!

Динамика, целеустремленность, пробивная сила, воля — формы энергии, которые принято считать мужскими, откуда следует, что энергия и динамика сами по себе суть черты мужские. Но это не так! Это все — условность, клише! Или все же нет?

Не нужно ли несколько ограничить фаллическое чванство, которым мужчины защищаются уже тысячи лет? Как часто совокупляются приматы за день? Бесконечно часто и с любым, кто подходит достаточно близко. Самое главное — наслаждение! Полигамия — это по-женски. Давайте оставим церковь простакам! Сексуально активные женщины вселяют в мужчин ужас и поэтому все еще должны сдерживать себя. А причиной всему мужской страх и мужская слабость. Мужчина подчиняет женщину, потому что трусит перед ее силой. Потому-то ведется беспрестанно такая кутерьма вокруг его члена.

И почему только мы такие славные?! Наш мозг зарос слизью из-за этой славности. Славный значит женский, женский значит славный!

Что бывает, когда женщина вдруг говорит правду? Легионы смертельно оскорбленных мужчин отворачиваются от нее! Потому что это правда об их членах, потенции, об оргазме. Ты знаешь, как это выглядит в немецких постелях? Нет? А я знаю ситуацию вдоль и поперек — половина женщин не имеют оргазма из-за незнания мужчинами женской анатомии. Нет ни потенции, ни эротической культуры. Варварство. Наша эротическая культура ограничена гинекологическими видео и рассказываемыми собутыльниками непристойностями.

А мужчины очень часто говорят правду. Женоненавистнические высказывания вот уже сотни лет считаются общественной нормой, стали частью культуры, литературы и искусства. Мы гораздо легче сносим удары, мы даже позволяем себя унижать и остаемся рядом после этого. Способность к страданиям — это женская добродетель, а значит, и сила тоже.

Женщины должны казаться слабыми, мужчинам нужно казаться сильными.

Я прекратила встречи с доктором Меллингером.

— Я правильно понимаю, что предстоит еще круг почета вокруг Симона?

Торак, склонив голову набок, насмешливо посмотрел на меня. Я рассмеялась. Его предположение подтвердилось, как, по большей части, всегда.

— Да… Если вам угодно назвать это кругом почета! — сказала я. Временами это казалось мне игрой, правил которой я не понимаю.

— Но и сама игра доставляла вам радость, удовольствие от жизненной комедии, только на этот раз вы угодили в трагедию, угрожавшую разрушить душу и поломать жизнь. Ваша зависимость от алкоголя повысилась, самосознание угасло…

— При этом я хотела лишь поиграть в кошки-мышки!..

— Да… Но были ли вы хорошей мышкой, сударыня? Нет. Полумертвая мышь — это плохая мышь и неинтересна кошке!.. И та сжирает эту мышь или идет спать, если уже сыта. Холодность и невнимание возбуждают ваш охотничий инстинкт, демонстрация равнодушия сродни отказу. Разве не так? Симон имел бесценное преимущество игры на своем поле, он всегда был поблизости, тогда как другие мужчины исчезали из поля зрения.

«Кто ближе, тот и победил!» — говорят об этом в Италии. Но местному оленю всегда требуется еще и местная косуля — и ею были вы! Вы предоставляли ему все больше и больше места, вместо того чтобы очертить границы!

— Я люблю мужчин, но, очевидно, эта любовь не доходит до них! Они ведут себя просто как дерьмо собачье. Мне приходится становиться жестче и настойчивее!

— Правильно. И оставьте свою слезливость, уважаемая, это их не берет. У мужчин появляются садистские наклонности, когда женщина слишком слаба.

— И когда они слишком сильны, тоже. Почему?

— Чем хуже обходится мужчина с женщиной, тем сильнее приклеивается она к нему, потому что она всегда спрашивает: Почему? Ну почему он так груб? Ведь на самом-то деле он явно не такой!

— И этого «на самом деле» она ждет лет пятнадцать, и все это время ей плохо.

— Так и есть! Это «почему» ввергает женщину в пропасть бессмысленной привязанности. Зависимость, любовь моя, возникает не тогда, когда получаешь что-то прекрасное, а тогда, — заметьте это! — тогда, когда тебе отказывают в необходимом!

Симон признавался, что он мстителен. Справедливость была ему чужда, снисходительность тоже. При вызове или провокации его мотор приходил в движение, и он начинал наносить удары ниже пояса: удары и поцелуи, вот в чем заключалась его любовь — это у него было от отца. «Его мазохистская ранимость обернулась садизмом, чтобы защищаться от травм», — гласил письменный анализ графолога.

Торак высморкался и поднялся, чтобы выбросить платок в мусорную корзину. Затем одернул одежду и снова сел на свое место.

— Так откажитесь от своей жертвенности! — убежденно произнес он. — Поступаться собой ради представлений кого-то другого — это может плохо кончиться. Отсюда жалость к себе и плаксивость. Вы должны атаковать, уважаемая, это ваш стиль!

Атаковать… Это мне что-то напоминало.

— Я хочу, чтобы моя оригинальность снова возродилась, — сказала я. — Быть пылкой возлюбленной — это безвкусно и неоригинально. Стыд, бесчестье интересны только тогда, когда переработаны литературно или музыкально…

— … на достаточно высоком уровне, с необходимой отстраненностью, — добавил он.

— … и увековечены в форме искусства, — сказала я.

Торак лишь взглянул исподлобья, его черные глаза задержали мой взгляд.

— Вот, Лена, мы и добрались… Это задача всей твоей жизни. Именно это. Не опускайся в банальность повседневности и тривиальность грошовых романов, которые пишет жизнь. Также не задерживайся на своих слабостях. Раскинь крылья широко и лети.

— Я не могу лететь, мои крылья поломаны, а перья вырваны!

— Нет, можешь… Крылья отросли.

Феникс

Ускользнут только смелые!

ВОСКРЕШЕНИЕ

Мы не виделись несколько месяцев — и я начала возвращаться к жизни.

Но не сразу.

Первым делом я взяла себе собаку из приюта, щенка, который в первые дни так меня достал, что я хотела было отвезти его назад. Потом я на две недели впала в спасительное опьянение покупками: купила брючный костюм от Версаче, чудовищно дорогую софу из ярко-красной кожи, два громадных ковра и еще целую кучу совершенно бессмысленных вещей. Я расшвыряла тысячу марок, и мои финансы были в крайне напряженном состоянии. Не в последнюю очередь это было из-за того, что летом я вообще не выступала да и ничего другого тоже почти не делала.

Собака и мания приобретательства существенного облегчения не принесли.

Я сидела дома и бездельничала, настроение с каждым днем становилось все хуже, и я снова впадала в состояние оцепенения. Страхи ушли, дрожь тоже, но душевно я продолжала находиться как бы в состоянии наркотического опьянения. Душа не хотела понять, что все уже должно пройти.

Я была печальна. Чтобы не встретить Симона, я избегала тех мест, где он мог оказаться, ездила по окружной дороге, по которой ездил и он из тех же соображений. И мы все время встречались.

Я тешилась фантазиями на тему мести, но каждый раз приходила к выводу, что она, в конечном счете, обернется против меня самой. Собственно говоря, мне нужно было лишь как-то облегчить душу, разрядиться.

И вот был разгар лета, а я, как ошпаренная свинья, пребывала в смятении — мое лихачество засекли радаром и лишили прав. Мне пришлось заплатить двенадцать сотен марок штрафа и на целый месяц подчиниться запрету ездить, даже на своем горячо любимом «Харлее».

И вот я наняла одного своего приятеля, у которого как раз в тот момент не было работы, поручив ему возить меня за пару марок в час. Ади терпеливо выслушивал мои монотонные причитания, поддерживал своими деревенскими шуточками; щенок тихо сидел на заднем сиденье.

И вот вдруг, в один из жарких летних дней, я начала писать. Я писала целыми днями, по многу часов, писала как одержимая. Я писала как из самой души и завершила все, что целые месяцы до этого планировала сделать для своей новой программы на сцене. Тут соединились мужество и сарказм.

Мало-помалу мне стала очевидна смехотворность всего, что произошло, комизм невыразимого страдания, моего ожесточения против собственной слабости, инфантильная привязанность, стали ясны хитрость и пронырливость Симона, пагубность его воздействия на меня, трагикомичность и гротескное упоение, в котором я все это время пребывала. К этому примешалась еще и злобная мстительность вкупе с сознанием того, что ничто не может быть более подходящим для спасения и низвержения Симона до карманного размера, чем моя родная стихия — сцена!!

У меня был шанс сотни раз выкрикивать свою ярость и тоску, привлечь к ним внимание, избавиться от чрезмерного груза, тяготившего меня, и делать это до тех пор, пока я не избавлюсь от всего этого. Для чего жизнь устраивает такой прессинг, как не для того, чтобы использовать его? И если мне повезет и я хорошо справлюсь со своей задачей, то многие тысячи людей, которые бывали в подобных ситуациях, смогут хорошо посмеяться над моей ролью жертвы. Тем самым будет оказана услуга всем участникам представления, и к тому же сама постановка быстро окупится.

Искусство — вот мой закон!

Так я и написала всю свою историю. От начала до конца.

Первое время было просто ужасно. Я не выдерживала больше пяти минут пребывания в рабочем кабинете. Сразу, как только я садилась за письменный стол, он начинал представляться мне угрожающим монстром.

Стопки бумаги, полные заметок, — результат трехлетнего бездействия — выпирали со всех полок! Потом я пыталась победить панику и разложить эти стопки по темам. Это я выдерживала самое большее десять минут; стопки становились меньше, записки — понятнее; моего терпения хватало уже на целый час. Так дело и продвигалось.

Я преодолела себя в борьбе против своего страха в мучительной и упорной работе с мелочами. И постепенно, шаг за шагом, творческие способности и мужество возвращались ко мне.

И вдруг меня как прорвало; слова снова пришли ко мне, пальцы летали по клавиатуре, фразы рождались сами собой.

Сначала шла какая-то жутко сентиментальная, чрезмерно подробная, плаксивая ерунда. Потом я вставила много пассажей, часто занимавших по целой странице, четко все сформулировала, привнесла некоторый блеск, остроту и выпарила всю историю до самой сути.

То, что осталось, и было моей сущностью: юмор.

И когда в течение нескольких лет мне пришлось сдавать экзамен на зрелость, то, что осталось, было: юмор.

То, что меня спасло: юмор.

То, что возрождает меня вновь: смех.

Я родилась под смех и рождаюсь снова и снова благодаря ему же.

— Как тебя зовут, Лена? — все время звучит глубоко во мне нежный голос.

Когда я бываю измучена ночными кошмарами, он зовет меня из глубины печалей: «Как тебя зовут, Лена?..»

И когда меня все-таки достают мания, безумие, страдания, он настойчиво звучит во мне: «Как тебя зовут, Лена???»

— Лустиг… Меня зовут Лустиг… Лена Лустиг!..

— Хорошо, Лена… — говорит голос, — никогда не забывай об этом…

Юмор рождается из страданий.

И правда, не смешно ли — это бесконечный танец вокруг любви и наслаждения, жизни и смерти, радости и горя? Не выставлять на посмешище то, что с нами происходит, а окунать ужасающую правду в позолоту, чтобы можно было принять ее как высочайшую ценность человеческой жизни, которая покажет нам цену нашего бытия.

Эта позолота и есть смех.

Итак, я приняла свою боль и достигла здоровой печали, я приняла свою ярость, и она стала жизненной силой, я приняла свое страдание, и оно начало превращаться в доброту. И вдруг я заметила, что стала много, много сильнее в тот год.

Я — зрелая женщина.

Но еще не совсем.

С момента нашего разрыва прошло два месяца; за эти восемь недель я полностью написала всю свою новую программу: женщина, которая из-за мужчины оказывается на грани жизненного кризиса и вдобавок еще напугана докторами-психологами. Они берут с нее деньги, но никакого облегчения не приносят. Родственники выдают тривиальные советы, пьянство дает какое-то облегчение от страданий, но в качестве долговременного средства не годится, философия остается чистой теорией. Потом я еще высказала и отношение к политике: человек, погруженный в личные неприятности, не играет значительной роли в политике, либо если играет, то неверную. А наше общество состоит все больше и больше из таких вот погруженных в эти самые неприятности. А коллективные неврозы опаснее индивидуальных, особенно, когда к власти приходят демагоги.

И назвала я свое шоу «Феникс».

Потом я написала песни — «Любовь мучит», «Горячка», «Ангел-хранитель», «Иллюзии», «Благополучный мир» и заглавную песню «Феникс», самый острый номер из всех.

Я начала учить тексты, я зубрила их неделями, месяцами. Потом послала их Янни. Тот сказал:

— Хорошо, я буду это ставить. В декабре начнем репетиции. Как называется все вместе?

— «Феникс».

— Ладно, мне нравится. В марте — премьера в Мюнхене. За неделю до этого сделаем пробный прогон в провинции. В австрийской глубинке, например.

— Я боюсь, что там это не пойдет, — сказала я. — Ведь кризис типа того, что описан у меня, это специфика большого города.

— Это мы еще посмотрим. И, кроме того, когда речь идет о любви, тут уж каждый дурак поймет!

В сентябре я с Бени отправилась на недельку на отдых. Бени брал уроки езды на пони, и сейчас его обучала хорошенькая, приветливая девушка; я, по материнскому праву преимущественного проезда, галопировала по степи на венгерской чистокровке. Больше всего мне бы сейчас хотелось проехаться на четырехлетнем, только что объезженном жеребце, вороном, с длинной развевающейся гривой.

Ветер свистел у меня в ушах, легкие дышали свободно, и я пришпорила свою клячу, будто собираясь убежать от предстоящей катастрофы, будто она могла на своей широкой спине унести меня от всех страданий в далекий мир приключений и романтики. Мы галопировали через леса; носились по туманным утренним лугам; миновали мягкий, солнечный осенний полдень до тех самых пор, когда багровый шар заходящего солнца не закатился за горизонт. Ноздри моего коня раздувались, бока курились, его копыта втаптывали мой гнев в венгерскую траву.

Со времени нашего разрыва прошло уже три месяца, и я констатировала постоянное улучшение и общий прогресс, хотя, конечно, были и провалы, и тоска, и боль утраты, и сожаление о тех годах, когда я все растратила и думала, что потеряла окончательно. И все же какой лишенной всяких инстинктов идиоткой я была тогда! Эгоцентричная гусыня! Где было мое чувство собственного достоинства, приличествующее возрасту и положению в обществе? Без всех этих долгоиграющих причитаний и отговорок?

Я боролась с постоянной усталостью. Гигантская психологическая энергия, которую я тратила все эти годы, требовала теперь компенсации.

Мужчины ничего не могли мне дать, а я была слишком измотана и слишком трезва, чтобы пустить в свою душу или тело кого-то чужого. Я держалась за Бени, которому была нужна и который, в свою очередь, очень хорошо действовал на меня после всех этих лет. Вдобавок, меня постоянно мучила нечистая материнская совесть до тех пор, пока в одной газете я не прочитала следующее: «Оставьте жалость в стороне, дарите внимание!»

Ах, эта слезливая, слюнявая и сладкая душа! Высушить всю слизь из головы, пропустить сквозь нее свежий ветер, добиться кристальной свежести мышления, высокого напряжения вместо низкого, ментального электричества вместо клиторального… или анального и орального.

Жизнь, верни мне меня обратно и позволь, несмотря ни на что, любить!

В октябре я дискутировала с Томом, руководителем тура, нужно мне взять музыкантов или нет. Янни был против.

— Что тебе нужно от идиотов, которые получают деньги, выпендриваются и портят всем нервы? Ты ведь гораздо лучше сделаешь все сама!

Это было очень близко к действительности; Янни знал все повадки и замашки музыкантов. Но жизнеспособность артистки зависит также и от радости, которую она получает от выступлений, не только от таланта и способностей или же дисциплины. Ее представления излучают свет благодаря тем шуткам, которые она выплескивает на зал.

— Мне кажется, лучше выступать с музыкантами, — сказал Том.

— Мне, собственно, тоже, — сказала я.

— Что ж, давайте сделаем так!.. Нужно делать так, как хочется.

Я еще некоторое время поразмышляла над этой проблемой, после чего принялась за поиск. В самом деле, музыканты требовали значительных издержек в каждом отдельном выступлении. Не только из-за жалования, но и из-за расходов на транспорт и отели, что, в свою очередь, требовало своего распорядителя. Все вместе это увеличивало расходы почти вдвое. А это значит, что мне придется поднять плату за входной билет, дать более широкую рекламу, повысить оплату организаторов и устроителей, а также арендовать большие залы. Не исключено также, что это означает и уменьшение моего личного заработка.

Я рискнула, решив вновь вернуться к своим старым добродетелям: выносливости, любви к риску, радости от преодоления препятствий.

— Привет, Лена. Твой вечер был просто гигантским…

Я только подошла к нашему столику в ресторане.

— А ты, значит, Йоханнес… Привет!

Передо мной сидел крупный парень с голубыми глазами стального оттенка, блестящими черными волосами и капелькой безумия в сияющем взгляде.

— Я был бы чертовски рад работать вместе с тобой. Конечно, я не самый крутой профессионал из всех рок-гитаристов, но могу делать свое дело очень классно! Когда тебе можно сыграть что-нибудь?

— На следующей неделе я буду в Мюнхене.

— Хорошо! И, пожалуйста, называй меня Джей!

Номером вторым был Пит, большой, светловолосый англичанин, мать которого родом из Вены. Он соединял в себе английский черный юмор с венским шармом. Джей исходил из чувства и дерзости, Пит — из интеллекта и навыков; Джей был музыкант-самоучка, Пит учился этому. После первой же пробы появились проблемы.

Пит читал по нотам, а Джею, лишенному этой возможности, требовалось довольно много времени, чтобы разобрать мелодию на слух. Разумеется, это сразу же стало очевидно. Когда Пит ушел, Джей сокрушенно уставился перед собой.

— Что такое? — спросила я. — Почему ты повесил нос?

— А… У меня проблема: он играет совсем просто и очень быстро, а я ничего не понимаю и боюсь, что у меня ничего не получится…

Пришлось уговаривать обе стороны. Пит был недоволен.

— Послушай, если мне придется его обучать, то на это уйдет в два раза больше времени! Я, конечно, не против стать музыкальным руководителем и нести ответственность, но тогда это будет дороже стоить!..

— Так не пойдет!

— Мне и так приходится давать некоторые указания Джею — твои песни в гармоническом отношении не так-то просты. И когда он улавливает ту гармонию, то играет классно, но это затягивается так надолго!..

— Ох, Пит, пойдем!

У одного были образование и высокомерие, у другого — оригинальность и дилетантизм самоучки.

Им нужно было притереться друг к другу. Позже выяснилось, что они дополняют друг друга, как день и ночь. Пит нашел в Джее младшего брата, которому он мог бы объяснять мир и музыку. Джей позволял Питу шлифовать себя, но, порой, и осаживал его круто и безапелляционно. У Пита были трудности и с тем, и с другим. Во время долгих совместных разъездов у них развилась нежная дружба, однако это не мешало им постоянно спорить; Джей упрекал Пита в том, что его композиции слишком академичны и бескровны, слабы по содержанию, а тот Джея — в дилетантизме.

А я прошла за три месяца проб весь процесс созревания и стала начальницей. До сих пор мужчины указывали мне путь, говорили, куда стоит идти, а куда нет — на этот раз мне все приходилось решать самой.

Прежде всего Пит постоянно напоминал мне об этом:

— Если ты шефиня, то это ты должна решать, как нам нужно играть. А не Джей и не я. Или мы управляем коллективом, но тогда все будет происходить иначе. Итак, завтра скажи нам, что ты выбрала. Жду твоего решения, шефиня.

Мне не оставалось ничего другого, как вживаться в свою новую роль. Янни пока не мог присутствовать на репетициях, и я не могла улизнуть ни в спор, ни в возмущение, ни в прямое бегство. От меня ждали компетентности и чего-то вроде естественного авторитета. А оба музыканта держались линии установленного маршрута. Они ожидали, что эту линию должна установить я сама. Лучшего и быть не могло. Чисто интуитивно я сделала правильный выбор нужного времени и нужных людей.

Очевидно, мой ангел-хранитель был все-таки не дурак.

Мы сидели молча. Торак, как всегда, пил свой черный чай. Я смотрела в окно и размышляла над событиями прошедшего года. Еще некоторое время мы сидели так, ничего не говоря, потом Торак сказал:

— Взгляните, уважаемая… стоило только на что-то решиться самой, как это тут же удалось.

— Вы забываете, что все-таки потребовалось время на обучение мастерству.

— Это верно, но проблема женщин в том, что сначала они спихивают на мужчин функции вожака, а потом сами же жалуются на результаты этого. В нормальных, зрелых отношениях в одной ситуации лидирует один, в другой — второй.

Я откусила от своего бутерброда, который вот уже час лежал на столе невостребованный. Жуя, я ответила:

— Вы забываете, что мужчины сами охотно берут на себя руководство и хотят указывать, каким путем следует идти.

Торак перебил меня.

— Но только тогда, когда вы это им позволяете, уважаемая! Ведь со своими музыкантами вы получили прямо противоположный опыт.

— Ну да, борьба утомляет, но иногда мне тоже приходится сделать привал и опереться на кого-то.

— Это вы делаете и в спорте и потому не впали в покорную пассивность. Жизнь — это борьба, это провокация. Выносливость тренируема, разве вы этого не знали?

— Знала, конечно, это ведь я сама и говорила!

— Вдумайтесь, какой маленькой вы сделали себя и какой сильной снова стали. Вы же никогда не ломались, а только все сильнее и сильнее прогибались или… может быть, даже собирались в складки? Вы обладаете чрезвычайной гибкостью, и в этом-то и кроется ваша сила.

Он закрыл глаза и оставил меня наедине со своими мыслями. И вдруг сказал тихо:

— Когда я вижу перед собой цветок вашей жизни, то вижу тоненький стебелек, производящий очень хрупкое впечатление; но когда приглядываюсь к нему ближе, то замечаю, что у этого стебелька такая прочность, которая позволяет ему бесконечное число раз сгибаться и наклоняться. А сила, с которой он потом выпрямляется, может чувствительно поранить того, кто окажется рядом в этот момент… Будьте добры и помните о своей силе. Будьте осторожны в обращении с ней. Другие уже упали в пропасть, которую вы смогли миновать.

— Я была в этой пропасти…

Торак пожал плечами.

— Может быть. И все-таки, это очень интересно. Многие там не были. Они так и живут: ровно. Без взлетов, без падений, не испытав ни глубины, ни мудрости. Они знают об этом, но все имеет свою цену — слава, страдания, и большая часть людей не захотела бы пережить то, что довелось пережить вам.

— Да, я знаю. Они не выглядывают и за край своей собственной тарелки, но всегда знают, что и как должно происходить. Это же действительно смешно: ничего за свою жизнь не пережить, но при этом устанавливать критерии.

— Вы слишком многого ожидаете от людей и, когда они дают меньше, чем вы ожидаете, начинаете их презирать. А что даете, то и получаете. Вы правильно поступаете со своим сыном: оставляете его, как он есть, и помогаете в случае нужды. Почему вы не делаете так и с остальными людьми?

Я хотела ответить, но он не дал мне.

— Ваши претензии к самой себе и к другим — это тот камень, о который вы постоянно спотыкаетесь. Смотрите на жизнь проще и не увлекайтесь обожествлением. Когда вы обожествляете мужчину и превозносите его, что ему еще остается, кроме как рухнуть с воздвигнутого пьедестала? И также не стоит их демонизировать. Напишите сто раз в своем дневнике: «Я не должна придавать такое значение мужчинам». Или на выбор: «Мужчина не есть центральный пункт моего бытия».

Торак продолжал прясть нить своей мысли дальше. Он полагал, что я неприязненно отношусь к мужчинам потому, что позволяю им помыкать собой, и настоятельно советовал становиться независимой. С возрастанием моей самостоятельности мужчины потеряют свою чрезмерную важность и, заодно, оставят свои кривляния.

— Вы полагаете, что я не сержусь на самих мужчин, а обижаюсь на свою зависимость от них?

— Да, — кивнул он, — именно так он и думает! И вы должны препятствовать этому! А вы обвиняете в этом мужчин. Ваш любимый был наивным, экзальтированным человеком, переживающим иногда романтические вспышки. В вашем случае он погрузился в кратковременное воодушевление и скрылся прежде, чем вы смогли схватить его!

Я ударила кулаком по столу и взволнованно воскликнула:

— Но почему же он не мог, черт бы его побрал, хоть раз признать свою вину??

— А, может быть, он и сам ее не видел? Наш герой, Симон, был мечтателем, слепым к реальной действительности, а вы ждали от него зрелых решений!

Торак посмотрел на меня. Я ничего не сказала на это, и он продолжил:

— А теперь вы ждете от меня, что я выведу вас из этой путаницы. А почему, собственно? Только потому, что я так утверждаю? Почему вы так наивны?

— Моя интуиция подсказывает, что вы действительно можете это сделать.

Он покачал головой и громко рассмеялся, что меня несколько задело.

— А может быть, я всего лишь слушаю эти истории о страданиях и возбуждаюсь, потому что ничего подобного сам пережить никогда не смогу?.. И посмотрите, здесь мы подошли к интересному месту: вы признаете функции мудрого шута, я принимаю их вместе с ролью духовного наставника. А ведь вы можете наставлять себя сами, уважаемая!

Женщины сильнее, чем они подозревают,

мужчины слабее, чем они выглядят.

Насколько верно это изречение! Я всего лишь уродливый клоун, который изображает из себя вашего персонального советчика, и, очевидно, так бывает со многими мужчинами. А вы та, которая дает мне играть эту роль! А ведь вы — создательница собственной судьбы, вы и только вы, уважаемая!..

— Не совсем… — сказала я, — слушайте дальше…

И все же…

Лена все сильнее тосковала по Симону. Ей было трудно выносить его отсутствие и растущее внутреннее напряжение:

…только знать, как у него дела!.. Печален он или радуется… Здоров ли он, вернулся ли к своей жене… Что он делает без меня?..

И однажды, в ноябре, когда первый туман покрыл поля и все деревья сбросили листву, в ее сердце заполз холод. Никто не мог заменить ей Симона. Ни Янни, ни ее сынишка, ни мама, ни молодые жеребцы, ни старые ухажеры — никто из круга друзей и родственников не мог дать ей чувство защищенности и безопасности, которое давал Симон, разбивший ее сердце. Но он мог бы заботливо собрать осколки, осторожно взять их в свои руки и согревать своим звериным дыханием… И даже если бы это было больно, то, все же, руки были бы мягкими и теплыми и пахли бы им. Теперь с каждым днем становилось все мучительнее не звонить ему, постоянно держать себя в узде, тренироваться в то время, когда его там не может быть.

Однажды она пришла домой вечером и спросила у своего сына:

— Мне бы так хотелось узнать, как у него дела! Стоит мне позвонить, как ты думаешь?

И двенадцатилетний ребенок ответил так, как ответил бы любой его сверстник:

— Оставь это, мама, радуйся, что он, наконец, оставил нас в покое! Он тебе больше не нужен. А теперь давай поиграем в «Скрабб»?

— Да, — сказала Лена, — да, Бени, конечно. Я сейчас приду. Ты пока доставай игру. Мне еще нужно ненадолго зайти в свой кабинет.

Она уселась за письменный стол и в наступающей темноте сортировала почту. Было восемь часов вечера. С улицы в дом проникал слабый свет. Ей не хотелось яркого. Затем она прослушала автоответчик.

Баварское телевидение просило позвонить по поводу одной передачи; Пит хотел завезти ноты; Нонни говорила, что зайдет на следующий день, около четырнадцати часов. И потом последний звонок… Голос мамы в тишине комнаты:

— Лена… это мама… папа умер!

Лена не пошевелилась. Она не могла шевелиться. Она не могла дышать. Ее легкие были словно скованы ледяным панцирем. Долго, на бесконечные секунды. И вдруг из них вырвался крик и забился в четырех стенах.

Ее грудь придавило тяжелой плитой, череп был пуст, и взгляд уходил в ничто…

— Бенедикт!!!!… Иди сюдаааа!!! Скорее!!… Пожалуйста!! Иди!!!!!

Бени, еще ничего не понимая, прибежал через весь дом к ней в кабинет.

— Что такое, мама? Что случилось?

Он взглянул на мать и оторопел.

Лена дышала все еще с трудом и, схватив ребенка, прижала его к себе, как безумная.

— Ой, — сказал Бени, — мне так трудно дышать.

— Мой папа умер! — сказала Лена. — Твой дедушка… его больше нет в живых!..

С Бени было то, что бывает со всеми детьми в подобных ситуациях. Он не вполне еще понимал, что значит умер… Расширенными глазами беспомощно смотрел на мать, не зная, что говорить в этом случае. Лена смотрела сквозь него в темноту и не могла плакать. Она все никак не могла осознать, что у нее больше нет отца.

— Симон?.. Это я. — Тишина.

— Привет, Лена… — Пауза.

Первые слова после почти полугода.

— У меня умер отец…

— Подожди, я сейчас приеду. Сейчас буду у тебя.

Симон приехал и, распахнув широко свои руки, прижал Лену к большому, теплому телу. Лена затихла там, как только что вылупившийся цыпленок под крылом наседки, и плакала, плакала, плакала. От боли и тоски и, одновременно, от любви.

Почему мой папа никогда не обнимал меня так? Теперь он на Небесах, и я ничего уже не могу сказать ему. Симон, мой папа был такой же, как ты, со своим собственным теплом, но только он его никогда никому не показывал. — Почему, черт побери, все мужчины так по-дурацки себя ведут и никогда не хотят приоткрыть свою душу?

Мы лежали друг подле друга в кровати.

— Ты хочешь поехать к матери?

— Мама сказала, что я не должна вести машину в таком состоянии.

— Но ведь ты же не можешь оставить ее сейчас одну?

— И правда.

Лена выпрыгнула из кровати и теперь стояла, трясясь и дрожа на холодном полу.

— Мне нужно ехать! Я никогда себе не прощу, если не буду с ней в эту ночь!

— Одевайся, я повезу тебя в Мюнхен!

Все последующая неделя была занята организацией похорон и преодолением огромного количества бюрократических трудностей. Я прикладывала все усилия, чтобы морально поддерживать свою мать, которая после сорокачетырехлетнего супружества падала в черную пропасть и не знала больше, как ей теперь жить, в свои почти семьдесят, без моего отца. Он ограждал ее не только от жизненных опасностей. Он брал на себя еще и всю бюрократическую сторону жизни, так что теперь она, как и многие женщины в ее ситуации, сидела перед огромной горой бумаг и документов, не имея ни малейшего понятия, что с ними делать. Благодаря всем этим обстоятельствам у меня не было возможности впадать в глубокую печаль. У нас в самом разгаре были репетиции «Феникса», через три месяца должна была состояться премьера. Последняя моя премьера из-за всех моих жизненных перипетий была три года назад. Я думала, что без Симона я совсем погибну. Первый раз за всю нашу совместную жизнь он был не только любовником, мучителем или другом дома, а еще и действительно по-настоящему верным другом. Когда я вечером после двухчасовой езды вернулась от матери к себе домой, он уже был там и распахнул мне свои объятия, давал неустанно свое тепло и утешение, подставлял плечо, напоминал, чтобы я звонила каждый день матери.

Но многомесячный разрыв совершенно не сказался так, как он должен был сказаться. Мы ни на сантиметр не отдалились друг от друга. Мы устремлялись друг к другу с тем воодушевлением, которое связывало нас с давних пор. Разрыв только усилил это воодушевление.

Симон снова взялся за свое: мне показалось, что я ослышалась, и едва удержалась, чтобы не рассмеяться, когда он сказал, что любой ценой хочет остаться со мной навсегда; это было так, как если бы ничего не изменилось.

— Но как же ты не понимаешь, — сказала я ему, — что ты не можешь этого!!!

— Когда-нибудь я смогу! Я верю в нас, и будь что будет! Но если ты не хочешь, то ничего больше не скажу.

Незадолго перед Рождеством мы похоронили моего отца.

Канун Нового года провели печально и дуэтом, который на этот раз продержался целых два месяца! Через два дня после премьеры Симон испарился. Временами у меня возникало такое ощущение, что он не переносит, как и большинство мужчин, когда я взлетаю слишком высоко. Они не привыкли к служению и подчинению. Всякий раз, как только я оказывалась слишком сильна, я получала его излюбленный удар ниже пояса.

Я думала также, что свою роль играет его жена, применявшая всевозможные хитрости. Говорят, она изменила ему во время карнавала — что-то такое доходило до моих ушей — и что она не разрешала ему перевезти ее ребенка ко мне и угрожала вообще запретить всякие свидания.

Я могла бы предвидеть все это. И все же — вопреки всем доводам рассудка — я позволила ему вернуться. Как всегда, так и на этот раз, душевный груз оказался слишком велик для меня.

А затем случилось то, чего и следовало ожидать: я пожалела об этом!

В один прекрасный момент, когда ему до двух часов ночи пришлось сидеть с ребенком, ожидая прихода жены, а мне его прихода, мое терпение лопнуло. Когда он наконец-то явился, в половине третьего, я уже упаковала его чемодан и выставила перед дверью. Мы поругались. Я стояла неодетая, дрожащая и настаивала на том, чтобы он погрузил свой чемодан в машину и убирался.

— Я скорее умру, чем снова впущу тебя в этот дом, — сказала я. Он безмолвно удалился и после двухдневной дискуссии переехал совсем.

В июле мне предстояли двухнедельные съемки. Он пообещал навестить меня — день и время были обговорены — и снова заставил меня ждать без звонка, без предупреждения, без какого-либо сообщения.

Торак наклонил голову и задумался. Потом сказал:

— Я подозреваю, что желание поставить новое шоу на сцене придало вам сил. Можно сказать, что вы действительно вытащили себя работой из душевной пропасти.

— Так оно и было. Никто и ничто не могло мне помочь, кроме творчества. Искусство, если хотите… моя старинная профессия.

Торак посмотрел на меня испытующе.

— И больше никто?

— О, конечно, я не хочу быть несправедливой: наши отношения с Янни стали улучшаться и стали даже интенсивнее; наша совместная работа была интересной и творческой. Бени, Реза и семья помогали мне. Если бы со мной не было всех этих людей, к которым я в любую минуту могла обратиться, и прежде всего моей мамы и Нонни, то кто знает… возможно, меня сейчас просто не было бы в живых. Я действительно удивляюсь, как тогда не застрелилась.

Торак засмеялся.

— Но ведь он тоже был с вами…

— Да. Он был рядом и помогал. Больше, чем я могла ему помочь. Моя поддержка заключалась скорее в том, чтобы провоцировать его на духовный и человеческий рост.

Мы взглянули друг на друга.

— Тем самым, у истории оказался счастливый конец…

Я покачала головой.

— Нет, совсем нет. Одиночество и грусть стали спутниками моей жизни. Ни нежности, ни любви, одна только безрадостная пустота и изоляция. Я съездила с Питом на пару недель в Лондон, еще на неделю ездила отдохнуть в Австрию. Но ничего не помогало. Я не могла открыть себя ни одному мужчине, я была не готова к новой любви. Я делала какие-то попытки и имела интимные контакты с молодыми парнями, но это все было поверхностно.

Мы немного помолчали, потом Торак спросил:

— А эротика?

— Была одна встреча. В Гамбурге.

— Рассказывайте…

ГАМБУРГ

Симон поехал со мной в Гамбург.

Мы были в хорошем настроении, слегка взволнованы и напряжены в предчувствии того, как «Феникс» будет выглядеть в северном свете. Должен был состояться четырнадцатидневный фестиваль, и как кульминационный пункт его было объявлено мое шоу. Все три представления ожидались с аншлагом — нельзя было достать ни одного лишнего билетика. Отель, в котором мы остановились, был первоклассным, а для меня лично щедро зарезервировали целую анфиладу комнат.

В первый день после обеда у нас оставалось не так уж много времени до проверки звука, да и предстоящее первое выступление тоже не оставляло времени для расслабления.

Вечер прошел просто блестяще. Я была в лучшей форме и в прекрасном настроении. Симон стоял за кулисами, облокотясь о стул, и с удовольствием выслушивал мое жонглирование ругательствами и словесную акробатику.

— Сегодня мне очень понравилось, — сказал он мне после представления.

А пока он смотрел, усмехаясь, на публику там, в зале, которая смеялась во весь голос над моими остротами. Где были эти сдержанные гамбуржцы, которые обычно так отстраняются от всего? Я не могла разглядеть ни одного. Зрители визжали от удовольствия и долго аплодировали после каждой третьей фразы, так что вечер продлился на двадцать минут дольше обычного.

После представления ко мне подошла одна дама, около пятидесяти, с решительным выражением нежного, хорошо вылепленного лица и сказала:

— Чувствуется, что вы знаете, о чем говорите. Это не манная каша — здесь видна настоящая жизнь, пропущенная через себя!

Я ничего не ответила, а только кивнула в знак согласия. Она пожала мою руку и сказала:

— Всегда кому-то приходится прорубать просеку в нехоженом лесу…

Я разволновалась и не заметила, как Симон подошел и встал позади меня. Он приобнял меня за плечи и заглянул в глаза.

— Ты была великолепна, — сказал он, — ты такая сильная… гораздо сильнее, чем я. Ты нужна мне. Ты самый важный человек в моей жизни… кроме, разве что, моего ребенка. Но ты стоишь с ним на одном уровне.

После представления пришли Андреас и Фрида, оба тоже связанные с гамбургской сценой. У Фриды волосы были длиной со спичку, и у Андреаса точно такие же, и оба они были затянуты в черную кожу. Пит и Джей нашли это классным, все были в приподнятом настроении, каждый со своими детскими фантазиями в голове. Симон был не особенно разговорчив, но точно так же наслаждался царящей атмосферой фривольности. Фрида держала магазин, торгующий всякими эротическими аксессуарами, и пригласила нас посетить его на следующий день. Андреас предложил поводить нас по Гамбургу и показать кое-какие кабаки, которых мы, вероятно, еще не знаем. Мы договорились на пять часов следующего вечера.

На следующий день мы все собрались, чтобы пойти в магазин к Фриде. Все взволнованно болтали между собой, обязательно собираясь привести сюда своих друзей и подружек. Я добрый час примеряла и рассматривала всякие лакированные и резиновые штучки, необычное белье и постоянно подзывала Симона к кабинке, чтобы спросить его совета. Его глаза между тем начали блестеть каким-то незнакомым светом.

А я купила плетку. Я не имела в виду ничего конкретного, думала только, что, может быть, она пригодится в каком-нибудь сценическом номере. Этой ночью мы по дороге зашли не менее чем в десяток различных кабаков, музыканты скакали по Гербертштрассе, и Джей просто не знал, куда деваться от предложений, что, впрочем, его только воодушевляло. Андреас тоже сделал мне недвусмысленное предложение. По его черным глазам я не смогла понять, какая роль мне отводится в предстоящих отношениях. Симон наблюдал за происходящим, однако ничего не говорил. Это был прекрасный, насыщенный вечер, и когда мы вернулись в отель, то были все еще бодры. И все хотели еще раз, уже последний, чего-нибудь выпить.

Мы пришли в нашу комнату. Едва за нами закрылась дверь, как Симон обнял меня и стал целовать. «Покажи мне твой язычок, я хочу видеть его», — говорил он мне, — «давай, покажи его…» Я высунула свой язык и пошевелила им. «Да, вот так хорошо. А теперь подойди к кровати, подними юбку и ложись. Раздвинь ноги и лежи спокойно». Три, четыре легких удара по гениталиям. Я вздрогнула, вся кровь у меня прилила к низу живота, резко накатило возбуждение. «Тихо, лежи спокойно!» Серия легких ударов, затем более сильных, по груди, по лицу, по бедрам. «На колени! Спускайся вниз!» Он расстегнул свои брюки. «И теперь возьми его в рот, да, вот так». Эрегированный член между моих губ, до самого горла. Возбуждение. «Достаточно. Вставай. Возьми плетку и подай ее мне. А теперь ложись на живот». Снова удары, на этот раз кожаным ремнем, совсем легонько — по спине, по заду. Легкое жжение. Более сильные удары, «лежи спокойно, не двигайся! — это только кажется больно… это ведь приятно». Боль приятна, оживляюща, а удары становятся сильнее, жестче. «Мама!» — хочется закричать, но здесь никого нет. Только большой, сильный гладиатор, который приковывает меня к кровати и раскрывает мои силы! Я извиваюсь как змея, подаюсь ему навстречу всем телом, которое жаждет разрядки. И тут — новый удар! И еще один, еще, обжигающий как огонь, почти даже слишком сильный, но только почти… «Еще перевернись, теперь на колени, задницу наружу, а теперь ты получишь все, чего хотела!» — и втыкает сделанную в виде пениса рукоять плетки в мой анус, засовывает его глубоко внутрь, еще и еще, оставляет его во мне и говорит: «тихо, не двигайся…» — теперь я должна снова перевернуться на спину и задрать юбку до самого живота; он начал стимулировать кой клитор, гораздо лучше, чем я сама могла это делать, опытнейшими во всем мире пальцами он дотрагивался до моего центра наслаждения, пока я почти не… нет, он перестает… я извиваюсь. «Спускайся на пол, на все четыре, так, а теперь иди, вот так, на четвереньках», — легкий удар, толчок в направлении холодильника, что ему надо?.. «Дальше, совсем медленно». В любой момент я могла встать и сказать: «Все, конец игры, я больше не хочу», — но не делала этого. Я наслаждалась насилием, которое он учинял надо мной.

«Иди дальше… на четвереньках, как дикая кошка»… ради Бога. «Теперь по направлению к входной двери…», что мне там нужно? Он же не станет… теперь я в двух метрах от двери. «Дальше!..» — снова толчок, и его глубокий голос: «Иди». И тут он открывает дверь, между ней и косяком образовывается щель, достаточная, чтобы я смогла увидеть безлюдный в это время коридор. Три часа ночи. Он что, хочет меня выгнать, вытолкнуть туда? Но, Боже мой, неужели все так серьезно? Я испытала настоящий страх. Игра переставала быть веселой и безобидной — речь шла о моей репутации. «Представь себе, что стоишь голая в коридоре, перед дверью своей комнаты, — пронеслось в моей голове, — и тут открывается соседняя дверь и жилец оттуда спрашивает: «Фрау Лустиг, что вы тут делаете в таком виде?» Придется вот так, без одежды, идти к портье и как-то объяснять, почему я снаружи, а мой спутник внутри. На лбу выступил холодный пот. Секунды текли как минуты, а минуты как часы… «Смилуйся, пожалуйста, смилуйся надо мной, Симон, прошу тебя!..»

«На сегодня довольно», — сказал Симон сухо и прикрыл дверь. Я не без труда поднялась и склонилась ему на грудь. У меня кружилась голова… Это было подло… я облизывала его, целовала, вдыхала теплые, мужские испарения с его тела, пот с его кожи…

«Иди ко мне, иди скорее, ложись на кровать». Он взбил подушку, подложил мне под голову и лег рядом, обняв меня. И тут из моих глаз потекли слезы, медленно, тихо, из самой глубины, слезы унижения и боли от предательства, тоски, отчаяния и любви, которая предала себя воле господина, скуля от преданности… Не волчица — собачонка. Но я жду, что ты поплатишься, Симон… что тебе еще отольются мои слезы…

Я приподнялась, но он бросил меня на кровать, раздвинул мне колени и входил в меня сильными толчками до тех пор, пока я не начала вставать на дыбы, достигнув пика наслаждения — и тут он кончил на мой живот. Буря миновала…

Мы заснули, как новорожденные, и больше никогда не вспоминали об этой ночи.

Торак возбужденно возился и ворочался на кушетке так и сяк.

Он усмехнулся, приподняв уголки рта. Я посмотрела на него с вызовом.

— Сударыня!.. — вскричал он. — Сударыня!.. не заходите столь далеко! Или вы хотите, чтобы несчастный калека-карлик тоже попал в число ваших сексуальных жертв?..

Я рассмеялась, а Торак потер руки.

— Пока довольно! Итак, вы хотите сказать, что вы оба пошли путем маркиза де Сада?

— Да. Но основания для этого у нас были неизмеримо глубже, чем у него, хотя мы ограничились лишь краткой экскурсией в этот мир…

— Каприз вашей фантазии?

— К услугам своей собственной Симон прибегал редко. Он опасался, что это ужаснет меня. Его самые экстремальные фантазии заканчиваются на видениях праздника по случаю убоя свиньи…

— Итак, все-таки де Сад!

— Возможно. Но и противоположные тенденции были ему не чужды. Представление о том, что он может быть ведом через весь город на поводке, чрезвычайно забавляло его…

Торак засмеялся.

— Дионисийская инсценировка…

— Мы были идеальной парой! Одна астрологиня сказала мне как-то раз: «С этим человеком ты сможешь познать все высоты и глубины секса — от мистического единения наверху, до дьявольского разрыва внизу…»

— Кто он был в асценденте?

— Скорпион, кто же еще?

— А… — он взглянул на меня насмешливо. — Мне кажется возможным, при всем моем уважении к вашей многострадальной любви, уважаемая, что, пожалуй, в эти годы вы, так сказать, достигли полной роскоши повиновения… если можно так сказать.

— Ведь ни один мужчина не мог послужить причиной такого рода уступки с моей стороны.

— Ну хорошо, так что же было дальше?

ИЛЛЮЗИЯ, РАЗБИТАЯ ВДРЕБЕЗГИ

Я поздравила Симона после того, как он заставил меня ждать себя тогда, на съемках, с его достижением:

— Ты добился этого, дорогой! Иллюзия совместной с тобой жизни отошла в прошлое и в данный момент окончательно испаряется.

Коротко и холодно. По телефону. Удивительна быстрота принятия этого решения, которое пришло и выросло изнутри. И с этого момента начались странные вещи.

Сексуальное влечение постепенно стало ослабевать, мы больше не знали чего хотим, зачем, почему. Тяга к наслаждению перестала властвовать над нами после того, как лопнул последний мыльный пузырь романтики. Что прошло, то прошло.

Это были любовь, симпатия, работа, дружба — но также и магия, и сексуальное влечение… их больше не было. Амур все еще стрелял, но попадал лишь в ороговевшую кожу и толстейшую шкуру.

Со смертью иллюзии и Эроса наши отношения потеряли свой блеск. И Симон тоже это почувствовал.

Когда он вскоре вновь провел два часа со мной в постели, оказавшиеся лишь слабым подобием того, что было раньше, я, дурачась, сказала сухо:

— Когда я однажды соберусь описывать нашу историю, я надеюсь, что никто не будет пытаться найти реального Симона. А то многие захотят выяснить, что же это был за дурак?

Он немедленно среагировал, предложив, для краткости, заменить его имя на инициалы: «И» или «П.И.» — «идиот» или «полный идиот». Нижнебаварский фатализм и мужской сарказм.

Когда я однажды в отчаянии сказала, что все еще ясно вижу перед собой, как на картине, наши счастливые лица, он ответил на это:

— Забудь ты эти комиксы!

Его комментарии стали злыми, циничными, изредка веселыми, когда он бывал в добром расположении духа; но они уже никогда не бывали эротичными. Он взял на себя роль отца, а от роли фавна, лесного бога, отказался.

— Вы несправедливы к нему!

Торак смотрел на меня серьезно и строго.

Я упрямо помотала головой:

— Я была ужасна, но и он тоже!

Он собрал свой высокий лоб в глубокие морщины и сказал:

— И все-таки: он действительно любил вас! Вы магически притягивали его, он хотел развиваться дальше и чувствовал, что только рядом с вами это для него возможно. Его мир был действительно слишком тесен ему, и он нуждался в ком-нибудь, кто вытащил бы его оттуда.

— Но почему именно я? — вырвалось у меня.

— А если не вы, сударыня, то кто же? — сказал Торак. — Кто взял бы на себя этот труд? С кем бы еще он смог так интенсивно общаться? И, несмотря ни на что, ему все же было невозможно вырвать свои корни, оставить семью, по отношению к которой он чувствовал себя все более ответственным. Вы были не гнездышком, сударыня, вы были раздражителем! Он ведь мужчина, не забывайте об этом! А мужчины имеют свои представления о том, какими они должны быть, и они хотят быть такими, какими их хотят видеть.

— Но для чего ему были нужны все эти обещания? Все эти разрывы?

— Вы ведь никогда не были бы откровенны с мужчиной, который не захотел бы навсегда остаться с вами в качестве супруга. Просто распрощались бы с ним, и уже никогда он не получил бы такой возможности духовного развития. Ведь вы делали это только рассчитывая, что он станет вашим партнером.

— Но получается, что от него шла не любовь, а эксплуатация… моих способностей?!

— Может быть. Это как в природе — дерево никого не спрашивает, оно просто высасывает землю, если хочет расти. Он нуждался в вас, и вы давали ему то, что нужно. Да и разве вы сами не брали от него любви, нежности, чувственного удовлетворения? Разве он не улучшил ваш дом, не упорядочил финансы и не сделал более компетентной в денежных делах различного рода?

Я кивнула. Тут Торак встал и, хромая, заходил по комнате из угла в угол.

— Не забывайте о том, что сами от него получили, и прекратите считаться. Не ждите «лучшей, правильной» жизни. Та жизнь, которую вы ищете, любовь моя, она — теперь! Слезы, наслаждение, смех, страдания, ярость, успехи, неудачи, разочарования, споры и благодушие — все это только теперь! А если не теперь, то когда же?

Он остановился.

— Сможете ли вы пережить все это позднее, лет через десять? Будет ли тогда на это время? И захотите ли вы вообще таких переживаний?

— Я не знаю… почему бы и нет? Но, может быть, не столь сильных! Я так устала; я хочу быть в мире со своим любимым человеком; хочу свить теплое гнездышко; и покой, покой…

Торак мягко положил свою руку на мое плечо.

— Да, любимая… смотрите сны… но, когда насмотритесь, вставайте снова.

Я осталась еще на некоторое время сидеть так, откинувшись и думая о своем. Затем меня подняло с софы. Торак скрестил руки, откинувшись назад, терпеливо ждал ответа, насмешливо наблюдая мои странные передвижения по комнате; он не задавал вопросов. Через некоторое время я остановилась и воскликнула:

— Теперь я знаю, в чем тут дело! Речь идет не о чем ином, как о душевной силе! Я выработала в себе экономическую потенцию, интеллектуально-риторическую потенцию и творческую потенцию!

— Сексуальную, пожалуй, тоже! — перебил меня Торак, ухмыляясь, — …и немалую!

— Да!.. Но я была духовно слабой! Вы понимаете?? А эти годы дали мощную закалку.

— Так, хорошо, а что еще? — спросил Торак ободряюще, чувствуя, что я еще не подошла к концу.

— …Еще независимость! Да! Она у меня была как роза в бутоне — нечто страстно желаемое, но еще не явленное миру… И не в последнюю очередь речь идет о глубине чувств и постоянстве, которым я училась тогда. Я теперь знаю гораздо больше о чувствах! И я теперь могу видеть по людям, что они чувствуют; я могу читать по человеческому поведению!

Я сделала небольшую паузу и непосредственно рассмеялась:

— Я думаю, Торак, что я стала лисой, а одинокую волчицу оставила в степи, вместе со шкурой бедной овечки!

Мы немного помолчали.

— А собачка… — спросил Торак со своей декадентской ухмылкой, появлявшейся на его лице всякий раз, когда он заводил речь о женском терпении. Я пересела в кресло прямо напротив него, взяла за руку и заглянула в глаза.

— Это столь обруганная вами собачка, Торак, любит постоянно, неизменно и долго — так, как я хотела бы быть любимой! Моя мама однажды написала мне такие строчки:

Ты, человек, мне говоришь, что это грех,

Любить собаку больше всех на свете?

Но пес был верен мне в штормах и бурях всех,

А человек же изменил в обычный ветер!

Это к вопросу о собачке, дорогой Торак. И закроем эту тему!

Торак ничего не ответил, лишь записал это четверостишие.

— … я понял вас, любовь моя.

Он попросил большой лист бумаги и немного терпения; он хотел выписать что-то для меня из какой-то книги. Когда он закончил, то протянул мне листок и сказал:

— Это вам, любовь моя, на тот случай, если снова будет штормить. Однако я думаю, что все самое плохое уже позади…

Я начала читать примечательный, с наклоном вправо почерк Торака, придававший бумаге вид документа времен Гете.

По отношению к телесной любви, к сексу, человек учится испытывать чувства, он учится чувственной предрасположенности. Тепло и близость, удовлетворение сексуальных потребностей и импульсов — это все необходимая ступень на пути к любви. Следующая, более утонченная, есть уже собственно Эрос — с добавлением страстного желания отдать себя всего. Здесь речь идет уже не только о телесном удовлетворении, здесь становится важно и удовлетворение, получаемое от чувств другого. Партнер теперь уже не только объект страсти, но любимая, желанная и дополняющая часть самого себя. Следующей формой любви является всеохватная, бескорыстная любовь, которая ничего не требует, ничего не ждет от своего партнера, ни с кем и ни с чем не считается, лишь отдает саму себя и в некоторых своих проявлениях переходит в любовь к Богу. Она включает в себя отречение, отдачу, способность разделить как страдание, так и счастье, независтливость, благодарность, радость от готовности радоваться, готовность помочь, но также и довольство самим собой, которое ничего не имеет общего с эгоизмом, а лишь предполагает знание о богоспасенности. После этой формы любви каждый, испытавший ее, стремится на путь самосовершенствования.

Я подняла голову и в раздумье посмотрела на Торака. Он, приветливо кивнув мне, попросил:

— Расскажите, пожалуйста, конец…

ВСЕ ТЕЧЕТ, ВСЕ ИЗМЕНЯЕТСЯ

Случилось нечто странное.

Чтобы защитить наши тела друг от друга, мы становились уродами. Мы прямо-таки спасались бегством в уродливость и болезни: по меньшей мере месяца три мы подхватывали одну инфекцию за другой, болели и непрерывно заражали друг друга. Я мало-помалу набрала шесть килограммов лишнего веса, у него тоже наметился животик. Меня очень удивляло то, что он все реже и реже действительно хорошо выглядел — черты лица стали утомленными, запали, щеки начали отвисать. Он стал выглядеть старше, чем был на самом деле. И когда я сама смотрелась в зеркало, то тоже ужасалась.

А он вел себя как жена, отказывающая мужу по всевозможным причинам. Он, дескать, не может представить, что кому-то может понравиться его тело, он-де сам себя выносить не может, да и вообще, он не может заниматься сексом без любви.

Когда мы тренировались, то и тогда уже не испытывали никакого удовольствия от своих отражений в зеркале. А иногда по нескольку недель кряду не тренировались вообще. Он часто с удивлением говорил о том, что, оказывается, у мужчин точно такие же проблемы с возрастом, как и у женщин. А его жена между тем поняла, что высказанное ею в свое время замечание по поводу моего возраста было голом в свои ворота, как выяснилось позже. И она тоже постарела.

Иногда, очень редко, у нас бывали неожиданные вспышки страсти в прихожей или на кухне, особенно, когда в доме бывали гости или же если нас возбуждала опасность быть застигнутыми, как подростки. Но, несмотря на эти редкие счастливые мгновения, в целом пришло большое увядание чувственности.

Я понимала, что у Симона большие проблемы из-за того, что он просто стареет. Он часто выглядел отекшим, бледным от бессонной ночи, вялым, больным. Время от времени я замечала, что он покуривает гашиш или пьет слишком много пива. Судя по всему, и ему было нелегко.

Его раздвоенность начала доставать его. Он уже не мог быть чем-то целым, единым. От ощущения, что он не может, не в состоянии жить последовательно, он спасался бегством в сарказм. Мне казалось, что его пугала собственная пустота, и, в качестве замены недостающей сущности, он разыгрывал различные роли, ожидая одобрения за них, — роль ухажера, роль великого бизнесмена, роль коленопреклоненного, роль фавна и, с недавних пор, роль комика. Были моменты, когда он действительно был смешным, но чаще всего это производило впечатление некоторой неестественности, манерности, позы, которая должна прикрыть то, что… да, а что, собственно? Что там у него было такого, что нужно было скрывать?

Все снова и снова я спрашивала, о чем он думает, как его дела, чего он хочет, о чем мечтает; бесчисленное количество раз я пыталась выяснить, что же он на самом деле чувствует, проникнуть в глубь его души, но всякий раз он захлопывался, как устрица в своей раковине.

Он погрузил чувства в яму своего сердца и боролся со своей слабостью, не видя выхода их этой дилеммы. Застарелая проблема — то, что он никого не мог оставить, не мог вырвать из своего сердца, вросла в его сущность. Очевидная невозможность разрыва ни с той, ни с другой, стоявшая все время перед его внутренним взором, заметно подкосила его. И я так часто настаивала… напрасно. Все это были тщетные старания. Он говорил только:

— Когда чувствуешь себя хорошо, то все в порядке, и с сексом тоже. Но когда сам себя выносить не можешь, то тут уже речи ни о каких утехах быть не может.

— Но ведь это нехорошо, что ты все носишь в себе. Это же убивает, — настаивала я. — Тебе нужно поговорить об этом с кем-нибудь!..

Он только усмехнулся и сказал:

— Мой друг — то дерево, оно все знает.

Я сделала, что могла. Он не хотел.

Выдержать или покончить.

Он не мог прервать наши отношения по глубоким, внутренним причинам. И я не отпускала его. Мое внутреннее кредо было таким: «Это должно быть пережито обоими! До горького конца. До тех пор, пока каждый не взглянет в глаза истине и не сможет рассказать о ней, даже если она неприятна!» Я понимала, что нужно лишь ждать, пока не перевернется страница. Терпеливо выжидать сколько нужно, не жалуясь и не причитая.

«Нужно быть дольше своих трудностей», — говорит Шри Ауробиндо. Другого выхода нет.

ВЕНЕЦИЯ

Через несколько дней Торак пригласил меня на карнавал в Венеции. Немного поколебавшись, я приняла предложение, и вот мы стоим на площади перед собором Святого Марка.

Торак взял меня за руку. У меня было такое чувство, что я веду уродливого ребенка. Свободной рукой он указывал на величественный собор.

— Видите вон то гигантское строение? Сегодня после обеда я покажу вам базилику изнутри — неизгладимое впечатление! Но давайте еще немного продвинемся к воде и насладимся утренним солнцем. Затем слегка позавтракаем, а потом вы, вероятно, захотите немного успокоиться и отдохнуть после поездки. В два часа мы с вами встретимся у бюро регистрации.

Мы сели на желтые пластиковые стульчики у маленькой пристани. Солнце посылало нам свои первые теплые лучи, вода блестела, было еще прохладно. Площадь была еще пуста, не было видно ни души.

— Через два часа все будет забито народом, — сказал Торак. — Наслаждайтесь покоем… Карнавал в Венеции — это не шумливое сборище пьяниц; это оазис стиля, полного фантазии, сказок из «Тысячи и одной ночи», мечты из цвета, золота и серебра. Вас охватит чувство изумления и наслаждения, и вы захотите только смотреть, смотреть и смотреть. А сейчас взгляните на ту даму в красном!..

Существо в красном тюле и кружевах, парче и жемчуге, с огромным головным убором, похожим на тюрбан, в маске из красных перьев медленно, с горделивой осанкой шествовало по мощеной площади; казалось, что оно почти парит над землей. Женщина остановилась ненадолго, элегантно склонила голову, сделав грациозный жест рукой, поклонилась, вновь подняла голову и, как в замедленной киносъемке, пошла дальше.

— Не фотографируйте, — пусть лучше это останется зыбкими картинами в голове или чувствами в сердце, чем если пытаться перенести все эти маски на бумагу. Они потеряют весь свой блеск и жизнь, даже если фотографии будут цветными, профессионально сделанными и самого лучшего качества. Маски околдовывают только в реальности, которая сама как мечта и остается в вас как внутренняя действительность. Ведь и сновидения исчезают, когда пытаешься передать их словами. Венеция — это сказка, а сказки остаются живыми только в воспоминаниях и ощущениях. Кто знает это лучше, чем вы, сударыня?.. И когда в среду вы будете уезжать отсюда, вы уже будете иной, чем теперь. Вы уедете обогащенной, обогащенной этими незабываемыми впечатлениями. Обогащенной… подумайте над этой фразой.

В отеле нас приняли очень приветливо; господа из бюро регистрации были крайне предупредительны и внимательны. Лифтер поставил наш багаж в кабину и показал нам комнаты. Моя вся была выдержана в темно-красных тонах. На большой кровати лежало покрывало из вышитого сатина с толстыми кистями и золотыми шнурами; длинные тяжелые шторы из бархата цвета красного вина спадали на мягкий разноцветный ковер. По стенам висели картины венецианских пейзажей, соседствуя с зеркалами в овальных, ручной работы рамах в стиле барокко, и как венец всего этого великолепия — огромная ванная комната из светлого мрамора, с огромной же ванной, в которую я сразу же пустила воду из золотых краников.

Торак стал прощаться, собираясь пойти в свой номер.

— Возьмите с собой шляпу и солнечные очки, уважаемая, — крикнул он уже из прихожей. — Я не хочу, чтобы вас постоянно останавливали немецкие туристы. — До скорого!..

Я погрузилась в послеобеденную дремоту, довольно легкую и приятную, а когда проснулась, солнце высоко стояло в небе. С маленького балкончика, огражденного кованой решеткой, выкрашенной в белый цвет, можно было видеть узкие переулочки между высоких, живописных, старых домов, романтические садики на крышах, с растениями в горшочках, балконы напротив, с развешанным для просушки бельем, а под ними — пробегающую водную магистраль, с темной, бурлящей водой, где поток нес всякую гниль и водоросли. Время от времени моих ушей достигали далекие детские возгласы, тихая музыка и шум голосов. Все это слагалось в сладкую, меланхоличную тысячелетнюю мелодию красоты, грации, изящества и упадка.

Любовь и смерть были здесь парой, красота и грусть — крестниками Эроса и смерти.

И глубокий покой снизошел на мое измученное сердце, дав возможность дышать полной грудью. Я вдыхала легкий весенний воздух, вместе с ним — время от времени — запах плесневеющих домов, гнилого дерева, водорослей, иногда мочи и отбросов, потом снова табака, вина и жареного мяса.

В два часа пополудни мы предприняли долгую прогулку по Венеции. Мы прошлись по площади, которая в тот момент была полна людьми всех национальностей. Солнце светило по-весеннему ярко, собор Святого Марка с его светящейся золотой мозаикой высился в ясном, голубом небе.

— Вы обязательно должны посмотреть базилику изнутри! — сказал Торак. — Пойдите сюда, любовь моя, я покажу ее вам!

Мы вступили в огромный, сумрачный неф через древнюю входную дверь и остановились на мозаичном полу, выложенном вручную из миллионов маленьких камешков, воспроизводивших все цветовое многообразие природы. Перед нами навечно застыли бесценные фигуры святых, каменные балконы с ажурными перилами, мощные колонны и стеновые панели из старого мрамора, скамьи для коленопреклонений и просто скамейки из темного, точеного дерева, громадные кованые светильники — и надо всем этим парил огромный купол с золотой мозаикой и изображениями святых. Как огромное, темное материнское чрево объяла нас базилика и лишила дара речи от изумленного восхищения.

При выходе из церкви нас ослепил свет на площади, белой от яркого солнца. Мы невольно подняли руки к глазам, защищаясь, и стояли так некоторое время, привыкая к его слепящей силе. Так, должно быть, происходит при рождении, — подумала я тогда, — только во много раз сильнее.

Почти три часа мы бродили по городу, заходя в музеи и на выставки, разглядывая картины впечатляющей силы и красоты, примеряя шляпы в салонах и разнообразные карнавальные маски в бесчисленных магазинчиках. Я в своей жизни никогда еще не видела таких произведений искусства: лица ангелов, гримасы чертей, волшебники, принцессы, демоны и кобольды из царства духов — все были сделаны в виде масок. Под конец мы остановились перед магазином, торгующим историческими костюмами. В витрине красовались парчовый, расшитый жемчугом наряд времен королевы Елизаветы английской, рядом — костюм мушкетера из красно-черного бархата и изумрудно-зеленое бальное платье из чесучи. Я не могла оторвать зачарованного взгляда, театральная кровь бурлила, с возгласами восхищения я переходила от одного наряда к другому, не заметив, что Торак скрылся в глубине магазина. Я уже собиралась идти искать его, когда он снова выскользнул из дверей.

— Одно небольшое дело… — с лукавым видом ответил он на немой вопрос, и мы двинулись дальше. Казалось, что Торак совсем не устал, хотя такие расстояния пешком, очевидно, давались ему много труднее, чем мне. Я в очередной раз позавидовала его неистощимой энергии.

Уже ближе к вечеру мы сделали небольшой перерыв в кафе «Лавена» и договорились об ужине в восемь часов, когда вернемся в отель.

— Вы обязательно должны там поесть, сударыня! — сказал Торак. — Это ваш долг в Венеции. Это, конечно, сильно облегчит кошелек, но зато оставит незабываемые впечатления.

Перед нами через огромные окна открывался потрясающий вид на море, официанты бесшумно и с достоинством скользили среди гостей, а еда — я заказала замысловатую семгу с молодым шпинатом, а Торак отбивную с фасолевым маслом и картофельные крокеты — была в самом деле поэмой, это было гурманство особого рода, оправдывавшее возложенные надежды.

После еды мы, прогуливаясь, отправились по залитой лунным светом Венеции обратно к отелю. Витрина на витрине, платья ручной работы и изысканнейшего вкуса, ручной же работы стеклянные изделия, кованые старинные сундуки и лари…

— Что еще есть прекрасного в Венеции, сударыня? — спросил Торак, остановившись посреди мощеной площади. — Помимо впечатляющих строений, достопримечательностей и прекрасных магазинчиков?

Я ненадолго задумалась.

— Здесь нет машин! — сказала я.

— Верно! — он улыбнулся и кивнул. — Ни одной машины. Никаких автобусов, никакого общественного транспорта, ни мотоциклов, ни такси — даже ни единого велосипеда! Потому-то здесь так спокойно. Вот увидите, как только снова попадете в Великий Общественный Гараж, вам станут неприятны эта лихорадочная спешка, это зловоние, эти испарения. Люди перебегают дорогу, машины тарахтят, у всех угрюмые, серые лица. Здесь не то; здесь только покой и досуг, несмотря даже на толпы туристов, приехавших на карнавал.

— И еще чего-то не хватает! — сказала я кокетливо, гордая тем, что на сей раз опередила Торака. Он посмотрел на меня вопросительно. — Реклама! Разве вы не заметили? Ни одного рекламного плаката. Нигде! Этот город девственно чист и нетронут!

— Да, верно… — согласился он. — Но зато дорогие магазины и предметы искусства будоражат сильнее, вы не находите?

Незаметно мы подошли к отелю.

— Спите хорошо, любовь моя! — Торак галантно приподнял свою шляпу. — Встретимся за завтраком!

Я спала и во сне видела Венецию с ее переулочками.

На следующее утро я проснулась бодрой и свежей, с ясной головой. Мы завтракали долго и плотно, ведя насыщенную беседу об эстетике, стиле и манере общения.

— Существуют законы коммуникации, — говорил Торак. — Мы все подаем сигналы телесные, вербальные… а наш визави в ответ на них должен реагировать определенным образом. Разумеется, в определенном диапазоне и внутри определенного же игрового пространства; но даже, несмотря и на это, вид и способ выражать себя все равно значительно влияет на партнера и его реакции.

— То есть вы полагаете, что можно управлять поведением других людей?..

Торак кивнул.

— В некотором роде да. Возьмем, к примеру, маски. Они очаровывают нас, и мы стремимся избегать грубого поведения. Своим разнообразием, грацией и красотой они активизируют наше чувство прекрасного и потребность выражать себя в искусстве, развивают чувство формы и содержания. А если мы долгое время станем общаться с грубым, неотесанным человеком, то впадем в противоположную крайность…

Я задумчиво отправилась в свою комнату, чтобы отдохнуть немного перед вечером, и опустилась в большую кровать.

В пять часов вошел портье с большим свертком и двумя маленькими пакетиками.

— Это для вас, синьора, — сказал он. — От синьора Намадова!

Он передал мне сверток и записку. Я была заинтригована, пытаясь угадать, что Торак придумал на этот раз. В записке было:

«Любовь моя!

Здесь — костюм для вас. Я хочу, чтобы на сегодняшнем вечере вы были самой красивой маской!»

Я распаковала сверток и вытащила оттуда длинное платье, нет, мечту из золота с бесчисленными оборками и тремя нижними юбками! И еще кринолин, делавший юбки платья еще пышнее, и большую накидку с капюшоном из черной с золотом парчи, с подкладкой из золотого шелка. Белокурый парик и треуголка завершали этот костюм в стиле рококо. Из второго пакетика я вытащила прекраснейшую маску из всех, какие мы видели, гуляя по Венеции, — всю усаженную блестящими и мерцающими камешками, отделанную мишурой и украшенную пышным султаном из перьев.

Я оделась, надела парик, затем маску и накрасила губы ярко-красной помадой. Когда я подошла к зеркалу, передо мной стояло чужое существо. Я выглядела как персонаж фильмов Феллини и не узнавала себя больше! Я осторожно взяла накидку двумя руками, поднесла ее к лицу… и все вокруг окрасилось в золото, золото, золото!..

Я медленно спускалась по лестнице. Было пять минут девятого; Торака нигде не было видно. Только какой-то рослый человек стоял у бюро регистрации — мушкетер в красно-черном бархате, черной маске с огромным носом и громадной шляпе с мягкими полями. В руках он держал два удивительно длинных посоха с рукоятками.

— Вы выглядите великолепно, сударыня!

Я обернулась; это был голос Торака! Но самого его нигде не было. Голос принадлежал высокому человеку!

— Я напугал вас, любовь моя? Простите, я не хотел этого. Взгляните сюда…

Человек высоко поднял широкие штанины, из-под которых моему изумленному взору предстали деревянные ходули. Это был Торак!

— Я заказал их еще год назад. Немного поупражнявшись и при некоторой сноровке, на них вполне возможно передвигаться! Так и я смогу что-то увидеть в толпе снаружи. И это единственное время, когда я такого же роста, как и все прочие… Идемте, моя королева… давайте окунемся в сутолоку улицы!

Швейцар открыл перед нами дверь, и мы пошли по направлению к площади Святого Марка. Стоило мне оказаться среди людей, как на меня направилась добрая дюжина камер и со всех сторон раздались восхищенные возгласы: «Оооо!!» и «Ааах!», «Как прекрасно!..», «Гляди, золотая женщина!..» На немецком, английском, французском — даже на баварском. Как дома, — подумала я, — но гораздо приятнее, ведь никто не знает, кто я такая… прекрасная маска, одна из многих, чьи настоящие лица тоже никто не знает!

— Давайте еще немного погуляем по переулочкам, — сказал Торак, — прежде чем появимся на площади!

Он выглядел в своем костюме столь импозантно, что люди расступались перед ним в стороны как вода, образуя шпалеры, сквозь которые мы шли. Торак шел на своих ходулях, как другие ходят на ногах, и мне потребовалось некоторое время, чтобы привыкнуть к его новой внешности. Он уже не был уродливым, карликовым клоуном; это был высокий мушкетер, дерущийся за королеву и любящий женщин. Его горб был скрыт под большой бархатной накидкой, а искривленные руки почти полностью спрятаны в широких рукавах.

Мы шагали по узким, изгибающимся переулкам, помнящим дух и судьбы людей минувших столетий, мимо кованых фонарей на блестящих зеленым лаком сваях, каменных аркад и выстроенных в византийском стиле домов с облупившейся на стенах краской цвета старой розы, винно-красного, кремового, оливкового, серого, ржавого, укутанных венецианской ночью.

Все люди, которых мы встречали по пути, приходили в восторг от наших костюмов. И среди обычных туристов, бродивших по переулкам, шагали, нет, шествовали маски, словно не касаясь земли, и массы других людей вокруг, сознавая почти мистическую привлекательность своего одеяния. И всякий раз, когда встречались две маски, они ненадолго останавливались, рассматривая друг друга, приветливо кланялись и продолжали свой путь дальше. Я еще никогда в жизни, даже в театре, не видела такого буйства красок, как здесь в Венеции. Карнавал выражал дух этого своеобразного города, города, как бы парящего между реальностью и фантазией.

И я вдруг почувствовала себя укрытой, в безопасности в этом метафизическом упоении, экстазе фантазии.

Мы пошли назад, к площади Святого Марка.

В людской толчее на площади смешались люди и маски. Около девяти часов музыка смолкла и голос из репродуктора сообщил, что сейчас лучшие маски соберутся на громадной сцене. Это был момент, которого я никогда не забуду. По меньшей мере десять дюжин людей, нет, скорее неземных существ, медленно поднимались по высоким ступеням наверх. Здесь были султан с огромным тюрбаном из серебристого шелка; за ним дама во всем лиловом с громадной шляпой из перьев; за ней некто в блестящем серебристо-голубом; за ним принц из страны восходящего солнца; рядом с ним шел бог солнца с венком из лучей на голове и золотым шлейфом; русалка в переливающемся зеленом, вся усыпанная блестками. Шли ведьмы с ужасными красными рожами, укутанные в дерюги, и что-то напоминающее эльфа, в желтом тюле с головным убором из перьев почти метровой высоты. Позади шли благородные дворяне в костюмах рококо и воинственные рыцари, сверкающие серебристым металлом.

Все они собрались на сердцевине площади — большой сцене — и после того, как окружающие достаточно насмотрелись на них, стали выстраиваться в большой светящийся поезд, чтобы попрощаться с карнавалом. Каждая маска несла в руке горящий факел, и так они шли друг за другом через всю площадь, по переулку, вдаль, к самому морю, и там исчезали в голубой ночи. Над площадью звучал Вивальди, и тысячи людей, бывших там, принялись танцевать; к ним присоединились вернувшиеся маски.

Как-то вдруг, уже ночью, около часу, я потеряла Торака из виду. Я выкрикивала его имя, но он не слышал меня в этой суматохе. Он исчез в сутолоке, и я не могла найти его. В условленном месте он тоже не появился. Очевидно, он уже пошел в отель, — предположила я.

Маски исчезли, площадь медленно пустела, только какая-то неутомимая парочка все кружилась в танце и ночной туман опускался над обезлюдевшей площадью. Со спутанными мыслями я двинулась в направлении отеля, усталая и бодрая одновременно. Я удивленно заметила, что за весь сегодняшний вечер ни разу не вспомнила о доме — и о Симоне.

— Простите, а господин Намадов уже вернулся?

— Нет, сударыня, — ответил мужчина за стойкой бюро, — с тех пор, как он ушел с вами, мы его еще не видели.

Очевидно, он ищет меня. Я оставила для него записку и пошла в свою комнату.

На следующее утро, в среду, все маски, как ночные духи в полночь, исчезли. И Торак с ними. Я проснулась очень рано и пошла прогуляться к базилике. Солнце лилось на площадь, ворковали голуби; от тысяч туристов осталось несколько человек, наслаждающихся утренней Венецией. Покой лежал на освещенных солнцем домах, золотисто-голубая каменная мозаика собора тоже блестела в лучах солнца, лившихся с голубого неба; суда тарахтели вдоль берега, волны бились о деревянный парапет, и я не могла припомнить времени, когда еще была так бездумно счастлива. И действительно, нужно ли мне было это постоянное сопровождение? Разве без него я не была свободнее? Передо мной открыты все возможности, вместе с возможностью спонтанного решения, и только те обязанности, которые я сама захотела бы на себя взять. Выгода и преимущество свободно определяющегося. Я могу съездить в Италию, сойтись с карликом, переспать со многими мужчинами или же ни с одним, искать общества или бежать от него, и никто не спросит: «Куда ты идешь? На сколько там останешься? Когда вернешься? Что там было? Почему ты не останешься со мной?» В Венеции, в кафе на набережной, не нужно ничего, кроме солнца и чашечки кофе и, может быть, еще сигареты.

Я зашла в базилику. Ее мощь и величие подавили и впечатлили меня, как и в первый раз. Я поставила свечку за свою любовь, на что бы она ни направлялась, и задумчиво пошла назад, в отель. Ключ Торака по-прежнему висел на стенде в бюро.

Когда в десять утра я пошла завтракать, у стойки портье стоял неприметный молодой человек.

— В одиннадцать часов я должен посадить вас на корабль, сударыня. У вас все в порядке?

— Да, — сказала я. — А где господин Намадов? Я потеряла его из виду вчера на карнавале.

— Господин Намадов просил передать вам большой привет. Он не поедет в Мюнхен.

Я испугалась.

— Почему же? Что с ним случилось? Его что-то отвлекло? Он встретил друга? Что? Да говорите же!

— Он передал мне только эту записку для вас, больше я ничего не могу сказать, милостивая госпожа. Мне очень жаль.

Он дал мне конверт, в котором лежал листок почтовой бумаги со следующим текстом:

«Любимая, уважаемая сударыня! Пусть я останусь в вашей памяти как веха, обогатившая вас.

Я приветствую вас и желаю всей той свободы, которую вы столь страстно желаете. Будьте здоровы!..»

В большой конверт был засунут еще один, меньший. Вытащив его, я узнала примечательный почерк Торака: «Для уважаемой дамы Лустиг. Пожалуйста, откройте в машине!». Едва усевшись на заднее сиденье, я разорвала конверт и стала читать:

«У вас достаточно денег, сударыня… Почему же не делать то, что нужно и хочется? Заведите при себе постоянную, оплачиваемую должность придворного шута, который ежедневно будет разгонять вашу тоску и уныние. Вашей меланхолии требуется немного профессионального развлечения. Очень многие знаменитые клоуны в частной жизни были грустными существами; основательные, серьезные, мрачные люди зачастую деспоты — полная противоположность той легкой веселости, которой они развлекали людей на сцене. Почему же вы не можете и в частной жизни быть веселой? Не осуждайте себя постоянно — пока все не стало еще хуже — и учитесь быть благодарной за тот рог изобилия, который судьба высыпала на вас; наслаждайтесь тем, что в данный момент переживаете. Благодарности заслуживает и то, что нижний баварец не заполучил вас. Менталитет людей на родине не столько окрылял вас, сколько подавлял. Он слишком баварский, простой и пролетарский. С ним вы не могли и не хотели ничего начинать. Что еще? Бегите оттуда прочь! Поместье здесь, поместье там… Этот ландшафт не подходит вам. Смогла бы француженка из Парижа осесть в швабском городишке? Американец из Нью-Йорка — в техасском захолустье? Нет, конечно, — люди как растения не приживаются на неподходящем грунте. Кактус не будет расти в баварском палисаднике, болотное растение — в степи. А какие города вы можете мне предложить? — я словно слышу ваш язвительный вопрос. Рим, Венеция… Я предложил бы Италию. Это оживит ваш дух и жизненные силы. Итальянские мужчины подняли бы вам настроение… Все итальянцы в той или иной степени — придворные шуты… и вы вовсе не обязаны тут же выходить замуж, не правда ли! Просто вдыхайте стиль как воздух, который вас развеселит, оживит и освежит. Путешествуйте со слугой. Это не идея? Вам самой требуется то, что вы представляете перед публикой: клоун с остроумием, юмором и жизненной силой… То есть, собственно говоря, я, сударыня!»

Мне стало смешно. В чем-то он был прав. Я продолжала читать дальше.

К сожалению, мое тело — не для вас, уважаемая. А Симону не хватало бережности и сочувствия. К тому же он не хотел отказаться от своих претензий на первенство и мужского тщеславия. Несмотря на все это, у него были хорошие задатки… «Были», — думаете вы сейчас, я знаю. Не размышляйте слишком много о прошлом, любовь моя. Жизнь — она всегда теперь. Не так уже много вам и осталось. Смотрите вперед!..

Вечно преданный вам Торак».

Поездка домой несколько затянулась.

Мой сопровождающий был неразговорчив. Я пыталась выпытать хоть что-нибудь о Тораке, но он был нем.

— Я не уполномочен давать справки, — сказал он, — пожалуйста, поймите меня правильно. Это касается моей репутации!

Когда мы уже поздно вечером прибыли в Мюнхен, я дала ему щедрые чаевые и пересела в свою машину. Но я еще не хотела ехать домой. Картины Венеции проносились в моей голове, я думала о Тораке. Где он? Почему не поехал вместе со мной? К чему это таинственное исчезновение без прощания? Он окунулся в толпу масок и оставил меня предоставленной себе самой. К чему? Что он хотел этим сказать? А это тривиальное послание даже как-то не соответствовало ироничному остроумию Торака.

Может быть, он хотел этим сказать, что полные фантазии маски — самое прекрасное на человеческом лице? Что никогда не нужно угадывать настоящее под ним? И что это настоящее под очаровательными или безобразными масками в любом случае разочарует? А то, что люди показывают снаружи, нужно принимать и радоваться этому, не спрашивая постоянно «Что там внутри?» или «Почему» и «Зачем?». Что маски гораздо привлекательнее настоящего, маленького незначительного «Я», которому мы все в той или иной мере соответствуем?

Все это было резким противоречием всему психоанализу, который все время спрашивает «Почему?», «Зачем?», «Что за этим?», «А что под этим?»; спрашивает «Что есть бытие, прячущееся за видимостью?». Хотел ли Торак, чтобы я не судила людей за их «видимость», а принимала их такими, какими они себя показывают? То, как они показали себя в Венеции, — было, конечно, гораздо прекраснее и более впечатляюще, чем нормальная человеческая сущность; а то, что под этим скрыто, наверняка не столь величественно! Все же люди своими масками показывают, какими они хотели бы быть, проявляют свою фантазию, творческий потенциал, рождая из этого недостающее.

Я долго бродила по Мюнхену, ужинала в «Адриа» и только поздним вечером собралась домой.

Дома меня встретили знакомые запахи теплого жилища, мои старая мебель, тихий дом, любимые книги. Все как обычно. И все же что-то изменилось. Это было так, как будто весь дом почувствовал энергию Торака, ею было пронизано все помещение. И во мне самой что-то неуловимо изменилось… Я была тише, чем обычно, спокойнее и осторожнее. Не печальная больше, а охваченная самодостаточной меланхолией. Я подозревала, что бури улеглись и наступил новый период моей жизни.

Я лежала в кровати, находясь в состоянии, похожем на транс. Передо мной проходили маски из Венеции — изящное очарование упадка; жестикулирующий Торак, исчезающий в толпе. И затем они все выстраиваются в ряды перед моим внутренним взором — все, кого люблю, — и шагают с факелами в руках сквозь кулисы моих сновидений, и на всех — маски: старая женщина в маске моей матери, мужчина в маске Янни, мальчуган в маске Бени; Нонни, Реза, Том, Джек, Густ, Пит, Джей, совсем в конце хромает Торак. Это длинный, безмолвный карнавальный поезд. Все скрывают свои лица под масками. Они кланялись мне и, казалось, спрашивали: «Тебе нравится наш наряд? Смотри, сколько мы приложили усилий, чтобы понравиться тебе! Сколько работы и времени мы потратили, чтобы воплотить свою фантазию. Разве мы не прекрасны?»

А потом я увидела Симона. Я увидела нас обоих, сидящих под тремя березами рядом с каменной лягушкой со своими, с нашими масками. Мы держались за руки.

— Я люблю тебя, — сказала я.

— Я тоже, — прошептал он. — С давних пор и навеки.

Мы посмотрели друг на друга долгим взглядом.

— Ты станешь частью моей души, — сказала я. — Даже если уйдешь.

— Мне не остается ничего другого, — ответил он, — и мне очень жаль, что я такой, но я такой слабый, такой нерешительный. Хотя я люблю тебя. Я не могу иначе.

— Все в порядке, — возразила я, — но мне жаль, что постамент, на котором я стою, так высок.

— Твой высокий постамент — это защита от падения в любовь, которой ты боишься, потому что думаешь, что она тебя погубит. Ты так сильно любишь, что боишься…

— Да, — сказала я, — любовь взрывает меня и разрушает. Она меня разъединяет. Еще никогда она не была мне поддержкой.

— Поэтому твоя любовь должна проявлять себя иначе, чем мужская.

Я посмотрела на него.

— Сними свою маску, — сказала я.

— Сначала ты свою, — возразил он.

Нерешительно я отвела свою маску в сторону. Его глаза расширились. Долгие минуты он молча смотрел на меня, затем медленно поднял руку и убрал свою маску. Его прекрасное мужское лицо, лицо пирата, несколько постаревшее с годами, ушло в сторону, и под ним медленно, шаг за шагом, появлялась ухмыляющаяся рожа тысячелетней мумии, иссеченная морщинами, с усталым выражением лица и мертвым взглядом пустых глаз. Вот и это лицо раскололось и рассыпалось в пыль. За ним появилась еще одна рожа, вся в гнойных нарывах, со стеклянными, ядовито-желтыми глазами. Я в ужасе отпрянула.

Но и это видение исчезло, и появилось прекрасное, юное лицо с сияющим взглядом, полным любви в голубых глазах. А когда и оно пропало, я увидела светлый образ из света, клубящийся хаос лучей и пламени, которые то проникали друг в друга, то вновь расходились. Я была ослеплена и не могла смотреть дальше, я закрыла глаза ладонями, а когда отняла их, то увидела огромное море тени, которое тоже исчезло, превратившись в ничто. Стало темно, я погружалась в первобытную слизь эволюции, из которой пришли все формы жизни и куда они уйдут в свое время…

ФИНАЛ

Две недели спустя я действительно встретила Симона, первый раз за последние восемь месяцев. Мы оба едва могли говорить от волнения, и мое сердце билось где-то у горла. Через некоторое время оцепенение прошло и мы одновременно принялись рассказывать друг другу все, что пережили за то время, что не виделись.

Наши чувства друг к другу были так же сильны, как когда-то, но что-то удерживало нас от того, чтобы подойти слишком близко.

— Куда пойдем? — наконец спросил он.

— Ко мне, — ответила я.

Мы молча шли через лес, потом сидели в саду, под тремя березами у каменной лягушки, как и снилось. Стоял март, весеннее солнце светило нам в лицо.

— У тебя семейная идиллия — у меня искусство… — сказала я ему.

— Нет у меня никакой идиллии. Ты что, правда в это веришь?

Я вообще уже ни во что не верила. Но и не завидовала ему больше. Ни плохо, ни хорошо.

Он устроил жену в маленькое частное предприятие. А свое дело продал и теперь занимается торговлей недвижимостью. Его жена скоро сдаст экзамен на мастера и будет независима от мужа.

Кто выиграл в этой битве чувств? В любви не бывает выигравших, только проигравшие, которые в конце концов становятся более зрелыми и мудрыми. Впрочем, нет, кое-что мы выиграли: знание.

Он сумел преодолеть свою ограниченность, пришел к новому сознанию.

А у меня теперь есть свобода, о которой я всегда мечтала, и я снова могу летать — обожженные крылья снова отросли! Это длилось шесть долгих лет… Но что значит «долго» по отношению к Вечности?

А где мне теперь летать?.. Только не в следующей клетке!

Эпилог

Зевс бушевал так, что небо дрожало.

— Чертовы небеса, постылые облака и, вообще, все гнусно! Теперь эта дрянь стала еще мудрее! Дионис!! Где ты, предатель?! Он что, еще не вернулся?

— Вернулся, но сейчас спит — отдыхает от трудов неправедных.

Гермес ехидно усмехнулся.

— Он ведь и впрямь изрядно поработал…

Аполлон усердно закивал.

— В кино он ее водил, в сауне трахал, по всем озерам… под каждым кустом…

Гермес перебил его:

— … на протяжении шести лет в облике Симона Шутца расходовал свою божественную харизму. Это требует сил. Дай ему отоспаться пару недель, а тогда уж посмотрим!..

— Я уже в порядке, парни… — заспанный Дионис вывалился из своей облачной постели. — Откуда взялся этот чертов карлик? Он мне все испортил! Еще полгодика — и я бы все сделал!

— Не пори чушь, ты же знаешь, что против силы искусства у тебя никаких шансов! В те моменты, когда кто-то облекает свои страдания в рифму или звуки, ты всегда промахиваешься, Дионис!

Аполлон, как предводитель муз, откинулся назад и стал напевать, наигрывая на лире:

— Преда-тель, мой бедный братец, позорный пре-е-да-тель…

— Перестань, ты, подлый доносчик, халтурщик, дерьмо собачье! — накинулся Дионис на Аполлона.

— Кхе, кхе! — Зевс рявкнул громовым голосом: — Прекратите немедленно этот бардак, мы на небесах, а не в пивнушке!!

— Этот карлик, видимо, еще прежде шпионил здесь, — предположил Гермес, — а мы по пьяной лавочке его проглядели. Или один из нас смошенничал и спустился вниз под видом этого карлика?.. Гефест?.. Где был этот хромой прохвост все это время?

— Я его нигде не видел! — сказал Аполлон.

— Я тоже! — крикнул Дионис.

— Тебя же здесь не было!

— Все равно! Иди сюда, ты, предатель!! — Аполлон и Дионис напали на Гефеста и потащили его.

— Аааа! Это был не я, это совершенно точно был не я!..

— Заткнитесь! — крикнул Зевс, — … лучше подумайте, вы, шуты гороховые!.. Если один из нас не имел никаких мотивов, тогда он… хе, хе, хе! Пожалуй, не выйдет у тебя развлечься со своей мамочкой, а, малыш?..

Гефест пожал плечами и, хромая, отошел.

— А теперь?

— Никакого инцеста не будет.

— Жаль.

— О чем ты думаешь, Зевс?

— Я думаю о Лене. Она внушила мне уважение. За стойкость я хочу сделать ей подарок.

— Эй, что ты задумал, Зевс, какой еще подарок?!

Аполлон схватился за голову.

— Пап, ты сошел с ума? — воскликнул Дионис.

— Ну почему же? — сказал Гермес спокойно. — Мне кажется, шеф прав. И это по-божески великодушно, по-королевски щедро.

Он откинулся на облако.

— … и по-мужски!

— Да, собственно, все так… — Аполлон почесал в затылке. — Точно.

Дионис ничего не говорил — он опять уснул.

Вошла Гера с быком на веревке.

— Ну что, досадно?.. — самодовольно спросила она.

— Вовсе нет, совсем наоборот. Мы тут как раз придумываем подарок для Лены.

— Это что же — Нобелевскую премию? — она усмехнулась. — … ну и?

— Мы подарим ей… ээ… — Гермес беспомощно огляделся по сторонам.

— Я знаю! — сказал Зевс, ударив кулаком по дубовому столу. — Мы подарим ей сознание своей силы!

Он посмотрел на жену, улыбнулся немного смущенно и, выжидательно откинувшись назад, тихо спросил сам себя, а почему, собственно, он сам, как бывало, не воплотился в того мужчину? Тогда дело, вероятно, получило бы совершенно другой оборот… И вдруг почувствовал себя очень усталым.

Content

Лиза Фитц
И обретешь крылья…

Пролог

Лена

Карлик

Симон

Вниз

Летние картины

Бали

Через преисподнюю

Феникс

Эпилог