Джанет Битон

Стрела Купидона

Глава 1

Эмма Лейси проехала около мили от города Аджио Стефанос, когда заметила вывеску отеля «Артемис» и повернула в ворота. Отель, как оказалось, состоял из нескольких невысоких белых зданий, почти утонувших в зелени деревьев и цветущих кустарников. Ей были видны неправильной формы лужайки, полого спускающиеся к берегу, сквозь зелень мерцала синева моря.

Это был последний отель в их списке. Во всех остальных, как того и боялась Эмма, леди Чартерис Браун нашла к чему придраться. «Джейсон» был отвергнут как «вульгарный — слишком много плюша», в «Орионе» было слишком много ступеней, и старая леди провозгласила: «Я — не горный козел».

День тянулся медленно. Для Эммы он весь прошел в долгой и тяжелой поездке по северному побережью Крита от аэропорта в Ираклионе, где они приземлились утром. Леди Чартерис Браун криво отражалась в зеркале заднего вида. Если она и не была в изнеможении, то Эмма была измучена до предела. Эмма помогла старой леди выйти из машины и пройти в отель. В фойе было сумеречно и прохладно. На каменных плитах вокруг зимнего сада, полного широколистных растений, стояли низкие кресла.

Молодой человек у стойки регистрации спросил на великолепном английском:

— Чем могу помочь вам?

Он был высок, крепко сложен и темноволос. В белой рубашке с коротким рукавом, оставлявшей открытой шею и оттенявшей бронзовый загар.

Уставшая Эмма была благодарна судьбе за то, что ей не придется пускаться в объяснения на греческом.

— У вас есть два одноместных номера? Один с ванной, пожалуйста, — леди Чартерис Браун особенно настаивала на ванной. — На три дня.

Мужчина склонился, изучая свои бумаги.

— У нас очень мало подобных номеров, — сказал он. — Они достаточно тесные и разнесены в разные концы отеля. Я бы предложил, по крайней мере, для старшей леди, одноместный номер с двумя комнатами.

Леди Чартерис Браун поднялась из кресла, в которое буквально упала перед этим.

— Что говорит этот тип? Эмма объяснила.

— За большую цену, конечно? — резко спросила старая дама.

Молодой человек подробно перечислил цены.

— Здесь все точно так же как и в других отелях, где мы были, — заметила Эмма. Ради всего святого, зачем леди Чартерис Браун суетится из-за одного, двух фунтов?

— Я думаю у вас должны быть номера получше. Мне вполне достаточно одноместного.

— Может быть, будет лучше, если вы посмотрите номера? — предложил молодой человек.

— В этом нет необходимости, — твердо заявила старая леди. — Мы берем их. И присмотрите за нашим багажом, любезный.

Эмма протянула паспорта. Молодой человек нажал звонок и сказал что-то по-гречески крепкому парню, который появился из боковой двери.

— Йоргиос проследит за вашим багажом, — произнес он жестко.

Они вышли вслед за Йоргиосом из холла и спустились по длинному коридору. Наконец, он провел их по крытому переходу в отдельное здание, стены которого были увиты розами. Огромные гроздья цветов склонялись под собственной тяжестью массами нежно-розового, желтого, малинового. Их благоухание опьяняло.

Они прошли внутрь, поднялись на лифте, и здесь Йоргиос достал ключи.

— Dhespinis, — тихо произнес он и кивнул Эмме, открывая дверь. Она стояла на пороге прелестной комнаты не просторной, конечно, но и не настолько уж тесной.

— Замечательно, — сказала она. — А что для леди Чартерис Браун?

Он повел их дальше по петляющему коридору и с чувством, похожим на гордость, распахнул другую дверь. Эмме, которая вошла в номер вслед за леди Чартерис Браун, показалось, что все пространство комнаты заполнено окном. И окно это было полно синевы моря, неба и окутанных жаром гор.

— Это прекрасно, — прошептала она. — Каlo!

Йоргиос водрузил самый тяжелый из двух чемоданов леди Чартерис Браун на подставку. Он улыбался, разделяя ее восхищение:

— Ne, nel Kalo!

Здесь была широкая двуспальная кровать, на пустом пространстве перед великолепным окном стояли два удобных кресла, и кроме того имелся просторный балкон.

— Нет! — сказала старая леди. — Так не пойдет!

— Почему же нет? — выдохнула Эмма.

— Это чудесный номер!

— Нет ванной, — произнесла старая дама. — Я же ясно сказала, что мне нужна ванна.

— Может быть, — сказала Эмма в раздражении, — у них просто нет номеров с ванной.

Она обследовала ванную комнату. Чаще всего они бывают оборудованы душевой кабиной.

— Может быть у них есть только номера с душем?

— Тогда мы поищем отель, который предоставит мне ванну! Я ясно просила номер с ванной. Я слышала, как ты спрашивала у этого типа номер с ванной. Немедленно вернись и все выясни!

Оставив леди Чартерис Браун и багаж в небольшом холле прямо рядом с лестничной площадкой, Эмма вслед за Йоргиосом вернулась к регистрации. За стойкой никого не было. В задней комнате громко плакал ребенок. Йоргиос зашел внутрь. Через несколько минут появился тот молодой человек, который принимал их заказ. Он держал за руку маленького мальчика. Ребенок спрятал лицо в его ногах, и рев перешел в прерывистое всхлипывание.

— Да? — кратко спросил мужчина, не обращая внимание на попытки Эммы выразить ребенку свою симпатию.

— Мне очень жаль, но леди Чартерис Браун просила номер с ванной, а в номере четырнадцать, который вы ей предложили, есть только душ.

Он сурово нахмурил темные брови, просматривая свой список.

— Неужели?.. Mumepal

Была ли это его собственная мать или мать малыша — та, кого он звал, в любом случае она не появилась, а вышел только Йоргиос. Последовала короткая перепалка на греческом, из которой Эмма не поняла ни слова. Мальчик, видимо, не поняв, что происходит, разразился ревом столь же громким как и раньше.

— Мне ужасно жаль, — Эмма сомневалась слышит ли он ее за тем шумом, который производил ребенок.

Он сунул пару ключей в руку Йоргиосу. «Попробуй хоть этим заткнуть их», — приблизительно такова была суть того, что он сказал по-гречески, уволакивая орущего ребенка в заднюю комнату.

До новых номеров пришлось преодолеть приличное расстояние. Вниз на лифте, назад по крытому переходу и опять по длинному коридору. Номер леди Чартерис Браун в этот раз был с двумя кроватями, обычной для спальни в отеле обстановкой и великолепно оборудованной ванной комнатой. Номер, предназначенный Эмме, был действительно тесноват, но в нем были кровать и душ, а она была готова поселиться и в гораздо меньшей, лишь бы увидеть, наконец, что леди Чартерис Браун удовлетворена. Эмма нашла подходящую монету на чаевые Йоргиосу и отправилась назад по коридору, чтобы помочь леди Чартерис Браун распаковать вещи.

Но старая дама даже не двинулась с того места в центре комнаты, где Эмма оставила ее.

— Первый номер был гораздо лучше, — произнесла она обвинительным тоном.

Эмма упала на жесткий стул. «Конечно, он был лучше!» Боже мой, что заставило ее взяться за эту работу? Другое дело, если бы ей нужны были деньги, или она страшно хотела бы съездить на Крит. Нет, она была просто сентиментальной дурой, тронутой слезами этой высокомерной мегеры. А та пускала их в ход, когда это ей было выгодно. Леди Чартерис Браун что-то говорила.

— Что? — переспросила Эмма, и когда уловила суть, простонала:

— О, нет!

— Что ты имеешь ввиду своим «О, нет» ?

— Я не могу опять предстать перед этим греком на регистрации.

Последовала одна из тех тирад, которые так устала выслушивать Эмма.

— Хорошо, хорошо, — пробормотала она, заставляя себя подняться на ноги. «Это будет великолепный сюжет для рассказа по приезде домой, — сказала она себе. — Если я доживу до того, чтобы что-то рассказывать».

Она поймала себя на том, что надеется, что грек на регистрации тоже увидит смешную сторону происходящего. Но он не увидел.

— Можем мы снять те номера, которые вы предложили нам в первый раз? — спросила она. Он действительно выглядел великолепно, если учесть изнуряющую духоту. Она видела, как его адамово яблоко поднялось и упало, когда он с трудом проглотил слюну. Его глаза потемнели и взгляд стал враждебным. Похоже, он едва сдерживал себя от желания хорошенько встряхнуть Эмму.

— Леди Чартерис Браун извиняется за беспокойство, которое мы доставляем вам…

— «В самом деле? Это более чем сомнительно».

Не произнося ни слова, грек снял ключи от двух первых номеров с крючков и направился через холл. Он шел так быстро, что Эмма с трудом успевала за ним. Он не сказал ни слова и леди Чартерис Браун. Он только поднял тяжелые чемоданы так, словно они были пустыми, и пошел по коридору, через крытый переход. Даже в неловкой тесноте лифта он оставался холоден и молчалив как монумент. Он открыл двери комнат, внес чемоданы, чопорно поклонился и вышел. Эмма могла почувствовать кипящую в нем ярость, словно электрический заряд.

Когда он выходил, леди Чартерис Браун спросила покровительственным тоном: — Эмма, у тебя что, нет мелочи дать этому типу?

Эмма захлопнула дверь за оскорбленной фигурой грека.

— Нет. Я думаю, это — семейный бизнес. А он, скорее всего, — сын.

Увидев, что леди Чартерис Браун занялась распаковкой своих вещей, Эмма с облегчением выскользнула в свой номер. На узком балконе она облокотилась на перила и вдохнула напоенный ароматом роз воздух. Неужели прошло две недели с того момента, как она, будучи свидетельницей на свадьбе своей кузины Силви, впервые увидела леди Чартерис Браун?

«Вдова моего старого босса, — торопливо пояснила Силви, как только старая леди приблизилась к столу, куда складывали подарки. — Она всегда знала все про всех в офисе. Ее невозможно было не пригласить». Тогда, в этот солнечный день, она впервые столкнулась лицом к лицу с грозной старухой под аркой жимолости. Старая леди руководила с помощью прогулочной трости и бокала шампанского.

— Ты — кузина, не так ли? — спросила она Эмму. — Та, которая поумней.

Эмма вспомнила, как улыбнулась тогда и подумала, что старуха когда-то была красавицей, судя по правильным линиям ее лица.

— Да, я кузина Силви.

— Вы с ней совсем не похожи.

— Нет.

Эмма была высокой и белокурой, Силви — маленькой, изящной, темноволосой и оживленной.

— Ты работаешь учительницей, я права? Здесь в Милчестере?

— У меня была временная работа. Теперь она закончилась. Я получила предложение постоянно работать в Лондоне после летних каникул.

— Современные языки, не так ли?

— Французский и немного немецкий.

— Гм, — пронзительные голубые глаза прямо смотрели на нее из-под элегантной широкополой шляпы. — Этот парень, за которого выходит Силви… Ведь сначала он был твоим, правда?

Эмма и сейчас напряглась, вспоминая свой шок и то, как некоторые гости испуганно пробирались бочком мимо них. Голос у леди Чартерис Браун был вызывающий. Прекрасная, в свое время, и могущественная, благодаря успехам своего мужа в бизнесе, леди Чартерис Браун обладала самоуверенностью, с годами переросшей в высокомерие.

— Реймонд был моим приятелем по университету, — сказала Эмма холодно. И это все, что было между ними. Однажды Реймонд встретил кузину Эммы — Силви, и они уже не сводили друг с друга глаз. Эмма не чувствовала себя задетой. Ее сердце не было затронуто. Ее беспокоило только то, что она не готова, что она слишком благоразумна, слишком рациональна, чтобы испытать то волшебное сумасшествие, которое они называют любовью.

Она сделала попытку уйти, но старая леди преградила ей дорогу: — Твой отец когда-то работал в Греции, правильно я говорю?

— Да. Он был агентом одной компании по экспорту фруктов в Македонии.

— И вы жили там?

— Пока мне не исполнилось двенадцать лет, когда отец вернулся, чтобы принять на себя руководство английским отделением компании.

— И ты говоришь по-гречески? — голубые глаза впились в нее, волнение мелькнуло на старом морщинистом лице. — По-видимому ты возвращалась в Грецию после этого?

— Время от времени.

Внезапно старая леди улыбнулась и отблеск былой красоты оживил ее лицо.

— Мисс Лейси, вы не проводите меня до шатра? Я хотела бы присесть.

Когда, через несколько дней Эмма получила письмо от леди Чартерно Браун с просьбой посетить ее на Лондонской квартире и обсудить одно предложение, она не была особенно удивлена. Деньги на проезд были приложены к письму.

— Поехать? — задала она вопрос в этот вечер за ужином. — Или сказать этой начальственной старухе убираться подальше?

Жизнь теперь стала скучной. Свадьба закончилась. Подарки были перенесены в бунгало, где Силви и Реймонд собирались устроить дом. Свадебный торт был разрезан, и кусочки его разложены по маленьким белым коробочкам.

— Она не похожа на агента по торговле белыми рабами, — сказал отец Эммы.

— Дело в том, — заявила леди Чартерис Браун, когда через несколько дней Эмма предстала перед ней у амбразуры окна в ее лондонской квартире, — что мне необходимо поехать в Грецию. Срочно. На следующей неделе, если возможно. Я не так молода, как была, не так легка на подъем. И, конечно, ни слова не говорю на местной тарабарщине. Языки — не моя стихия. Совсем не моя. Я собиралась дать объявление и найти подходящую туристическую фирму, но это займет время. Вот я и решила во время свадьбы Силви присмотреться к тебе. Ты сказала, что закончила работу, которой занималась?

— Да, но…

— Откровенно говоря, — продолжала леди Чартерно Браун, — ты мне понравилась, когда мы встречались на этой свадьбе. Я решила, что ты подойдешь.

Эмма подавила в себе огромное желание расхохотаться. «Юмор, старушка, вот что тебе сейчас нужно», — подумала она.

— Я свободна и действительно неплохо знаю Грецию, — сказала она. — Но я не ищу работу в настоящее время. И у меня есть масса вопросов, которые я хотела бы задать. Например, как долго вы собираетесь быть в отъезде?

— Как долго? — старуха повернулась и посмотрела в окно. Легкий ветерок колыхал занавески цвета лютиков. На площади уже почти отцвели вишневые деревья. — Пару недель, я думаю. Я хотела, чтобы ты сделала некоторые вещи более удобными для меня, более возможными, наконец. Все расходы, конечно, я беру на себя. И заплачу тебе хорошо. Раньше, куда бы я ни ездила, я путешествовала вместе с мужем, и он заботился обо всем. Я думаю, твоя кузина, когда работала у моего мужа секретарем, рассказывала о его семье.

— Ничего такого не припомню, леди Чартерис Браун.

— Она никогда не упоминала мою внучку Алтею?

— Я этого не помню.

Появилась пожилая служанка с чаем. Она принесла изящные бутерброды и обыкновенные слоеные пирожные.

Леди Чартерис Браун даже не взглянула на поднос.

— Я думала, что это служило предметом сплетен в офисе. Прошло уже почти восемнадцать месяцев с тех пор, как исчезла моя внучка. Это из-за Алтеи я должна ехать в Грецию. У меня есть причина полагать, что она может быть там.

Все высокомерие улетучилось, и Эмма с тревогой вглядывалась в старческое лицо: голубые глаза, казалось, поблекли, губы дрожали.

— То, что она ушла, случилось как раз перед рождеством. Ей только исполнилось восемнадцать. Я планировала устроить прием в честь ее совершеннолетия. Я купила ей небольшой автомобиль, чтобы сделать сюрприз. Она собиралась поступать в колледж, изучать бизнес. О, она не очень-то стремилась к этому… У нее была глупая идея изучать искусство. Но я то видела, что у нее нет настоящего таланта. Потом она вдруг ушла. Не было ни ссоры, ничего подобного. Она просто ушла. Все, что есть у меня с той поры — это почтовые открытки. Из Парижа, Флоренции, Рима, Афин.

Эмма спросила: — Вы, должно быть, пытались найти ее?

— О, да, — слова получились чуть громче шепота. — Я сделала все возможное. Никто из ее друзей ничего не знал. Похоже, она ни с кем не была близка. В полиции были очень терпеливы и вежливы, но они сказали, что Алтея — совершеннолетняя и вольна ехать куда пожелает. От открыток никакого толка. Они были отправлены в Англию людьми, с которыми она встречалась. Так что ее нельзя по ним выследить.

— Что она писала в этих открытках?

— Только то, что у нее все в порядке. Чтобы я не беспокоилась. Как будто я мoгy делать что-нибудь кроме того, что беспокоиться, — леди Чартерис Браун продолжала с внезапно вернувшейся живостью и самоуверенностью. — Ее отец — наш единственный сын, и его глупая жена погибли при кораблекрушении, когда ей было десять лет. Я и мой муж вырастили ее. Мы делали для нее все, что могли, устраивали в лучшие школы, следили, чтобы она не испытывала ни в чем недостатка, делали все, чтобы заменить ей ее глупую мамашу.

Долгое время от нее не было никаких вестей. Я думала, что уже никогда о ней не услышу. И тут как раз на прошлой неделе пришла еще одна открытка с Крита.

Леди Чартерис Браун поднялась и взяла с письменного стола открытку, которую и передала в руки Эммы. На картинке были какие-то разноцветные лодки, пришвартованные к причалу. Сбоку золочеными буквами надпись: «Привет из Аджио Стефанос, Крит». Штемпель неразборчив. Внучка написала: «Бабушка, пожалуйста не волнуйся за меня и не пытайся меня найти. Я очень счастлива здесь. Я, наконец, дома. Я люблю тебя. Алтея».

— Совершенно очевидно, что здесь замешан мужчина, — леди Чартерно Браун все еще была на ногах и расхаживала взад и вперед по комнате. — Должен быть замешан. Она хорошенькая. Она богата. Она унаследовала деньги своей матери, когда ей исполнилось восемнадцать, и, конечно, когда меня не станет, она унаследует еще больше, гораздо больше. Она простое создание. Наивное. Какой-нибудь мужчина, тот или другой, может очень неплохо устроиться!

Эмма повертела открытку в руках.

Что за девушка была та, что выбрала эту открытку и написала эти строки. Зная, какую боль причиняет ее исчезновение, она продолжала держать дистанцию.

— Она просит, чтобы вы не пытались найти ее.

— Конечно просит! Она прекрасно знает, что как только я поймаю ее, я тут же сделаю ей выговор за ее глупости.

— Она беспокоится о вас. Она говорит это. Она запросто могла бы, находясь вдалеке, обойтись и без того, чтобы посылать вам открытки и сообщать, что с ней все в порядке.

Леди Чартерис Браун снова склонилась над столом. — О, в ней нет злобы. Она просто глупенькая, запутавшаяся малышка, как и ее глупая мать. Ты знаешь, ее мать была поэтессой. Я спрашиваю, можно быть поэтессой в наше время и в ее возрасте. Почему мой Ноэл и она поженились, я никогда не могла взять в толк. У него всегда с головой было все в порядке, абсолютно здравомыслящий бизнесмен, как и его отец. Я подозреваю, что его околдовали. Она была красавицей, ты согласна?

Она протянула Эмме фотографию стройной девушки со светлыми волосами, спускающимися ей прямо на плечи, и огромными мечтательными глазами.

— Дейрдра, — сказала леди Чартерис Браун, — не принадлежала к реальному миру. Если бы у нее не было слуг, которые делали все за нее, она бы просто истаяла от голода! И Алтея, хотя я и вырастила ее сама, благоразумно, как только можно вырастить ребенка, была такой же — фи… Как говорят, гены возьмут свое! Но я должна спасти ее от нее самой. И я хочу, чтобы ты помогла мне!

Эмма сделала движение, чтобы подняться. Настал момент истины.

— Леди Чартерис Браун, — начала Эмма, но не смогла продолжить, потому что старая леди внезапно, без всякого перехода разразилась слезами и упала в кресло, закрыв лицо руками.

— Нет, — прошептала она сквозь всхлипывания и вздохи. — Я не жду, что ты бросишься помогать мне. Я — старая, со мной не просто, я надоедлива и, осмелюсь сказать, ты думаешь, что Алтея была абсолютно права, сбежав и начав свою собственную жизнь. Я не должна была просить тебя приехать сюда сегодня. И не должна была все рассказывать тебе. Эта старая история принадлежит только мне и может быть не интересна всем остальным, — с большим усилием, тяжело вздыхая, старуха заставила себя подняться на ноги. — Спасибо тебе за то, что пришла и выслушала меня.

С удивительной скоростью старая леди подлетела к двери и распахнула ее перед Эммой, выпроваживая ее в холл.

Проще всего на свете было именно так и поступить тогда. Но Эмма почему-то опустилась назад в кресло.

— Почему бы нам не попробовать этот прекрасный чай? — спросила она. — А потом вы расскажете мне, что задумали. Мы прилетаем на Крит и первым делом берем напрокат машину. Что дальше?

Действительно, что же дальше? Оторвавшись от перил балкона, Эмма вернулась в комнату, чтобы распаковать свои вещи. Нелегко было уловить, что думает леди Чартерис Браун по поводу своих первых действий на Крите. Мысль о том, что существуют путеводители и карты, которые могу помочь, никогда даже не приходила ей в голову. В ее детском представлении Крит был чудесным маленьким островком в Средиземном море с парой живописных рыбацких деревенек, где по золоченым буквам она найдет Алтею.

Аджио Стефанос, как выяснила Эмма из путеводителя, был небольшим городом на берегу моря в часе езды от Гераклиона. Если Алтея была там, то шанс найти ее был. Но, как опять же выяснила Эмма, Алтея могла купить эту открытку, проезжая через городок по дороге в любое другое место на острове. Она могла купить ее в любом киоске в Гераклионе, никогда даже близко не подъезжая к Аджио Стефаносу.

— Ты что думаешь, что это охота за дикими гусями? — с горечью спросила старая леди.

— Может быть, — предупредила Эмма. — Но стоит попробовать!

Она убрала пустой чемодан, быстро приняла душ и достала из шкафа платье. Оно было ярко-синего цвета и придавало голубой оттенок ее серым глазам. Эмма посмотрела в зеркало на свое лицо, бледное после долгой зимы и холодной весны. Но ничего, всего несколько дней на жарком критском солнце, и ей уже не придется пользоваться той розовой помадой, которой она пользовалась сейчас! Как замечательно было вернуться в Грецию. Правда, уже несколько раз за этот день, начиная с момента отъезда из Гэтвика ранним утром, Эмма пожалела о своем внезапном порыве помочь леди Чартерис Браун в поисках внучки. Но сейчас ее все больше наполнял энтузиазм, по мере того как дух бродяжничества проникал в кровь.

Эмма прошла в номер леди Чартерис Браун и нашла старую леди сидящей на балконе. Солнце было уже низко и золотой свет омывал склоны ржавых холмов, которые сбегали к берегу, и растекался по полированной спокойной глади моря. Вдали, на стороне залива, горы казались как никогда иллюзорными.

У Эммы вырвался вздох глубокого восхищения. Это была та Греция, которую она любила.

— Неужели это не великолепно! Когда вы хотите ужинать? Я подумала, мы могли бы съездить в какую-нибудь таверну на берегу.

— Идти куда-то ужинать? — старая леди выпрямилась в кресле. — Я не сделаю ни шага из отеля сегодня. Здесь есть где поужинать, я полагаю.

— Да, но тогда надо сделать заказ. Я должна предупредить их, что мы остаемся ужинать.

Это означало еще одну встречу с мистером Хмурый Взгляд.

— Ты можешь заодно приступить к работе, — сказала леди Чартерис Браун. — Спроси, не знают ли они чего-нибудь об Алтее.

У стойки регистрации мистер Хмурый Взгляд оформлял семейную пару немцев в очень коротких шортах. Они были светловолосые, с покрасневшей от солнца кожей. Как заметила Эмма, мистер Хмурый Взгляд преуспел в немецком гораздо меньше, чем в английском, но он позволил себе расслабиться, держался легко и даже умудрился улыбнуться немцам, когда отдавал распоряжение Йоргиосу проводить их в номер. Улыбка сошла с его лица, когда он увидел Эмму.

— Будьте добры, мы хотели бы поужинать сегодня в отеле.

В обычной ситуации правила хорошего тона заставили бы Эмму добавить что-то вроде «если это удобно или «если еще не поздно поставить вас в известность», но слова упорно не шли.

Он склонил темную голову: — Очень хорошо.

Эмма достала фотографию Алтеи и положила ее на стойку. Она не собиралась рассказывать мистеру Хмурый Взгляд больше того, что ему абсолютно необходимо было знать, или взывать к его лучшим чувствам, которыми он, несомненно обладал, но прятал их за лощеной внешностью.

— Леди Чартерис Браун хотела бы знать, не видели ли вы эту молодую англичанку? Мы собирались встретиться с ней в Аджио Стефаносе, но произошло недоразумение, и мы теперь не знаем, где ее искать.

Его темные глаза открыто встретили ее взгляд. В них читалась колкость, которую он не мог высказать: «Они, видите ли, поужинают. Непременно поужинают, судя по тому, что творилось здесь днем».

— Боюсь, что нет, — сказал он, — взглянув на серьезное лицо Алтеи. — Но я могу ошибаться. Если вы хотите, я могу показать эту фотографию персоналу.

— Вы очень добры, — сказала она. — Спасибо.

Ужин был накрыт на просторной террасе под шпалерой, густо увитой экзотическими растениями. Мягкое освещение зажглось, как только погас свет дня. Размеренные бодрые звуки бузуки доносились из бара.

— Я знаю, вы действительно устали сегодня, но все-таки советую вам поехать вечером в какую-нибудь таверну, — сказала Эмма. — Там выбор богаче и веселее. Кроме того, это даст нам лишнюю возможность показать фотографию Алтеи и поспрашивать.

Кроме них здесь ужинали только две пары — немцы и датчане. Но длинный стол, накрытый по всей длине патио, говорил о скором появлении большой группы. Когда они наполовину расправились со своим stifado, туристы появились из сада, громыхая и топая.

Леди Чартерис Браун простонала:

— О, нет! Только не автобусная экскурсия!

Как выяснилось, группа возвращалась поздно после дневной экскурсии. Люди средних лет и пожилые, кто в слаксах, кто в шортах, — все в огромных ботинках или прогулочных сапогах. Они были увешаны биноклями и камерами, в руках несли путеводители и шляпы от солнца. Поднялась суматоха. Руководитель группы — энергичный молодой человек с взъерошенными светлыми волосами пытался объяснить персоналу отеля свое опоздание на колоритной смеси английского и плохого греческого.

— Понимаете, мы застряли там, — он обращался к тихому пожилому греку, который и был хозяином отеля, как показалось Эмме. — Застряли на полпути из-за этого проглота с лысыми покрышками. Всем пришлось выйти из машины. Шины поменяли и тут наш бедный Геркулес обнаружил, что и этим покрышкам пришел конец. Тоже лысые! Кое-кто позабыл побеспокоиться об этом…

Получив распределение по номерам, группа в беспорядке двинулась умываться и переодеваться. Очевидно, им пришлось долго просидеть в автобусе, пока бедный водитель устало слонялся вдоль дороги и искал кого-нибудь подвезти их до гаража и поменять покрышки. До Эммы долетали обрывки разговоров.

«Ничего там нет кроме вездесущих ebenus creticusl…» «Рядом с этим миноанским дворцом только пастушьи лачуги…»

— Это не обычная автобусная экскурсия, — Эмма наклонилась к леди Чартерис Браун. — Похоже они — ботаники и археологи, очень серьезные и ученые люди!

К тому времени, как они заканчивали ужин, стало прохладно и они решили допить кофе в уютном месте — в холле у входа. Тканые ковры ярких расцветок висели по стенам между окнами. Над большим камином висела великолепная картина, изображающая щеголеватого молодого человека с неправдоподобно тонкой талией и замысловатым головным убором из чего-то, похожего на страусовые перья.

Леди Чартерис Браун смотрела на картину в некотором замешательстве.

— Принц Лилий, — пояснила Эмма. — Это репродукция фрески, которой три с половиной тысячи лет. Ее обнаружил сэр Артур Эванс сто лет назад во время раскопок во дворце Кносса. Сэр Артур назвал ее «Принц Лилий», и некоторые даже думают, что она изображает самого царя Миноса. Фреска вся была в тонких трещинах. Великое чудо, что вещь может сохраниться после стольких лет. Сэр Артур назвал миноанской всю старую цивилизацию Крита после царя Миноса. Мы можем как-нибудь поехать в Кносс.

Однако, внимание леди Чартерис Браун было сосредоточено на чашке кофе.

— Этот тип, кажется, не тем занят. И он все еще не вернул фотографию.

— Я говорила вам, он собирается показать ее персоналу отеля. Возможно, он сменился. Я поохочусь за ним завтра с утра. Этот отель так далеко расположен от города, что маловероятно, чтобы Алтея останавливалась здесь. Я думаю, завтра, с вашего согласия, я проеду по отелям Аджио Стефаноса с фотографиями и, если появится какая-нибудь зацепка, вернусь за вами.

Группа собиралась в патио на ужин. С грохотом двигались стулья по изразцовому полу, доносилась оживленная болтовня.

Леди Чартерис Браун открыла сумку и протянула Эмме пачку фотографий, которую носила с собой. Это были разные фотографии, по несколько штук каждой. Алтея задумчивая и серьезная на студийном портрете. Алтея у моря в летнем платье. Последняя фотография Алтеи, сделанная как раз перед ее исчезновением — в толстом свитере за рулем учебной машины. Разные выражения одного и того же юного лица. Карие глаза, холодно смотрящие прямо в камеру, вздернутый нос, нижняя губа, контур которой говорил о решительном характере. Значило ли это хоть что-нибудь для кого-нибудь здесь, в Аджио Стефаносе.

— Маленькая машина, которую я купила, когда хотела сделать ей сюрприз, все еще стоит у меня в гараже, — сказала леди Чартерис Браун. — Алтея ее так и не увидела.

Она с трудом поднялась.

— Я согласна, что завтра нужно проехать по отелям. И ты должна будешь вести переговоры. Но я еду с тобой! Спускайся вниз к завтраку ровно в восемь часов. Сейчас я иду в постель. Нет, — возразила она, когда Эмма подскочила проводить ее. — Я еще вполне способна самостоятельно найти свой номер и открыть дверь. Спокойной ночи!

Эмма наблюдала, как она прокладывает себе дорогу к двери. Прямая спина, в шелковом платье в цветочек, не имевшем возраста. Когда старушка подошла к выходу, светловолосый молодой человек, который вел группу, распахнул перед ней двери и галантно отошел чуть в сторону, пропуская ее.

— Спокойной ночи, леди Чартерис Браун, — сказал он, приветственно кивая головой, посмотрел поверх нее на Эмму и радостно улыбнулся.

— Привет, — сказал он. — Я собираю свое стадо. Очень жаль, что ты не одна из моих овечек.

— Как вы узнали ее имя?

— О, — он подмигнул и его широкая улыбка обнажила сверкающие белые зубы. — Об этом стоит поговорить. Еще раз жаль, что вы пробудете всего три дня.

Противореча сама себе, Эмма улыбнулась: — А сколько ты здесь пробудешь?

— Все лето. Не со своей этой толпой, слава Богу! Каждую неделю — новая группа. Это убийство не должно превышать запланированные сроки.

Эмма засмеялась:

— Готова заключить пари, что твоя толпа — ничто по сравнению с моей.

— Я не готов пойти на такое пари. О чем мне хотелось бы поспорить, так это о том, что ты присоединишься ко мне в баре через полчаса. Я только должен убедиться, что моя ревущая от голода скотинка накормлена.

Эмма не сказала, встретится она с ним или нет. Было бы забавно поболтать с кем-нибудь вроде этого парня. В то же время она чувствовала, что ее задевает его пренебрежительное отношение к леди Чартерис Браун. И она не попыталась приструнить его. Он мог узнать о приезде леди Чартерис Браун от мистера Хмурый Взгляд и, несомненно, в курсе всей истории. Если разобраться, это не очень-то профессионально со стороны служащего. Ее досада должна была быть адресована, главным образом, греку.

Полчаса спустя, когда она заглянула в бар, молодой человек ждал ее прихода, устроившись на высоком стуле у стойки. Синий свитер с серебристым оттенком плотно облегал его плечи. Свет, горевший над баром, играл на его светлых волосах и подчеркивал выпуклость высокого лба.

— Raki, — сказал он, указывая на свой стакан, — чистая критская огненная вода. Единственная вещь, которую можно пить, когда имеешь дело с драконами.

— Я собираюсь пить чистый критский апельсиновый сок, — сказала Эмма и сделала движение, чтобы подозвать жизнерадостного грека за стойкой, но светловолосый молодой человек опередил ее:

— Апельсиновый сок для юной леди, Манолис, parakalo! Я вынужден признаться, — сказал он, оборачиваясь к ней с обаятельной улыбкой, — что твоего имени я не знаю.

— Я с удивлением слышу это, — сказала она и представилась.

— Эмма, — повторил он, словно пробуя звуки на вкус, — прекрасно, и тебе подходит. Я — Уолтер Фередэй, распорядитель от культуры и цепной пес компании «Hepburn Holydays Culture Tours». О, эти стервятники культуры! Больше половины этих людей с археологическими причудами: эти кусочки керамики не просто миноанские! Это даже не просто ранний, средний или поздний период. Это ранний, средний или поздний I, II или Ш, подразделяющийся на А, В и С.

Эмма рассмеялась и почувствовала, что расслабляется впервые за эти дни.

— Еще у нас бывают энтомологи — специалисты по всему тому, что вызывает у тебя и у меня мурашки по телу. Банды орнитологов. Остальные — растительные маньяки. У этих зеленый лист никогда не бывает просто зеленым листом. Он обязательно остроконечный или обратнояйцевидный, ланцетовидный или тупой… как я!

— Ты сказал, что распоряжаешься культурой. Как же ты умудряешься это делать среди столь эрудированной публики?

— Ты еще спрашиваешь! — он отхлебнул раки и поежился. — Ужасная гадость, — пробормотал он, опуская стакан. — Я и не претендую на знания обо всех этих жучках, птичках и цветочках. Эти отрасли — это их стихия. Археология — еще ладно. Я в свое время немного занимался историей, и поэтому даже оказываюсь на шаг впереди них, пока в группе не появится профессионал. Ну, а тогда я включаю все свое обаяние и рвусь к высоким знаниям, пока энтузиазм не угаснет, потому что эти типы обычно оказываются страшными эгоистами. Но я не жалуюсь. Это мой последний глоток свободы перед возвращением в тюрьму. Я уже два года кружу по Греции. Живу по своему разумению, в основном в туристском снаряжении. У моего отца в старой доброй Англии прибыльный бизнес, которым занимается уже несколько поколений наша семья. Я — единственный сын. Они годами уговаривали меня войти в дело и возглавить его. И я согласился вернуться в сентябре и заняться учебой по финансам, юридическому обеспечению компании и менеджменту. Но хватит обо мне. А ты что? Судя по тому, что я слышал, твой дракон должен тебе хорошо платить? Я полагаю, то, чем ты занимаешься — нечто вроде работы на выходные?

— Не совсем. — Эмма осушила свой стакан.

Она не видела причины, почему бы ей не рассказать Уолтеру Фередэю, почему она и леди Чартерис Браун были на Крите. В конце концов они должны были забрасывать свою сеть как можно дальше и шире, если хотели найти следы Алтеи. И человек, занятый в сфере туризма мог быть им очень полезен.

— На самом деле, она — не такой уж дракон, — сказала Эмма. — Леди Чартерис Браун, я имею ввиду. По крайней мере я ее таковой не считаю. Хотя она бывает несговорчивой, бесчувственной и грубой. Может запросто сказать то, что не говорят, или сделать то, чего не делают.

Бар наполнялся членами группы Уолтера.

— Давай-ка выбираться отсюда, — сказал он. — Внизу, на берегу, сейчас хорошо.

Он повел ее наружу через французское окно, которое открывалось прямо в сад. За огнями отеля ночь была темна. Кусты и деревья высились неподвижными мрачными массами. Мощеная дорожка, которая вела через лужайки, перешла сначала в гравий, а потом в гальку, и Эмма поняла, что они оказались на берегу. Постепенно ее глаза привыкли к темноте, и она могла видеть кромку земли и воду, отражавшую огни, которые горели на той стороне залива. Свежий ветерок дул с моря, и Эмма задрожала. Уолтер Фередэй стянул с плеч свитер:

— Вот, — сказал он, — одень!

— Со мной все в порядке, — запротестовала она.

— Ты замерзла. Дай-ка я! — он растянул свитер и одел на нее через голову. — Вот, — сказал он, — так удобнее. Давай посидим здесь, где нет ветра и ты сможешь рассказать мне все о твоем драконе.

Низкая каменная стена была выложена вдоль берега там, где кончался песок. И Эмма села на нее спиной к отелю. Уолтер расположился на песке у ее ног, оперевшись спиной в ее колени. Она подробно рассказала ему о своих встречах с леди Чартерис Браун. Однако, она ничего не стала говорить ни об обстоятельствах жизни Алтеи со своей бабкой, ни о том, как она ушла, ни о душераздирающей печали старой леди. Это было не для посторонних ушей.

— Это естественное чувство — желание найти свою единственную внучку.

— Да, трудная задача — искать того, кто пропал полтора года назад. Все, что у вас есть — это картинка Аджио Стефаноса на открытке. В ней нету понимания, что девушка была на Крите дольше, чем на часовой прогулке во время стоянки корабля.

— Я знаю. Я говорила это старушенции. Не так уж невероятно, если мы сразу найдем Алтею. Но можем провести и несколько недель, так ничего о ней и не услышав.

— Ты слишком мягкосердечная. В этом все дело.

— Я бы не сказала, что я мягкосердечна во всем остальном. Я преподавала в школе, дети подросткового возраста. В такие дни многому учишься. Дома меня считают рационалисткой. И я так же эгоистична, как и любой другой человек. С того времени как мы выехали из Гэтвика, я уже не раз упрекнула себя, просто мне не хотелось говорить тебе.

Или глаза ее уже совсем привыкли к темноте, или небо посветлело. Она открыла сумку и достала фотографию Алтеи.

— Наверное, слишком темно, чтобы разглядеть.

— Подержи, — сказал он. — Где-то спички. Гид компании «Hepburn Holydays Culture Tours» должен быть готов ко всему! — он зажег спичку.

В колеблющемся пятне света он изучал фотографию.

— Нет, — сказал он. — Мне жаль. Насколько я помню, я не видел ее. Такие юные и симпатичные не попадают в мои группы.

— Ты обратил внимание, что она симпатичная?

Он наклонил голову набок.

— Только после того, как ты это подчеркнула. Пожалуй, нет. Скорее эффект незнакомки. Это не та девушка, с которой мне хотелось бы поболтать.

«Как ты болтаешь со мной», — подумала Эмма, криво усмехнувшись.

— Черт! — вскрикнул он и выронил обгоревшую спичку.

«Очень вовремя», — подумала, но не произнесла она.

Эмма убрала фотографию. Ей было интересно то, что он подумал об Алтее. Его реакция совпала с ее собственной. Лицо Алтеи было лицом человека, которого нелегко узнать. Закрытая, самодостаточная личность.

Над их головами ветер шумел в кронах деревьев. У их ног вода шлепала по берегу, перекатывая гальку с журчанием и шипением. Едва слышно со стороны побережья доносились звуки музыки из какой-нибудь дискотеки или таверны. Даже в теплом свитере Уолтера Эмма чувствовала себя зябко. Пришло время уходить.

Звук шагов близко позади нее испугал Эмму. Она подскочила. Она и не слышала, как он прошел по траве, мистер Хмурый Взгляд. Его темная шевелюра развевалась по ветру, выражение лица было невозможно разобрать в темноте.

— Мисс Лейси. Я увидел вас с террасы. По крайней мере я был почти уверен, что вы…

Из-за низкой каменной ограды, разминая свои длинные ноги, неуклюже поднялся Уолтер Фередэй.

— Привет, Нико, старина! В поисках добычи? Слишком поздно. Боюсь, я — первый!

Мистер Хмурый Взгляд быстро отступил назад.

— Я прошу прощения. Я думал, что вы одна.

Уолтер засмеялся: — Держу пари, ты именно так и думал.

— Я хотел сказать вам, — произнес мистер Хмурый Взгляд голосом, в котором слышался хруст льдинок, — что одна из горничных действительно узнала девушку на фотографии, которую вы дали мне. Сейчас она сменилась, но моя мать предупредит ее, чтобы утром она была к вашим услугам.

Глава 2

Пока Эмма собирала все свое остроумие, чтобы ответить, он ушел. Мистер Хмурый Взгляд, которого на самом деле звали Нико, ушел по направлению к террасе, меряя газон огромными шагами.

За ее спиной Уолтер Фередэй заливался хохотом.

— Нашему Нико это не понравилось! Не часто случается, что кому-то выпадает шанс залезть в его шкуру.

Эмма повернулась к нему в сильном раздражении.

— Почему тебе этого так хочется? Ты, кажется, с ним достаточно дружен, судя по тому, как ты сегодня выудил у него все сплетни по поводу приезда леди Чартерис Браун.

— От высокого и могущественного Нико? Боже мой, нет! Это Йоргиос ввел меня в курс дела. Он показал себя остряком — так точно изобразить леди Чартерис Браун.

Ах да, Йоргиос! Эмма не смогла бы объяснить причину, но которой она была рада узнать, что это был Йоргиос. Но ей предстояло обдумать вещи поважнее.

— Я должна пойти к леди Чартерис Браун, доложить ей, что кто-то узнал Алтею. Спасибо за выпивку и за все…

— Был рад, — сказал Уолтер, выходя вместе с ней на газон. — Я слышал, что он сказал тебе, но я бы на твоем месте не очень-то волновался. Все эти горничные немного подслеповаты. В большинстве случаев они скажут тебе все, что тебе захочется услышать.

Он дошел с ней до мощеной дорожки, где она отдала назад его свитер.

— В любом случае, желаю удачи. У нас завтра выходной. Я займу шезлонг у бассейна для тебя.

Несмотря на предостережения Уолтера, Эмма чувствовала, как растет ее волнение по мере приближения к номеру леди Чартерис Браун. В самом начале, еще не начав серьезных поисков, они напали на след. Похоже, все будет в порядке. Они найдут Алтею. Что случится потом — это будет уже другая история. Вряд ли это будет ее дело и продолжение может подождать.

Она остановилась перед номером четырнадцать и занесла руку, чтобы постучать. И тут, взглянув на часы, опустила ее. Было гораздо позднее, чем ей казалось. Леди Чартерис Браун скорее всего сейчас спит и, если Эмма разбудит ее, она может слишком разволноваться, чтобы заснуть снова. Старая леди устала и нуждалась в отдыхе. Новостям Нико придется подождать до утра.

Эмме прекрасно спалось в ее симпатичной комнатке. Проснувшись, она увидела пятна солнечного света на своей кровати. Она вскочила и вышла на балкон. Отсюда были видны мечтательно синее море и горы, складка за складкой, уходившие в подернутую дымкой даль.

Она одела цветастую хлопчатобумажную юбку и шуршащую белую блузку и спустилась к завтраку заранее. Леди Чартерис Браун появилась когда пробило ровно восемь. На ней было платье цвета пыльной зелени. Оно не шло ей и старушка выглядела уставшей.

— Доброе утро, — сказала Эмма. — Я надеюсь, вы хорошо спали?

— Нет.

— Мне жаль слышать это.

Подошла официантка, и Эмма заказала чай для леди Чартерис Браун и кофе для себя. Группа, очевидно, уехала рано утром. Пары немцев и датчан тихо переговаривались за своими столиками на другом конце террасы. Музыкальный автомат в баре был выключен. Единственными звуками были радостное пенье петуха и заунывный, режущий слух крик осла на соседнем поле, — подлинные звуки Греции. Лучшего момента быть не могло.

— У меня есть для вас новости, леди Чартерис Браун, — сказала Эмма. — Одна из горничных отеля узнала Алтею.

Эмма не ожидала, что старуха так встревожится.

— Что? Горничная здесь? Где же она тогда? — она вскочила со стула. — Скажи этому типу, чтобы ее привели сию же минуту! Немедленно!

Эмма усадила ее назад на место.

— Он сказал, что именно так и сделает. Только позавтракайте.

— Я не желаю завтракать. Я хочу увидеть эту горничную.

Эмма, которая желала завтракать, с горечью осознала, что ей ничего не остается делать, кроме как отправиться к регистрации.

Молодой человек за стойкой не был столь рослым как Нико, в нем не было того лоска, но при нем было все, что полагается служащему отеля: обходительность, обаяние, знание своего дела.

— Да, — сказал он, когда Эмма объяснила ему свою проблему. — Вам нужен Нико. Я пришлю его к вам. Вы завтракаете? Ne, Ne. Я понимаю, Нико подойдет, — он зажег для нее свою улыбку. — Endaxi!

Прошло некоторое время, прежде чем Нико удостоил их своим появлением. Тем временем Эмма имела возможность убедить леди Чартерис Браун выпить чаю и съесть тост.

Когда Нико появился, с ним была дама.

— Моя мать хотела видеть вас, но она не очень-то говорит по-английски, поэтому я пришел с ней, — сказал он.

Лет под шестьдесят, средней полноты, аккуратно уложенные волосы, тронутые сединой. Она была совсем не похожа на Нико.

Эмма поднялась и выдвинула стул:

— Вы очень добры, — сказала она, — Ephfristo poli! Садитесь.

Мать Нико опустилась на предложенный ей стул. Нико предпочел стоять. В результате этого, во время разговора всем приходилось задирать головы вверх. Он явно был не на службе этим утром — в джинсах и футболке.

— Моя мать надеялась привести с собой горничную Марию. Не то чтобы та говорила по-английски. Но дело в том, что она, к сожалению, еще не вышла на работу. Она приезжает на автобусе из деревни на той стороне залива.

Эмма ждала, что леди Чартерис Браун заговорит, но видя что старая леди оставалась безмолвной и не размыкала губ, Эмма произнесла:

— Горничная была уверена, что она действительно видела девушку на фотографии?

Нико повторил все, что она сказала, чтобы подстраховать мать. Он прекрасно говорил на греческом, и Эмма могла понять совершенно все, но когда отвечала его мать, она едва могла разбирать слова.

— Моя мать уверяет меня, что сомнений не было. Ни для кого из персонала фотография ничего не значила, а Мария сразу же узнала девушку, говорит моя мать, и была удивлена и обрадована, так как не ожидала когда-нибудь снова увидеть ее.

— Мария сказала, где она видела девушку?

Нико повторил вопрос, и его мать покачала головой.

— Может быть, и сказала, но моя мать не припомнит этого. Она помнит только, что Мария воскликнула: «Я не могу забыть эту девушку. На ней был большой желтый свитер».

— И у вас нет никаких предположений, когда это было? — спросила Эмма.

— Боюсь, что нет.

Леди Чартерис Браун, которая до этого не произнесла ни слова, сказала:

— Это ваша горничная, она собирается выйти на работу?

Эмма увидела как Нико вздернул подбородок.

— До сих пор она всегда это делала, а она работает у нас уже много лет.

Леди Чартерис Браун поднялась.

— Вы дадите мне знать, когда она выйдет, — и, даже не взглянув на мать Нико, без единого слова благодарности, она направилась к выходу.

Нико, поджав губы, повернулся к матери и помог ей подняться со стула.

— Мне очень жаль, — сказала Эмма, тоже вставая. — Леди Чартерис Браун не хотела показаться невежливой, просто она очень обеспокоена и расстроена. Огромное вам спасибо за то, что вы так беспокоились и старались помочь нам. Мы вам очень благодарны.

Эмма повернулась к матери Нико, на лице которой все еще отражалось замешательство, и начала, запинаясь, произносить слова благодарности по-гречески. Нико моментально оборвал ее:

— Юная леди произносит очень милую благодарственную речь, мама. Она хотела бы сделать это лично. Если бы могла. Что касается старой карги… — «Карга» — было самое подходящее слово, чтобы передать то, что он произнес по-гречески, — … не волнуйся за нее. Я говорил тебе — она невыносима. Три дня ее пребывания в отеле — слишком долгий срок. — Эмме он сказал просто: — Я дам вам знать, когда Мария вернется.

— Если вы и дольше собираетесь вести себя таким образом, — через несколько мгновений сказала Эмма спине леди Чартерис Браун, так как старуха стояла уставившись в окно своей спальни, — вы не продвинетесь ни на шаг. Кто будет помогать вам, если все, что они видят от вас — это грубость и никакой благодарности? Греки — гордый народ. Они были цивилизованными людьми задолго до нас. Если пойдет слух, как вы относитесь к их словам, они начнут думать, что для Алтеи будет лучше, чтобы вы не нашли ее.

— Вот оно что! — леди Чартерис Браун обернулась. Ее голубые глаза метали молнии.

Эмма понимала, что последним замечанием задела больное место старухи. Ей было интересно, что последует дальше. Коллапс со слезами? Или ее отставка?

Старая леди покачала головой: — Я думала, мы что-то обнаружили. А теперь придется искать горничную, которая не вышла на работу. Может быть, никогда не выйдет, — она упала на свою разобранную постель. — Я устала. Сердце колотится. Поезжай по отелям в Аджио Стефанос, как ты предлагала. Мне нет смысла ехать с тобой. Я буду только тянуть тебя назад и говорить неправильные вещи. Фотографии у тебя?

Эмма расстегнула сумку.

— Да, они у меня. С вами, с одной, будет все в порядке?

— Я не буду затевать никаких сражений.

Эмма присела сбоку на кровать и обняла тонкие старческие плечи.

— Вы действительно ужасный персонаж, леди Ч. Б.

Старая леди повернула к ней лицо. Против ее воли улыбка притаилась в морщинках у живых голубых глаз и подергивала губы.

— А ты — нахальная молодая женщина, — сказала она без тени осуждения.

Эмма отправилась в Аджио Стефанос в наилучшем расположении духа. Это было великолепное утро. Замечательно было выбраться куда-то самой по себе. Они достигли кое-какого прогресса в поисках Алтеи. Она раскусила характер леди Чартерис Браун. Как и многие старые испорченные люди, она была как та собака, которая лает, но не кусает. Главное не спасовать перед ней.

Аджио Стефанос был яркий, привлекательный городок, построенный по берегу широкой бухты. Прогулочные кораблики подпрыгивали на чистой воде. Отдыхающие прогуливались по набережной. Она припарковала машину в тени деревьев тамариска и отправилась в свой рейд по отелям. С заведениями класса А, как она и ожидала, она потерпела полную неудачу. Ни один человек в возрасте Алтеи, путешествующий в окрестностях Средиземного моря, не выбрал бы для остановки дорогой международный отель. С классом В ей тоже не повезло. Но она не была обескуражена. Настоящим направлением был класс С. Здесь она действительно энергично взялась за выполнение своего задания. Когда это было возможно, она просила, чтобы фотографию показали персоналу. Однако, оказалось, что никто не видел Алтею.

Дойдя до половины своего списка, Эмма решила присесть где-нибудь подальше от палящего солнца и попить. Она проезжала массу баров во время утреннего марафона и сейчас возвращалась к одному из них, показавшемуся ей особенно привлекательным. Бар располагался у дороги со стороны моря. Построенный прямо над водой, с полосатым навесом, который колыхался на слабом ветерке. Вид захватывал дух: синее море, синее небо, далекие синие горы. Она села за столик и заказала лимонад. Туристы, в разной степени загорелости, устраивались за соседними столиками или расплачивались и уходили. Эмма могла распознать распространенные языки, но до нее долетали и обрывки неизвестных наречий: скандинавские, возможно, финский или датский. Как приятно было бы просидеть вот так все утро, наблюдая, как этот космополитичный мир проплывает мимо. Она должна привезти сюда леди Чартерис Браун, дать ей почувствовать этот своеобразный, полный прошлого дух Средиземного моря…

Она выпрямилась на стуле. Человек, идущий по набережной, был никто иной как Нико, ее мистер Хмурый Взгляд. В руках он нес газету, на ходу постукивая ею по бедру. Он выделялся своей мужественностью и был хорошо заметен среди остальных мужчин ростом поменьше. Она затаила дыхание. Он входил в кафе. Видимо, после яркого света на улице, слепившего глаза, он не увидел ее, когда пробирался между столиками к соседнему с ней. И тут он заметил ее. Лицо его вспыхнуло. Он попытался притвориться, что не заметил ее, и выбраться отсюда, как будто вообще передумал сидеть в этом кафе.

Эмма не смогла удержаться от громкого смеха: — Эй, привет, — крикнула она. — Не обращайте на меня внимания! Садитесь, где хотели. Забудьте, что я здесь, пожалуйста!

Тогда он подошел прямо к ней. Румянец еще не полностью сошел с его лица. Он улыбнулся. Широкая, открытая и великодушная улыбка. Он сразу же превратился совсем в другого человека.

— Привет, — сказал он. — Я не хотел навязываться.

— Вы не помешаете. Я тоже не хотела навязываться. Говорю вам, садитесь, где хотите.

— Вы не будете возражать, если я присоединюсь к вам?

— Конечно, не буду.

Он сел, положив газету на стол, и сделал заказ официанту. Это была английская газета. Вчерашний выпуск. Она прищурилась, чтобы прочитать заголовки.

— Она все еще на месте, Англия — зеленая и славная земля.

— Как раз сейчас — не такая уж славная. В западных графствах — наводнения.

— Очень плохо, — сказала она, — для западных графств. Перед моим отъездом отец молился о дожде для своего сада.

— И где же находится сад вашего отца?

— Если я скажу, что в Ипсвиче, это что-то будет значить для вас?

Он вежливо улыбнулся:

— Я знаю восточную Англию достаточно хорошо.

— Ваш английский невероятно хорош.

Его улыбка стала шире, и она заметила восхитительную ямочку на его подбородке.

— Благодарю вас. Леди Чартерис Браун нет с вами?

— Нет, она восстанавливает силы.

— Восстанавливает силы?

— Я говорила, она очень расстроилась сегодня утром.

Он весь снова стал мистер Хмурый Взгляд.

— Вы имеете в виду… Из-за того, что не появилась Мария? Она, кстати, звонила. Ее отец плохо себя чувствует. Он рыбак и попал в ужасную переделку несколько месяцев назад.

— Скажем так: исполнение надежд откладывается. На несколько минут леди Чартерис Браун показалось, что мы напали на след Алтеи, и потом такое разочарование.

— Ваша леди не очень-то успешно борется с разочарованиями.

Эмма рассмеялась: — Вы можете повторить это еще раз. На самом деле она не такой уж людоед. И она в таком напряжении сейчас.

Принесли его заказ: черный турецкий кофе и стакан холодной воды.

— Вы не будете возражать, если я немного расскажу вам об этой истории. Тогда вы лучше сможете все понять.

Он слушал в молчании, а Эмма рассказала ему гораздо больше, чем чувствовала себя вправе рассказать Уолтеру Фередзю. Но тоже не все. Она не стала говорить о содержании написанного на открытке.

— Конечно, такое бывает, — сказал он. — Война поколений. Сейчас это случается даже здесь, в Греции. Старики хотят сохранить свою власть. Молодые хотят свободы, чтобы идти своим путем.

— И решение в том, я полагаю, чтобы давать и брать, выслушать другую точку зрения, сохранить отношения открытыми, остаться друзьями.

— Очевидно, — сказал он, — у вас отличные отношения с вашими родителями.

— Да, — ответила Эмма. — Мне повезло. Можно сказать, что и вам тоже?

Он улыбнулся, допивая крошечную чашечку. Не больше двух глотков, она знала по собственному опыту, и все горькие кофейные зерна — на дне чашки.

— Вы бывали на Крите раньше? — спросил он, и ей даже в голову не пришло в этот момент, что он меняет тему.

Он охотно говорил об острове, рассказывал, как наблюдал за изменениями на нем, особенно последние годы, когда стал быстро развиваться туризм.

— На Крите слишком много всего, чтобы когда-нибудь исчерпать все.

Она растягивала содержимое своего стакана так долго, сколько могла, но теперь ей пришлось опустить пустой стакан.

— Еще? — спросил он.

— Благодарю вас, нет. Я должна идти. Я совершаю объезд всех отелей с фотографией Алтеи. Пока, правда, не очень успешно, но у меня еще масса мест, куда надо заехать. Пожалуйста, не вставайте.

Но он поднялся вместе с ней.

— Я должен забрать кое-какие лекарства для Джонни-Янни, моего малыша. Они уже должны быть готовы.

— Ему было очень больно вчера, когда он плакал?

— Это была просто содранная коленка. Он расшибается каждые два дня. Это каждый раз стоит ему лишнего слоя кожи. Все это не очень больно, но он поднимает страшный шум. Нет лекарства от кашля. А как вы справляетесь с языковой проблемой, когда расспрашиваете по отелям?

— Я немного говорю по-гречески.

— О, — произнес он, и Эмма с удовлетворением заметила, как краска снова залила его бледные щеки, когда он вспомнил свои неосмотрительно произнесенные слова.

Они вместе перешли дорогу, и пошли каждый своим путем. Вполне человечный этот мистер Хмурый Взгляд, и, очевидно, очень любит своего маленького сына. Которая их этих элегантных молодых гречанок, кого она заметила в задней комнате в отеле, была его женой?

К ланчу она уже побывала во всех отелях класса Сив нескольких класса D, которые были в списке. Она уже достаточно хорошо знала Аджио Стефанос. Ноги ее горели и болели. Леди Чартерис Браун не будет ободрена ее отчетом. Поэтому неуловимая Мария оставалась их последней надеждой.

Вдоль берега она поехала назад в отель «Артемис». Море на жаре было жемчужно-серым, горизонт сливался с небом. Поблекли краски на оливах и склонах холмов. То здесь, то там озерки маков нарушали однообразие пейзажа сполохами багрянца.

Будет большим облегчением добраться до отеля. Если повезет, она может выкроить время и успеть принять душ до ланча. Она открыла тяжелую стеклянную дверь и шагнула в фойе. Впереди, в просторном, украшенном флагами холле, где листва комнатных растений создавала манящую иллюзию прохлады, необычная сцена предстала пред ее глазами. Леди Чартерис Браун, зажав в руке прогулочную трость, стояла неподвижно в центре. В нескольких ярдах от нее — Нико, держащий юного сына перед собой, зажав коленями. Лицо ребенка было залито слезами, но сейчас он не плакал. За ними обходительный молодой человек стоял за стойкой, а дальше в тени скрывались Йоргиос и пара девушек.

— Ну, давай, — повторял Нико, — скажи леди Чартерис Браун то, что ты должен сказать.

— Извините.

Эмма была довольно далеко от входа в холл и услышала это единственное слово, произнесенное шепотом.

— Что? — требовала леди Чартерис Браун. — Что ты сказал, малыш? Так не просят прощения. Я ничего не слышала.

Эмма бросилась вперед, но она опоздала. Мальчик, вырвавшись на свободу из объятий отца, прыгнул вперед и оказался под самым носом старой леди.

— А я не прошу, — завопил он. — Нет! Нет!

Моментально поднялся гвалт. После такой демонстрации неповиновения ребенок начал плакать. Откуда-то появилась мать Нико, громко восклицая по-гречески, схватила мальчика и уволокла его из зала. Нико и леди Чартерис Браун, оба говорили одновременно.

Эмма подошла к старой леди. — Что происходит? — возмутилась она.

Оба — Нико и леди Чартерис Браун — бросились объяснять. Эмма услышала «этот ребенок», «скейтборд» и «старался извиниться».

— В саду, — говорила леди Чартерис Браун, — когда я гуляла по дорожке… налетел на меня как пушечное ядро… Если бы у меня не было моей трости, меня бы сбили с ног. Переломанные кости в моем возрасте — не шутка, скажу я вам! Я могла бы никогда уже не подняться!

Нико умолк. Он беспомощно смотрел на Эмму.

Эмма взяла старую леди под руку.

— Все в порядке. Но у вас была трость и вы не упали. И малыш извинился, очень хорошо, на английском, я слышала. Пойдемте в бар и выпьем бренди.

За спиной она услышала долго сдерживаемый вздох Нико.

За ланчем леди Чартерис Браун настаивала на том, чтобы они немедленно покинули отель «Артемис» и нашли другой отель, но постепенно Эмма успокоилась.

— Мы должны остаться здесь, — сказала она. — Горничная Мария — пока наш единственный шанс. Мне абсолютно не повезло сегодня утром, а я расспрашивала во всех остальных отелях.

Позже, когда она отправила старую леди отдохнуть после обеда и направлялась с книгой в сад, она встретила Нико. У нее было ощущение, что он ждал в холле в надежде увидеть ее.

Он развел руки в типично греческом жесте.

— Что я могу сказать? У вашей леди Чартерис Браун были все основания быть в ярости. Мой сын не должен был носиться во весь опор на скейтборде во дворе отеля. Он действительно мог запросто сбить ее с ног. И она в самом деле могла получить серьезную травму.

Ей очень хотелось снять напряжение, которое она чувствовала в нем, и успокоить его.

— Я надеюсь, вы не отшлепали его?

— А вы что, не верите в пользу телесных наказаний?

— Только не в этом случае. Он уже кипит от гнева. В конце концов, он же извинился. Шлепки только испортят дело. С ним нужно поговорить о скейтбордах, когда он поутихнет.

Нико криво усмехнулся:

— Вы очень образованны в области детской психологии.

— Это просто здравый смысл.

— Вы добились какого-нибудь прогресса сегодня утром?

— Нет.

Между ними повисло неловкое молчание. Было похоже, что он хочет заговорить, но не знает, что сказать.

— Вот вы где, — раздался голос у нее за спиной. — А я тебя везде искал. Я занял шезлонг у бассейна, как договаривались.

На Уолтере Фередэе были только белые шорты, которые подчеркивали сверкающее загорелое тело. Нико быстро оглядел его с головы до ног. Вся его мрачность, которая пропала, когда они разговаривали, вернулась к нему. Он отрывисто поклонился Эмме и ушел.

— Сущий дьявол, — сказал Уолтер, глядя ему вслед. — Ему не понравилось, что я подошел к стойке регистрации раздетым, а мужества сказать это не хватает. Где твои купальные принадлежности?

Эмма не сомневалась в мужестве Нико, но к этому моменту с нее было довольно споров.

— У меня в номере. Я собиралась просто почитать.

— О, я понимаю, — он надул губы, и на лице его появилось выражение «потерянный маленький мальчик». Эмма предположила, что он практиковался в изображении этой гримасы годами и преуспел в этом.

— Хорошо, — сказала она, смягчившись. Будет здорово окунуться. — Я догоню тебя у бассейна.

Более приятного способа провести жаркое послеобеденное время не было, подумалось ей, когда после энергичных упражнений в воде, она вытянулась в шезлонге и позволила солнцу проникнуть в себя до самых косточек. Большая часть группы Уолтера была в бассейне или вокруг него. Они вышучивали и поддразнивали друг друга по поводу происшествий, в которые попадали вместе за последние дни. Эмме стало ясно, почему Уолтер, который был намного моложе и привлекательней своих подопечных, любил выставлять напоказ фигуру во время таких часов отдыха. Это помогало ему брать под опеку какую-нибудь молодую привлекательную женщину. И он дал ей понять в бассейне, что считает ее привлекательной.

— Афродита, выходящая из пены морской, — сказал он, когда она выходила из бассейна.

День шел своим чередом. Уолтер спросил Эмму, помогла ли горничная в ее поисках, и она рассказала ему о причине отсутствия Марии.

— Она может не появиться несколько дней, — сказал он. — У многих этих людей нет чувства времени или понятия о настоящей работе. Как в армиях античных времен, когда солдаты собирали вещички и отправлялись домой на сбор урожая.

Когда Эмма уходила от бассейна, чтобы идти встречать леди Чартерис Браун, Уолтер предложил: — Что если я приглашу тебя и твоего дракона на чашку чая на террасу?

Эмма рассмеялась. Она чувствовала себя отдохнувшей и полной сил после того, как поплавала и повалялась на солнце.

— Это очень мило с твоей стороны и очень смело. Я бы не возражала, но я не могу отвечать за своего дракона.

— Тогда спроси ее и увидишь.

К изумлению Эммы, леди Чартерис Браун вовсе не была против того, чтобы попить чаю с «молодым человеком, которого нашла Эмма». Она одела ситцевое платье и взбила свои прекрасные белые волосы.

— Почему вы не красите губы? — спросила Эмма. — Попробуйте эту помаду. Она оказалась в моей сумке случайно. Это губная помада моей мамы. Волосы у нее тоже седые, но не так хороши как ваши.

— Помада в моем возрасте? Вздор, милочка!

Она отшвырнула помаду, но у Эммы осталось такое чувство, что ее еще можно переубедить. Они нашли Уолтера за столом, сервированным на три персоны. Он подскочил на ноги, как только они появились, и Эмме стало интересно, будет ли его великолепная галантность простираться до целованья руки леди Чартерис Браун. Сейчас Нико был бы удовлетворен его внешним видом: хорошо отглаженные слаксы, спортивная рубашка безупречного покроя. Он усадил старую леди и, перед тем как сделать заказ, потрудился поинтересоваться, как ей нравится чай.

— Как вы находите Крит и диких местных жителей? — спросил он и внимательно выслушал все, что она посчитала нужным сказать. Эмма с удивлением обнаружила, что он может спорить и высказывать другую точку зрения. В некотором смысле, его манера общаться с леди Чартерис Браун была почти кокетливой и старуха попалась на удочку, откровенно довольная собой.

— Фередэй, — сказала она. — Это имя звучит как колокол. У моего мужа был хороший друг, которого звали Фередэй. Это было в Индии перед войной. Задолго до того, как вы появились в проекте у ваших родителей, молодой человек. Рыжий, если я правильно помню, что-то вроде инженера.

— Это мог быть мой двоюродный дедушка, леди Чартерис Браун. Если так, то я помню его смутно. Он уже умер. В столовой у него висели медные подносы из Бенареса, а на каминной полке стоял целый строй маленьких слоников черного дерева, которые мне страшно нравились.

Эмме показалось, что этот рассказ вполне мог быть просто выдумкой, но, похоже, для леди Чартерис Браун он выдержал испытание, и это только скрепило их дружбу. Позже, собираясь к обеду, старая леди произнесла:

— Какой очаровательный молодой человек! Такая большая редкость встретить в наше время хорошие манеры. Он хочет помочь нам найти Алтею, ты слышала? Я так рада. Нам действительно понадобится мужчина для этой работы. В этот раз леди Чартерис Браун позволила отвезти себя обедать в таверну, но осталась недовольна результатом. Она жаловалась на сквозняк там, где она сидела под навесом и Эмма поменялась с ней местами. Описанные Эммой цажики и тарамасалада не вызвали у нее желания их попробовать. Она заказала суп, который показался ей холодным. Мясо было пережаренным по краям, и она отказывалась понять, что оно и должно быть таковым, приготовленное на древесных углях. Чипсы были не так горячи, как им полагалось, и она все это высказала официанту.

Тот пожал плечами.

— Siga, siga.

— Что это должно означать? — спросила леди Чартерис Браун.

— Это обычное явление. Он предлагает вам выпить за счет заведения. На вашем месте я бы приняла его предложение и сказала ef-har-isto!

Старая леди приняла напиток и, если она не пыталась сказать «спасибо» по-гречески, то хотя бы сделала это по-английски. Эмма оценила это как шаг вперед. После этого она достала фотографию Алтеи и спросила официанта не видел ли он девушки, но он выразил сожаление и проводил их, тепло пожав на прощание руки.

Было уже поздно и Аджио Стефанос принял свой ночной облик. Огни были повсюду: витрины магазинов, гирлянды электрических ламп, подвешенные среди деревьев, лодки на глади залива, автомобили, постоянно носящиеся туда-сюда по набережной. Мостовые заполнили толпы людей, слоняющихся в поисках уютных местечек, где можно посидеть, поесть и выпить или просто насладиться прохладой и поглазеть на весь этот сверкающий фейерверк. Для леди Чартерис Браун на сегодня было более чем достаточно, и она была откровенно рада, что оказалась в машине, везущей ее назад в «Артемис».

— Хотела бы я знать, почему Алтея выбрала подобное местечко, — размышляла она. — Я бы не сказала, что ей это подходит.

— А что бы ей подошло, леди Чартерис Браун?

— Она как я в какой-то мере. Она мало заботится об обществе. Она любит тишину, побыть в одиночестве.

В этот вечер старая леди не протестовала, когда Эмма проводила ее в номер и, казалось, была рада компании, когда переодевалась, готовясь лечь в постель.

Лежащая на подушках в ночной рубашке, старая леди выглядела усталой и беззащитной. Эта поездка на Крит не была удовольствием для нее. Она могла бы тихонько сидеть дома, в тиши и уюте своей квартиры, если бы она так отчаянно не беспокоилась о своей внучке. Почему Алтея не могла понять этого и поведать своей бабке, где она и что затевает?

К удивлению обеих, Эмма наклонилась и поцеловала мягкую старческую щеку. — Спите хорошо, — сказала она, — и не беспокойтесь! Спокойной ночи!

Она спустилась вниз и вышла в сад. Группы гостей сидели по всей террасе. Взрывы смеха доносились из бара. У задней стены террасы под гроздьями вьющихся роз после ужина отдыхала семья хозяев отеля. Мать Нико была там. Старший мужчина, как предположила Эмма, наверное и был владельцем отеля. За столом сидели еще два молодых человека, женщина средних лет и две очаровательные молодые женщины, но нигде не было видно самого Нико.

— Эй, привет! — от группы отделился Уолтер Фередэй и подходил к ней по газону. — Любуешься как семья Сотиракис празднует именины старика? Хорошо пообедали в городе?

— Неплохо. А ты имел успех у леди Ч. Б.

Он усмехнулся:

— Она довольно мила для дракона.

— У тебя действительно двоюродный дедушка был в Индии?

— Что за вопрос! Кстати о вопросах. Мне кажется, ты должна пойти сейчас со мной поговорить с Дамьеном.

— Кто это — Дамьен?

— Очаровательный человек, который крутит диско и знает всех в Аджио Стефаносе.

— Сомневаюсь, что он знает Алтею. Судя по тому, что я о ней знаю, она не любит диско.

Уолтер взял Эмму под руку и повел ее назад по террасе.

— Откуда ты знаешь? Юная Алтея могла многого не рассказывать своей бабке.

— В любом случае я не могу идти сейчас. Я должна переодеться…

Он отстранил ее, изучая ее легкое платье.

— Ты будешь прекрасно выглядеть так, как есть. Не имеет значения, что на тебе одето, если ты сам выглядишь великолепно. Пошли!

В холле Нико стоял у стойки регистрации.

Уолтер сердечно его приветствовал:

— Привет, старина! Снова на службе? Это очень плохо. Эмма и я отправляемся на дискотеку. Ты не последишь, чтобы мы не оказались перед закрытыми дверями?

Нико посмотрел на Уолтера с подчеркнутой неприязнью:

— У входа будет кто-нибудь дежурить всю ночь.

В машине, по дороге в Аджио Стефанос Эмма спросила Уолтера, почему он так сильно не любит Нико.

— Правда?

— Ты никогда не упускаешь случая поддеть его.

— Может быть, это мой способ выразить, какого я высокого мнения о нем!

Дискотека Дамьена была на дальнем конце города, на другом берегу бухты. Дорога вдоль набережной была заполнена еще больше, чем во время их отъезда вместе с леди Чартерис Браун. Машины с трудом пробирались среди прогуливающихся пешеходов, которые высыпали на набережную и слонялись вдоль дороги.

Дискотека Дамьена сияла мириадами цветных огней, которые вспыхивали и гасли, сбивая с толку игрой светотеней. С некоторой неохотой Эмма позволила втащить себя внутрь. Уровень децибелов был ужасающе высоким, грохот ударных инструментов — непрерывным и гипнотическим.

Что-то мне не очень здесь нравится, — прокричала она прямо в ухо Уолтеру. Но он явно не расслышал, потому что в ответ широко улыбнулся и прокричал:

— Потрясающе, правда?

Он заплатил входную плату человеку в облегающих серебристых одеждах, похожему на пришельца из другого мира, и Эмма оказалась в зале, до отказа забитом людьми. Ей достаточно нравились танцы в стиле диско, но здесь атмосфера была удушающей и шокировала. Места едва хватало, чтобы двигаться среди извивающихся тел. Стиль Уолтера был энергичным и изобретательным, но без малейшего намека на грацию в движениях. Некоторые акробатические трюки, которые он исполнял, вызывали у Эммы улыбку.

Когда в грохоте — у Эммы язык не поворачивался назвать это музыкой — она спросила, когда они смогут поговорить с Дамьеном.

— Его здесь еще нет, — ответил Уолтер. — Он придет.

Музыканты, после того как перевели дух, заиграли с удвоенной энергией и дикие извивы начались снова. Рыжая девица в изумрудно-зеленой юбке-брюках проявляла интерес к Уолтеру и Эмма с интересом наблюдала, как его тщеславие заставляло его откликаться. Она отошла в сторону, двигаясь в ритм и оказалась в веселой группе американских студентов. Во время относительной тишины интерлюдии они разговорились и Эмма выяснила, что они занимаются археологическими раскопками.

— Приезжай одна повидать нас, — сказала светловолосая девушка. — Мы довольно близко.

Один мужчина нарисовал схематичную карту на обратной стороне открытки и сказал:

— Вот здесь мы находимся, рядом с Калатенес. Мы исследуем минойское поселение на вершине холма.

В этот момент к ней подошел Уолтер.

— Вот ты где, — сказал он раздраженно. — Я перебросился словцом с Дамьеном и ищу тебя повсюду.

Он проталкивал ее впереди себя через толпу. Музыка началась опять и было почти невозможно прокладывать себе путь. В алькове, наполовину отгороженном от главного зала невероятным искусственным растением, они нашли человека, которого Уолтер называл Дамьеном. Он был высокий, с правильными чертами лица. Глубоко посаженные глаза. Светлые волосы до плеч. Одет он был в белые сатиновые брюки в обтяжку и белую шелковую рубаху с рюшами. Эмма никогда раньше не видела человека с таким лицом, словно с портретов египетских фараонов, и с таким количеством золота на себе: кольца, серьги и тяжелая золотая цепь на шее.

— Привет, — просто сказал он. — Итак, ты и есть Эмма. Уолтер говорил мне о тебе. Ищешь маленькую девочку… Как ты сказала ее имя?

Рыжеволосая девица все еще была на орбите Уолтера, Эмма видела как он разрывается на части.

— Алтея.

— Вот оно что… Алтея. По-гречески это означает «правда». Ты знала это, моя дорогая? Немногие из тех, кто приезжает сюда знают греческий. Ты знаешь?

— Немного.

— Тебе повезло! Мне пришлось овладеть им, — он взял ее под локоть и, направляя, повел подальше от извивающихся тел в боковую комнату с огромным окном, открытым в сторону моря. — Четырнадцать лет назад я вышел здесь отдохнуть недельку и уже никогда не вернулся назад. Ну, это не совсем правда. Мне пришлось возвращаться в Лондон за своими пожитками и одеждой. Но теперь я житель Крита. Ну, ладно, Эмма. Говорят у меня хорошая память на лица. Давай-ка посмотрим на твою Алтею.

Эмма достала фотографии Алтеи. Одну за другой он брал их из ее рук и внимательно разглядывал перед тем, как отложить. Снимок Алтеи в толстом свитере за рулем машины заставил его вернуться и изучить его, поднеся к тому месту, где лампа давала более сильный свет.

— Я просто не знаю, — сказал он. — Я мог видеть ее. — Он тяжело вздохнул. — Я видел так много людей, но в ней есть что-то особенное, не правда ли? — Он вернулся к тому месту, где ждала Эмма. — Я могу оставить эту фотографию?

— Конечно. Я сделала по несколько экземпляров. Ты можешь вспомнить что-нибудь позже.

— Возможно, — он улыбнулся, и Эмма почувствовала магнетизм его обаяния. — Ты остановилась в «Артемисе», насколько я знаю. Как поживает мой друг Нико Уоррендер? Я слышал, он сейчас здесь.

Эмма нахмурилась.

— Не думаю, что встречала…

— Ты живешь в «Артемисе» и не встречала Нико?

— Нико! Но ты сказал…

— Ник Уоррендер. Правильно.

— Но он грек.

— Наполовину. Да, его мать гречанка. Но его отец был англичанином. Ник всю жизнь прожил в Англии. Он — медик. Работает в лондонской больнице, специализируется на детской медицине. Он приезжает каждый год. Передай ему привет. Напомни ему заглянуть и повидать меня. Мы здорово веселились в старые времена, когда он имел обыкновение приезжать на лето со своей очаровательной женой. Бедная Джули — самая прелестная девушка, которую я когда-либо встречал! И она умерла, бедняжка, рожая этого сорванца Джонни!.. А, Уолтер! Мы предавались воспоминаниям, твоя подружка Эмма и я…

Эмма шла за ними, когда Дамьен и Уолтер двинулись в направлении шума и танцев. Она даже не пыталась услышать, что они говорили, даже когда слова были адресованы ей. Облаченный в серебристое пришелец вдруг возник перед ними в полном смятении: — Дамьен, ты не можешь подойти сейчас? Там какой-то парень болтает по-гречески, и я не могу понять, чего он хочет.

Дамьен послал Эмме воздушный поцелуй.

— Заставь Уолтера привезти тебя еще как-нибудь вечером, до того как начинается этот рев ракетных двигателей. Мы смогли бы поболтать как следует! Снимок я оставлю у себя, дорогуша, покопаюсь в своей старческой памяти. Прощай и да благословит тебя Бог.

Уолтер направился назад на танцплощадку, но Эмма покачала головой: — Прошу тебя… Этот шум… С меня хватит.

— Хорошо, — бодро сказал Уолтер. — Давай прогуляемся по берегу и подышим свежим воздухом. Там было немного душновато. Что ты думаешь о Дамьене? Правда, он великолепен?

«Великолепный» — это слово Уолтер недавно употребил по отношению к ней. Но она не была великолепна. Она была классической дурой. Она вспомнила как сделала комплимент Нико, который на самом деле был Ник Уоррендор, за его английский и почувствовала как вспыхнули ее щеки. Она вспомнила своевольное обращение леди Чартерис Браун. «Присмотрите за багажом, любезный». «Эмма, неужели у тебя нет мелочи дать этому типу». Неудивительно, что он кипел и ощетинился.

Они спустились по крутой тропинке к морю. Здесь не было песка, только скалы, где вода с шумом бросалась на камни, чтобы разбиться в дым мелкими брызгами. Рука Уолтера проскользнула вокруг ее талии и он повернул ее к себе.

— Ты что-то очень тихая, милая девушка. Хватит думать об этой скучной Алтее. Ты знаешь, я уже сыт по горло. Завтра ты можешь начать думать о ней снова, а сейчас есть только ты, я и море.

Он остановился с подветренной стороны массивного валуна и заключил ее в объятия. Его тело было упругим, и руки были горячи. Его губы легко коснулись ее глаз и носа и коснулись ее губ. Резким толчком она оттолкнула его.

— Эй, — пробормотал он, сжимая объятия. — Что это?

Его губы снова коснулись ее рта, но она отдернула голову.

— Нет, — сказала она. Вдруг стало необычайно важно то, что он не должен поцеловать ее. Всеми силами она сопротивлялась, стараясь освободиться из его рук, но он держал ее крепко. Она упорно отворачивала лицо, прижатое к грубой ткани его рубашки. — Пусти!

Он мягко засмеялся.

— Каков он, хотел бы я знать, тот счастливчик, для которого ты бережешь свои поцелуи! — он ослабил объятия и отстранил ее от себя, вглядываясь в ее лицо. — Каков он?

Глава 3

Эмме было трудно уснуть этой ночью. Она лежала на постели под одной простыней. Лунный свет играл на поверхности моря, превращая далекие горы в острова, плавающие в дымке. Почему она так отчаянно оттолкнула Уолтера? Когда это несколько поцелуев вечером после танцев значили так много? «Каков он, этот счастливчик, для которого ты бережешь свои поцелуи»? Такого человека не существовало. Никогда не существовало. Она действительно хотела любви, часто мечтала о ней, размышляла как бы все это было, и с грустью признавала, что время идет, и с ней, наверное, такого уже никогда не случится.

Она не хотела причинить боль Уолтеру. Он воспринял все очень хорошо, отпускал шутки о человеке, который завладел ее сердцем, но его гордость была задета. О Нике Уоррендере, Нико, мистере Хмурый Взгляд, она не позволяла себе думать.

На следующее утро она чувствовала себя так, словно не спала вовсе. Зато леди Чартерис Браун, напротив, была в прекрасном настроении. Во время завтрака она объявила, что будет сопровождать Эмму в поездке, которую запланировала, по кафе и тавернам Аджио Стефаноса.

— Но перед тем, как мы отправимся в путь, я хотела, чтобы ты выяснила у служащих отеля, когда мы, наконец, сможем увидеть эту горничную. Конечно, она вернется на работу сегодня!

Эмма была вынуждена пойти к регистрации и неожиданно была разочарованна, когда увидела за стойкой обходительного молодого человека.

— Мария? — Он воздел руки к небесам и уронил их. — Мне очень жаль, но ее нет. У нее большие проблемы. Ее отец… Вы понимаете? Телефон? Там, где живет Мария, нет телефона. Может быть завтра…

— Завтра? — вскричала леди Чартерис Браун, когда Эмма пересказала ей содержание разговора. — Но мы должны уезжать завтра! Горничные пропадают, дети набрасываются на скейтбордах… Это худший из всех отелей, где я когда-либо останавливалась.

— Все равно, я думаю, нам следует зарезервировать наши номера еще на некоторое время, — сказала Эмма. — Не забывайте, Мария — единственная ниточка, которая у нас есть.

— Если все это того стоит! Если мы когда-нибудь вообще увидим эту Марию! Ну да ладно. Оставь за нами эти номера на пару дней.

Утро в Аджио Стефаносе нельзя было назвать удачным. Город был забит, стояла жара. Вскоре, после визитов по кафе и тавернам, леди Чартерис Браун устала и выглядела подавленной. Никто не признавал девушки на фотографиях. С усталостью леди Чартерис Браун становилась все более капризной и упрямой. Легкий ланч в таверне у моря и Эмма везла ее назад в отель на сиесту.

— Не стоит так разочаровываться, — сказала она старой леди, когда та прикрыла веки от яркого света. — Официанты в кафе и тавернах видят столько людей, что просто физически не могут помнить все лица, и даже если вспомнят, что они могут нам сказать больше того, чем мы знаем от Марии, что Алтея была в Аджио Стефаносе? Попозже, когда станет немного прохладнее, я объеду дома, в которых сдаются квартиры и комнаты. Это может нам дать больше шансов. Без отдыха Эмма отправилась из своего номера в сад. Накануне у бассейна ее кожа обгорела на солнце, и Эмма решила, что будет лучше сегодня избегать солнечных ванн. Было очень тихо. Группа уехала на свою очередную экскурсию. Эмма нашла место в тени и присела с книгой, но успокоиться никак не могла. Для нее было большим разочарованием, что они никак не могли услышать то, что Мария знала об Алтее. Ее информация могла ничего не стоить, а могла и навести их на след девушки. Какова была Алтея? — задумалась она. Почему леди Чартерис Браун так мало рассказала ей об Алтее? Не потому ли, что старая леди по-настоящему не знала своей внучки? У Алтеи не было близких друзей. После ее исчезновения ни один человек не мог даже высказать предположения, почему она ушла, и куда могла уйти.

Откуда-то из гущи олеандров у себя за спиной она услышала пронзительный крик. В напряжении, она прислушивалась. Крик раздался снова, но теперь вместе со звуком сильных ударов. Потом стон, словно кому-то причиняли боль. Боже мой, что там происходит? Пробравшись по узкой тропинке среди цветущих кустарников, она попала на небольшую поляну, окруженную валунами. В центре ее маленький мальчик в пластмассовых доспехах лупил по чему-то мягкому и пушистому игрушечным мечом.

— Что ты делаешь? — закричала Эмма по-английски, так как это был никто иной, как маленький сын Ника Уоррендера, производивший истязание.

Ребенок бегал кругами. Его лицо под шлемом горело, глаза были широко распахнуты и сияли.

— Я убил Минотавра, — сказал он.

— Да?

Ребенок обернулся и ударил кулаком по пушистому комку, зажатому между колен.

— Я — Тесей, а кролик — Минотавр, — он выхватил и высоко поднял за уши игрушечного кролика. — Он не истекал кровью, но он точно умер. И теперь, — сказал он, повергая в прах мертвого Минотавра, — я собираюсь стать царем и жениться на Ариадне. Хочешь быть Ариадной — встань вон там, — он показал на пышное рожковое дерево с зелеными глянцевидными листьями. — Там моток пряжи. Мне приходилось самому изображать Ариадну, понимаешь, но будет гораздо лучше, если Ариадной будешь ты.

— По-моему, — сказала Эмма, — я пришла как раз вовремя.

Она нашла моток пряжи у рожкового дерева там, где был привязан конец нитки.

— И сейчас ты собираешься найти дорогу из Лабиринта с помощью этой нити?

Но у Тесея, похоже, возникла проблема:

— Я потерял свой конец нити! Эмма смотала клубок и малыш подпрыгнул, схватив конец тянувшейся нитки.

— Нашел! — закричал он как триумфатор. Бегая зигзагами по пустырю и имитируя путь по Лабиринту, он подбежал к рожковому дереву.

— Добрался, — сказал он, срывая шлем. — Просто запросто!

Он уселся на нескошенную траву.

— Как тебя зовут?

— Эмма.

— А меня Янни.

— Да, я знаю.

Он посмотрел на нее исподлобья и нахмурился так же, как это делал его отец. Теперь он вспомнил, и Эмма пожалела о сказанном. Он отшатнулся от нее, дергая за ремешки своего нагрудника.

— Помочь тебе?

— Нет.

Она наблюдала, как он борется с пластмассовыми креплениями. Ему было жарко, полосы повлажнели от пота. Она вспомнила, что его отец говорил о кашле.

— Ты был в Кноссе, где Тесей убил Минотавра? — спросила она.

Он кивнул.

— Ты знаешь, что случилось дальше? — Он повернулся посмотреть на нее, и она потихоньку протянула руку к непослушным лямкам. — Как Тесей не остался на Крите и поплыл назад в Афины…

— И забыл поменять паруса на своем корабле с черных на белые. Его отец подумал, что Тесей погиб и бросился на скалы, и поэтому Тесей стал правителем Афин.

Нагрудник был снят.

Эмма сказала:

— Я собираюсь пойти попить холодного лимонада в бар у бассейна. Хочешь пойти со мной?

— Мне не разрешают ходить к бассейну. — Все будет в полном порядке, — заверила она его, — если ты будешь моим гостем. Я понесу доспехи и Кролика, а ты понесешь свой меч.

Они вышли из гущи олеандров на солнечный свет. Как выяснилось, Янни бывал в Кноссе несколько раз и продолжал рассказывать ей все об этих поездках, пока шел, прыгая рядом с ней.

— У них были игры с быками, — сказал он. — Можно даже увидеть то место, где они прыгали через быков. И девушки тоже.

— Я бы побоялась.

— А я нет. Просто запросто.

Всего несколько человек лениво плавали в бассейне или наслаждались солнцем у его края. Они уселись за столом под полосатым зонтом и потягивали прохладный лимонад через соломинки.

— Когда я вырасту, я буду жить в Греции всегда и буду археологом.

— Это должно быть ужасно тяжелая работа, особенно когда стоит такая жара, как сейчас.

Он рассмеялся через стол. У него были темные глаза, как у его отца, но другого цвета. Его кожа была кожей северного человека, с веснушками, вольно рассыпавшимися по его носу. Она, должно быть, была симпатичной, молодая женщина, которую так любили… Боль за всех за них охватила ее — за Ника Уоррендера, за Янни, за Джули… И за саму себя, которая никогда не знала любви.

— Твоя бабушка ищет тебя везде, — откуда-то сзади раздался голос Ника Уоррендера, который беззвучно подкрался к ним в мягких кроссовках. — Манолис сказал мне, что ты здесь, но я отказывался этому верить.

Паника Янни была смешной: — Эмма сказала мне, что все будет в порядке, если я буду ее гостем.

Ник сурово кивнул:

— Я понимаю.

— Она была Ариадной и помогла мне выбраться из Лабиринта — дала нить.

Ник отодвинул стул и сел:

— Итак, Минотавр повержен?

Только сейчас он позволил себе посмотреть через стол в ту сторону, где сидела Эмма. Потом он улыбнулся, и Эмма с внезапной пугающей ясностью поняла, почему она сопротивлялась поцелуям Уолтера Фередэя накануне вечером. Она чувствовала, что не в силах пошевелиться, и щеки горят. Стало тяжело дышать. Это уж совсем смехотворно! Так это не случается! Она была рассудительной и хладнокровной Эммой Лейси. У нее, должно быть, солнечный удар.

Манолис, бармен, поставил перед ними три стакана лимонада.

Ник Уоррендер сказал:

— Ваше здоровье! Это правда, Янни мне сказал, что ты никогда не была в Кноссе?

Она должна была сидеть, потягивать лимонад и каким-то образом поддерживать беседу о Кноссе и археологии на Крите. Она с трудом потом могла вспомнить, что именно она говорила. Но никто не спросил с беспокойством:

«Вы не больны? Вам не дурно?» Никто, очевидно, и не заметил, что для девушки под полосатым зонтом весь мир перевернулся вверх дном.

Когда его стакан с лимонадом опустел, Ник Уоррендер сказал:

— Хорошо, Тесей. Возвращайся к Yiayia, а меня ждет работа.

Он подбросил меч, и Янни поймал его.

— Скажи спасибо мисс Лейси. Пошли! Я понесу остальное обмундирование.

Янни бросился наутек, рассекая воздух своим мечом. Ник Уоррендер собирал вещи своего сына.

— Я прошу прощения, что он снова надоедает. Мы не разрешаем ему бывать там, где гости отеля.

— А он не надоедал мне. Это я вмешалась в его игру, когда он отделывал Минотавра. Было очень мило с его стороны позволить мне участвовать.

Он снова улыбнулся, и она отвернулась. Значит, это была правда. Значит, это случилось! Ее поразило это безумие. Древние греки представляли себе в таких случаях стрелы, пущенные богом.

— Я действительно огорчен, что вам так до сих пор и не удалось поговорить с Марией. Ее отцу очень плохо. Они отвезли его в больницу в Гераклион.

— Пожалуйста, — сказала она, — не беспокойтесь об этом. Потом, когда все пойдет на лад…

— Да, конечно, потом. Мне было приятно слышать, что вы остаетесь. А сейчас, я прошу извинить меня…

— Конечно, — она все еще не смотрела на него. Молодая парочка дурачилась в бассейне, хватая друг друга за ноги. Эмма едва слышала, как он ушел, беззвучный в своих белых кроссовках. Потом она обернулась и наблюдала, как он прошел мимо стены, увитой розами и вошел в отель. Она уронила голову на руки и так и осталась сидеть за столом. «Я влюбилась в мужчину и хочу, чтобы он любил меня. А он ни в малейшей степени не собирается этого делать. О Боже, как это случилось со мной? Я разговаривала с ним всего несколько раз. Я едва знаю его». Но это была неправда. Она знала его. Что-то в глубине ее существа отзывалось на нечто в глубине его. Но что ей оставалось делать? Что могла сделать девушка?

В каком-то оцепенении она дошла до номера леди Чартерис Браун. К четырем часам, как договорились. Старая леди все еще была уставшей после утра, проведенного в городе, и была лишена всякого желания предпринять еще одну поездку.

— Я не желаю есть ни в одной из твоих гадких таверн сегодня вечером, — сказала она.

На обратном пути Эмма сделала заказ на вечер у обходительного молодого человека.

Ей было интересно, в каком родстве состоит он с Ником. Сводный брат? Муж сестры?

Город все еще был словно в полудреме от полуденной жары. В Бюро информации она получила список домов, где сдавались комнаты и карту города, и начала систематично прорабатывать адреса. Она ходила вверх и вниз по крутым улочкам в верхней части города. Она взбиралась по узким переулкам, чьи ступени были выбелены и украшены цветущими лилиями и гвоздиками в зеленых горшках. Домовладельцы демонстрировали дружелюбное участие, когда она доставала фотографии Алтеи. Но для Эммы оказалось довольно сложно разбирать их греческий с сильным критским акцентом. Правда, это едва ли имело значение, так как никто не признавал девушку на снимках. Похоже, никто не видел молодой англичанки.

Солнце уже опустилось низко над западными холмами. Город, море, деревеньки, все было залито тем золотым вечерним светом, который она так хорошо помнила со времени своего давнего пребывания на Крите. Эмма плотно прижалась к выбеленной стене, чтобы пропустить старуху, которая ехала домой верхом на осле. Она была на верхней окраине города. Жизнь внизу оживлялась, вдоль всего побережья начали вспыхивать огоньки. В воздухе стоял густой аромат критских лилий. Крит, остров легендарного царя Миноса и Минотавра, с бесчисленным количеством лет человеческой истории хранимых в его памяти! Она любила его. И Ник Уоррендер принадлежал ему, даже если только отчасти. Но она должна выкинуть Ника из головы. Ей удавалось делать это довольно успешно, с тех пор как она уехала из отеля. Позже ей придется столкнуться лицом к лицу с этой странной фантазией и что-то решать, но сейчас у нее есть работа, которая должна быть сделана.

В этой части города был еще один дом, в который ей предстояло зайти, до того как возвращаться к леди Чартерис Браун и идти ужинать с ней. Одос Лефтериоу, 23. Его было нелегко найти. В конце узкой и извилистой улочки выщербленные ступени привели ее к входной двери. Глядя на дом, перед тем как постучать, Эмма подумала, что это должно быть самое высокое место в Аджио Стефаносе. Если Алтея по какой-то маловероятной случайности выбрала именно это жилище, то это скажет нечто определенное о характере девушки. Обычные цветущие растения обступили ступени и виноградная лоза тянула свои усики, чтобы обвиться вокруг входной двери и окон.

В ответ на ее стук дверь открыла бесстрастная женщина средних лет. У Эммы наготове в руке была пара фотографий и она прямо приступила к привычным вопросам, стараясь говорить медленно и четко.

— Будьте добры, вы не видели когда-нибудь эту девушку? Может быть она хотела снять у вас комнату?

Женщина ответила не сразу.

— Ne, — сказала она потом. Да.

— Ne? Вы видели ее? Она приходила сюда, в этот дом?

Женщина разволновалась, и Эмма не могла разобрать ни слова из того, что она говорила.

— Parakalo, — сказала Эмма, — говорите немного медленнее. Я не понимаю.

Женщина отодвинулась от двери и живо жестикулировала, приглашая ее войти.

— Пожалуйста, — сказала Эмма. — Мне самой не нужна комната. Я пытаюсь найти эту девушку, узнать, она останавливалась здесь?

Снова женщина жестом пригласила ее войти. Заинтригованная, Эмма последовала за ней через тронутый сумерками холл в комнату. Как и в номере леди Чартерис Браун в отеле, Эмма поначалу была поражена окном и видом, открывавшемся из него. Отсюда было видно широкое пространство залива, обрамленное холмами, которые сейчас были затуманены, так как солнце уже зашло, мерцающая линия набережной и темнеющая масса Аджио Стефаноса, лежащего прямо под ними.

Эмма обернулась к критской женщине, которая разводила руками и, казалось, приглашала ее осмотреть комнату. Пол был выложен плиткой. Узорчатые шторы на окнах. Кровать под тканым покрывалом, стол, несколько стульев. На белых стенах висела пара живописных критских ковриков и одна или две религиозных картинки.

Эмма еще раз спросила на правильном греческом: — Девушка на фотографии — она останавливалась здесь?

Критянка кивнула.

— Ne, — и тут она затараторила очень быстро. Единственные слова, которые смогла разобрать Эмма были: — Одна неделя, восемь тысяч драхм.

Эмма вздохнула в отчаянии. Критянка была явно убеждена, что Эмма сама хочет снять комнату. Она огляделась вокруг себя. Это было изумительное жилище, напоминавшее орлиное гнездо. Ей нравилось думать, что Алтея выбрала именно это место.

— Epharisto poli, — сказала она, улыбаясь критянке и продвигаясь к двери. Что толку было пытаться добиться чего-то еще. И тогда критянка коснулась ее руки, стараясь привлечь ее внимание к шкафу.

— Да, — снова улыбнулась Эмма. — Очень хорошая комната.

Но критянка уже что-то доставала с полки. Это была пара карандашных набросков. На них были изображены крыши, видные из окна. Сердце Эммы забилось. Алтея хотела изучать искусство. Могли ли эти забытые картинки принадлежать ей? Она перевернула листы. Ничего, никакой подписи.

Эмма показала на фотографии Алтеи, которые держала в руке, и потом на карандашные наброски.

— Эта девушка нарисовала эти картины? — спросила она.

Критянка пожала плечами. Они постояли еще несколько мгновений, уставившись друг на друга во взаимном непонимании. Терпение критянки подходило к концу, и Эмму потихоньку оттесняли в холл к входной двери.

Эмма поздно вернулась в отель и обнаружила, что все постояльцы, включая леди Чартерис Браун, уже за ужином.

— Боже мой, где ты пропадала?

Эмма была не уверена, стоит ли что-нибудь говорить леди Чартерис Браун в такой момент о комнате, которую она мысленно окрестила «гнездо Алтеи».

Она сказала только:

— Смотрела комнаты.

— Безуспешно, естественно, — заявила старая леди. Вопроса, на который необходимо было бы отвечать не последовало.

Подали суп, который буквально пищал от жара.

— За мной хорошо присматривали в твое отсутствие, — сказала леди Чартерис Браун. — Этот очаровательный молодой человек…

Прошло несколько мгновений, прежде чем Эмма сообразила, что очаровательным молодым человеком для леди Чартерис Браун был вовсе не Ник Уоррендер, а Уолтер Фередэй.

— Он купил мне джина с шипучкой и представил мне такую приятную пару — профессора и миссис Хэллидей. После ужина здесь будет нечто, что мистер Фередэй называет представлением среди публики, и был столь любезен, что пригласил нас присоединиться к вечеринке.

Когда ужин был закончен, Уолтер Фередэй подошел к ним, пробравшись между столиками.

— Я уговорил администрацию устроить небольшое шоу с национальными песнями и танцами для нашей группы, — сказал он. — Пусть пофотографируют что-то новенькое.

Он проводил их в огромный зал, которого Эмма до сих пор не видела. Стулья стояли вокруг небольшой танцевальной площадки. Вся экипировка ансамбля уже была на месте. Зрительские места быстро заполнялись. Прибыли Хэллидеи, и Эмма была им представлена. Он был крупный и напыщенный, она маленькая и суетливая, с манерами столь отличными от манер леди Чартерис Браун, что старая леди разве что не мурлыкала от удовольствия.

Представление началось с очаровательного деревенского танца, который исполняли молодые мужчины и девушки в красочных костюмах под бодрящую мелодию бузуки и скрипок. Эмма видела греческие танцы слишком часто, чтобы понять, что это обычная вежливая и милая чушь, предназначенная для туристов. Ей было трудно усидеть на месте. Надо было что-то делать с «гнездом Алтеи». Был только один человек, к которому она могла обратиться за помощью. Но она отказалась от мысли пойти и разыскать его.

Когда первый номер закончился, она извинилась перед леди Чартерис Браун и выскользнула из зала. В саду воздух был прохладен после духоты переполненного помещения. Она старалась успокоить свои нервы. Вовсе не было причины, почему бы ей не попросить Ника Уоррендера о помощи. Он знал, что леди Чартерис Браун приехала на Крит в поисках своей внучки. Он предвидел, что может возникнуть проблема с языком. Чувство, которое она с удивлением обнаружила в себе сегодня утром, было не более чем романтическая фантазия, от которой ей придется отказаться как от сумасбродства. Чем оно на самом деле и было.

У стойки регистрации она спросила молодого грека, можно ли ей поговорить с Нико. Она будет на террасе.

Он вышел к ней почти в ту же минуту. Он был в темных слаксах и белой рубашке. Он встал рядом со столом с таким официальным видом, словно она собиралась заказать выпивку из бара.

— Я прошу прощения, если доставляю беспокойство, — начала она, злясь на себя за то, что у нее самым нелепым образом перехватило дыхание. — Если время неподходящее…

— Оно абсолютно подходящее, — сказал он. — Чем могу быть полезен?

— Прежде всего, — сказала она запальчиво, — тем, что сядете.

Он выдвинул стул и сел, как она просила. Но стало только хуже, потому что теперь, когда он сидел за столом напротив, его глаза были на одном уровне с ее глазами.

— Доктор Уоррендер, — она заставила себя произнести его имя и продолжила:

— Я не стала говорить об этом раньше, потому что здесь был Янни, но прошлой ночью я встретила вашего друга Дамьена. Он рассказал мне о вас. Я считала вас греком.

Он позволил себе вежливую улыбку.

— Это имеет какое-то значение?

— Вы позволяли и дальше так думать, когда я рассыпала вам комплименты за ваш английский.

Теперь он улыбался сардонически, наслаждаясь ее неловкостью.

— А вы не позволяли мне узнать, что говорите по-гречески. Давайте считать, что мы квиты.

— Но я не говорю по-гречески, по крайней мере, недостаточно хорошо, чтобы справиться с его критским вариантом.

— Местный диалект немного неразборчив.

— Сегодня я ездила по домам, в которых сдаются комнаты, пыталась выяснить не узнает ли кто-нибудь внучку леди Чартерис Браун по фотографиям. Я зашла в один дом, почему-то я была почти уверена, что Алтея жила там, — и она подробно рассказала ему обо всем, что произошло на Одос Лефтериоу, 23.

— И ты хотела, чтобы я поехал с тобой и выступил переводчиком?

— Ты можешь сделать это?

— Прямо сейчас?

— Я не думала о том, когда. Я просто хотела спросить не согласишься ли ты.

— Я уже сказал, что завтра я целый день простою на регистрации. Сейчас дела идут не очень хорошо. У них не хватает людей. Дела идут не очень хорошо.

— Мне жаль слышать это.

— Да, это печально. На них давят владельцы крупных отелей, которые хотят выкупить у них дело. Моя мать и отчим — вон тот старик, который сходит с ума по своим розам — отошли от дел пару лет назад. Теперь этот бизнес принадлежит Спиро, а он уже смертельно устал от него.

— Кто это, Спиро?

— Обходительный парень на регистрации. Женат на моей маленькой сестренке Анне. Ваше пребывание в «Артемисе» началось бы более приятно, если бы в тот день, когда вы приехали, работал Спиро.

«Нет, все равно я не хотела бы чтобы все сложилось по-другому», — подумала Эмма, но она не смогла бы хорошо выразить это.

— Но, что касается вашей проблемы, — продолжал он. — Почему не сейчас?

— Леди Ч. Б. Я не хочу тревожить ее, если нет повода для радости.

— Она на этом шоу в зале? — Он поднялся со своего места. — Мы вернемся раньше, чем оно закончится.

— Она может не захотеть сидеть до конца. Я узнаю, все ли будет в порядке в случае моего отъезда.

Через несколько минут она догнала его в фойе.

— С ней все в порядке. Оказывается, Хэллидеи устраивают вечеринку у себя в номере после шоу, и она собирается пойти к ним.

Она копалась в сумочке в поисках ключей от машины.

Ник открыл дверь перед ней и помахал рукой Спиро, когда они выходили.

— Только транспорт — мой, сказал он. — Я не люблю, когда меня везут.

— Особенно женщина?

— Я этого не сказал.

«Но подумал!» Эмма не стала спорить, не испытывая особого желания вести машину через Аджио Стефанос ночью. Смиренно она шла следом за ним в гараж, но здесь остановилась как вкопанная.

— Только не мотоцикл!

— А что плохого в мотоцикле? — спросил он, взяв с полки два шлема и протянул один ей.

— Много чего.

— Я езжу очень хорошо и очень осторожно, — заверил он ее. — Тебе не будет никакого вреда. Обхвати меня за талию и держись крепко.

«Обхвати меня за талию». Она снова почувствовала, что не может пошевелиться, лицо горело.

Он вывел мотоцикл через двор и, балансируя, выехал на дорогу.

— Я сказал, держись крепче, — прокричал он.

И тут они стали набирать скорость. Эмма выкрикнула: «Да, хорошо», — но ее голос унес ветер. До этого Эмма никогда не ездила на мотоцикле. Тем более она была влюблена. Позже она не смогла бы сказать, что больше занимало ее мысли: страх перед скоростью, когда они мчались, рассекая теплый ночной воздух, или самозабвенный восторг от того, что обнимает тело мужчины, которого любила.

Она вся дрожала, когда слезла с мотоцикла на Одос Лефтериоу и сняла шлем. Внизу под их ногами маленький город был похож на красочный калейдоскоп света. Небо над их головами было глубоко черным, с точечными проколами звезд.

Когда он ставил свой мотоцикл, то возвышался рядом с Эммой как башня.

— Не так уж плохо, правда?

Может быть. Она не была уверена ни в себе, ни в своих чувствах, ни в здравом уме. Она повела его вверх по ступеням к дому номер 23 и постучала в дверь.

Все оказалось так просто в этот раз. Эмма достала фотографии. Ник и женщина разговаривали. Женщина провела их в комнату с чудесным видом на город и снова достала карандашные наброски из шкафа.

Потом Ник повернулся к Эмме.

— Да, девушка на этих фотографиях приходила сюда в конце прошлого года и сняла эту комнату. На неопределенное время. Вносила плату по восемь тысяч драхм каждую неделю вперед. Потом, приблизительно через две недели, девушка исчезла.

— Исчезла? Что она имеет в виду?

— Она вышла однажды утром с рюкзаком, говорит наша дама, и никогда больше не вернулась.

— Когда это было? — спросила Эмма. Ник переспросил у домовладелицы.

— В конце ноября.

— Но это сто лет назад.

— Эта дама даже не знала, что ей делать. Она думала, что должна пойти в полицию, но у нее уже бывали студенты перед этим. Которые просто вставали и уходили, и она предоставила всему идти своим чередом. Сначала она оставила комнату, хотя ей и не заплатили, а потом ее сын вернулся домой с моря, и она отдала эту комнату ему. А вещи девушки и ее чемодан сложила в шкаф в холле. Однажды, некоторое время спустя, пришла женщина и сказала, что англичанка прислала ее забрать вещи и хотела бы заплатить за то время, которое домовладелице пришлось продержать комнату. Но она взяла деньги только за одну неделю.

Эмма перевела взгляд с Ника на домовладелицу.

— Что это была за женщина, — спросила она по-гречески.

Ник переводил, когда она не понимала.

— Приблизительно того же возраста, как и она сама. Гречанка, возможно с Крита. Это все, что она знает. Наброски она нашла в шкафу гораздо позже, и она не уверена принадлежат ли они Алтее или кому-то еще, кто жил потом в этой комнате. Она думала, они могут помочь. Она сожалеет. Она считает, что это на ее совести, что она не сообщила об исчезновении девушки в полицию.

— Она не догадалась спросить у женщины, которая приходила за вещами, что все-таки случилось?

Ник сказал:

— Я спрашивал ее об этом. Очевидно, нет. Она не хотела показаться назойливой, я полагаю.

— Девушка была одна все это время? — спросила Эмма на правильном греческом, так как женщина, казалось, понимала ее, тогда как Эмма не могла понять ее критский греческий. — Приходили к ней друзья?

Домовладелица покачала головой, и Нику не пришлось переводить.

Они ушли, пожав друг другу руки со взаимными наилучшими пожеланиями.

— Вы были очень добры и очень помогли нам, — добавила Эмма на своем четком правильном греческом.

Снаружи, на Одос Лефтериоу темнота, казалось, стала еще гуще, чем раньше. Эмма дрожала, когда они спускались вниз по каменным ступеням мимо цветов.

— Ты замерзла, — сказал он. — И эта надежда тоже рассеялась. Будет лучше, если ты выпьешь чего-нибудь перед обратной дорогой. Я приметил кафе-бар, когда мы ехали сюда.

Оставив мотоцикл там, где он припарковал его, Ник повел ее вдоль узкой улочки, сделав несколько шагов вниз, чтобы срезать расстояние до переулка, который был уровнем ниже. Померанцы и фиговые деревья в изобилии росли на крошечных участках между домами, своими кронами они закрывали звезды над головой. Вдруг на углу в глубокой тени из под ног Эммы с воплем выскочила кошка. Эмма споткнулась.

— Держись! — произнес Ник, подхватывая ее под локоть. Но она потеряла равновесие и тяжело рухнула на него. Она чувствовала движение его рук, старавшихся поддержать ее, ощущала тепло и упругость его тела. С долгим прерывистым вздохом она позволила себе утонуть в его объятиях. Она почувствовала, как огромной и трогательно-неуклюжей рукой он провел по ее волосам. Потом его руки сомкнулись вокруг нее, и его губы нашли ее рот.

Его поцелуй был долгим, сильным и настойчивым. В нем не было и намека на нежность, и ей, наконец, пришлось вырываться от него также, как от Уолтера Фередэя, чтобы перевести дыхание.

— Извини, — сказал он охрипшим голосом, поспешно отстраняясь от нее, и помчался вниз по неровным ступеням. С жалким видом она делала все, чтобы поспеть за ним.

Столы неряшливого кафе-бара стояли на открытом пространстве внизу. В недобром свете бара его лицо приобрело жесткое, недоступное выражение.

— Я действительно прошу прощения, — сказал он. — Этого не должно было случиться. У меня нет привычки навязываться симпатичным молодым туристкам в темных углах.

— Замолчи, — вскрикнула она в горьком разочаровании и вонзила ногти себе в ладони, стараясь не заплакать.

Она так никогда и не узнала, что именно он заказал ей выпить, но напиток был мягким и разливался по телу сильным теплом. Себе он взял кофе, черный и крепкий. Склонившись над своей чашкой, он, казалось, был за тысячу миль отсюда, твердо держа дистанцию. Он выглядел усталым и напряженным. Ее охватила буря чувств, когда она сидела напротив него: гнев, безнадежность и причиняющая боль любовь.

— Спасибо, что помог мне, — сказала она.

— Угу… — он откинулся назад, отпил воды, которую ему принесли вместе с кофе. Темные брови нахмурены, взгляд отсутствующий. Как она могла достучаться до него через это напряжение внутреннего гнева!

— Когда я приехала сюда сегодня днем, — сказала она, — у меня почему-то было такое чувство, что Алтея жила в этой комнате. Это было чудесно, не правда ли, там, наверху, над городом. — Она слышала свой голос, но ей было интересно, слышит ли он ее. — А потом, хотя женщина и продолжала говорить «Ne» , когда я спрашивала, была ли там Алтея, я начала сомневаться в том, что она понимает меня. Это было глупо, но в один момент мне стало не по себе. Когда она сказала, что Алтея ушла с рюкзаком и больше не вернулась. Что-то должно было случится с ней, правда, иначе она забрала бы свои вещи сама. Но, конечно, открытка была гораздо позже.

Он, наконец, заговорил:

— Открытка, которая заставила леди Чартерис Браун отправиться на поиски. Ты видела ее?

Она встрепенулась:

— Чего ты ждешь? Что Алтея не писала ее? В этом случае…

— Ваша леди Чартерис Браун, конечно, знала бы написана ли она рукой ее внучки. Нет, мне было интересно узнать, что же на самом деле написала девушка.

Теперь не было никакой нужды скрывать что-либо от него.

— Что-то вроде «Не беспокойся обо мне. Я счастлива здесь. Я, наконец, дома. Я люблю тебя. Алтея». Довольно трогательно, ты так не думаешь? А потом, да, она написала: «Пожалуйста, не пытайся найти меня».

Он наклонился к ней, его глаза сузились над выступающим подбородком.

— Она написала это? Что не хочет, чтобы ее нашли, и ты все же взялась за эту работу?

— Да, но…

— Ты сказала, что она совершеннолетняя. Девушка получила все права? Мне интересно, ты серьезно задумывалась о том, что делаешь? Или это для тебя просто возможность бесплатно прокатиться на Крит?

— Нет! — Она почувствовала, как в ней поднимается волна гнева навстречу его гневу. — Я работаю. У меня приличные заработки. Я могла съездить на Крит в любой момент, когда мне этого захотелось бы. Если захотелось бы. Я согласилась помочь леди Чартерис Браун, потому что мне было жаль ее.

— Жаль ее! Эту старую каргу! — он только не произнес «каргу», а употребил то же самое греческое словцо, которое использовал раньше, когда говорил о леди Чартерис Браун своей матери. — Она — чудовище! Если внучка сбежала от нее, тебя это удивляет?

— Мое чудовище, между прочим, однажды высказало мне ту же самую мысль.

— Ты меня изумляешь.

Она посмотрела в его темные как шторм глаза.

— Неужели люди не изумляют тебя постоянно? — требовательно спросила она. — Потому что они таковы! Ничто не бывает просто там, где замешаны люди. Как и любой другой человек, она — невероятная смесь. Она была красива, она богата. Может быть, у нее нет семи пядей во лбу, как у тебя, и она испорчена. Но она любит свою внучку Алтею. Это все, что у нее осталось от ее единственного сына. Она вырастила девочку…

— Бедная Алтея!

— Хорошо! Но и бабушка тоже бедная. Ты — доктор. Ради всего святого! Неужели ты ничего не понимаешь о людях, о любви и о семье?

Внезапно он оттолкнул стул и встал. Ее слова эхом отозвались в ее голове, и до нее дошло, что она наговорила. Она поняла, что зашла слишком далеко.

Она тоже встала. Он расплачивался за напитки. Она ждала, стоя рядом с ним.

— Пожалуйста, я прошу прощения, если я задела тебя за живое…

Он весь дрожал. Она шла за ним по направлению к лестнице.

— Смотри, куда идешь.

В этот раз в тени фиг и померанцев не было никаких нежностей. Не то, чтобы в прошлый раз их было много. Эмма вздрогнула, когда вспомнила его поцелуй. Остановившись, чтобы перевести дух на верхней ступеньке лестницы, она прислонилась к низкой стене.

— Ты, конечно, права, — заговорил он рядом, — насчет того, что ты задела меня за живое. Я сам попал в положение, похожее на это.

Она посмотрела на мерцающий внизу город, на линии улиц и аллей, свет, сконцентрированный вдоль побережья.

— Ты имеешь ввиду Янни?

— Янни-Джонни, что уже достаточно говорит само за себя.

Она ждала. Плечом она почувствовала легкое прикосновение его руки. Ее наполнило желание продолжить это прикосновение, желание настоящей близости между ними.

— Моя жена Джули умерла, когда он родился.

— Дамьен рассказал мне. Мне очень жаль.

— С этого момента началась война за Джонни. Между моей матерью, гречанкой, и родителями Джули, англичанами, которые живут рядом со мной в Лондоне. И я сам был в центре такой же войны перед этим. Мой отец умер, когда я был мальчиком, и моя мать вышла замуж за Кристоса Соткиракиса, человека, которого ее семья прочила ей в мужья до этого. Мой отец был специалистом по классике, всю жизнь сходил с ума от Греции. Он приезжал на раскопки, когда был студентом, встретил мою мать и вскружил ей голову. Мои английские бабушка и дедушка выиграли битву за меня, и как я ни хотел остаться с матерью, меня отправили в школу в Англии, и я приезжал на Крит только на каникулы. Это был кошмар для меня, и теперь это становится кошмаром для Джонни. Обе стороны хотят воспитывать его. У родителей Джули большие амбиции насчет их единственного внука, и они хотят вырастить его англичанином. Моя мать и ее семья обожают его — греки любят детей — и Джонни наслаждается этим. Он заявляет, что его следует называть Янни, что он хочет жить в Греции всегда. Я знаю, что он будет счастливее здесь во многих отношениях, но он на три четверти англичанин, и только на одну — грек. Очевидно, сейчас он должен остаться со мной, что не очень-то весело для него. Но это — проблема, и она не решится сама собой.

— Я понимаю и действительно сочувствую. Но во всех отношениях ситуации Янни и Алтеи едва ли сопоставимы.

— Эта жажда обладать внушает мне отвращение, — сказал Ник. — Жажда, которую я вижу в своей матери, как бы сильно я ее ни любил, в родителях Джули и в твоей леди Чартерис Браун.

— Я сомневаюсь, что старая леди хочет владеть Алтеей…

— Зачем она ищет ее тогда? Девушка пишет, что у нее все хорошо, что она счастлива. Почему бы твоей леди Чартерис Браун не быть благодарной за это и оставить ее в покое, дать ей жить ее собственной жизнью так, как она того хочет? Но бабуля желает формировать, вести, влиять, вмешиваться…

— Нет! — Эмма повернулась лицом к нему. — Она хочет найти ее, потому что она любит ее. Она хочет жить, участвуя в юной жизни, о которой она заботилась и которой дорожит. Конечно, у нее есть право…

— У нее нет права! — сказал он. — Ни у одного родителя, ни у одного дедушки или бабушки нет такого права. Место в сердце выросшего ребенка — награда. Ее нужно заслужить.

— Это абсурд. Это бесчеловечно, — сказала она раздраженно. — И ты должен это знать! Подожди немного и посмотришь, что будешь чувствовать, когда Янни будет восемнадцать! Мне пора возвращаться.

К старой карге, которая хочет владеть своей внучкой. Вести, и формировать, и влиять, и вмешиваться. Нет сомнений, кое-что из его слов было правдой, но это не вся правда. Она помнила, как старая леди рухнула в кресло, как ее лицо утонуло в тонких, жилистых руках. Чувствуя себя совсем одинокой, Эмма шла за ним к тому месту, где был припаркован мотоцикл. Ник Уоррендер был холоден. Он не понимал человеческого сердца. Она не должна даже смотреть в его сторону, чтобы найти помощь в поисках Алтеи, равно как и в поисках любви.

Глава 4

На следующее утро леди Чартерис Браун была настолько сыта народными плясками и болтовней с Хэллидеями, что Эмме было очень легко позволить ей и дальше верить, что проверка сдающихся комнат была бесплодной.

— Эта горничная еще не вернулась? — требовательно спросила она, когда они вставали из-за завтрака.

— Так я и думала, — таков был ее резкий ответ, когда Эмма сообщила ей о том, что в отеле не было новостей от Марии.

День выдался великолепный. Море мерцало в мягком солнечном свете, пробивавшемся через легкие облака. Далекие горы дремали в голубой дымке.

— Может быть, будет неплохо, — предложила Эмма, — выбраться куда-нибудь на день посмотреть Крит.

— Между прочим, — сказала леди Чартерис Браун, — молодой мистер Фередэй предложил то же самое. Его группа уезжает сегодня вечером. Сегодня они отдыхают и ходят по магазинам, поэтому он свободен. Он спрашивал о том дворце, про который ты рассказывала. — Как он там называется? Кносс?

Уолтер Фередэй и леди Чартерис Браун были не теми спутниками, которых Эмма хотела бы взять в поездку в древний дворец царя Миноса в Киоссе, но это было то место, где ей очень хотелось побывать, и она постаралась посмотреть на все философски.

Уолтер отказался вести машину, сказав радостно, что хочет наслаждаться своими честно заработанными часами отдыха.

— Но когда мы приедем, я немного поработаю гидом, только ради вас, леди Ч. Б.

До Гераклиона нужно было ехать довольно долго, и Эмма была рада, что ее пассажиры довольствовались болтовней друг с другом и не мешали ей сосредоточиться за рулем. Дорога поднималась от берега и шла через оливковые рощи. Деревни вдоль дороги пестрели цветами: розами и лилиями, и гвоздиками, на фоне белых стен вспыхивали огромные гроздья пурпурной бугонвиллы. Горы стали ближе, и дорога заскользила через дикое ущелье, прорезавшее скалы кирпичного цвета. Она вдыхала свежий воздух, напоенный запахом желтого ракитника, который буйствовал по обочинам и склонам холмов. Затем они еще раз спустились к морю. Туристический сервис и застроенные жилые районы все больше заполняли пространство, по мере того, как они приближались к Гераклиону.

У Эммы осталось только смутное впечатление от останков великого дворца, который после веков пышного великолепия был разрушен около 1400 года до нашей эры. Было очень жарко, цикады трещали в деревьях, окружавших бывшее селение. Леди Чартерис Браун было трудно ходить по неровной земле.

Уолтер оказался экскурсоводом посредственным, склонным к болтливости.

— Это самая старая галерея в Европе! — язвительно заметил он, проводя их по темной галерее из комнаты, которую археологи считали спальней царицы.

— Здесь вы видите запасы начальника по хозяйственной части, — сказал он, указывая на огромные кувшины, которые назывались «pithoi» и в которых хранились дворцовые запасы масла и зерна.

Как было бы здорово, подумала она, обойти это местечко с кем-нибудь действительно знающим, кто смог бы оживить его как Ник Уоррендер делает это для своего маленького сына.

Назад леди Чартерис Браун предпочла ехать на заднем сиденье, чтобы немного вздремнуть, и Уолтер уселся на переднее сиденье рядом с водителем.

— Ну что, Эмма, — сказал он. — Как продвигается розыск?

— Как ты знаешь.

То, что она не сказала леди Чартерис Браун, она не могла рассказать Уолтеру Фередэю.

— Мы могли бы сходить проведать Дамьена еще раз. Может быть, он вспомнил что-нибудь.

— Сомневаюсь в этом. В любом случае, я уже говорила, что диско — это не в стиле Алтеи.

— А я говорил тебе, что так думает бабушка.

«И не только это пропустила бабушка, — подумала Эмма. — Была еще эта комната. Девушка, которая выбрала для жизни дом на Одос Лефтериоу вряд ли часто ходила на дискотеки».

— Я думаю, ему не нравится, когда ты ходишь танцевать с другими мужчинами.

— Кому?

— Великолепному представителю мужского населения, хранимому в твоем сердце!

К своей сильной досаде, Эмма почувствовала, что краснеет, и Уолтер заметил это.

— Ага! — воскликнул он. — У тебя нет с собой его фотографии среди снимков Алтеи, которые ты повсюду таскаешь.

— Конечно, нет, — возразила Эмма, включаясь в игру. — Мне не нужна его фотография.

— Темный или светлый, Эмма? Красивый как я?

— Гораздо красивее, чем ты, Уолтер! Высокий, темноволосый и красивый, с ямочкой на подбородке. Даже в этой дразнящей чепухе Эмма находила горько-сладкое удовольствие, думая о нем.

По возвращении в отель, когда они остановились у стойки регистрации забрать свои ключи, она избегала смотреть на Ника. Она устала, ей было жарко, нервы были расстроены. Вся эта чепуха о любви — потому что это была чепуха, не более того — должна быть выброшена из головы. Она долго держала ключ в руке. Леди Чартерис Браун направилась к себе, рука Уолтера держала ее под локоть.

— Мисс Лейси.

Только сейчас она подняла на него глаза. Если это была просто чепуха, то почему она причиняет такую боль?

— Да?

— У нас есть новости от Марии. Состояние ее отца дает повод для беспокойства. Его отвезли в Афины, Мария уехала с ним.

— Я понимаю, тогда все прекрасно, не правда ли?

— Прекрасно?

— Тебе не придется действовать против своей совести, передавая информацию об Алтее.

Его сильный подбородок двинулся вверх, и в лице, словно что-то умерло.

— Я беспокоюсь за Марию, — сказал он, и, повернувшись, пошел в офис и захлопнул дверь.

В смятении, она осталась стоять у стойки, стискивая в руке бугорчатый металлический ключ от комнаты. Что заставило ее сказать то, что она только что сказала? Быть столь бездумной, настолько бессердечной? Мария — только имя для нее — была для него человеком, которая была преданным членом штата отеля долгие годы. Могла ли она позвать его назад, попробовать извиниться!

Но, что хорошего из этого выйдет! Она сделает это только для себя. Для него это не будет иметь никакого значения.

Свободное время Уолтера подошло к концу и он вышел посмотреть на своих подопечных. Через час группа уедет в аэропорт, где ему предстоит встречать следующую группу, только что прибывшую из Англии.

Леди Чартерис Браун устала и заявила, что отдохнет после обеда.

— У меня болят ноги, — заявила она, — и не желаю видеть больше никаких руин!

Благодарная за возможность, наконец, побыть одной, Эмма приняла душ и пробралась вниз через сад отеля к берегу. Здесь она сняла свои сандалии и поплавала вдоль кромки воды. Солнце все еще было высоко. Море, небо и далекие горы были обесцвечены жарой. Несколько человек лежали, загорая, прямо на песке. Она нашла кусочек тени под кустами тамариска и села.

Что же она должна была делать с Алтеей? Достав фотографию из сумки, она держала ее в руках и стала еще раз изучать это загадочное лицо с большими карими глазами. Она могла так живо ее себе представить в высокой комнате над Аджио Стсфаносом. Как она радуется тому, что находится над хлопотливым маленьким городком, как смотрит на приход и уход кораблей, на игру света на горных склонах, на закаты Солнца. Горы на той стороне залива, наверное, были в снегу. Как она проводила время? Изучала окрестности? Машины у нее не было и в помине, хотя она и училась водить машину и не была стеснена в средствах.

Эмма поднялась на ноги и пошла назад к кромке воды. Почему она не рассказала леди Чартерис Браун о гнезде? По-тому что только расстроила бы старуху, ничего положительного не добавив к тому, что она уже знала, после того, как Мария узнала девушку но фотографии — Алтея действительно была в Аджио Стефапосе. Или она тоже, по какой-то нелепой логике, заинтересована в том, чтобы защитить тайну Алтеи? Что было правдой, а что — правами в этом деле?

В начале все казалось таким простым. Инстинктивное желание помочь старухе найти свою внучку, которой она посвятила годы жизни, внучку, которая самовлюбленно и бездумно повернулась спиной к человеку, давшему ей поддержку и кров. Но все оказалось совсем не так просто. Девушка, которая всем отелям и пансионам в Аджио Стефаносе предпочла эту комнату в такое время года, когда почти любая комната доступна, не могла быть бездумной, чем бы она там еще ни была. Она была благоразумной и все понимала, у нее было воображение. Мог ли Ник быть прав, что желание Алтеи не быть найденной следует уважать?

Что леди Чартерис Браун следует позволить сойти в могилу, так и не увидев еще раз свою единственную внучку? Леди Чартерис Браун, конечно, любила ее, но по Нику Уоррендеру, этого было недостаточно даже самоотверженной любви.

Как раз в этот момент до сознания Эммы дошло, что кто-то зовет ее и машет рукой вдалеке, за оградой, которая сбегала от садов к морю. Она оглянулась посмотреть кто же это машет, но в поле зрения были только несколько загорающих. Тогда, подойдя ближе, она поняла кто это был. В ограде была калитка, и Эмма прошла через нее.

— Привет, Джонни.

Он задрал вверх маленький подбородок с таким же вызовом как и его отец, но она не увидела ямочки. По-гречески он сказал:

— Меня зовут Янни.

Она ответила ему по-гречески:

— Я знаю, но и Джонни тоже.

Он помотал головой:

— Нет. Я — грек.

Она оказалась лицом к лицу с проблемой Ника. Продолжительный спор тут не помог бы. Он широко расставил ноги над ямой в песке, из которой торчал огромный камень.

— Что ты делаешь?

— Я веду раскопки. — Он снова перешел на английский. — София говорит, что я — глупый, но я думаю, что это минойская стена.

Сзади, на песке, в тени деревянного навеса сидела юная гречанка, ее пальцы были заняты вышивкой.

— Этот кусок пляжа — частный, — сказал мальчик. — Здесь оставляют лодки. Мне разрешают здесь играть, если кто-нибудь из взрослых со мной, — он вернулся к яме.

— Если хочешь мне помочь, можешь взять лопатку, а я буду копать руками.

Эмма не копалась в песке с лопаткой давным-давно, и оказалось, что это занятие очень нравится ей.

— Что заставляет тебя думать, что это минойская стена?

Он прервал работу, откинул назад влажные волосы облепленными песком руками.

— Ну, я думаю, здесь когда-то был дворец, на том месте, где сейчас — отель. А здесь должна быть гавань, понимаешь?

— Я сегодня была в Кноссе, — сказала ему Эмма. — Мне хотелось, чтобы ты был там со мной и рассказал обо всем как следует.

— Есть еще много дворцов, — сказал он, — по всему острову.

— И когда ты станешь археологом, ты собираешься откопать еще один прямо здесь?

— Ну, может быть не совсем здесь, — уступил он. — У меня есть коробка для моих находок, — продолжал он, протягивая ей пластиковый контейнер, в котором были несколько кусочков керамики, обломок кости и большая синяя бусина. — У меня еще целая куча таких штук. A babas moo обещал показать их настоящим археологам, но у него нет времени. Ему бы надо поторопиться, а то, он говорит, мы скоро поедем домой.

Эмма перестала копать.

— В Лондон?

— Да, но я не хочу ехать, — мальчик уселся на пятки. — Миссис Итси-Битси ужасно строгая. Я ненавижу ее.

— Кто это? — спросила Эмма. — Миссис Итси-Битси?

— Наша домоуправительница. Бабуля и дедушка думают, она — супер, но на самом деле, они не знают. Я хочу остаться здесь с Е Yiayia и Анной, и Спиро. Они куда как лучше.

— Янни! — девушка, которую звали София, позвала его по-гречески. — Пора идти!

Эмма помогла ему вымыть руки и собрать вещи.

— Спасибо, что разрешил мне присоединиться к раскопкам.

Он насмешливо посмотрел на нее снизу вверх.

— Ты думаешь, это может быть часть минойской стены?

— Я недостаточно много знаю, чтобы судить. Но я всегда думала, что камень в стене должен быть обтесанным под прямым углом.

Он кивнул:

— Пожалуй, ты права.

Она села рядом с «раскопками», после того как мальчик и София ушли. Не по годам развитой шестилетний мальчик, слишком часто одинокий или в компании взрослых. Она провела рукой по «минойской» кладке. Милый Джонни! Остудят ли годы твой пламенный энтузиазм или будешь, как и планировал, искать свои критские сокровища? И мальчик, и Ник Уоррендер собираются скоро возвращаться в Лондон…

В этот вечер прибыла новая группа «Hepburn Holidays Culture Tours», и с террасы Эмма могла слышать, как Уолтер энергично тараторил, руководя размещением. Группа казалась подавленной за обедом и после него все отправились по кроватям за одним или двумя исключениями. Леди Чартерис Браун тоже решила пораньше отправиться спать.

Уолтер присоединился к Эмме на террасе.

— Фу!.. — сказал он, вытягивая ноги перед собой. — Почему я продолжаю заниматься этим, когда мог бы получил легкую должность дома?

— И почему?

— Вопрос, моя дорогая Эмма, был риторическим. В этот раз толпа собралась разношерстная, некоторые из них вообще не знают, зачем приехали, и это может создать для меня определенные сложности.

— Бедный Уолтер! Мое сердце истекает кровью!

— Я пришел к выводу, — сказал он, — что ты — слишком суровая.

— Я предупреждала тебя.

— Как он ухитрился, твой белый рыцарь, завоевать твое сердце?

Она криво усмехнулась:

— В самом деле, как? Этот же вопрос я задаю себе. Говорят, это — алхимия.

Он тяжело вздохнул.

— Я не знаю. Со мной этого никогда не случалось.

— Со мной тоже не случалось, пока не случилось! Так что будь осторожен!

«И ты тоже, Эмма Лейси», — сказала она себе. Это, может быть, и возбуждает — говорить о своей ситуации таким вот образом, но это очень опасно.

Стоит ей сделать промах, и Уолтер Фередэй догадается.

Он сказал:

— Поехали к Дамьену завтра вечером. Я буду золото, а не человек. И не дам этому, в сияющих доспехах, никакого повода для беспокойства. Я сыт по горло, понимаешь, Эмма, мне все смертельно надоело. И тебе, я вижу, надоело тоже. Я вижу это по твоему лицу. Ты — не та девушка, которая была несколько дней назад! Давай устроим кутеж, взбодримся! — он вскочил на ноги и обежал вокруг нее, чтобы заглянуть в лицо. — Почему нет?

Ей пришлось рассмеяться. Действительно, почему нет? Значит, все было видно по ее лицу. Эту ее смехотворную фантазию, ее влюбленность! Конечно же, то, что случилось с ней, не могло быть любовью. Чувству нужно время разгореться и потом вырасти. То, что творилось с ней сейчас, было безрассудным увлечением, притяжением. Все это поверхностно. Дело только в темных, задумчивых газах и ямочке на гордом подбородке.

— Хорошо, Уолтер. К Дамьену завтра!

На следующее утро, после того, как провела полночи без спокойствия, думая, что же делать дальше, Эмма за завтраком рассказала леди Чартерис Браун все, что ей удалось разведать об Алтее.

— Итак, вот что мы имеем, — подытожила она. — Алтею положительно узнала горничная, которая сейчас в недосягаемости, узнала женщина в Аджио Стефаносе, которая сдала ей комнату в ноябре. Она не забрала свой багаж, а прислала женщину забрать его в середине декабря. И затем пробел, до того как в начале мая вы получили от нее открытку с видом Аджио Стефаноса, но без подтверждения того, что она была отправлена отсюда. Где была она в течение всего этого времени, и где она сейчас?

Леди Чартерис Браун сидела на стуле очень прямо.

— Ты обязана была честно рассказать мне обо всем. Если ты начнешь утаивать от меня ход вещей, откуда я буду знать, что происходит? Это мой поиск, помни, это мое дело.

— Я знаю, но я все надеялась, что мы сможем узнать побольше от Марии. Я узнала об ее отъезде в Афины только вчера поздно вечером, а в это время вы уже спали.

— Ты должна пообещать мне, что с этого момента ты будешь рассказывать мне все, что тебе удастся выяснить и тогда, когда ты это выяснишь. Все понятно? Что ты предлагаешь делать теперь?

— Мне кажется, — сказала Эмма, — что если бы Алтея осталась в Аджио Стефаносе, она забрала бы свой багаж сама. Я склоняюсь к мысли, что она уехала куда-то в пригород или дальше по побережью. Я думаю, если бы мы могли сменить нашу базу…

— Ты имеешь в виду, уехать из этого отеля?!

— Нет! Я здесь прочно обосновалась. Я велела молодому мистеру Фередэю поговорить с этим греком вчера, перед тем, как мы вышли к машине — я не могу представить себе, куда ты делась — продлить наше пребывание до дальнейших распоряжений.

— В самом деле? И он согласился?

— Этот грек? Конечно, он согласился! — заявила леди Чартерис Браун.

«Какой вывод, — подумала Эмма, — сделал Ник Уоррендер из этого?». Она была в противоречивых чувствах по поводу своей попытки уехать из отеля «Артемис».

Было решено, что Эмма возьмет машину и в максимально возможном радиусе от Аджио Стефаноса будет показывать фотографии Алтеи в магазинах и кафе в деревнях.

— Я не поеду с тобой, — сказала леди Чартерис Браун. — Я устала. Будет жарко. Я ненавижу ездить по этим извилистым дорогам. Я так и не могу понять, почему Алтея захотела приехать сюда, а, тем более, остаться и быть счастливой здесь… — Она пожала плечами в жесте, полном безнадежности. — Но тогда я просто никогда не понимала девчонки!

Эмма прекрасно провела утро, обследуя проселочные дороги того района, который она пометила на карте. В деревнях и просто у домов она выходила из машины, чтобы показать фотографии и задать традиционные вопросы. Безуспешно. Но все время маячила надежда, что вот в следующей деревне, в следующем кафе, кто-нибудь вспомнит, что видел молоденькую англичанку.

К ланчу Эмма оказалась в необыкновенно красивой деревне. Проведя свой обычный опрос хозяина кафе с обычным отрицательным результатом, она присела за стол под раскидистым платаном. На противоположной стороне площади белела прекрасная церковь. Ее колокольня четких линий поднималась ввысь на фоне синего неба. По верхнему краю невысокой ограды шли ящики с лилиями. Их белизна сверкала на солнце. Их аромат доносился до того места, где сидела Эмма. Живописные, яркие коврики висели у входа в магазин. Она хотела только выпить кофе, но запах «souvlakia», которую готовили на древесных углях, соблазнил ее. Она вытянула ноги, постаралась отбросить все мысли об Алтее и ее бабке, и Нике Уоррендере. За столиками сидели, главным образом, греки.

Пожилая пара, которая могла быть из Германии, сидела рядом с ней, но они были заняты картами. И тут в мирную тишину площади ворвался разбитый «лендровер». Он остановился. Две девушки в джинсах выскочили из него и направились к кафе. Одна была высокой блондинкой, другая — крепышка с гривой рыжих волос.

Почему-то она показалась Эмме знакомой. В тот момент, когда Эмма вспомнила, они увидели ее.

— Привет! — крикнула блондинка, — Мы встречались у Дамьена, — они сели за ее стол. — Так ты нашла Калатенес? Я боюсь, раскопки сейчас закрыты на время сиесты. Нам следовало предупредить тебя, что лучше приезжать утром.

Рыжеволосая протараторила заказ маленькой официантке по-гречески.

— Остальные уехали в Аджио Стефанос. А то мы могли бы вытянуть ключ у доктора Бадда…

— Пожалуйста, не беспокойтесь, — сказала Эмма. — На самом деле я приехала не для того, чтобы смотреть на раскопки. Я даже не осознавала, что это здесь.

— На самой вершине этого безобразного холма! — блондинка обернулась и показала на крутой конус, заросший оливами, в миле от них. — Почему эти несносные аборигены должны были строиться на самых высоких точках, — я не понимаю. Так значит, ты не собиралась нанести нам визит?

— Не в этот раз, — сказала Эмма. — У меня что-то вроде работы — помочь старой леди найти свою внучку. Она верит, что та на Крите. Я езжу по округе, показываю ее фотографию, и расспрашиваю по кафе.

Блондинка присвистнула.

— Трудная задача. И тяжелая для старой женщины.

Эмма улыбнулась, когда доставала фотографии из сумки. Было приятно знать, что кто-то еще воспринимает ситуацию как она сама.

— Я не рассчитываю на то, что вы видели Алтею.

Американки с энтузиазмом взялись за фотографии. В конце концов, археология тоже своего рода розыск.

— Боюсь, что нет, — сказала блондинка.

— Подожди минуту, Крисси! — рыжеволосая изучала одну фотографию за другой. — Мы видели ее. Ты знаешь… где-то. — Но где? Вот в чем вопрос! — она откинулась на спинку стула, сдвинула брови, стараясь сконцентрироваться.

— Она жила в Аджио Стефаносе в ноябре, — сказала Эмма.

— Мы никуда не выезжали до… после Пасхи, — сказала рыжая — мы видели ее недавно. Крисси, подумай, где? — она терла лоб ладонью. — Фрески! Эта девушка и фрески…

— Фрески?! — переспросила Эмма. — Ты имеешь ввиду настенную живопись в храмах раннего средневековья?

— Эта девушка как-то связана с фресками! Она объясняла что-то туристам. Но в какой церкви? Мы путешествовали по острову, осматривали византийские храмы в свободное время. Они очень отличаются от минойской росписи.

— Меня могло не быть с тобой, — сказала девушка, которую звали Крисси. — Я не специалист по этим византийским штукам в отличие от тебя.

— Правда, — согласилась рыжеволосая. — Кто-то из наших может вспомнить. Можно я возьму один из снимков? А вот и сувлакия!

Пока они ели, американки расспрашивали ее о поисках Алтеи, а она в свою очередь интересовалась раскопками.

— Мертвый сезон, — сказала Крисси. — В прошлом году все было таким многообещающим. Раннее минойское поселение. Датируется двумя тысячами лет до нашей эры. Но в этом году — ничего кроме тяжеловесной старой керамики. Приезжай повидать нас и принеси нам удачу! А мы, может быть, принесем удачу тебе, поможем найти Алтею.

— Я, конечно, приеду, — пообещала Эмма, а потом заколебалась: — Вы не будете возражать, если я привезу с собой маленького мальчика? Джонни — сообразительный шестилетний мальчишка. Он страстно влюблен в археологию. Он будет в восхищении от настоящих раскопок.

— Он может стать нашим талисманом, — заявила Крисси. — Таких мы любим зацепить в юности.

Вернувшись в отель «Артемис», Эмма сделала как обещала — дала леди Чартерис Браун полный отчет о проделанной утром работе.

— Я полагаю, я должна ехать с тобой встретиться с этими археологами?

— Если вы действительно хотите этого. Но я не смогу подъехать на машине к самому месту. Там крутой подъем.

— В таком случае, — сказала леди Чартерис Браун, — тебе придется ехать без меня.

Эмма не стала признаваться ей, что у нее была идея взять с собой Джонни. Эмма уже пробовала объяснить ей что-нибудь об «этом греке», который на самом деле был настолько же англичанином, насколько и греком, и доктором в Лондоне, но леди Чартерис Браун не допускала сомнений и предпочла остаться при своем мнении, и ее неблагоприятное впечатление о Джонни было непоколебимо.

Леди Чартерис Браун одобряла только «молодого мистера Фередэя» и была рада услышать, что Эмма собирается ехать потанцевать с ним в этот вечер.

Эмма побеспокоилась о своей внешности, когда пришло время собираться. Она вымыла свои светлые волосы и одела платье с открытой спиной, белое, оттеняющее свежий загар. Разговор с девушками-американками привел ее к хорошему настроению; «проблеме Ника Уоррендера», как она окрестила это, придется улетучиться словно невесомым пушинкам чертополоха, большего она не стоила.

Уолтер Фередэй ждал ее в фойе. Он выглядел щеголевато в бежевых узких брюках и светлой рубашке. Спиро, стоявший за стойкой, пожелал им приятного вечера. Ника нигде не было видно, и Эмма представила себе, как, наверное, разочарован Уолтер, что ему не представилась возможность поддеть его, прогуливая перед ним свою даму. Это ни в малейшей степени не впечатлило бы Ника Уоррендера, но Уолтер не мог знать этого.

Она вывела машину на дорогу, нервничая от того, что ей придется вести машину по правой стороне после наступления темноты. «Забудь тот, другой, раз», — сказала она себе, вспомнив, как они неслись через ночь, слившись в единое целое, на мотоцикле Ника Уоррендера.

Аджио Стефанос был ярко освещен и хлопотлив. Найти место для парковки оказалось делом нелегким. Она проехала вверх по одной крутой улочке и спустилась по другой, и, наконец, нашла место рядом с домами.

— Нам придется далеко ковылять на своих двоих, — проворчал Уолтер, высвобождая свои длинные ноги из машины.

— Ты мог бы сделать это лучше? — спросила она. — Давай, пойдем. Небольшая прогулка нам не повредит.

Ей не хотелось идти на дискотеку Дамьена ни в малейшей степени. Но сейчас, когда они уже были здесь, ей захотелось повеселиться, сбросить с себя гнетущее напряжение последних дней. Ночью в греческом городке всегда забавно прогуляться.

Толпа неторопливо двигалась, растекаясь от набережной по узким улочкам, чтобы быть осыпанной криками водителей машин и мотоциклов, которые пытались объехать ее по краю. Магазины сверкали огнями, витрины были полны заманчивых вещиц: драгоценностей, ярких ковриков великолепных расцветок, одежда, украшенная вышивкой, кружева, товары для туристов — воспроизведенные в миниатюре знаменитые греческие статуи из мрамора и бронзы, посуда, стилизованная под минойскую, иконы. Иконы! Она остановилась. Религиозная живопись на доске выполнялась теми же художниками, что писали фрески на стенах древних храмов.

Уолтер остановился вместе с ней.

— Нечто особенное привлекло твое внимание?

— Когда ты возишь повсюду свою группу, куда ты ведешь их смотреть фрески?

— Фрески? В монастырь Топлоу, я думаю. Панагия Кера считается чем-то необыкновенным. Это рядом с городом Крица.

— Я полагаю, есть и другие?

— Боже мой, конечно есть. Весь остров утыкан старыми церквями. Слушай, мы идем к Дамьену или нет?

У Дамьена, однако, вход наполовину тонул во мраке.

— Что такое? — спросил Уолтер на входе.

Голос из темноты ответил:

— Греческая ночь, милейший. Уолтер застонал.

— То и дело Дамьен устраивает это. Собирает своих вульгарных приятелей с бузуки и гитарами потанцевать то, что он называет настоящими танцами.

— Ты имеешь в виду «rebetika», — живо откликнулась Эмма. Это были не те синтетические народные пляски, которыми подчевали туристов. — Как чудесно! Я не участвовала в этом давным-давно.

Уолтер следовал за ней, когда она вступила внутрь, покачивая головой в ритм мягкой мелодии бузуки. Все было совсем по-другому, чем в прошлый раз. Свет был приглушен как и тогда, но сейчас не было искрящихся световых пятен всех цветов, бушующих на полу. Столы были отодвинуты и расставлены широким полукругом, оставляя открытое пространство, позади которого расположились музыканты. Столы стояли плотно, но между ними люди сидели прямо на полу, скрестив ноги. Эмма увидела нескольких посетителей-иностранцев вроде них самих, но большая часть аудитории были греки. Пробравшись вдоль стены, Эмма нашла место, где она и Уолтер могли сесть. Она заметила его гримасу, когда он позволил своим тщательно отутюженным брюкам соприкоснуться с полом.

Двое музыкантов были с гитарами и трое с бузуки. Темп музыки ускорялся, ощущение напряжения нарастало. И тогда из темноты выступил человек. Он был крепко сложен, в джинсах, внешне неуклюжий человек — темноволосый и с усами. Глаза в пол, руки свободно висят вдоль тела, он начал двигаться легко, поначалу медленно, щелкая пальцами в такт внутреннему ритму, которому за ним следовали музыканты. Рисунок его танца стал усложняться. Он обходил кругами все время одну и ту же точку на полу, двигаясь теперь гораздо быстрее. Музыка едва поспевала за ним. Вдруг он подскочил в воздух, ударил себя ладонями по пяткам, подпрыгнул еще и еще раз, потом внезапно перешел на спокойный ритм, с которого начинал. Наконец, совсем замедлил движение и застыл неподвижно, склонив голову. Музыка умолкла, и танцор отошел назад в тень.

Эмма повернулась к Уолтеру. Через разразившийся гвалт она сказала:

«Он танцевал zebekiko, танцевал для себя. Понимаешь, это — kefi, сильные эмоции, которые должны найти выход…».

Странно почувствовав на себе чей-то взгляд, Эмма огляделась. Официанты носились между столиков, разнося retsina и ouzo. Музыканты настраивали инструменты. И тогда она увидела его за столом так близко, что он, должно быть, услышал ее… Ника Уоррендера, сидящего рядом с темноволосым греком и человеком, который, судя по длине и цвету волос, был Дамьеном. Белые сатиновые панталоны Дамьена сегодня уступили место джинсам.

Музыканты заиграли снова. На середину площадки выскочили в танце двое молодых парней. На головах у них были стаканы с вином. Это было настоящее зрелище. Аудитория взорвалась аплодисментами. Танец следовал за танцем. Один танцор в кульминационный момент вскочил на стол. Потом музыка изменилась, и Эмма узнала мелодию hassapiko. В этом танце двое или трое мужчин должны были двигаться, положив руки друг другу на плечи, и сменять ритм шагов, подчиняясь давлению левой руки ведущего на плечо партнера.

Восхищенная, Эмма наблюдала, и в памяти всплывали картины детства, когда греки — друзья ее родителей — танцевали. Дрожь пробежала по ее телу, когда она увидела следующих танцоров, выходивших на площадку. Это был грек из-за соседнего столика, Дамьен и Ник Уоррендер. Едва дыша, она смотрела, как трое мужчин двигаются в медленном красивом ритме hassapiko. Они танцевали, положив руки друг другу на плечи. Ноги чуть согнуты, тела склонены, их сосредоточенность казалась близкой и напряженной и производила впечатление сжатой пружины. Музыка взлетала и падала каскадом вместе с их шагами. И затем, сдерживаемое напряжение прорвалось. Они прыгнули в разные стороны. Темноволосый грек похлопал Ника по плечу.

Музыка начала ускоряться. Через гром аплодисментов кто-то выкрикнул: «Sirtakil». Это был танец, в котором мог участвовать любой. Все повскакали на ноги, Эмма поспешно поднялась.

Рядом с ней Уолтер произнес:

— Давай-ка пойдем отсюда!

— О, нет! — запротестовала она. — Мы пришли танцевать!

Эмма оказалась между полной женщиной и невысоким лысым мужчиной. Через секунду они уже были в людской цепи, извивающейся по залу. Столы торопливо сдвинули к самым стенам. Уже начала двигаться вторая цепь. Прошли годы с тех пор, как Эмма последний раз танцевала «sirtaki», но движения приходили инстинктивно, ее шаги становились более уверенными вместе с ускоряющейся мелодией. Те, кто не танцевал, хлопали в ладоши. Смеясь от наслаждения быть частью этих людей, Эмма подхватила песню, слова которой возвращались к ней на крыльях памяти.

Когда танец закончился, Эмма остановилась, переводя дыхание. Полная женщина сказала что-то, но Эмма не смогла ее понять. Уолтер нашел убежище за столом в дальнем конце зала и пытался привлечь внимание официанта. Кто-то схватил ее за руку. Это был насмешливо улыбающийся Дамьен. Сегодня на нем не было золота, за исключением наручных часов.

— Еще раз привет! Я вижу, тебе это понравилось. Кто это там с тобой?

Эмма указала туда, где сидел Уолтер, и сделала движение в его сторону, но Дамьен задержал ее.

— Выпей со мной, — сказал он, щелкнув пальцами парню, который проходил мимо с подносом, полным стаканов. — Ouzo для девушки, которая танцует сиртаки не хуже тебя самого! Как продвигаются поиски?

— Ты тоже неплохо танцуешь, — сказала Эмма. — Что до моих поисков, как ты это называешь, — так себе. Девушка действительно жила в Аджио Стефаносе какое-то время. Но где она сейчас, можно только догадываться. Возможно, она уже покинула Крит.

— Я показывал снимок, который ты дала мне, — сказал он. — Один или два человека считают, что могли видеть ее, но ничего определенного, ничего такого, за что можно было бы зацепиться. И это было где-то перед Рождеством.

— Очень мило с твоей стороны, — сказала Эмма. — Да, это совпадает.

Он одарил ее скорбной улыбкой.

— Зато здесь нет ничего радостного. Я беспокоюсь за нашего друга Ника.

Как всегда, когда кто-нибудь произносил при ней его имя, Эмму охватила нервная дрожь. Она наклонилась над своим стаканом, чтобы скрыть внезапный румянец, который окрасил ее щеки.

— Почему это?

— Он скучен и мрачен, насколько это только возможно, хуже, чем когда-либо, и собирается возвращаться в Лондон раньше, чем планировал. Изводит себя из-за этого несносного ребенка, который все собирается становиться греком. Почему бы старине тоже не сделаться совсем греком, найти хорошенькую гречанку, и обосноваться здесь?

Эмма сделала еще один глоток и закашлялась. Она поперхнулась анисовым зернышком.

— Я полагаю, он понимает, что родители его жены имеют определенные права на ребенка.

Права! Все опять упиралось в эти права!..

— Помянешь черта… — сказал Дамьен, так как к ним подходил Ник. Он обошел музыкантов, которые подняли свои инструменты и настраивались.

— Проводил Ставроса, все в порядке? Ник открыто посмотрел в глаза Эмме.

— У него был небольшой приступ удушья, но в конце концов все кончилось благополучно.

Дамьен усмехнулся:

— Ставрос только что стал отцом близнецов. У него теперь четверо! Это был первый вечер, когда он выбрался посидеть с ребятами за долгое время. По самую шею в бутылочках и пеленках, бедняга! Что за жизнь для мужчины!

Губы Ника дернулись в усмешке, когда он посмотрел на Эмму:

— Не покупайся на пустую болтовню Дамьена. Он такой же домашний, как и любой из нас. Несмотря на свои ужасные белые сатиновые панталоны, которые он иногда одевает, у него прекрасная жена, которая держит бутик, и две дочери, которые больше всего на свете любят попрыгать на папиной дискотеке.

— Будь осторожен, — рыкнул Дамьен. — Ты серьезно думаешь, этот нахлопавшийся пьяница доедет до Калатенеса сегодня?

— Конечно, доедет, — сказал Ник. — Ты слишком много заботишься о своих друзьях.

— С теми друзьями, которые мне достались, сказал Дамьен, — мне просто больше ничего не остается.

Поняв, что двое мужчин говорят больше, чем поверхностные слова, Эмма произнесла:

— Калатенес! Я была там сегодня утром!

— Выслеживая Алтею, конечно? — спросил Ник.

— А зачем же еще? — парировала Эмма.

Музыка заиграла снова. Он склонил голову, насмешливо принимая косвенный упрек.

Положив руку каждому из них на плечо, Дамьен подтолкнул их друг к другу, — ты ушел со Ставросом после того, как мы столь виртуозно выступили, Ник, и поэтому не увидел, как эта девушка танцует сиртаки. Бери-ка ее с собой и идите. Ты увидишь, — она хороша!

Линии уже выстроились и двинулись в танце, обходя тех, кто еще разговаривал. Без особого энтузиазма Ник спросил:

— Ты собираешься танцевать?

— Да, — ответила она коротко. «Я собираюсь танцевать, потому что я знала и любила эти танцы задолго до того, как узнала тебя, Ник Уоррендер, и задолго до того, как вбила себе в голову эту бредовую мысль, что люблю тебя. И я собираюсь танцевать независимо от того, идешь ты со мной или нет!» — подумала Эмма.

Отдохнувшие после перерыва музыканты наполнили комнату великолепной музыкой. Трели переходили в каскады звуков, иногда с токкато, иногда драматичных, мечтательных и романтичных.

Музыка вытеснила все из ее головы. Существовали только звук и движение. И она отдала им всю себя, позабыв о печалях, которые причинял ей Ник, позабыв даже о том, что он держит ее руку. Танец, казалось, продолжался и продолжался, даже после того, как она уже задыхалась. Но когда музыканты закончили с торжественным взмахом — все кончилось слишком быстро.

Ник не позволил ей сразу отнять руку. Он улыбался, его волосы были влажными от пота.

— Где ты научилась так танцевать?

— Там же, где я научилась говорить по-гречески. В городке рядом с Эдессой в Македонии. Я жила там ребенком. На севере, конечно, свои танцы, так же как и здесь на Крите. Но сиртаки танцуют все.

Музыка заиграла снова, в этот раз это был неизвестный Эмме танец. Но Ник вел ее через все движения до тех пор, пока довольно скоро она не начала чувствовать их сама.

— Этот — критский, — сказал он, когда танец подходил к концу.

Через зал Эмма могла видеть как Уолтер тяжело опустился за столом, хмуро уставясь на бутылку пива и стакан. Он хотел устроить кутеж, но все так обернулось, что ему было не очень весело.

Она подняла глаза на Ника, который проследил за ее взглядом.

— Я должна кое-что сказать.

— Да?

— Вчера вечером, когда я забирала ключ от своего номера и ты сказал мне об отце Марии… То, что я сказала — непростительная глупость. Я просто не подумала. Я сожалею. Как он?

Выражение лица Ника невозможно было прочитать.

— Ему предстоит серьезная операция. Возможно, он больше не сможет работать на судне. Куча детей. Мария — старшая. — Линии его лица разгладились. — Такие вещи случаются. Он в хороших руках. Мы должны надеяться на лучшее.

Музыка началась, танцующие высыпали на площадку. Он сказал:

— Присоединимся к ним? Она покачала головой.

— Уолтеру все это не очень нравится. Я думаю, он хотел бы уйти. Но есть одна вещь. В Калатенесе я встретила девушек-американок, которые работают там на археологических раскопках. Я была с ними знакома. Они пригласили меня к себе посмотреть на раскопки. Я планирую поехать. Ты не будешь возражать, если я возьму с собой Янни…, то есть Джонни. Он так увлечен этим, и я подумала, он будет рад увидеть настоящих археологов за работой.

Он потер рукой подбородок, закрыв ямочку:

— Очень мило с твоей стороны.

— Не мило. Мне хотелось бы взять его с собой.

— Он немного утомлен за эти дни, я боюсь, больше чем немного. Даже для него. Его вконец испортили. Я не могу гарантировать, что он будет хорошо себя вести. Хотя ему бы очень хотелось поехать. — Ник колебался, но тут его лоб разгладился. — Я знаю, что делать! Сегодня я провожал Ставроса и пообещал ему, что заеду проведать Катю и новорожденных близнецов. Поэтому, если ты не возражаешь, возьмите меня с собой в Калатенес.

Он непременно должен был заметить на ее лице выражение той глупой радости, которую она чувствовала.

— Я могу смириться с этим.

— Хорошо, — сказал он. — Когда мы едем?

— Я думаю завтра, если тебя это устроит. Часов в десять.

— Прекрасно! — Он взял руку Эммы и поднес ее к своим губам. Она почувствовала прикосновение его губ к своей коже, мягких и теплых. — Завтра в десять.

Это была только галантность, вызванная танцем. Но сердце ее билось быстро и душа рвалась ввысь, когда она шла через зал. Через очень короткое время она снова будет с Ником. Они вместе поедут в Калатенес.

Она протиснулась мимо цепочки танцующих. — Пойдем? — спросила она Уолтера, когда подошла к его столу. — Это достаточно просто! — «Просто запросто» как сказал бы Джонни.

Уолтер с трудом поднялся на ноги.

— Все эти аборигенские штучки? Нет уж, спасибо! Я предоставляю это местным жителям. А он ходит на эти пляски варваров с ударами по пяткам?

— Кто?

— Твой мужчина!

— О! — В приливе счастья Эмма отбросила рукой назад волосы и засмеялась. — Конечно, да!

Уолтер увидел бы это собственными глазами, если бы только знал!..

«Осторожно, Эмма Лейси, — предостерегла она сама себя. — Не выдавай себя! И не строй грандиозных планов только потому, что тебе поцеловали руку. Это ничего не значит».

Глава 5

На следующее утро в слаксах цвета хаки и простой белой рубашке Эмма стояла у регистрации ровно в десять часов. Она успела проследить, чтобы леди Чартерис Браун удобно расположилась на террасе с кипой журналов.

— Будет ясно! — заверил ее Спиро из-за стойки. Улыбчивый и всегда бодрый, Спиро не выказывал никаких признаков беспокойства, которое должен был испытывать за будущее отеля.

Эмма рассмеялась:

— Тогда все ясно.

— Ну, нет! Завтра ожидается дождь. Острову нужен дождь для урожая, понимаете?

Из помещения за офисом во весь опор вылетел Джонни и замер, внезапно притихший, в ярде от Эммы. Он был очень наряден. Чистые синие шорты и рубашка более светлого оттенка, волосы аккуратно разделены на пробор и тщательно причесаны. Под мышкой он держал свой пластиковый контейнер.

Эмма спросила:

— Ты взял свои находки?

Глаза мальчика сияли. Он только кивнул, обернувшись к отцу, который выходил из офиса.

— Ни за что не хотел расставаться с ними, — сказал Ник тоном, за которым слышались раскаты долгого спора. — Доброе утро! Ты сказал доброе утро мисс Лейси?

— Kalimera, — сказал мальчик. Ник посмотрел в глаза Эмме: — Мы были греками все утро. Я надеюсь, твой словарный запас исчерпан на весь день.

— Скорее всего нет, — радостно сказала Эмма.

Они попрощались со Спиро и вышли к подъезду.

— Машину помыли! — воскликнула Эмма, глядя на чудо автомобилестроения, которое сверкало чистотой, что последнее время случалось не часто.

— Идея принадлежала Йоргиосу, — сказал ей Ник с вежливой улыбкой, и Эмма не поверила ему.

Она открыла машину и распахнула дверцы. Джонни должен был сесть сзади.

С удивлением Эмма увидела, что Ник нагнул голову и садится рядом с мальчиком.

— Ты говорил, что не любишь, когда тебя везут.

Он улыбнулся, но ничего не сказал, жестом указав ей на место водителя. Очевидно, сегодня он чувствовал себя ее гостем. А может быть, он хотел быть поближе к Джонни, чтобы присматривать за ним.

Обычно хороший водитель, Эмма нервничала. Дергая машину, она выехала на главную дорогу, круша шестеренки. За спиной она могла себе представить, как Ник скрежещет зубами. С того момента, как они вырвались на свободу из отеля, Джонни начал без умолку болтать на головоломной смеси английского и греческого, и Эмма была благодарна ему за это, так как он отвлекал Ника от того, как она вела машину. Хотя ей было нелегко, когда мальчик пытался втянуть ее в разговор. Он был очень взволнован по поводу раскопок, а вот перспектива поездки к Ставросу и его семье казалась ему гораздо менее привлекательной.

— Малыши — глупые, — ворчал он.

— Мне пойти с вами, — спросила Эмма, — когда вы отправитесь к друзьям в Калатенесе?

— Конечно, — сказал Ник.

— Тогда извините меня, — сказала она, съезжая с главной дороги на маленькую, которая вела вниз в город. — Я не могу идти в гости к семье, где есть новорожденные малыши, с пустыми руками.

Ее настоятельное желание купить что-нибудь малышам Ставроса привело в замешательство Ника, который, видимо, и не подумал об этом, но поняв ее чувства, он помог ей найти нечто подходящее — пару маленьких серебряных ложек.

По дороге в Калатенес они хорошо провели время. Несколько миль дорога шла вдоль берега и поднималась на отроги гор, которые Эмма могла видеть из окна леди Чартерис Браун. С одной стороны дороги в изобилии рос желтый ракитник, вместе с розовым олеандром и темными стрелами кипарисов.

От деревенской площади, где Эмма встретила американок, она свернула на узкую дорогу, которая, как они сказали, вела к раскопкам. Она вся была в выбоинах. Джонни издавал радостные вопли, когда машина подскакивала. Пришлось его успокоить. Там, где дорога переходила в проселочную и, петляя крутыми извивами, шла вверх по склону конического холма, Эмма остановила машину. Холм зарос кустарниками и низкорослыми оливковыми деревьями, поэтому снизу раскопок не было видно. Было очень приятно пройтись пешком под жарким солнцем, чуть смягченным прохладным ветерком. Джонни уносился вперед, чтобы потом рвануть обратно и подбежать к ним, запыхавшись рассказывать о том, что он обнаружил на обочине тропы. Драгоценная коробка было доверена Нику. Ничего не могло быть чудесней, подумала Эмма, чем вот так взбираться по крутому склону критского холма с Ником Уоррендером, если бы в их отношениях спало напряжение. Но пока она чувствовала себя неловко и робко, и ощущала в нем такую же скованность. Только присутствие Джонни смягчало ситуацию. Если она себя так чувствовала — это было легко объяснимо, но что заставляло его быть столь смущенным? Возможно, он сожалел о своем решении поехать. Они поднимались вверх, болтая о погоде, о том, когда лучше цветут дикие цветы Крита, даже о размере ноги Джонни.

— Мне рассказывали, что я был таким же в его возрасте. Все время вырастал из ботинок. Дорогой ребенок.

И тут они, наконец, увидели место раскопок. Проволочное заграждение, натянутое по периметру раскопок, защищало вновь открытые цивилизации от назойливого внимания коз. Пара «лендроверов» была припаркована у покосившегося угла ограды за решетчатыми воротами, которые были распахнуты настежь.

Когда они приблизились к воротам, Джонни прижался к отцу и опять был охвачен приступом робости, который Эмма наблюдала раньше. Первой, кто заметил их, была Крисси. Блондинка быстрыми шагами подбежала к ним в широкополой шляпе от солнца и перепачканных грязью джинсах.

— Ты все-таки сделала это! — воскликнула она. — А это Джонни? Входи и познакомься со всеми.

«Все» это были три девушки и двое мужчин, которых Эмма встречала у Дамьена, доктор Бадд, который и возглавлял раскопки, мужчина средних лет, очень высокий и худой, и двое греков-рабочих.

— Вы как раз вовремя, — доктор Бадд говорил в американской манере, мягко растягивая слова. — Мы только остановились, чтобы слегка перекусить.

Кофе наливали из фляжки в пластиковые кружки, а кока-колу пили прямо из бутылок. Эмма и Крисси представили всех друг другу. Ник достал откуда-то коробку конфет и протянул ее Джонни, чтобы тот угостил остальных. Все суетливо опекали мальчика, но его робость и неподдельное уважение к настоящим живым археологам все еще не позволяли ему открыть рот.

Доктор Бадд рассказал немного о раскопках.

— Раннеминойский период. Датируется приблизительно 2200 лет до нашей эры. Все очень просто. Множество маленьких помещений. Возможно, каждое — дом для одной семьи с множеством переходов. Небогатое поселение. Вся посуда, которую мы находили — простая и утилитарная. Люди, которые жили здесь, пользовались ей каждый день, хранили в ней пищу, готовили ее. Никаких признаков культовых предметов. Множество веретен, очевидно, они занимались ткачеством.

Ник, который был прекрасно осведомлен о раскопках других поселений на Крите, задал несколько вопросов.

— Что служило им защитой? Вы нашли какие-нибудь следы оборонительных стен или фортификаций?

Расширившиеся глаза доктора Бадда сверкнули.

— То, о чем вы спрашиваете необычайно интересно. Всегда считалось, что вокруг критских поселений нет оборонительных сооружений, что говорит о том, что это было миролюбивое сообщество, которое не нуждалось в подобных вещах. Но сейчас мы склоняемся к мысли, что это было характерно только для позднего периода минойской эпохи. В ранний период все-таки существовала опасность нападения, например, с моря. Вот почему они строили свои поселения на самых высоких точках ландшафта вроде этой. Мы пока не нашли здесь стен, но это только начало.

Работа возобновилась. Доктор Бадд повел посетителей вокруг мест, где вершина горы была обнажена. В этом не было ничего драматического. Путаница стен, максимум пару футов в высоту, выступавших из каменистой красно-бурой земли.

— Посуда, конечно, попадается везде, — сказал он. — Несколько предметов почти не тронуты временем. Но ничего, представляющего художественную или археологическую ценность.

Он провел их в небольшое помещение, где одна из девушек работала лопаткой и щеткой, высвобождая вазу из плена плотно сжимавшего ее земляного пола.

— Кувшин, типичный для своего времени. Возможно, предназначался для вина.

Доктор Бадд улыбнулся, глядя сверху вниз на Джонни, который глазел, открыв рот.

— Когда этот кувшин был сделан кем-то здесь на Крите, пирамиды Египта были совсем новенькими, а царь Минос, и Тесей, и троянская Елена еще не родились.

Рыжеволосая девушка, которую, как оказалось звали Ханна, фиксировала изменения грунта в траншее, педантично рисуя каждый волнообразный слой цветными карандашами.

— Все еще хочешь быть археологом? — спросила она Джонни, вытирая пот со лба.

Один из рабочих, расчищавших стену поселения, сообщил, что нашел кусок штукатурки, накрепко прикипевшей к камню, после чего доктор Бадд отправил одного из молодых людей снять ее с помощью щетки и скальпеля.

Посетители отошли, чтобы не мешать продолжению работ и смотрели на кипучую деятельность в раскопках. Тени не было и солнце припекало. На вершине этого отдаленного холма стояла глубокая тишина. Единственным звуком, нарушавшем ее, был стук кирки и лопаты о каменистую землю.

Утро было на исходе, и Ник высказал предположение, что пора ехать.

— А что с моими находками? — напомнил ему Джонни. — Я не показал археологам свои находки!

— Они заняты, — сказал Ник. — Не думаю, что нам и дальше стоит отнимать у них время.

— Но я хочу показать им мои находки! — Джонни, до сих пор ведший себя как ангел, решительно протестуя, готов был смело вступить в бой с отцом.

— Я уверена, доктор Бадд не будет возражать, — сказала Эмма, заметив, как высокий американец выпрямился у выступа стены и потирал спину, которая явно болела.

— Конечно, — сказал доктор Бадд, когда ему объяснили просьбу Джонни. Он позволил себе присесть на стену. — Давайте посмотрим! Ник смущенно произнес: — Один или два кусочка посуды, которые он подобрал, когда мы были на раскопках поселений типа Маллии. Конечно, он не должен был этого делать, но…

Доктор Бадд сортировал содержимое коробки. — Кости совсем недавние, — сказал он, улыбаясь мальчику. — Где ты их нашел?

— В саду, за нашим отелем в Аджио Стефаносе. Я проводил там раскопки.

— Возможно останки кошки или какого-то мелкого животного, которое умерло и было поглощено землей. Эти, — он показал на глазурованные кусочки посуды, — современные. А эти, как и говорит твой отец, минойские, которые ты подобрал на раскопках, и, как правильно сказал твой отец, этого не следовало делать!

Джонни моргнул, и Эмма подумала, что сейчас будут слезы.

— Где, — спросил доктор Бадд, — ты нашел эту синюю бусину?

Джонни проглотил слюну.

— В саду.

— Где именно?

— Ну, я копал траншею… На самом деле, скорее яму, и это было там.

Доктор посмотрел на Ника.

— Вы видели это? Ник покачал головой.

— Нет. Я посчитал, что это то же самое, что и осколки современного китайского фарфора.

— Это — ляпис-лазурь, — сказал доктор Бадд. — Древняя!

Он наклонился вперед и притянул к себе Джонни:

— Эта бусина… она лежала на дне траншеи, которую ты копал?

Джонни скривил гримасу, стараясь сконцентрироваться.

— Я не могу сказать точно. Вроде немного сбоку. Я думаю, среди гравия и кучи камней.

— Ты всегда должен тщательно записывать, где найдена каждая вещь. Только одна бусина?

— Да.

Доктор Бадд держал бусину на ладони, улыбаясь археологам, которые собрались вокруг, бросив свою работу, чтобы послушать. — Ляпис-лазурь была очень дорогим материалом, высоко ценившемся в древнем мире. Была ли эта бусина сделана на Крите или привезена торговцами из Египта, мы скорее всего никогда не узнаем, но она может быть частью какого-нибудь богатого минойского захоронения или клада, спрятанного во время нападения на поселение. В любом случае, Джонни, мы должны все проверить. Могу я оставить у себя эту бусину и показать крупным греческим специалистам? Возможно тогда кто-нибудь приедет посмотреть на то место, где ты нашел ее.

Джонни смотрел на американца сияющими глазами.

— Вы имеете ввиду, на том месте, где сейчас стоит отель мог быть минойский дворец? — Он запрыгал вокруг отца. — Я говорил тебе, он там был, правда?

И Ник, и доктор Бадд рассмеялись.

— Есть поговорка, — сказал доктор Бадд, — что одна ласточка не делает весны, и я склонен считать, что одна бусина не делает дворца. Но в этом может что-то быть. Стоит посмотреть.

После этих слов каждый подержал в руках бусину Джонни из ляпис-лазури, и доктор Бадд еще раз просмотрел пластиковую коробку, чтобы проверить, не пропустил ли он чего-нибудь важного. Джонни от восторга, болтал со всеми молодыми археологами сразу, хватая по очереди то лопатку, то щетку, потрясая ситом, которое один из рабочих использовал для просеивания почвы.

Ханна стояла рядом с Эммой и Ником.

— Действительно, он начал свою карьеру археолога со стремительного взлета! — сказала она, смеясь. — Даже Шлиман, раскопавший Трою, не находил древних сокровищ в возрасте шести лет!

С доктором Баддом договорились, что он найдет их, после того, как посоветуется с авторитетными специалистами.

— В коллегии Аджио Стефаноса с удовольствием идут на сотрудничество, и она самая доступная, — сказал он. — Поэтому я скоро свяжусь с вами.

Было очень трудно внушить Джонни мысль, что пора уезжать. От Ника, не без помощи Эммы, потребовалось немалое искусство риторики, чтобы убедить мальчика расстаться с лопаткой, которую он все еще держал в руках, и вежливо попрощаться с новыми друзьями.

— Скорее приезжайте еще.

Когда они уже собирались уезжать, Ханна сказала: — Со всей этой суматохой я чуть не забыла. Аврил — девушка, которую вы видели, она откапывала вазу — это она была со мной в тот день, когда я видела Алтею. Мы вспомнили все старые храмы, в которых мы были, и я составила короткий список для тебя.

Она прошла с ними и из одного «лендровера» за проволочным заграждением достала плетеную греческую сумку.

— Где-то здесь, — бормотала она, копаясь в рваной записной книжечке. — Вот!

Вырвав листок из книжки, она протянула его Эмме.

— У нас было несколько поездок. Я понятия не имею, в какой именно церкви я видела ее, а уж Аврил тем более. Она даже не помнит, что видела девушку. Но я четко помню, что она рассказывала что-то о фресках в одном из этих храмов. В любом случае, удачи тебе в поисках!

— Так значит, твой визит на археологические раскопки — своего рода исполнение служебных обязанностей? — сухо заметил Ник, когда он и Эмма шли следом за Джонни, который несся вприпрыжку вниз по холму.

Джонни неожиданно привалившая удача ударила в голову и к тому моменту, когда они подъехали к деревне, его прекрасное настроение переросло в нахальство. Эмма чувствовала, что от долгого пребывания на жарком солнце у нее начинается головная боль. После настоящего наслаждения от созерцания раскопок и возможности разделить радость Джонни за его находки, насмешка Ника над тем, что она никогда не прекращает поиски Алтеи, больно задела ее. Это было то, ради чего она приехала на Крит, в конце концов! Так же как и у Алтеи, у леди Чартерис Браун были свои права.

— Если вы скажете мне, где вас высадить, — сказала она, — я поболтаюсь где-нибудь рядом с деревней, пока вы будете готовы возвращаться. Ваши друзья будут рады видеть тебя и Джонни, но им не нужны чужаки, которые сваливаются, как гром среди ясного неба.

— У Ставроса универмаг, — сказал Ник. — Судя по тому, что тебе известно, Алтея могла снять дом в деревне. Может быть, она каждую неделю заходит к Ставросу за покупками.

Он улыбнулся, но ей не хотелось отвечать ему тем же.

Семья Макридакис жила в доме на улице, выходящей па площадь. Над универсальным магазином, который был закрыт сейчас на перерыв. У входной двери стояла старенькая машина — причина столь сильного беспокойства Дамьена накануне вечером. Вплотную за ней стоял прекрасный новый фургон. Ник, должно быть, предупредил семью о предполагаемом визите, так как их встретили с огромной теплотой, но без удивления. Поначалу, Эмме трудно было разобраться кто есть кто. Ставроса она узнала, так как накануне видела, как он танцевал хасапико с Ником и Дамьеном. Легко было узнать и Катю, которая оказалась маленькой, темноволосой и полной. У нее был смущенный и немного утомленный вид матери новорожденных близнецов.

— Они спят сейчас, — сказала она Эмме на чистом, ясном греческом, который не составляло труда понять. — Да, оба мальчики — Микис и Павлюс. Они скоро проснуться и тогда я принесу их сюда вниз.

Здесь еще были мать Кати и ее бабушка, мать Ставроса и его дедушка, который в свое время и получил универмаг от своего отца. Казалось, что здесь толпа детей, которая на самом деле сводилась к двоим: маленькой дочери Ставроса и Кати — Викки и их пятилетнего сына Григориса.

Эмма робко преподнесла серебряные ложки и была вознаграждена поцелуями женщин. Некоторое время обстановка была почти формальной — обмен семейными новостями и приветами над крошечными стаканчиками раки. Потом из темной комнаты, где они сидели, с нагромождением мебели и стенами, увешанными семейными фотографиями, они перешли вглубь дома. Здесь их ждал другой мир. Широкие окна открывались из симпатичной комнаты на задний дворик, где для ланча уже был накрыт огромный длинный стол. Повсюду изобилие цветов: бугонвилла пурпурная, розовая и золотая оплетала стены и шпалеры, розы, гвоздики и лилии в кадках. И за этой страной чудес — сад с фруктовыми деревьями, виноградом, деревья с уже спелыми плодами.

Еда была восхитительна: тушеное мясо ягненка с бобовым супом и блюда со свежими молодыми бобами. Все это запивалось большим количеством красного критского вина. Потом последовали тосты за новорожденных малышей, за Ставроса и Катю, за родителей, за бабушек и дедушек, за гостей из-за моря. Когда вино развязало языки, Эмма оказалась под градом вопросов, к которым она никак не могла привыкнуть в Греции.

— Сколько тебе лет? Чем ты занимаешься? Ты собираешься выходить замуж? Почему нет?

Смеясь, Эмма изо всех сил старалась парировать вопросы.

На другой стороне Ник наблюдал за ней с интересом.

— Я думал, может быть, Эмма — женщина, ставящая во главу угла карьеру, — объяснил он. — Таких сейчас много в Англии. Да, и в Греции они есть тоже, в Афинах.

— В Афинах! — Руки были воздеты вверх. Страшные дела творятся в Афинах!

— Я думаю, ты очень скоро выйдешь замуж, — заявила Катина бабушка, розовощекая старая дама в черном с белоснежными волосами, которая, как уверяли все, обладала даром видеть будущее. — Есть мужчина, которого ты очень любишь, и который любит тебя. И ты будешь очень счастлива!

Эмма почувствовала как кровь приливает к щекам. Ник насмешливо смотрел на нее через стол. Если бы только все могло быть так, как предсказала старуха, но ее слова были правдой только отчасти!

— А что мы будем делать с Нико? — выкрикнул кто-то. — Ему уже давным-давно пора снова жениться. Ты должен найти хорошую греческую девушку и осесть на Крите, здесь с нами.

Раздался рев одобрения, и теперь настала очередь Ника краснеть и чувствовать себя неловко.

Джонни и дети Макридакисов, которые благоразумно вели себя за столом, получили разрешение выйти из-за стола и они побежали сломя голову играть в догонялки среди деревьев.

Полы разделились. Мужчины устроились порассуждать о политике, женщины торопили Катю принести вниз малышей.

— Они прекрасны, — пробормотала Эмма, когда два белых свертка были даны ей в руки. Они уже утратили свой сморщенный новорожденный вид и стали маленькими человечками, глядящими вверх яркими темными глазами на обожающие лица, столпившихся вокруг них людей. Эмма мало имела дела с младенцами, никогда особенно о них не задумывалась. Но сейчас она обнаружила, что очарована ими, упругостью маленьких теплых тел, их сладким, легким словно пудра, молочным запахом.

Что это было за чудо, что у Кати и Ставроса появились на свет эти маленькие люди, каждый из которых совсем не похож ни на одно человеческое существо, рожденное до него!

И желание пронзило ее тело с болью, которая была физической. «Я хочу малышей, — подумала она, — детей Ника!» За столпившимися женщинами она могла увидеть его, увлеченного разговором, брови сдвинуты, далекого от нее, погруженного в свой собственный мир. И она видела сейчас в нем грека, во всем отличного от нее. Он найдет хорошую греческую девушку, как того с нетерпением ждут его друзья, и даст Джонни и себе уют и поддержку, которых они так хотели и в которых так нуждались. Ей не было места в его мире и она никогда не должна была думать иначе.

Отдав малышей назад Кате, она почувствовала, что руки ее холодны и пусты.

Уже практически настало время Ставросу открывать магазин после перерыва, когда они приготовились уезжать.

— Ты не спросила про Алтею, — напомнил ей Ник, когда они направились к двери.

— Это расстроит их, мысль о бабушке, вынужденной разыскивать свою пропавшую внучку. Не все же рассуждают так, как ты.

Прощание затянулось. Джонни пропал вместе со своим новым другом Григорисом, и на него пришлось устраивать настоящую облаву. Наконец, они были готовы ехать. У машины Ставрос крепко пожал руку Ника.

— Был очень рад видеть тебя. Мне бы только хотелось увидеть тебя таким же счастливым, как я сейчас. Может быть после такого долгого…

Ник рассмеялся и прервал его.

— Кто знает?..

Джонни забрался в машину. Ник спросил:

— Может быть мне повести машину?

— Как хочешь, — ответила Эмма и подумала: «Говорю, как хорошая греческая девушка, послушная своему мужчине!»

Он взял ключи и сел на место водителя, в то время как она забралась назад к Джонни. Она была рада, что не придется вести машину. Сегодня за день было слишком много вина, слишком много солнца, слишком много разоблачений скрытых чувств. Джонни, уставший после целого дня, полного впечатлений, был не расположен к болтовне и свернулся калачиком рядом с ней, положив голову на ее руку.

Солнце на небе опустилось ниже и краски возвращались на склоны холмов и оливковые рощи. Перевалив через гребень холма, они увидели море, сливавшееся с далекими горами в дымке прозрачной голубизны. Однако, день прошел совсем не так, как надеялась Эмма. Между ней и Ником и сейчас оставалось меньше непринужденности, чем в тот первый раз, когда они разговаривали в кафе на берегу моря.

Когда машина повернула во двор отеля, Джонни, который почти уснул, немедленно подскочил.

— Я прямо сейчас пойду искать ту яму, где я нашел бусинку! — сказал он.

— Ты не помнишь, где это? — спросил отец.

— Не точно. Потому что мне пришлось закопать яму. Понимаешь, Е Yiayia хотела посадить там семена.

Ник и Эмма смеялись, выходя из машины.

— Что скажет моя мать, — размышлял Ник, — если какой-то археолог приедет из Гераклиона и будет усердно выкапывать ее шпинат?

— Что же будет с бусиной Джонни?

Он пожал плечами.

— Ничего, я думаю. Крит — одно большое поселение для археологов, только ждущее вложения денег, чтобы быть перекопанным вдоль и поперек. Я боюсь, что Джонни ждет урок по крушению иллюзий. Принеси карту дорог, и я покажу тебе, где найти эти храмы.

В фойе отеля было восхитительно прохладно и Эмма с удовольствием плюхнулась в удобное глубокое кресло. Ник попросил Йоргиса принести напитки.

Эмма взяла записи Ханны и развернула карту дорог острова. Она была устрашающих размеров.

— Очень мило с твоей стороны помочь мне, — сказала она. — Но почему ты это делаешь? Ты же не в восторге от того, что я делаю?

— Но ты же все равно поедешь, — сказал Ник, хмуря брови над списком церквей. — Проверка даже половины списка займет тебя надолго. Давай посмотрим карту. Церкви в Миртиосе и Крице не очень далеко, может быть миль двадцать, а вот маленькая жемчужина Сфииари немного дальше в горах. Ты спокойно можешь успеть за один день и, конечно, храмы сами по себе стоят того, чтобы на них посмотреть. Если, конечно, у тебя останется на это время.

Эмма не стала отвечать на его колкость.

— А другие?

— В долине Амари? Опять же стоит посмотреть и великолепный пейзаж, но все это не успеть за один день, если ты будешь ездить отсюда, а тем более, если у тебя на буксире будет твоя старушенция. Тебе понадобится еще и ночь. Я могу порекомендовать хороший отель в Ретимноне.

— Спасибо еще раз. Я должна все рассказать леди Чартерис Браун и посмотреть, что она думает об этом.

Ник поднялся на ноги и проводил ее до регистрации, где Спиро, говоривший но телефону, поднял руку в приветствии.

Ник сказал:

— Вот карта Ретимнона, которая может понадобиться — здесь отмечены отели. А вот брошюра того отеля, о котором я говорил. Я слышал, как Ханна сказала тебе, что Алтея рассказывала что-то о фресках, но она не могла быть кем-то вроде гида в храме, знаешь. У них есть для этого свои люди. В лучшем случае она могла быть вместе с туристами. Но и это сомнительно, так как гиды обычно тоже греки. Если из этого что-нибудь получится, — сказал он, возвращая записи Ханны, — это будет большой удачей.

Эмма провела рукой по волосам.

— Надо же что-то делать, — сказала она уныло. — Пока мы не можем поговорить с Марией.

Лицо Ника застыло и ей было интересно, чем она обидела его на этот раз, но тут она заметила, что к стойке подходит Уолтер Фередэй. Очевидно, прямо с экскурсии, ему было жарко и он был весь в пыли.

— Есть письма, Спиро? — спросил он, кивнув Эмме и Нику. — Флиртовали? — добавил он, как только взял в руки почту. — Тебе сегодня не понравился бы Кносс, — сказал он Эмме. — Толпы хуже, чем когда-либо! Миллионы людей, а сколько из них всерьез беспокоятся о кнопке?

— Больше, чем ты можешь себе представить, — сказала Эмма. — Уолтер, как обстоит дело с гидами? Я думаю про Алтею. Мог какой-нибудь владелец туристической фирмы взять ее на работу, как ты думаешь?

Большим пальцем он подцепил угол конверта.

— Я думаю, очень маловероятно, что здесь возьмут на работу англичанку. Меня компания нанимала в Лондоне, а здесь на объектах у нас всегда гиды — греки.

— То же самое думает Ник.

Уолтер вытянул письмо и изучал его содержание с явным удовлетворением.

— Он пишет тебе?

Не подумав, Эмма переспросила:

— Кто пишет мне?

— Гм, твой мужчина, для которого ты бережешь свои поцелуи. Этот парень, который, как ты говорила, так прекрасен…

Вспыхнув от ярости, Эмма запротестовала:

— Уолтер, ради Бога…

— Ну, хорошо, хорошо, раз ты не желаешь рассказывать мне о нем.

— Могу я получить ключ от своего номера, будьте добры, — спросила она Спиро. Горло перехватило. Она не могла заставить себя поднять глаза на Ника Уоррендера. — Еще раз спасибо за помощь, — произнесла она оцепенело, отвернулась и пошла прочь.

Ее глупая игра обернулась против нее самой. Она должна была предвидеть, что этим кончится, но что сделать, чтобы исправить ситуацию? Отрицать перед Уолтером, что такой человек существует и выставить себя полной дурой? Как будто это имело какое-то значение в глазах Ника Уоррендера!

Леди Чартерис Браун не было ни на террасе, ни в ее номере. Эмма еле нашла ее в маленькой боковой гостиной с «Принцем Лилий» над каминной полкой.

Она расположилась за столом с двумя пожилыми дамами и полным джентльменом и играла в бридж. Эмма хотела немедленно удалиться, но леди Чартерис Браун ни секунды не колеблясь, прерывать ли игру, спросила:

— Ну, что?

— Боюсь, ничего по-настоящему интересного, — сказала Эмма быстро. — Одна из американок-археологов видела Алтею совсем недавно, но не может точно сказать где.

Позже она подробно объяснила с помощью карт, где находились церкви, куда заезжали американки, особенно подчеркивая слабые стороны той информации, которую они дали об Алтее. — Но все-таки стоит попытаться и, я полагаю, что завтра мы проверим те, которые находятся на приемлемом расстоянии.

Как предсказал Спиро, начался дождь. На следующее утро, Эмма проснулась в сером мире низких туч над горами и капель дождя, постукивающих по сухим листьям и страждущей траве. Прохладная погода, казалось, устраивала леди Чартерис Браун. И она отлично перенесла поездку вдоль берега в Миртиос. Завеса дождя скрывала от них то, что должно было быть великолепным видом моря и холмов. Не могло быть и речи о том, чтобы заезжать во все симпатичные маленькие кофейни, и они отправились прямо в старую церковь. Как и ожидала Эмма, старая леди не была готова интересоваться прекрасной живописью на стенах.

— Мрачные темные штуки, — заявила она. И когда Эмма показала фотографии Алтеи без успеха, развернулась и пошла к машине.

До живописного городка Крица, угнездившегося у кромки холмов, было совсем недалеко, но дождь забарабанил с удвоенной скоростью, так что стеклоочистители едва справлялись с потоками воды и невозможно было увидеть что-нибудь.

Церковь Панайя Кера стояла немного в стороне от города, и Эмма вела машину по обочине вслед за туристическим автобусом. В отеле Спиро положил им с собой огромный зонт и, держа его над головой леди Чартерис Браун, Эмма провела старую леди, держа ее под локоть, через дорогу к церкви. Храм был невысоким, чисто выбеленным. Купол и три боковых придела, крытых красной черепицей. Дождевая вода собиралась в лужи на гравиевых дорожках и капала с кипарисов, которые росли вокруг. Внутри было очень темно, так что трудно было разглядеть фрески. В церковь набились туристы из автобуса, и некоторое время невозможно было добраться до хранителя.

Леди Чартерис Браун глазела на великолепные изображения лиц патриархов и святых на стенах.

— Очень мало напоминают наши церкви.

— Это греческое православие, — объяснила Эмма. — Ветвь христианской церкви, которая развивалась в Константинополе, в то время как наша — в Риме.

Наконец Эмма смогла поговорить с человеком, который продавал билеты и раздавал открытки и путеводители туристам. Он проявил настоящее участие в Алтее, как будто чувствовал собственную вину в том, что не смог дать никакой информации.

— Мне очень жаль, — сказал он. — Много людей приходит сюда, к нашей богоматери. Эта молодая девушка может быть и приходила сюда, но если так, то я не имел удовольствия видеть ее.

Его симпатия к старушке, разыскивающей свою пропавшую внучку была такой искренней и трогательной, что даже непробиваемая леди Чартерис Браун, казалось, была тронута и благодарна.

Она совсем сникла и Эмма убедила ее, что им нужно найти, где позавтракать. Въезжая в город, Эмма практически ничего не видела за брызгами, которые выбрасывали идущие впереди машины. Было трудно припарковаться. Им пришлось тащиться вдоль главной улицы, чтобы найти таверну. Было холодно и зябко.

Обслуживали медленно, и леди Чартерис Браун все больше исполнялась жалостью к себе.

— Я хочу вернуться в отель, — сказала она, после того, как Эмма переговорила с официантом.

— Есть еще церковь в Сфинари, — напомнила ей Эмма. — Дальше в горах.

— Я не еду никуда дальше сегодня!

Вернувшись в машину, старая леди потирала свои тонкие старые руки, чтобы согреться.

— Поездка сюда за Алтеей была охотой за дикими гусями, — сказала она. — Ты предупреждала меня. В этом нет ничего хорошего. Мы не найдем ее. Она жива и ей, очевидно, хорошо здесь, и это все, что имеет значение, стоит подумать. Если она не хочет поддерживать отношения со мной… — Она прервалась, стала искать носовой платок в сумочке. — Я могу просто вернуться сейчас в отель и играть в бридж. Я могу с таким же успехом улететь завтра в Лондон.

Старая леди с трудом сдерживала слезы, загоняя их назад. Эмма почти ощущала боль в груди и в горле. Снаружи дождь барабанил по машине.

Эмма ждала.

— В Сфинари? — спросила она, наконец. — Или назад в отель? — Назад в отель.

Продолжал идти дождь. Пока леди Чартерис Браун отдыхала, Эмма писала открытки в своем номере, чтобы отправить друзьям домой. К концу дня она увидела, что дождь перестал, и бледное водянистое солнце отражалось в лужах на террасе. Она опустит открытки в почтовый ящик отеля и прогуляется.

Она нашла туфли и жакет, который собиралась одеть поверх хлопчатобумажного платья, когда зазвонил телефон у кровати.

— Мисс Лейси? — Говорил молодой женский голос. — Извините меня, пожалуйста, что беспокою вас. Это говорит Анна, жена Спиро. Янни попросил меня позвонить вам. Он очень хочет увидеть вас, когда это будет удобно вам. Может быть вы свяжетесь со мной через регистрацию?

Эмма быстро сказала:

— Конечно. Я как раз собиралась спускаться вниз. По дороге увижусь с ним. Почему Джонни захотел связаться с ней, думала она, спускаясь вниз в фойе.

У регистрации Анна приветствовала ее сияющей улыбкой. Она была темноволосой, невысокой и элегантной, очень женственной и волнующе похожей на Нико.

Джонни, прыгая, выбежал из комнаты за офисом.

— Я хочу показать тебе, где я нашел бусину.

Женщина улыбнулась через его голову. — Эта бусина, — вздохнула Анна. — С того момента, как он приехал домой вчера, мы только и слышим, что об этой бусине и минойском дворце, который он собирается найти.

— О, Боже, — сказала Эмма. — Мне очень жаль! Ну, пошли, маленький плутишка, веди меня к этому месту, если сможешь его найти.

Джонни вывел ее на террасу, где промокшая бугонвилла роняла капли на каменную плитку. Подул легкий ветерок, и потоки дождевой воды хлынули как из душа с вьющихся по стене роз и с олеандров.

— Оно вон там, — сказал Джонни, хлюпая по намокшей траве, туда, где за живой изгородью благоухающего кустарника, названия которого Эмма не знала, был расчищен кусочек сада. — Вот здесь! — заявил он гордо, указывая на угол того, что, очевидно, было грядкой, засаженной овощами. — Я планирую заняться раскопками, — продолжал он, — там, где они еще не успели ничего посадить. Но сегодня мне не разрешают, потому что очень мокро.

— Археологи всегда останавливают работы, когда идет дождь, — сказала Эмма, задумавшись, что она будет отвечать, если Джонни спросит «Почему?». И тут она увидела Ника Уоррендера, который шел огромными шагами к ним через роняющий капли сад.

— Что ты себе позволяешь? — спросил Ник обманчиво спокойным тоном, который, однако, не ввел в заблуждение ни Эмму, ни его маленького сына. — Заставить твою тетю Анну звонить мисс Лейси и вытаскивать ее сюда! Ты видишь, в какой грязи ее туфли?

— Меня это не беспокоит, — сказала она поспешно. — На самом деле мне было интересно посмотреть, где он нашел эту бусину…

Но Ник Уоррендер не слушал. — Тебе говорили много-много раз, что ты не должен приставать к гостям отеля! Если ты хочешь что-то сделать, ты должен спросить разрешения у меня, а не у своей тети Анны, которая готова плясать по мановению твоего маленького пальца!

— Я пытался спросить у тебя, — запротестовал Джонни, но ты все разговаривал с Марией и потом пошел провожать ее в машину.

Мария! Эмма посмотрела на Ника, который продолжал бушевать.

— Мисс Лейси пожалеет о том, что взяла тебя с собой к археологам, если ты и дальше будешь приставать ко всем со своей бусиной.

Эмма закричала:

— Это нечестно!

— Иди сию же минуту и немедленно сними эти мерзкие ботинки до того, как ты перепачкаешь чистые полы!

Сдерживая рыдания, Джонни повернулся и побежал.

Дрожа от внезапного гнева, Эмма сказала:

— Нельзя так обращаться с этим ребенком!

— Ты, конечно, знаешь лучше!

— Последняя вещь, которую можно сделать с ребенком, это убить в нем энтузиазм. Это, может быть, удобно для тебя, но…

— Кажется, ты мне уже читала лекцию, — заметил он едко, — по семейным отношениям, не так ли? Как это должно быть приятно, знать ответы на все вопросы!

— Он замечательный маленький мальчик. Вопрос не в том, быть ли ему греком или англичанином. Вопрос в том, быть ли ему самим собой, будут ли его любить и понимать.

Но это было уже не ее дело. Ее дело была Алтея.

— Ты видел Марию?

— Я все ждал, когда ты вернешься к этому. Да, — сказал он. — Я видел Марию. Она приехала, чтобы забрать свою мать в Афины, до того как отцу сделают операцию. У нее проблемы, которые ты вряд ли себе представляешь, и поэтому я не решился беспокоить ее вопросами о твоей Алтее!

Как холодны были его глаза. Как он был враждебен!

Она стиснула руки.

— Я могу понять это, — сказала она. — Я почти готова поверить, что так оно и было. Естественно ты должен глубоко переживать за Марию. Здесь у тебя нет причин чувствовать себя обиженным. Правда в том, что ты не готов отступить ни на дюйм там, где замешана леди Чартерис Браун, не так ли? Однажды ты говорил о правах. Если бы в этом мире у нас были только права, какой бесцветной была бы наша жизнь! Но вы не должны беспокоиться, доктор Уоррендер. Мы освобождаем вас от себя, леди Чартерис Браун и я. Утром мы уезжаем в Ретимнон и вы никогда больше не увидите нас.

Было нелегко с достоинством идти по хлюпающей траве, но Эмма изо всех сил старалась высоко держать голову. Такой холодный, бессердечный, неотесанный и грубый. Как она могла вообразить себе, что влюблена в него?

Быстро пройдя через сад отеля, она пошла по дорожке вдоль берега. Ящерица скользнула через дорожку и скрылась в высокой траве. Стоя на каменистом берегу, она слушала шум морских волн.

— Люблю его? Мне он даже не нравится, — сказала она громко, заставив маленьких коричневых пичужек вспорхнуть с кроны низкорослого дерева. Он не выказывал никакой симпатии к печальной и одинокой старой женщине. Он был нетерпелив и раздражителен со своим маленьким сыном. Он, казалось, получал удовольствие в том, чтобы поддеть ее за то, что она так старается выполнить свою работу. Солнце набирало силу по мере того, как приближалось к горам. Эмма отбросила назад волосы и почувствовала тепло на своих щеках.

— С этого момента, — сказала она себе твердо, — безумие окончено!..

Она была свободна от него.

Глава 6

Для Эммы было делом нелегким убедить леди Чартерис Браун в том, что они должны переехать в центральную часть Крита, чтобы там продолжить поиски Алтеи.

— Это будет пустой тратой времени, как и все остальные попытки, — сказала она подавленно. — Я хочу ехать домой.

Однако, в конце концов, было решено, что они едут в Ретимнон и, используя отель, рекомендованный Ником, как базу, обследуют долину Амари. Спиро забронировал для них номера.

— Три дня, — подтвердил он. — В отеле «Аретуза». Я забронировал для вас два прелестных номера.

Оставив часть своего багажа в отеле «Артемис» и зарезервировав свои номера до возвращения, они выехали рано утром. Спиро и Анна проводили их до главного входа, пока Йоргиос складывал багаж, который они брали с собой, в машину.

В последний момент Джонни с шумом выскочил из отеля и бросился Эмме в ноги. Он плакал.

— Завтра мы уезжаем ночным кораблем в Афины, — сказал он. — Анна говорит, ты не вернешься к этому времени. Я тебя больше никогда не увижу!

Эмма чувствовала, что с трудом сдерживает слезы.

— Никогда не знаешь! Я буду работать в Лондоне, когда лето кончится. Мы могли бы встретиться в Британском музее, посмотреть есть ли у них такие же синие бусины, как твоя.

Он вскинул голову.

— Правда?

Что дернуло ее сказать такое? Его отец будет в ярости. Но Джонни всего шесть лет, а дети быстро забывают.

Эмма не очень-то радовалась поездке вдоль Национальной магистрали, мимо Гераклиона, в Ретимнон. Горло и голова болели. В последний раз она видела Ника Уоррендера с лицом холодным и искаженным от гнева. Она произнесла те горькие слова, хотя на самом деле так не думала. Она вспомнила, какая боль живет в его сердце, груз его проблем. Она отдала бы все на свете, чтобы облегчить положение вещей для него. Но она не помогла ему.

Было уже поздно, когда они доехали до Ретимнона вдоль длинного песчаного пляжа. Его прекрасные венецианские фасады и турецкие минареты купались в золотом вечернем свете. Следуя брошюре, которую Ник дал ей, найти отель «Аретуза» оказалось несложно.

В течение следующих двух дней, сопровождаемые мягким солнечным светом, они обследовали старые византийские храмы по списку молодой американки. После, в памяти у Эммы остались холмы и леса, узкие боковые дорожки, ведущие в оазисы покоя и мира, где потоки воды разбивались о скалы, и дикие цветы все еще пестрели на крутых склонах. В одной маленькой выбеленной церкви под красной черепичной крышей, им пришлось идти за ключами в соседний деревенский дом. Несколько мгновений Эмма, затаив дыхание, думала, что вот сейчас они могут встретиться лицом к лицу с Алтеей. Но церковь им открыла старуха-гречанка в черном, со сморщенным коричневым улыбающимся лицом. Никто из тех, кого они спрашивали, ничего не помнили о девушке на фотографиях.

За ужином, в их последний вечер, Эмма была тронута новым проявлением слабости со стороны старой леди.

— Алтея приняла свое собственное решение…, похоже, мне придется смириться с ним. Мне интересно, что делала бы я, если бы мне была предоставлена такая же свобода в ее возрасте? Все тогда было совсем по-другому! Если она не собирается возвращаться, я думаю, нет большого смысла держать мою дорогую квартиру в Лондоне.

— Где же вы будете жить? — спросила Эмма.

— У меня есть маленький дом в Котсуолдсе, который мой муж купил, когда его бизнес стал приносить первые плоды. Я сдавала его, но люди, которые там жили, теперь возвращаются в Новую Зеландию.

— А вам понравится жизнь в деревне?

— Я родом из деревни. Я смогу снова завести собаку. Я гораздо лучше нахожу общий язык с собаками, чем с людьми.

Она предпочла отправиться спать пораньше, и Эмма сидела одна в гостиной. Мягко играла музыка в западном стиле. Вокруг, болтая, сидели группки отдыхающих. Через два или самое большее три дня они улетят домой. Леди Чартерис Браун примирилась с тем, что ей придется жить без Алтеи, и ее мысли уже переключились на дом в деревне и собаку, которую она там заведет. Сама Эмма должна подумать о квартире в Лондоне и подготовиться к новой работе.

Темноволосый молодой грек остановился у ее кресла.

— Мисс Лейси? — пробормотал он. — Вас к телефону!

Ее сердце забилось. Она буквально подскочила. Телефонный звонок ей? Мог ли это звонить Ник? Сказать, что ему жаль, что они расстались в плохих отношениях? Сказать, что они должны договориться о встрече в Лондоне, как только вернутся? Молодой грек показал ей, где она может подойти к телефону.

— Алло, — сказала она, прочищая горло. — Говорит Эмма Лейси.

— Я пытался связаться с тобой раньше, но безуспешно, — голос Ника так ясно звучал у нее в ушах, как будто он стоял рядом. — Я в Гераклионе. Мы как раз собираемся на ночной паром в Афины. Я оставил записку для тебя в отеле, но я хотел бы сам сказать тебе. Алтея живет в Сфинари, в доме сразу за церковью. Современная церковь, а не ранневизантийская с фресками. По правой стороне, если ехать со стороны Аджио Стефаноса. Ты все поняла?

— Да, — она проглотила слюну. — Я запомнила. Что случилось? Мария…

— Я должен идти, — отрезал он. — Желаю получить удовольствие от дальнейшего пребывания на Крите. Было приятно познакомиться. Удачи и до свидания!

Раздался щелчок и линия замолчала. Стоя с телефонной трубкой в руке, она тупо уставилась на нее. Ник, говорящий ей, где найти Алтею! Он пожелал удачи и попрощался. Почему, в конце концов, после всего, что было сказано между ними, он давал себе труд передавать ей эту информацию? Она повесила трубку.

Поднявшись наверх в свой номер, Эмма вышла на балкон. За крышами Ретимнона она видела блики лунного света на поверхности моря. У того же берега, только чуть на восток, Ник тоже мог в это время смотреть на лунный свет, пока паром выходил из гавани и увозил его в Афины. Прочь от нее навсегда.

На следующее утро они договорились ехать назад в Аджио Стефанос. Несмотря на свое обещание, данное леди Чартерис Браун, Эмма не могла заставить себя рассказать старухе о телефонном звонке Ника. Ей нужно было время, чтобы обдумать, что лучше предпринять. Освежающий эффект от дождя уже прошел, и стояла жара. На Национальной магистрали дорожное движение было плотным, и Эмме пришлось все внимание обратить на дорогу.

Было странно возвращаться в отель «Артемис», зная, что Ник и Джонни уехали. Записка Ника была краткой и не содержала ничего дополнительного к тому, что он сказал ей по телефону. Эмма была рада, когда Уолтер вернулся с ботанической экскурсии вместе со своей группой и был в полной готовности поболтать с леди Чартерис Браун. Отдыхая на террасе после чая, она могла слышать, как старая леди делилась с ним планом продать лондонскую квартиру и уйти на покой в свой деревенский дом.

— Вам надо будет обзавестись зелеными болотными сапогами, — сказал он ей.

Эмма услышала, как старушка довольно захихикала: — У меня уже есть!

Что же ей делать с Алтеей? Выбраться самой рано утром и разведать обстановку? Встретиться с девушкой — если она действительно была там — и предупредить ее? В этом случае леди Чартерис Браун никогда не узнает первой реакции Алтеи на их встречу, а это могло быть очень важно. Если она повезет леди Чартерис Браун в Сфинари, который был в списке американки, но они пропустили его из-за дождя, не станет ли эта «случайная» встреча слишком большим потрясением для старой леди?

На следующее утро, когда они закончили завтрак, леди Чартерис Браун сказала:

— Я хочу, чтобы ты поехала в тур агентство в Аджио Стефаносе и узнала о билетах на самолет домой.

— Да, если вы решите это сделать, — сказала Эмма, вставая. — Но сначала я должна кое-что сообщить вам.

Эмма повела старушку через террасу в сад. Усадив ее в тени каких-то декоративных растений, она рассказала леди Чартерис Браун о том телефонном разговоре, который у нее был.

Как она того и боялась, новости, прозвучавшие как гром среди ясного неба, оказались потрясением для старухи.

— У нас много времени, — сказала ей Эмма. — Тихо посидите здесь и немного отдохните. Потом, когда вы почувствуете, что готовы, мы можем поехать в Сфинари.

Эмма говорила, а тем временем рядом с ней на деревянной скамейке, сцепив перед собой руки сидела оцепеневшая леди Чартерис Браун.

— Я боюсь, — прошептала она.

Эмма обняла ее за плечи: — Я знаю.

Она сама тоже боялась того, что ждало их впереди, тяжелых эмоциональных сцен, с которыми ей, возможно придется столкнуться. Больше это уже не было игрой, приключением. Это была реальная ситуация, где человеческие существа причиняли и ощущали боль.

Эмма надеялась, что леди Чартерис Браун подождет до второй половины дня перед тем, как двинуться навстречу тому, что могло стать тяжелым испытанием для нее. Но откладывать дело в долгий ящик было не в природе старой леди.

Стояло великолепное утро, когда море, небо и горы таяли в отдаленной голубой дымке. Оливковые рощи сверкали на солнце. Багровые маки вспыхивали пятнами рядом с высокими белыми маргаритками на фоне красновато-коричневой критской земли. Вдоль дороги ракитник все еще стоял в золотом великолепии. Неужели для леди Чартерис Браун было все еще непонятно, как ее внучка могла выбрать это чудесное место для жизни?

В Крице Эмма настояла на том, чтобы остановиться и выпить чашечку кофе. Они сидели на открытой площади, где свежие листья платанов покрывали землю узорами тени. Туристы толклись у дверей в магазины, увешанных ткаными ковриками, вышивкой и кружевами. Леди Чартерис Браун не была расположена разговаривать, и Эмма уважала ее право на молчание. Последний отрезок пути пролегал через пологие холмы, заросшие низким кустарником. Запахи трав разносились легким теплым ветерком. Ракитник цвел огромными массивами. Овцы и козы бродили по склонам. Эмма чувствовала, как по мере приближения в ней нарастает напряжение. Она вела машину, размышляя о том, что скажут друг другу эти люди.

Они въехали в Сфинари раньше, чем Эмма осознала это. Маленький городок на склоне холма, смотрящий на юг. Белый, свежий и чистенький, тонувший в солнечном свете.

— Приехали, — сказала Эмма. — Хотите немного отдохнуть?

Старая леди покачала головой. Она смотрела вперед через лобовое стекло. Брови сомкнуты, и губы плотно сжаты. «Готова к бою!» — подумала Эмма с упавшим сердцем.

По правую сторону от главной улицы, сказал Ник, первый дом за церковью. Вот церковь, прекрасное здание с чудесной колокольней под сенью кипарисов. Дом был каменный, расположен чуть в глубине от дороги, с изгородью вокруг сада, сияющего гвоздиками, розами и лилиями. За ним — несколько аккуратных навесов и пристроек. Здесь стоял приятный запах свежее струганного дерева.

«Как нам дальше вести себя?» — задумалась Эмма, но леди Чартерис Браун не знала колебаний. Она открыла калитку, прошла по дорожке, ведущей к двери и нажала кнопку звонка. Женщина, открывшая им дверь, была гречанкой средних лет с добрым улыбчивым лицом. Эмма шагнула вперед.

— Parakalo, мисс Алтея Чартерис Браун живет здесь? Мы пришли к ней.

Женщина выглядела удивленной. Она подняла брови.

— Да?

Затем она отступила на шаг назад и жестом пригласила их войти. Она постучала в дверь, выходившую в холл, улыбаясь и кивая головой.

— Я не знала, что она ждет гостей. Она заканчивала шить. Я уверена, она дома, — ее греческий был с акцентом, но все было прекрасно понятно.

Дверь открылась, и из нее вышла молодая женщина. Она была меньше ростом, чем ожидала Эмма, в серых слаксах и белой футболке. Лицо было хорошо знакомым лицом с фотографий: карие глаза, вздернутый нос, рот с полной и решительной нижней губой.

После Эмме было трудно вспомнить, что произошло дальше. Старшая из женщин была застигнута врасплох. Лицо Алтеи выражало чистое изумление. Казалось, долгое время никто не издавал ни звука. Они стояли, глядя друг на друга, пока леди Чартерис Браун не произнесла: «Алтея…» вопросительным тоном и они мгновенно оказались в объятиях друг друга.

Почувствовав себя лишней, Эмма отступила назад в холл вместе с гречанкой и наблюдала, как Алтея обняла свою бабку, чуть отстранила ее и, заглядывая ей в глаза сказала:

— Ты сама приехала на Крит, чтобы найти меня?

— Ты говорила мне не делать этого, — голос старой леди зазвучал почти вызывающе, — но я должна была сама убедиться, что с тобой все в порядке.

— Как видишь, со мной все хорошо. Очень даже хорошо, правда. Входи же!..

Она бросила взгляд туда, где за спиной ее бабки стояла Эмма. Леди Чартерис Браун двинулась в комнату Алтеи, забыв обо всем на свете кроме того, что она нашла Алтею.

Эмма улыбнулась и покачала головой. Похоже, бурного проявления страстей не будет. Теперь леди Чартерис Браун больше не нуждается в ней.

— Я пойду прогуляюсь по городку и вернусь позже, — сказала она. Обменявшись парой слов по-гречески с хозяйкой дома, Эмма вышла на улицу.

Сфинари был прелестным маленьким местечком. Здесь была площадь с традиционными платанами и фонтаном, универсальный магазинчик, в котором продавалось все: начиная с бакалеи и печек для кухни и заканчивая седлами для ослов. Фрукты и овощи, вынесенные из магазина, лежали на живописных лотках. Зеленые виноградные листья обвивали двери домов. Бугонвилла казалась необыкновенно яркой на фоне белых стен. И в каждом палисаднике цвели розы, гвоздики и лилии, которые, как подумала Эмма, всегда будут ассоциироваться у нее с Критом в мае. Спросив у молодого парня, где находится старинная церковь, она пошла по узкой улочке и вдоль крутой дорожки через рощу оливковых деревьев. Церковь была маленькая. Ее белые стены под красной черепицей были покрыты подтеками от дождя. Церковь была закрыта, и Эмме не удалось увидеть фрески. Алтея должна была знать, где взять ключ.

Она опустилась на скамейку и смотрела через долину на череду холмов. Это было мирное место, этот удаленный уголок Крита, который нашла Алтея и о котором написала «дом». Готова ли была леди Чартерис Браун примириться с тем, что Алтея решила остаться здесь? С тем, что она имела право принять такое решение? Будет ли она спорить, пытаться убедить девушку подумать еще раз, взывать к здравому смыслу, как она понимала его, и вернуться в Англию?

Эмма медленно шла назад к дому. Может быть она недостаточно долго гуляла? В саду она задержалась, чтобы прикоснуться к лилиям и вдохнуть их аромат Входная дверь открылась и вышла Алтея.

— Я видела, как ты шла назад, проявляя большую осторожность и такт, — сказала она с легкой улыбкой. У Алтеи было лицо человека, не одобряющего причуды. — Я устроила бабушку отдохнуть в моей комнате. Она вдруг ужасно устала. Она рассказала мне о твоей розыскной работе. Как она услышала обо мне только сегодня утром, как ты нашла меня здесь, в Сфинари.

Алтея повела ее внутрь через холл в помещение, похожее на оранжерею, которое было за домом. Густые листья молодого винограда отбрасывали гостеприимную тень на плетеные кресла, стоявшие под ним. — Пожалуйста, садись. Могу я предложить тебе что-нибудь выпить? Ouzo?

Алтея вернулась со стаканами. Эмма заметила, что она немного прихрамывает.

— Я только что заглянула к ней. Она спит. Я не знаю, что она рассказала тебе, — продолжала она, опускаясь в кресло напротив Эммы, — но я до смешного рада ее видеть.

Эмма подняла свой стакан:

— Для меня большое облегчение слышать это. Я думала, если после всего того, что ты написала в открытке…

— Я полагаю, — сказала Алтея, — ты должна думать, что я очень плохо себя вела?

— Я так не думала. Ясно, у каждой из сторон существовала своя точка зрения.

— Она была очень добра ко мне, когда дело касалось чего-нибудь «стоящего». То есть в тех вещах, которые она считала таковыми. Но — я не жду, что смогу заставить тебя понять — я задыхалась от удушья рядом с ней. Я была доведена до отчаяния.

Эмма улыбнулась:

— Я попутешествовала вместе с ней некоторое время. Я думаю, я понимаю, о чем ты говоришь…

— Она всегда была ужасно догматичной, абсолютно убежденной, что то, во что верит она — всегда правильно! Я должна была носить то, что выбирала она, есть то, что она считала полезным для меня, читать те книги, которые она считала правильными, дружить с теми девушками, которых она одобряла. Я ненавидела приводить друзей домой, потому что она была до такого абсурда самовластной, что они начинали смеяться над ней. А тогда они начинали раздражать меня! Я не знаю, когда впервые я стала строить планы сбежать, как только стану совершеннолетней. Это началось как фантазия, нечто вроде игры, в которую играют дети, чтобы пережить что-то плохое. Сейчас легко, оглядываясь назад, улыбаться, но она могла быть жестокой. Возможно, она просто не понимала этого. Она обожала моего отца, но абсолютно не воспринимала мою мать. Я не помню ни одного из них достаточно хорошо. В конце концов, мне было всего десять лет, когда они умерли. Я хранила слабые воспоминания о матери, память о том, что с ней было очень тепло и весело. Я полагаю, я придумала ее в своем воображении. В любом случае, высшим выражением бабушкиного недовольства, когда я действительно расстраивала ее, было сказать «совсем как твоя мать», — Алтея очень тонко изобразила леди Чартерис Браун. — Не очень-то приятно, ты согласна? Что по-настоящему подтолкнуло меня превратить фантазию в реальность — был вопрос о том, что я собираюсь делать, когда закончу школу. Она распрекрасным образом определила меня в бизнес-колледж! Я тебя умоляю! Меня! Я с трудом складываю два плюс два! Я хотела стать художником, великой артисткой! Даже при столь странных представлениях о жизни как у нее, если говорить честно, ребенку надо помочь самому увидеть свои слабые и сильные стороны, а не загонять его в угол и напяливать смирительную рубашку. Еще ouzol

— Спасибо, нет, — сказала Эмма. — Крепкая штука!

— Сбежать очень легко, когда получаешь кучу денег в банке. Мой адвокат делал все, что мог, чтобы разубедить меня. Но, как я уже говорила, я стала совершеннолетней и дала ему инструкцию не раскрывать моего местопребывания никому. Сначала я поехала в Париж. Когда-то я проучилась два семестра в школе и говорила по-французски достаточно хорошо, поэтому больших сложностей у меня не было. Я ходила в картинные галереи и музеи по велению души. В Италии оказалось не все так просто. Слишком часто мне зазывно свистели вслед, а то и похуже. До тех пор, пока я не придумала уловку — носить прямое серое платье и завязать платок на голове так, что эти приставалы стали думать, что я очень религиозна и относиться ко мне с уважением! В Риме я познакомилась с двумя девушками и мы вместе снимали квартиру. Они были художницами. Серьезными профессионалами. И когда я увидела то, что делают они… Да, я осознавала и раньше, что мой талант невелик. Что я умела делать, и что любила делать, так это ходить по магазинам, приглядывать за квартирой и готовить. Я была очень счастлива в Риме. Они были, возможно, моими первыми настоящими друзьями в моей жизни. Когда они переехали в Афины, я перебралась вместе с ними. Но через некоторое время их учеба закончилась и они должны были возвращаться домой. Я любила Грецию и с удовольствием бродила повсюду. Но я была одинока и понимала, что попусту трачу свою жизнь. Я решила устроить последний загул перед тем, как вернуться домой. Да, вернуться домой — назад в Лондон, к бабушке, но не в бизнес-колледж. Я поставили крест на этом. К тому моменту я уже выяснила для себя, чем хотела бы заниматься — готовить и ухаживать за людьми, может быть, за детьми, которые потеряли родителей и нуждаются в любви. Для своей последней поездки я выбрала Крит. В конце концов, отсюда начиналась европейская цивилизация.

Я объездила весь остров. Потом в ноябре я приехала в Аджио Стефанос. Бабушка сказала мне, что ты нашла мою комнату. Правда она чудесная? Мне там очень нравилось. Я написала длинное письмо бабушке, говорила ей, что скоро возвращаюсь, пыталась все объяснить, но я так никогда его и не отправила. Оно у меня до сих пор. Может быть, если она опять начнет становиться любительницей споров, я покажу ей его! Однажды я вышла из дому — был великолепный день для прогулки по холмам. Я обожаю бродить по этим тихим склонам. И я сломала ногу.

Эмма перевела взгляд на левую лодыжку Алтеи, которая была не такой тонкой как вторая.

— Никогда не следует гулять по отдаленным холмам в одиночестве, — сказала Алтея. — Я чуть не умерла. Ночью в ноябре в критских горах становится очень холодно. А со сломанной лодыжкой очень нелегко идти.

Девушка умолкла, вспоминая свои трагические приключения.

— Я кричала что было сил каждые четверть часа. Воду я пила из ручьев. Я подсчитала, что смогу так продержаться долгое время, возможно, достаточное, чтобы добраться ползком до дороги. А потом, через два дня и одну ночь, на открытом месте меня нашел пастух. Он отнес меня вниз в Сфинари. Это было ужасно. Я умирала по дороге. Он принес меня сюда к Кирии. Она жена местного столяра и святая женщина. У них нет своих детей и они приняли меня! Она отвезла меня в Аджио Стефанос, чтобы наложить гипс на ногу, и потом привезла меня назад сюда. Она выходила меня, вылечила от пневмонии. Я никогда не представляла себе, что существует такая безмерная любовь и доброта. Она не говорит по-английски, а я тогда не говорила по-гречески. Поэтому она позвала деревенского учителя в качестве переводчика. Андреас Зинеллис, он живет в доме напротив. Одним словом, — сказала Алтея со смущенной улыбкой, — Андреас и я собираемся пожениться в конце лета. Мы полюбили друг друга. Это может случиться, уверяю тебя, просто вот так!

— Да, — сказала Эмма. — Я знаю.

Она откинулась в кресле.

— Вот так история. И как леди Чартерис Браун восприняла это?

Алтея усмехнулась:

— Я думаю, она немного ошеломлена. Она открыла рот, когда я сказала ей, что собираюсь выходить замуж за Андреаса и я даже подумала: «Ну, вот дожились! Конец идиллическому воссоединению бабушки и внучки!». Но она ничего не сказала. Просто снова закрыла рот!

Алтея вышла и вернулась с фотографией в рамке. На ней был молодой человек в армейской форме.

— Сделана, когда он был на Национальной службе, — сказала она. — Ему не очень это нравилось. Он много путешествовал после того, как получил степень и решил, что ему не подходит этот огромный мир там. Он любит его здесь: маленькая школа и дети. Он единственный учитель, у него куча детей до десяти лет. Он просто идеальный учитель. Дети обожают его! — Ее глаза светились любовью и гордостью. — Он учит меня говорить по-гречески. Я так счастлива. Я помогаю ему с малышами в школе. Местный священник — друг Андреаса, и он разрешает мне показывать иностранцам старый византийский храм поблизости. Картины на стенах так прекрасны, лики святых так безмятежны. Я провела там много времени, просто глядя на них. Но сама церковь в плохом состоянии. Катастрофически нужна консервация фресок. У меня есть деньги и это — то, чем я могу помочь городку. Люди очень любят свою старую церковь.

Я хотела написать и рассказать бабушке обо всем, что случилось. Это было чудом — оказаться в Сфинари и встретить Андреаса. Но мои любовь и счастье так дороги мне и так хрупки, что я боялась, что она все испортит. Я подумала о письмах, которые она может написать, о словах, которые она может сказать. Я представила себе, как она внезапно приедет сюда и начнет бичевать меня, как она всегда это делала, и я не могла допустить, чтобы она причинила боль Андреасу. Может быть, когда-нибудь потом я бы смогла связаться с ней.

В этот вечер Эмма вернулась в отель «Артемис» одна. Добросердечная гречанка, которая дала кров Алтее, приготовила самую лучшую комнату в доме для леди Чартерис Браун. Эмма увидела, как непреклонная старая леди приняла это со слезами благодарности на глазах.

Она выразила свою признательность и Эмме.

— Как я смогу отблагодарить тебя за все то, что ты сделала? — пробормотала она охрипшим от волнения голосом, сжав руки Эммы, когда они расставались в конце этого длинного дня.

— Мне достаточно видеть вас счастливой, — ответила Эмма. — И Алтея тоже счастлива. Ей не нравилось, как обстояли дела раньше. Ей хотелось, чтобы вы одобрили Андреаса, когда встретитесь с ним. Я думаю, вам предстоит прекрасно провести время, обсуждая предстоящую свадьбу. Свадьба на Крите — это будет что-то особенное!

— Если я вернусь на Крит на свадьбу, мне хотелось бы, чтобы ты была вместе со мной, — сказала леди Чартерис Браун.

Эмма крепко обняла ее. Это не подходящий момент для того, чтобы говорить ей, что Эмма не хочет больше возвращаться на Крит.

— Я поеду назад в Аджио Стефанос и оформлю вам билет домой. Я оставлю вам пару дней побыть здесь вместе с Алтеей. Потом — свяжусь с вами, чтобы отвезти в аэропорт.

Теперь Эмма вольна делать все, что ей захочется до времени вылета. Можно было обследовать Крит, с его горами и пляжами, его средневековыми замками и минойскими дворцами. В ее распоряжении была машина. Но у нее не было ни малейшего желания делать хоть что-нибудь или ехать куда-нибудь. У нее не было желания никого видеть, и она сделала все возможное, чтобы избежать встречи с Уолтером после обеда в отеле. Она была охвачена необычным ощущением спавшего напряжения, настоящей летаргии. То, зачем она приехала на Крит, было достигнуто. Большим удовлетворением было знать, что леди Чартерно Браун и Алтея пришли к взаимному пониманию и терпимости. Но с другой стороны, ее не покидало чувство тупой ноющей боли, чувство потери чего-то важного. Сколько недель или месяцев должно будет пройти до того, как ослабеет ее тоска по Нику Уоррендеру, и она вновь будет свободна? Что бы она там себе не думала, мысль о том, что она будет свободна до этого была чистым заблуждением.

Эмма спустилась через сад к берегу моря и бродила вдоль кромки прибоя. Было прохладно и свежо после дневной жары. Легкий ветерок пробегал по деревьям, огни мерцали на дальнем берегу бухты. Она присела на край низкой ограды, шедшей вдоль берега. Конечно, все было бы гораздо легче, окажись она дома, снова среди друзей и привычных вещей, занятая работой. Она смогла бы забыть, выбросить Ника Уоррендера из головы. Но Ник Уоррендер не останется на Крите, он тоже будет в Лондоне. Не будет ли она, каждый раз, выходя из дома, мучить себя призрачной надеждой на малейшую возможность мельком увидеть его, случайно столкнуться с ним? На концерте, в театре, в кино, — там, куда ходят люди с одинаковым вкусом, не будет ли она ловить шанс увидеть его? Каждый раз, выходя на улицу, она будет настороженно ждать именно этого. А есть ли надежда, что в тот момент, когда она случайно увидит его, она сможет спокойно сказать: «Когда-то я встречала его на Крите! Мне он даже нравился!»?

Даже сейчас человек, идущий по берегу был для нее Ником. Но Ник уехал в Афины, может быть, он уже в Англии. Вот так оно и будет происходить с ней всегда — искать Ника в каждом высоком темноволосом мужчине до тех пор, пока тот не подойдет достаточно близко, чтобы она могла убедиться, что он вовсе не похож на…

Она вскочила на ноги.

— Ты сказал, что уезжаешь на пароме!

Он стоял перед ней, ветер теребил его волосы. Было не настолько темно, чтобы она не смогла различить твердые очертания его губ, ямочку на подбородке.

— Мы так и сделали, — сказал Ник. — Я оставил Джонни у друзей в Афинах и приехал сюда сегодня вечером. У меня осталось здесь дело, которое я хотел бы закончить.

— Спасибо за твой звонок, за помощь… — почему-то ей стало трудно говорить.

Он склонил голову.

— Я думал, вы были в Сфинари. Как все прошло?

Она опустилась на ограду и постаралась подробно рассказать ему все. По мере того, как она говорила, ей удалось совладать с нелепой дрожью, которая заставляла ее губы дергаться.

Он прислонился к узловатому стволу древнего рожкового дерева.

— Значит я ошибался, а ты была права.

Она покачала головой.

— Все было не так просто. Как дела у Марии?

— Ее отцу успешно сделали операцию, и хирурги уверены, что он скоро поправится.

— Я очень рада. И она смогла рассказать тебе об Алтее?

Но его телефонный звонок в Ретимнон был раньше, чем он мог увидеться с Марией.

Она заметила блеск в его глазах, когда он улыбнулся.

— Получается так, что Мария могла бы сразу дать вам ключ к разгадке местонахождения Алтеи, если бы все не повернулось так, как повернулось. Алтея была в травматологическом отделении больницы и ждала рентген, когда Мария привезла туда своего отца после того случая в ноябре. Они просидели в приемном покое друг против друга так долго, что Мария не могла забыть ни лицо, ни желтый свитер, который был на Алтее. Но я смог поговорить с Марией только сегодня утром.

— Тогда как…

— Ах, да! — Ник подошел и сел рядом с ней на каменную ограду, уперев локти в колени. — После того, как вы уехали в Ретимнон, я задумался, неужели я не могу ничего сделать. Я был ужасающе груб и хотел исправиться.

— Я понимаю. Ты не мог беспокоить Марию тогда.

— Было еще кое-что кроме этого, — он провел рукой по глазам. — Мне показалось, что я могу вернуться на Одос Лефтериоу. Женщина, которая забрала вещи Алтеи, должна же была на чем-то приехать. И я решил спросить об этом. Домовладелица забыла об этом, но женщина приезжала на такси. Я взял ее с собой, и мы отправились искать водителя и тот сразу вспомнил, что высадил женщину на автобусной остановке, где она хотела пересесть на автобус до Сфинари. Я полагаю, он долго уговаривал ее доехать на его такси, но это стоило бы дороже, а у нее не было денег! Сфинари был в твоем списке церквей, и я подумал, что вы уже проверили его…

— Мы пропустили Сфинари! Это было в тот день, когда шел страшный ливень, и после Крицы леди Частерис Браун сказала, что с нее хватит.

— В любом случае, я взял мотоцикл и поехал. У меня все еще была та фотография, которую ты дала мне. В первом же доме, куда я обратился, мне показали где живет Алтея. Я пошел вдоль улицы, и в саду за домом увидел, как она развешивает белье на веревку.

Он повернулся к ней. Эмма старалась избежать его взгляда.

— Мы были очень благодарны тебе. А то моя бедная старушка уже совсем потеряла надежду.

Она хотела больше сказать, но слова не шли. Молчание воцарилось между ними. Волны ритмично ударялись о песок и откатывались, таща за собой гальку. Через минуту он встанет и уйдет, а она снова останется одна. Это была злая шутка Судьбы — дать ей еще несколько мгновений рядом с ним. В конце концов, он ведь уже попрощался.

Она спросила:

— Как Джонни?

— Восстает против возвращения в Лондон и нашей многострадальной домоуправительницы.

— Миссис Итси-Битси? Ник громко рассмеялся.

— Значит он рассказал тебе о ней! Она расторопная и надежная, но этого мало. Мне придется искать кого-то другого, а святых на эту должность предлагают мало. Джонни крутится как на сковородке от волнения за свою бусину, должен сказать. В тот день, когда мы уезжали, звонил доктор Бадд. Оказывается, когда специалисты копались в архивах, они выяснили, что и до этого на землях отеля находили разные интересные предметы — какие-то камни-печати, кусочек золотого листа. Потом, покопавшись поглубже, они обнаружили, что французские археологи в начале века нашли здесь минойскую гробницу. В древности она была разграблена, и все эти бусины и камни-печати, должно быть, были растеряны, когда грабители выбирались отсюда. Французы засыпали ее, но теперь ученые мужи, опираясь на сведения из архивов, склоняются к мысли, что это могла быть важная гробница и они горят желанием открыть ее и посмотреть. Джонни, кажется, не очень расстроен, что это захоронение, а не дворец. Моя мать не очень-то довольна из-за своих грядок, — Ник усмехнулся. — Спиро полон планов сделать рекламный щит у дороги, чтобы завлекать туристов и повернуть фортуну лицом к отелю!

Он замолчал. Эмма ждала. Почему он не уходит сейчас? Все, что могло быть сказано между ними, уже сказано. Не в силах вынести это больше, она спрыгнула на ноги и пошла по гальке вдоль кромки прибоя. Она слышала, как он шел по берегу за ней.

— Я сказал, у меня есть дело, которое я хотел закончить на Крите, — сказал он, произнося слова так тихо, что она едва могла расслышать их за плеском и шипением волн. — Я хотел поговорить с тобой. Кажется, мне повезло, что ты не уехала в город. Ты много времени проводишь с Уолтером Фередэем.

Эмма подняла подбородок. Что ему до этого?

— С Уолтером забавно.

— Я имел ввиду вот что, — сказал он, — я думаю, ты не та девушка, чтобы броситься на шею Уолтеру Фередэю. Но однажды он заявил…

Ее сердце забилось, когда она повернулась к нему. Что он говорит?

— … Что у тебя есть кто-то в жизни, кто дорог тебе, о ком ты беспокоишься. Конечно, у такой девушки как ты, должен быть такой человек! И тогда я подумал…, — он наклонился и поднял плоский морской камушек. — Может быть, я принимал желаемое за действительное в те короткие ночные часы, когда не мог заснуть. Я подумал, что если это только уловка, чтобы отбиться от Уолтера… Это могло бы быть… только могло… быть выдумкой.

Он встретил ее взгляд твердо, но в наступившей темноте было невозможно прочитать выражение его глаз.

— Это не было выдумкой, — сказала она мягко. С бьющимся сердцем она начала медленно осознавать, что ее безумные надежды могут стать правдой.

— Я понимаю. Конечно. Я должен был знать… Я действительно знал! Вот почему я уехал. Но потом мне пришлось вернуться. Я должен был спросить. Я должен был убедиться! — и он пошел прочь. Его плечи под легкой летней рубашкой опустились, как будто внезапно он устал. И тут он выпрямился и запустил камень, который держал в руке, далеко в море.

— Становится прохладно, — сказал он. — Пора уходить.

Он повернулся и зашагал по берегу, потом остановился у старого рожкового дерева. — Сегодня ночью нет луны.

— Она взойдет позже. Зато есть звезды, — она пошла за ним по берегу. — Что ты имел в виду, когда говорил, что принял желаемое за действительное, размышляя ночью?

Эмма ощутила, как он застыл словно вкопанный, когда они оказались лицом друг к другу.

Ник сказал:

— Если те слова — не выдумка, какое это имеет значение?

Ей нечего было ему ответить. Она молчала, и он сжал ее руки.

— Зачем ты мучаешь меня, Эмма! Я люблю тебя, неужели ты не видишь? Я влюбился в тебя почти сразу, когда увидел, как ты самоотверженно опекаешь эту вздорную старуху. Я полюбил тебя, потому что ты такая прекрасная, прямолинейная, с тобой так хорошо поговорить. Я полюбил тебя, потому что ты так искренне вступалась за Джонни и была так добра к нему. Я хотел тебя, а вынужден был наблюдать, как ты проводишь время с Уолтером Фередэем. Но какое у меня было право сказать тебе все это? С испорченным ребенком, о котором надо заботиться, с грузом семейных проблем, которых я не в силах вынести. Какое право я имел просить тебя о любви? Какое право имел думать о будущем с тобой?

Едва в силах поверить, что это не сон, она прошептала:

— Почему ты все время говоришь о правах?

— Потому что права — ничто там, где замешана любовь. — Его руки сжали ее ладони.

— Я хотел верить, что у меня есть шанс. Я хотел надеяться. Но почему-то мы все время шли наперекор друг другу… И с Алтеей. И с Джонни. Я начал думать, что даже не нравлюсь тебе. Я злился на себя, на тебя, на судьбу. Я забрал Джонни из дому раньше времени, потому что думал, если уеду от тебя, то смогу выбросить тебя из головы. Но я понял, как только мы приехали в Афины, что это бесполезно. Скажи, этот человек, который тебе так дорог…

— О, Ник! — Эмма поднялась на цыпочки и прикоснулась к ямочке на его подбородке. — Неужели ты не можешь догадаться, кто это?

Он уставился на нее, его глаза мерцали в темноте. И тогда она почувствовала в его объятиях, медленно сжимавшихся сильнее, то, как он понял, что она имеет ввиду. Она прижалась к его щеке. Его губы нашли ее губы сначала нежно, вкрадчиво, потом все настойчивее. Эмма не смогла бы сказать, как долго они простояли так. Она слышала, как ветер шелестел листвой дерева и завораживающе двигались волны.

Потом его объятия ослабли, и он провел рукой по ее волосам.

— Моя Эмма, — пробормотал он. — Неужели это правда? Ты, в самом деле говоришь это? Ты любишь меня?

— Я никогда не была влюблена раньше, — прошептала она. — Я думала, со мной этого уже никогда не произойдет. А потом это случилось, как гром среди ясного неба. Это твои старые греческие боги, Купидон и его компания выпускают стрелы!

— Добрый старый Купидон! — Он снова притянул ее к себе, целуя ее щеки, глаза, нос. — Выходи за меня замуж, Эмма.

— А что скажет Джонни?

— Джонни любит тебя. Ты знаешь это.

— И я люблю его.

— Тогда все устроено, — сказал Ник. — А после того, как мы поженимся, мы вернемся на Крит и устроим такой праздник, о котором будут говорить годами.

— С отдельным специальным тостом в честь леди Частерис Браун, — счастливо засмеялась Эмма. — Если бы не она, я не оказалась бы в нужном месте для стрелы Купидона!

Content

Джанет Битон
Стрела Купидона

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6