Наталья Рудольфовна Труш

Четыре подковы белого мерина

Если бы письмо написать я мог

В 78-й самому себе,

Может, от чего-то бы уберег,

Может, все исправил в своей судьбе.

Сотня или даже полсотни строк —

И жизнь бы стала сладкой, как эскимо…

А все-таки не зря так устроил Бог,

Что в прошлое нельзя написать письмо…

Максим Леонидов. Письмо в прошлое

Внизу, словно собранный из игрушечных кубиков ослепительно-белого цвета, раскинулся на холмах вечный город. Экскурсовод обещал, что с этой точки он будет виден особенно хорошо. Не обманул. Красиво.

Город переползал с горки на горку, меняя цвет, теряя постепенно зеленые островки, – еврейская и арабская части Иерусалима отличаются друг от друга. Как сказал экскурсовод, арабы наплевательски относятся к ботаническим изыскам, посему арабская часть города – каменные джунгли.

Слева – зеленое, справа – белое, и посредине – золотой «Купол скалы» на Храмовой горе.

Картинка, которая давным-давно будоражила воображение Лады Стрелецкой, вдруг ожила: вдали по серым ленточкам дорог катили автомобили, небо над городом прочертил белым легкий спортивный самолет, внизу под горой носились и орали черномазые детишки, аплодировали серыми от пыли листьями-ладошками придорожные кусты, и зудел в траве невидимый израильский шмель.

Ладе даже снился этот город, будто манил к себе, и притягивал. Поэтому, когда в феврале ей стало совсем невмоготу, она плюнула на все, выцарапала из заначки доллары и купила себе недельный тур по Земле обетованной. И улетела, оставив ключ от квартиры лучшей подруге Веронике, которая любезно согласилась поливать цветы, кормить кошку Лапку и старого сомика Тёпу.

Вероничка готова была не то что неделю – месяц! – жить в Ладкиной уютной квартирке на окраине Питера и ухаживать за цветами и живностью, только бы любимая подруга хоть немного развеялась и забыла свой неудавшийся недавний роман.

В аэропорту Вероника со знанием дела наставляла ее:

– Береги ноги, там много ходить надо. Ты взяла кроссовки? Взяла?! Молодец! И туфли взяла? Как «зачем»?! Лад! Ну как «зачем», золотко мое! Ну не все же ты будешь по святым местам ходить?! Будут ведь вечера в отеле. Ну и что, что вы на колесах?! Ночевки-то в отеле! Нужны туфли и платье. Если уж не вечернее, то непременно нарядное. После ужина можно погулять. Лад, ну не сиди ты там как привязанная! Закадри кого-нибудь. Хватит уже в монашках ходить и верность хранить этому твоему Владу, будь он трижды невладен!

Лада посмотрела на подругу укоризненно.

– Ну все-все, молчу-молчу! Смотри, вон какой приличный дяденька летит. А-а, нет, пардон, он с тетенькой и выводком наследников…

Вероничка поискала глазами в группе пассажиров, улетающих в Тель-Авив, достойного ее подруги мужчину, но ничего приличного не нашла, махнула рукой:

– А, ладно, Ладка! Ты лучше найди там себе нашего бывшего соотечественника. Они, говорят, в состоянии ностальгии с радостью знакомятся с нашими женщинами. А жить там как классно! Тепло круглый год! По-русски все шпарят – никакого тебе языкового барьера!

– Верусик, ты закончила? – устало спросила ее Лада. – Молотишь и молотишь! Вот уж и правда – язык без костей! За Димкой не прошу присмотреть, денег будет просить – не давай! Еда у него есть. Если не утомит – позванивай ему по утрам, чтобы на работу не проспал, а больше ничего не надо. Лапку береги – она любит удрать на лестницу, потом ловить будешь сутки…

Лада наспех расцеловала подругу и, подхватив клетчатую сумку на колесиках, пошла к стойке паспортного контроля.

Это было особенное путешествие, в котором время сжалось в пружину. Неделя на знакомство со святыми местами Израиля – это капля в море. В Мертвом море… А если еще учесть, что по стране туристы передвигались исключительно на автобусе, то можно представить, сколько времени ушло на дороги.

Но любая дорога рано или поздно заканчивается, и та, самая длинная, что так долго вела Лару в вечный город, тоже закончилась. И ранним утром пятого февраля она стояла на вершине холма, с которого хорошо был виден Иерусалим. Он лежал перед ней как на ладони. И был впереди целый день в этом городе, по улицам которого ходил Богочеловек, в реальное существование которого она очень верила. Лада не сказала Веронике, что рванула в этот тур не только из-за заевшей ее текучки, дикой усталости и промозглой зимы. Просто пришло время отправиться за чудом в этот город, посещение которого – уже волшебство. Порой ей казалось, что она и жива-то еще только потому, что верит в чудеса.

И, стоя на пороге этого дня, она мысленно просила Его о помощи, и ждала той минуты, когда ступит на плиты улиц Старого города и пройдет неспешно армянским, а потом арабским кварталом к Храму. Ей хотелось проверить себя: зная этот маршрут по описаниям путеводителей, узнает ли она его в реальности? Таков ли он, этот путь, каким она себе его представляет?

– Вы не могли бы меня сфотографировать? – услышала Лада прямо под ухом.

– Могу, – повернулась Лада к просителю.

Он не был знаком ей. Хотя на свитере у него был опознавательный знак их группы – беджик с названием турфирмы «Кэтрин-Тур». Среднего роста, неприметный, сероглазый, не худой и не толстый, в стильных очках, которые поминутно поправлял. «Дужки надо поджать», – машинально подумала Лада.

Впрочем, это вряд ли избавило бы хозяина стильных очков от привычки. Это движение было как черта характера, как родинка на правой щеке, как застенчивая улыбка, с которой он попросил Ладу сфотографировать его на фоне вечного города.

В нем было все и не было ничего. Ничего особенного на первый взгляд. Незаметный герой оркестра, какая-нибудь крошечная дудочка, флейта-пикколо или скрипочка-альт. Скромная. Незаметная. Но убери ее – и расстроится ансамбль, и пропадет изюминка.

Сама она была совсем другой. Ее замечали всегда. Длинноногая, пепельноволосая, с правильными, красивыми чертами лица и стройной, совсем не оплывшей с возрастом фигурой, которой годы добавили только изумительной женственности, она одинаково привлекала оценивающие ее взгляды женщин и прикидывающе-озабоченные – мужчин.

А еще у нее были удивительные глаза, светлые-пресветлые, серые, чуть-чуть не дотянувшие до определения «стальные», но близко к этому. И взгляд соответствующий. «Насквозь вижу» – это как раз про такие глаза, обладательница которых была женщиной проницательной. Вероника ей даже советовала носить ложные очки, те, что с простыми стеклами, без диоптрий.

– Лад, ты как посмотришь, так знакомиться с тобой отпадает всякое желание! Ты извини, – говорила подруга, – но всякий человек, глядя в глаза другому человеку, желает видеть в нем расположенность к общению, как минимум. А у тебя тут вывеска: «Все ушли на фронт!» Или еще хуже: «Пива нет и сегодня не будет!»

Выслушав в сотый раз замечания подруги по этому поводу, Лада, в правила которой входило помимо всего прочего и такое: «Не посылать никого в задницу, чтобы туда не послали тебя!» – с нежной улыбкой сказала:

– Верусик! Знаешь что?..

– Что? – с готовностью выслушать откликнулась Вероника.

– А не пойти ли тебе в… далеко, с очками и замечаниями?!

Итак, в противовес заметной Ладе, мужчина был незаметным героем оркестра. Он протянул ей сверхтоненький цифровой фотоаппарат и сказал:

– Паша.

– Что? – переспросила Лада.

– Меня зовут Паша. Фамилия – Гронский. Адвокат Гронский. Может быть, слышали…

– Не слышала. Вы хотите, чтобы я вас сфотографировала?

– Совершенно верно! Тут все просто. – Адвокат Гронский потыкал кнопки своего фотоаппарата, отчего объектив выехал с характерным звуком «пи-и-и-и-у-у-у!». – Вид красивый, очень хочется на память, на фоне города…

Лада взяла протянутый цифровичок. Паша Гронский красиво привалился к балюстраде, Лада установила картинку на экране и мягко надавила на кнопочку.

Он улыбнулся в последний момент, и она увидела, что у него очень симпатичное лицо. «Добродушное и порядочное, – подумала Лада. – Хотя… лицо не может быть «порядочным». Это человек бывает порядочным, а бывает – не очень. А лицо бывает симпатичным или нет, и еще бывает «кавказской национальности». Смешно! Лицо определенной национальности!»

– Спасибо! – Гронский забрал у Лады фотоаппарат, посмотрел снимок. – А вас?

– Что «а вас»? – переспросила Лада.

– «А вас» как зовут и «а вас» не надо ли сфотографировать?

Лада внимательно посмотрела на Гронского:

– Зовут меня именем отечественного автомобиля, а фотографировать меня не надо – меня уже сфотографировали.

– Простите, «отечественный автомобиль» – это «жигули»?

– Да, не КамАЗ.

– Ну, тогда вы – Лада. Красивое имя! Редкое.

Такой непосредственности, какой-то детской коммуникабельности Ладе давно не приходилось видеть. Она всегда завидовала тем, кто вот так легко способен завязывать разговор. Лично для нее это всегда было большой проблемой. Почему-то думалось, что таким образом она собеседнику навязывает свое общение, пристает, отвлекает. Это был ее маленький «пунктик», доставлявший ей порой немало неудобств, с которым она безуспешно боролась. Правда, ей не скучно было в компании себя, любимой, поэтому она не очень страдала от «пунктика».

Наверное, из-за этого она и не замечала в течение трех дней Пашу Гронского, как, впрочем, и остальных путешественников. Она слишком погружена была в свои собственные мысли и совсем не присматривалась к соседям по автобусу и общему столу за завтраками и ужинами. Да и завтраки с ужинами были, как говаривала бабушка, «без церемониев». Скорое поедание пищи со шведского стола, когда завтракало и ужинало одновременно сразу несколько туристических групп, не способствовало обстоятельным знакомствам.

Ее новый знакомый не был сильно разговорчивым. Когда после завтрака в ресторане на горе их группа загрузилась в автобус, он просто сел рядом с ней. Нельзя сказать, что это было очень удобно. До этого Лада сидела одна на двух местах сразу, как это бывает, если путешествуешь в одиночестве. Но возражать против соседства она не стала. Гронский был ей интересен. И внешне совсем не противный, что было очень важно для нее. Как раз наоборот. Ей даже хотелось сказать ему, чтобы он чаще улыбался. И будь они знакомы подольше, она непременно сказала бы ему: «Паша, улыбайся на ширину приклада!» У него от улыбки, при которой он забавно не разжимал губы, появлялись симпатичные ямочки на щеках. Ладе это очень нравилось. У нее самой, по словам Веронички, улыбка была холодной, как у Снежной королевы, за что подруга критиковала ее.

– Тебя же все боятся! – говорила Вероника по этому поводу. – Ты бы хоть перед зеркалом, что ли, потренировалась!

Гронский Ладу не боялся. Он вообще относился к ней так, как будто они были знакомы всю жизнь. Скоро она поняла, почему он, пересев к ней в автобусе, не нарушил ее личное пространство. Они оба умели молчать, когда это было нужно.

Лада очень боялась, что он станет ей помехой. Предстоял день, который ей хотелось пережить по-особому, прочувствовать его. И меньше всего хотелось, чтобы к ней приставали с расспросами, мешали слушать экскурсовода и донимали ерундой, которая будет отрывать от главного. Но у него был талант: он умел молчать. Лада сразу оценила это уникальное качество. Когда ее Димка был маленьким, Лада так уставала от его болтовни, что даже придумала игру.

– Давай немножко послушаем тишину, а потом расскажем друг другу, что слышали. Годится?

– Годится, – радостно соглашался сын, и они ударяли по рукам.

Игру придумала Лада. Где-то слышала, что в море устраивают такие минуты тишины, чтобы услышать чьи-то сигналы SOS. И песня ей такая нравилась, про то, как на судне «Кострома» должны «услышать три минуты тишины».

Так что тишину Лада очень ценила. К счастью, даже в большом городе ей с этим повезло, потому что ее дом на окраине находился вдалеке от дорог, окна выходили в парк, под окнами – никаких футбольных полей и стихийных автостоянок. И самое главное – сверху над квартирой был только чердак, который запирался на большой навесной замок, и если нога человека когда-то и ступала по чердаку, то это была нога сантехника или электрика из их жилконторы, а не пьяного соседа.

Именно умение красноречиво молчать она и оценила в своем новом знакомом.

Вот так утром пятого февраля у Лады образовался спутник, сосед, собеседник, он же со-молчальник, Павел Андреевич Гронский – питерский адвокат. Наверное, известный, раз он при встрече сказал, представляясь: «Может, слышали?!»

Нет, она не слышала. Лада далека была от его мира. Но, наверное, даже очень известный, если он так сказал: «Может, слышали?!»

– …Мы будем сегодня много ходить, поэтому советую тем, кто еще не переобулся, сделать это, – услышала Лада обрывок фразы – экскурсовод давал туристам рекомендации по экипировке.

Экскурсовод им попался отличный. Бывший соотечественник, естественно, еврей, Леонид Нельман из Ленинграда. Поговорив немного с туристами о родном городе, он аккуратно перевел разговор на Иерусалим и более к воспоминаниям о родине не возвращался. Только грустно заметил:

– Я очень скучаю по Ленинграду. Когда я уезжал из СССР, мой город назывался так, и к другому имени я так и не привык. Но сегодня вы в гостях у меня, и я покажу вам другой город. Он удивительный. Он не похож на Ленинград, но, надеюсь, он вам тоже понравится.

Потом они ехали совсем недолго, вертели головой по команде: «Посмотрите налево! Посмотрите направо!» Город этот, который до сего дня казался Ладе игрушечным, волшебным, большой декорацией к театральному спектаклю, оказывается, жил современной жизнью. Стояли на перекрестках, пережидая красный свет, автобусы и частные авто, спешили по своим делам горожане, неспешно прогуливались в сквериках мамаши с колясками и пожилые люди – смешными и трогательными парочками.

Раньше Ладе представлялось, что в Израиле живут сплошные выходцы из республик бывшего Союза, из больших городов и крошечных местечек огромной некогда страны, которая поперла граждан с насиженных мест, заставила вспомнить про «историческую родину» только за то, что по паспорту они были не Ивановы и Петровы и выговор имели с упором на «таки да». Да мало ли кого за что поперли! В СССР, а потом и в России они были евреями или, того хуже, жидами, а тут по иронии судьбы стали русскими!

За завтраком Лада познакомилась в ресторане с охранником. Словоохотливый Семен Моисеевич за пять минут рассказал ей, что живет в Иерусалиме уже почти три десятка лет:

– Я люблю Израиль. Это моя родина, хоть и родился я в Москве. Но я не скучаю. Москва мне жизнь сломала. Я учиться хотел! Я, если хотите, с отличием суперпуперфизико-математическую школу окончил. А в университете меня завернули. Не поверите! Даже взятку не взяли! Просто завернули, и все. Так что я не скучаю, нет! Я не стал физиком, хотя мог бы. Но я счастлив тем, что внуки мои будут учиться в тех университетах, в которых захотят. И работать будут там, где им захочется.

Лада слушала этого немолодого уже человека, и ей было страшно. Она скучала по своему городу, скучала по Димке, даже по работе своей скучала. И хоть все это осточертело ей до зубовного скрежета и в отпуск она убежала и от хмурого города, и от Димки с его проблемами, и от работы, но она знала, что подойдет к концу эта туристическая неделя и самолет доставит ее в родной город. А там вместо солнца – до самого июня дожди со снегом, Димка, с которым она устала нянькаться, работа с сумасшедшей и неадекватной директрисой Светланой Генриховной, но там ей хорошо и спокойно, даже если день начинается с тревожного звонка или пониженного давления. Просто там, в этом городе, – ее дом и, уж простите за патетику, родина! Или, если проще, то место, где родился и вырос.

А у представителей этого народа есть место, где появился на свет, а есть – историческая родина. И первое – это весь мир, по которому раскидало сынов Израиля, и откуда они стремятся на землю предков, а второе – крошечная полоска суши, где с одной стороны море, с остальных – враждебно настроенные соседи. И ехать некуда…

Лада смотрела в окно и не верила, что все это сейчас происходит с ней, что проносящиеся за автобусным окном пейзажи – это не сон, и не кино, и не телевизионный «Клуб кинопутешествий», а реальная жизнь вечного города. И он не снится Ладе Стрелецкой, детскому психологу из Санкт-Петербурга. Она просто взяла и прикатила сюда на современном комфортабельном автобусе, похожем на муравья из-за зеркал заднего вида, забавно торчащих, будто усики рыжего трудяги. В салоне автобуса кондиционер, телевизор и кофеварка, как в номере отеля. Все земное, и пейзаж за окном хоть и не похож на слякотный петербургский, но вполне реальный.

И все же было в этом что-то ненастоящее, потому что ей всегда казалось, что Иерусалим – это чудо-город из детской Библии с картинками. И совершенно фантастическим, невероятным оказалось то, что они перешли неширокую улочку и попали в Гефсиманский сад, где росли оливковые деревья, с толстенными стволами, словно страшной ревматической болезнью искореженными, с небольшими кронами из серо-зеленых листьев.

– Они не помнят Иисуса Христа, – как о чем-то совершенно обыкновенном самозабвенно вещал Леонид Нельман. – Им всего тысяча лет…

Странно было Ладе слышать это «всего» по отношению к деревьям Гефсиманского сада. Еще совсем недавно ей казалось, что и сад этот – некое придуманное сказочником место, наподобие гриновского Зурбагана. Может ли такое быть, чтобы две тысячи лет тому назад по ступенькам сада поднимался необычный человек, чтобы на белом камне вблизи сада обратиться с молитвой к Всевышнему: «…да минует меня чаша сия», а потом покорно закончить: «…а впрочем, на все Твоя воля…»

Отсюда им открылся красивый вид на стену Старого города: белая широкая каменная лента ползла по холму в обе стороны, отделяя современность от библейской истории.

Автобус вскоре оставили и дальше отправились пешком. Под тем же палящим солнцем Земли обетованной, только без креста на спине, лабиринтом, уводящим за стену, узкими кварталами, населенными армянами, арабами и еще бог знает кем. Шустро сновали под ногами черноглазые ребятишки, готовые в мгновение ока утащить кошелек или фотоаппарат у зеваки-туриста.

Леонид уверенно вел их лабиринтами, и Лада удивлялась тому, как он помнит дорогу?! Впрочем, иностранцу, путешествующему по центру Санкт-Петербурга, тоже все показалось бы чрезвычайно запутанным. Заведи туристов, не знакомых с городом, на Дворцовую площадь с Невского, а потом выведи их на Миллионную, да заверни на Мойку, да прогуляй по переулкам… Тоже, наверное, покажется город сплошным запутанным лабиринтом. Так что удивляться сильно не приходится.

Так и все же не очень так. Все-таки европейский Петербург с его трехсотлетней историей и кварталы старого Иерусалима на подступах к храму Гроба Господня – это разное. Совсем разное. Вот и древняя римская улица Кард о, тянущаяся вдоль Еврейского квартала, только на глубине нескольких метров, подтверждение того, что «тот самый» город – город Христа, – он все же не на поверхности, а намного глубже, под культурным слоем, который археологи сняли лишь в одном месте.

Тут ли проходил тот страшный путь на Голгофу, где сейчас шли туристы, бог весть. Экскурсовод Леонид Нельман, улыбаясь своей снисходительной еврейской улыбкой знатока, развел руками:

– Все приблизительно, друзья мои!

Лада, поспешая за экскурсоводом, чтобы не пропустить ни единого слова, потеряла из виду своего нового знакомого. Потом поняла почему:

Леонид Нельман поставил Гронского замыкающим группы, вручив ему разноцветный зонт, чтобы опознавательный знак было видно всем, вот Павел и полз далеко позади, подгоняя всех отстающих.

Особенно его раздражали две до ужаса любопытные тетки, которые проявляли интерес не к истории и городу Христа, а к барахлу, которым были завалены мусульманские лавки. Они тормозили поминутно, рассматривая сувениры и прицениваясь к фруктам и серебряным изделиям.

На очередной остановке Гронский догнал экскурсовода и взмолился:

– Леонид, вторая смена! Предлагаю пастухом в хвосте поставить мужа одной из дам, которая не идет, а ползет! Умоляю! Я все-таки хотел бы ваш рассказ слушать, а не прайсами интересоваться!

Леонид рассмеялся:

– Отлично! Хорошее решение – привлечь к общественным работам мужа этой нерасторопной дамы!

На всякий случай Нельман продиктовал всем номер своего мобильного телефона и научил, как нужно действовать, если все-таки, отстав от группы, турист потеряется:

– Не пробуйте сами догнать и найти – не получится! Лучше всего в таком случае подойти к первому попавшемуся полицейскому, показать ему мой номер телефона и произнести магические слова – «гид Леонид». Полицейский сам сделает мне звонок, разберется, где мы находимся, и найдет способ доставить вас до группы.

Гронский передал зонтик новому дежурному, мужик распахнул его над головой и скомандовал своей неторопливой супруге:

– Валя, держи шаг строевой, а то я тебе буду на пятки наступать! И еще – всех касается, – зычно гаркнул мужик, – шаг влево, шаг вправо считаю побегом, за который расстрел на месте! Причем два раза!

Он смешно сделал ударение на втором слоге.

Леонид Нельман довольно хихикнул:

– Ну, теперь я за группу спокоен!

Гронский пробился к Ладе и сообщил ей радостно:

– Я уволен из знаменосцев! Как заваливший это серьезное дело.

Лада улыбнулась. Ей было приятно, что Павел Гронский догнал ее и что у него хорошее чувство юмора. Раньше ей казалось, что адвокаты люди очень серьезные, неулыбчивые, шуток не понимающие. Какие шутки в их деле?!

– Справедливость восторжествовала, – в тон ему ответила Лада. – Пусть заблудших овец пасет тот, кто это заслужил.

Путь тот к Храму Лада плохо запомнила. Да, собственно, и запоминать было нечего: кварталы налево и направо, узенькие улочки, лавка на лавке, зазывалы и шныряющие под ногами дети.

И дома, смотрящие подслеповатыми окнами в глаза друг другу, криво уходящие вверх, где между крышами нависали голубоватые лоскутки израильского неба, под которым трепетали на веревках стаи постельного белья.

С тех пор, как в субботу на Пасху в России начали показывать по телевизору схождение благодатного огня в Иерусалиме, Лада каждый год смотрела это чудо. Собственно, и поездкой этой «заболела» после такого вот первого просмотра. Прониклась. И умирала от желания хотя бы просто пройти по этому городу, прикоснуться к его камням, подняться на Голгофу и запалить пучок тоненьких свечей от необыкновенного огня. Ей всегда казалось, что именно тут будет услышана ее материнская молитва о сыне.

Глава 1

Димка был ее нечаянной радостью. С его отцом Сережей Долининым Лада училась в одном классе. Когда заканчивали десятый, их такая любовная карусель закружила, что Лада не успела охнуть, как оказалась в весьма интересном положении.

Сережа новость о том, что станет папой, воспринял спокойно: папой так папой, идем в ЗАГС. Свадьбу устроили скромную – маленькое застолье только для своих после совсем не торжественной регистрации.

Вопрос с жильем разрешился просто: Сережа взял сумку со своими вещами и переселился к Ладе, которая сразу после свадьбы осталась одна в трехкомнатной квартире.

Вообще-то до этого в квартире все комнаты были заняты. В одной жили Лада с мамой, в другой – брат Лады, в третьей – тетка Лады, мамина старшая сестра.

Старший брат Лады – Тимофей, Тимка – после службы в армии остался на севере служить сверхсрочно. Мамина сестра – тетя Лиза – уехала на другой конец города – нянчить свою внучку Юльку.

Мама Лады – Изольда Алексеевна – даже рада была резкому повороту в жизни дочери. Она уже три года фактически жила на два дома: у нее была любовь – Анатолий Семенович Комар.

Свою смешную фамилию дядя Толя произносил с ударением на первом слоге – Комар, но все остальные «ударяли» там, где надо, и огромный, как телефонная будка, Анатолий Семенович вынужден был носить свою маленькую смешную фамилию, которая просто комично была приставлена к такому большому мужчине. И ладно бы был он каким-нибудь малозаметным человеком, тогда бы никто и внимания не обращал на его фамилию, кроме кассира, который деньги выдает. Но Анатолий Семенович был директором большого завода железобетонных изделий. И все, от главного инженера до уборщицы бабы Маши, с юмором говорили про него: «Комар летит!»

Мужиком он был добрым. В отличие от своих «родственников» никого не жалил, не зудел. Фамилией своей гордился и менять ее не собирался, потому что славный род украинских Комаров представлял, и в корнях у него были известные в старину купцы и промышленники.

Изольда Алексеевна, которая после смерти мужа приняла ухаживания Анатолия Семеновича, фамилии его стеснялась, а когда он сделал ей предложение руки и сердца, она его приняла, но сказала, что фамилию менять не будет, останется при фамилии первого мужа.

– Да оставайся! – согласился жених. – Я-то все равно тебя Комарихой звать буду.

И звал. И еще постоянно он звал Изольду Алексеевну к себе на Васильевский остров, в двухкомнатную квартиру в старинном доме с мансардой и выходом на крышу – в солярий, где летом можно было загорать под фикусом. Он звал, а она упиралась – Ладу не хотела одну оставлять. Так и жила на два дома, летая из одного конца города в другой, оправдывая фамилию мужа, которую он так ловко переделал под женский род – Комариха.

Словом, несмотря на некоторый шок от дочкиного выверта со срочной свадьбой, Изольда Алексеевна была даже рада, что так все разрешилось. «Вот теперь у молодых семья, так пусть и кувыркаются сами!» – думала она, собирая свои вещи.

Сияющий дядя Толя Комар таскал в машину чемоданы и сумки и подмигивал Ладе и Сережке:

– С внучком нянчиться будем! Слово даю! – и посмеивался в пушистые усы.

Как в воду глядел Анатолий Семенович: у Лады и Сергея родился мальчик, Димка. Правда, пока этого дождались, молодые едва не разбежались, поскольку в своей семейной жизни дошли до крайней точки кипения. Они ссорились по любому поводу и без повода, а поссорившись, собирали вещи и писали заявление на развод. И хоть примирение всякий раз было таким сладким, в сердце у Лады оставалась зарубка. Но с каждой новой ссорой ранка на зарубке открывалась и саднила невыносимо: Лада вспоминала все свои обиды на Сережу и оплакивала судьбу. Маме она не жаловалась, предпочитая делиться с близкими людьми только хорошим, а плохое носить в себе. И это плохое никуда не уходило, не выплескивалось в разговорах, а оседало в душе мутным осадком. И по всему выходило, что хорошего в семейной жизни было куда меньше, чем плохого. И Лада понять не могла – почему?!! Ведь еще вчера все было так хорошо!

Стоп! Да так ли уж хорошо-то? На изменах Лада поймала Серегу уже через месяц их близких отношений – нашла записку, которую он написал Алке Славиной из параллельного класса. Лада тогда поплакала первый раз и мудро рассудила, что Сережку нужно окружить теплом и заботой, чтобы у него и мысли не было бежать куда-то от нее. По принципу «от добра добра не ищут».

Ага! От бобра не жди добра! Сережа Долинин искал добра на стороне, причем так, что Лада это видела. Может, у него и не было ничего ни с соседкой по лестничной клетке, Валькой, похожей на сонную маринованную селедку, ни со старой его подружкой Светкой, с которой они давно осточертели друг другу. Но он постоянно демонстрировал свое расположение к ним, и Лада страдала от этого и пускалась в выяснение отношений, чем еще больше усугубляла ситуацию. Сергей же, видя ее отношение к вопросу верности, почему-то не пытался развеять сомнения молодой жены на сей счет, а как раз наоборот. В общем, лед и пламень, коса и камень.

Именно тогда Лада вывела формулу, которая в ее жизни подтверждалась во всем тысячу раз: на одну каплю любви приходится сто капель боли. И, проглатывая очередную порцию горькой настойки, она думала только о том, что Сергей изменится. «Исправится», – говорила она сама себе, наивно полагая, что он не сможет не оценить ее жертвы.

Лишь однажды она поделилась своими проблемами со свекровью. Да и то не специально. Так получилось. Мать Сережи приехала к ним неожиданно и попала в гости не очень удачно – ссора еще висела в воздухе. Сергей ушел из дома, хлопнув дверью, а Лада затряслась, всхлипывая и вытирая слезы кухонным полотенцем.

– Э-э, милая ты моя, и часто у вас такие «концерты по заявкам»? – спросила Ладу Ольга Андреевна.

– Бывает. – Лада страшно расстроилась из-за того, что их отношения с Сережей стали предметом обсуждения. – Ольга Андреевна, я только прошу вас, маме не говорите. Все наладится.

– Дай бог, если наладится. – Свекровь, молодая еще женщина, с грустью посмотрела на невестку. – Ты ему, я смотрю, в уши дуешь, а делать этого не надо. Мужик, чем лучше ему делаешь, тем больше к тебе задницей поворачивается. А должен быть не только пряник, но и кнут. Но и сама при этом не Фросей Бурлаковой должна по дому бегать, а королевной, чтоб у него глаз горел…

Лада на Ольгу Андреевну тогда разобиделась не на шутку, за советы ее, в которых, хоть и не сказано напрямую было, но прозвучала мысль, что брак этот не надолго. Спустя годы вспоминала часто этот день и этот разговор. «Боже мой! Как же глупа была я и как мудра она! Я думала, что это навсегда. А любовь наша раскрошилась, как печенье, в пыль! И что осталось?»

А остался Димка. Он родился раньше срока. И не в семь месяцев, а в восемь. Тетя Лиза тогда неделю причитала и даже всплакнула: не живут, мол, восьмимесячные-то! А потом оказалось, что еще и пятки у Димки какие-то «не такие». Опять же тетка разглядела, что «запяток нет», и снова Ладу расстроила до слез своими народными приметами. А она в детях понимала, так как сама уже была дважды бабушкой!

Сережа после рождения сына как-то изменился. Учился вертеть малыша в пеленках – о памперсах тогда еще не слышали. Купал сына в ванночке, выжимал сок из морковки и бегал на молочную кухню. Они тогда даже не ругались.

Потом энтузиазм его пошел на убыль, а когда Димке исполнилось четыре месяца, Сережу призвали в армию и отправили служить к черту на рога – в Мурманскую область. Потом уж Лада узнала, что не должны были мужа призывать в армию, пока у него ребенок в возрасте до года. Они все тогда проморгали это. Лада принялась обивать пороги военкомата, но вернуть новобранца обратно было не так-то просто. И через несколько месяцев в одном из кабинетов райвоенкомата ей сказали:

– Да не переживайте вы! Раньше отслужит – раньше вернется! Осталось-то всего-ничего – полтора года!

«Да и то правда! – согласилась Лада. – Все равно служить, так уж пусть сразу!»

Ездить к мужу Лада тогда не могла: Димку на кого бросишь? Бабушки и дед Толя были готовы только слегка потрышкаться с симпатичным малышом, погулять пару часиков с коляской, а остаться на три-четыре дня – это увольте.

Лада с Сережей первый год жили письмами. Писали по два, а то и по три письма в день. И они приходили каждый день. И этот эпистолярный роман был таким необычным и трогательным, что Лада не раз и не два недобрым словом вспомнила свекровь свою Ольгу Андреевну, которая предрекала их семейному союзу скорую гибель.

Потом писем стало меньше и страсти поутихли. И скоро Лада получила письмо от Сережи, в котором он сообщил, что встретил другую, что любит ее, что прощения просит. Письмо было большое и какое-то примятое, как будто, написав его, Сергей неделю держал его под подушкой, раздумывая, отправить или нет.

* * *

«Другая» была не первой в жизни Сергея Долинина. И надо полагать, не последней. И Лада не стала рвать на себе волосы и рыдать, а собрала ребенка, купила себе шубу из искусственного меха и отправилась на Север. Спасибо маме и ее мужу, которые поняли ситуацию и ссудили Ладе приличную сумму денег. Дядя Толя Комар обнял ее у поезда и сказал:

– Дочка, если что – ты только свистни! И адрес сразу сообщи – деньжат буду лично посылать каждый месяц.

– Ладушка! Может, оставишь нам Димку? – всхлипнула Изольда Алексеевна.

– Мам, ну а какой смысл?! Я же еду, чтобы Сережа понял, что у него семья!

В маленьком городке вблизи границы с Финляндией жизнь протекала тихо и скучно. Из окна гостиницы, в которой на первое время поселились Лада с Димкой, было видно танк на огромном камне – говорили, что его притащил ледник. Не танк, конечно, а камень! Танк, наверное, притащили солдаты, которые проходили службу в этом военном городке. А в двух шагах от гостиницы, на главной площади города, возвышался Ленин на постаменте. Вождь почему-то был выкрашен голубой краской…

Больше никаких достопримечательностей в городе не было. Три коротких автобусных маршрута прошивали городок насквозь, и околесить его вдоль и поперек на шипящем и пыхтящем «Икарусе» можно было за полчаса.

До воинской части, в которой служил солдат Долинин, – десять минут неспешной прогулки от гостиницы. Это если не метет метель и без коляски, которая вязнет в сугробах! У местных жительниц коляски были особенные: умелые мужики крепили зимой на колеса полозья от санок. А у Лады была коляска как коляска! По ленинградским, чисто выметенным от снега тротуарам она и зимой легко проезжала на колесах, но не по заполярным сугробам! У Лады сил не хватало выдергивать коляску из снега. И на руках носить наряженного в сто одежек, как кочан капусты, Димку тоже сил не было. Спасибо одной из сотрудниц гостиницы, которая презентовала Ладе удобные санки. Это были самодельные финские сани с высокой ручкой, с длинными полозьями, которые не проваливались в снег.

Вместо сиденья на полозьях была укреплена большая плетеная корзина. Лада стелила в корзину распахнутое одеяло, усаживала на него Димку и укутывала со всех сторон, так что дышать он мог лишь в маленькую дырочку. По-другому никак! Но даже это не спасало от пронизывающего ветра: Димка нахватался его и уже через две недели стал сильно кашлять.

Как Лада и ожидала, стоило ей приехать, как Сергей забыл про то, что у него «завелась» любовь на стороне. Да и что там могло быть серьезного? Девочка, с которой Долинин закрутил увольнительный роман, наивно полагала, что жених из Ленинграда, отслужив срочную, возьмет ее с собой в город мечты, и будет она жить в старинном доме где-нибудь на Фонтанке или на Мойке, а то и на самом Невском проспекте. И в эти ее радужные мечты никак не вписывалась жена солдата Долинина, которая вдруг приехала с ребенком, поселилась в гостинице и, как удалось узнать девочке через десятые руки, собиралась жить тут до тех пор, пока ее муж не станет дембелем.

Роман этот скороспелый быстро рассосался, а у Лады и Сергея чувства вновь вспыхнули, и пороху в этот костер добавляло то, что они виделись не каждый день, а только тогда, когда Долинина отпускали в увольнение. Можно было видеться чаще, но Димка разболелся не на шутку, и Лада не рисковала выходить с ним на улицу. Она лечила малыша разными народными средствами, но лучше ему не становилось. Наоборот, Димка таял на глазах. Бледненький, с нездоровым румянцем на лице, он кашлял без остановки и задыхался в кашле.

Сергея не было в части – его отправили в командировку еще дальше на Север, и Лада даже посоветоваться с ним не могла. Наконец в одну из ночей она не выдержала и вызвала скорую помощь. Врач, прибывший по вызову, отругал ее и велел срочно собираться в больницу.

Лада думала, что ее госпитализируют вместе с ребенком, но в больнице не было мест, и вообще порядок был такой, что ее из приемного покоя отправили домой.

Лада впервые за этот первый год своего материнства расставалась с Димкой. Его буквально оторвали от нее чужие равнодушные руки и унесли в палату. Ладе даже не разрешили посмотреть, с кем он будет там, в этой палате, находиться.

– Иди-иди отсюда, милая! – погнала ее санитарка в тесном белом халате, гремя ведром и воняя хлоркой. – Тута нельзя! Карантин у нас!

Она оттеснила Ладу своим бюстом за дверь и закрыла ее на щеколду. Дверь была высокой, до потолка, с мелкой расстекловкой. Стекла в шахматном порядке закрашены белой и синей краской. А одно стекло было кем-то выдавлено, и сквозь эту пустоту Лада слышала, как Димка заливался, захлебывался рыданиями. Чтобы не слышать их, она закрыла уши ладонями, но это не спасало: звуки проникали через эту ненадежную преграду и падали в самое сердце.

Лада выскочила из приемного покоя, и если бы не узел из огромного ватного одеяла у нее в руках, то порыв ветра, от которого с треском захлопнулась входная дверь, унес бы ее в темноту. Как милую няню Мэри Поппинс унес ветер перемен…

Лада не помнила, как добралась до гостиницы, как, размазывая слезы по щекам, пила чай, которым угостила ее хлебосольная горничная. И только выложив ей всю свою боль и печаль, она стала приходить в себя.

– Я не представляю, как он там без меня!!! Кто его спать уложит?! Как его накормят?! Да еще и уколы начнут делать!!! При воспалении легких ведь делают уколы, да? А я слышала, что таким маленьким уколы делают в вену, которая на голове!!!

Лада ждала от горничной ответов на свои вопросы, но та только успокаивала ее. Она и сама не знала, правда ли, что малышам делают уколы в голову, или это Лада все придумала.

– Ты не плачь! Ну, ежели без больницы никак, то что тут поделаешь? Сейчас поспи, а завтра на беседу с врачом сходишь и все узнаешь. И про уколы, и про другое лечение.

…Всю ночь она не спала, ворочалась и думала о том, как там он, ее маленький Димка, с которым они никогда не расставались. «Он же не понимает, что так нужно! Он же думает, что я бросила его!» – пережевывала Лада одно и то же и плакала в подушку от грустных мыслей.

Ей вспомнилось, как несколько лет назад ее старая бабушка подвинулась рассудком. Она перестала узнавать домочадцев и несла какую-то ахинею про то, что у нее есть свой дом, и «ради бога, отведите меня туда». Она говорила по-деревенски – «домичек». И где она такое слово выкопала?! Лада, ее мама и тетя Лиза, мамина сестра, которая жила вместе с ними, в один голос убеждали бабушку, что никакого «домичка» у нее нет и никогда не было. А она в ужасе смотрела на них и спрашивала: «Вы-то кто тут такие? Я ведь вас никого не знаю!!!»

Сначала это всех забавляло. Все думали, что это какая-то бабусина придурь. А когда стало понятно, что она действительно потерялась во времени и в пространстве, всем стало страшно. Лада и по прошествии времени часто думала о том, что тогда с бабушкой было, как жила она до конца своих дней в полной темноте, не понимая, с кем и где находится. «Боже мой, это ведь страшно: проснуться в один из дней своей жизни и никого не узнать, и мучиться от этой неизвестности, и бояться людей, которые рядом!» – думала она, жалея бабушку.

А сейчас вот Димка как бабушка. Только ему еще хуже, потому что он еще и болеет. И помочь ему Лада ничем не могла. Ну, поговорит она завтра с врачом, и что?

Она забылась под утро беспокойным сном, проспала часа два – не больше. Встала, умылась и стала ждать трех часов – именно на это время была назначена беседа с лечащим доктором.

Время тянулось страшно медленно, как резина. В этом городе у Лады никого не было. Нет, был муж, самый близкий человек, Сережа, но он в этот момент находился далеко и даже не знал, как ей плохо без него. Телевизор в углу показывал «метель». «Метель» была по всем каналам, какой ни возьми. На одном сквозь «метель» пела Алла Пугачева, на другом телевизионным «снегом» заносило героев «Белого солнца пустыни». И не верилось, что есть где-то концертный зал, в котором поет любимая всем народом певица, и что пустыня с жарким солнцем есть у синего моря – тоже не верилось. Здесь была зона неуверенного приема телевизионного сигнала, и по всем каналам хорошо было видно лишь «снег» да «метель».

И за окном в густой синеве полярной ночи то закручивала поземку пурга, то завывала метель. Окно было до половины занесено снегом, и снеговое одеяло спасало от ветра, который ломился в стекла. Снежинки проникали в малые щелочки на самом верху, которые горничная забыла заклеить. Если в такую погоду стоять у окна, то можно почувствовать, как сверху сыплется мелкая холодная пыль.

К счастью, топили хорошо: батареи в гостинице жарили на совесть. И этим самым она оправдывала свое экзотическое для Севера название – «Оазис». Лада даже подумывала не искать съемную квартиру, а остаться здесь на весь срок службы Сергея. Родители готовы были платить за ее относительно цивилизованное проживание. Места ей с Димкой вполне хватало. Гнать ее из гостиницы никто не собирался – она практически пустовала! Приезжий люд селился в гостинице попроще и подешевле – была и такая в городе, вблизи местного аэропорта. Что-то типа «дома крестьянина»! А в «Оазисе» останавливались в основном родители новобранцев, которые приезжали в гости к своим солдатикам. Здесь привыкли к гостям в серых колючих шинельках и таких же серых холодных шапках. Они приходили в гостиницу в увольнение, обколачивали на коврике у порога кирзовые сапоги и, громко цокая подковами, шли в номера, где их ждали мамы и папы, сестры и жены, возлюбленные и любовницы с домашними котлетами и пирогами, чаем с вареньями и конфетами, с задушевными разговорами до утра, с жаркой любовью и не менее жаркими слезами и с беспокойным сном на скрипучей раскладушке – ее давала горничная для ночевки гостя в номере.

Утром то и дело кто-то громыхал в длинном коридоре подковами, застегивая наспех солдатские одежки, – проспавшие спешили в часть получать заслуженные пендали.

Более удачливые или хитрые жили три дня в гостинице, сладко отъедаясь, отсыпаясь, наслаждаясь телевизионными «метелями» и «снегами». Потом и у них заканчивался этот короткий праздник. Мамы, папы и любимые уезжали домой, а солдатики возвращались в часть и долго еще вспоминали счастливый короткий отпуск в «Оазисе».

Особый наплыв гостей случался с четверга на пятницу и продолжался до понедельника.

И только Лада никуда не уезжала. Она обжила свой номер быстро и уже не прятала кипятильник от горничной: понятно, что он у нее был! Она вообще в первый день купила в хозяйственном магазине на площади все, что ей нужно: электроплитку, кастрюльку, ковшик. Ну и кое-что у нее в багаже было: две ложки, две вилки, нож, пластиковая миска и пластмассовые чашки. Худо-бедно жить можно было. И ради спасения семьи Лада готова была так жить какое-то время. Если б не Димка и его кашель…

В больницу она пришла заранее, но уткнулась в крепко запертую дверь, на которой трепетал приколотый кнопками листик из тетради в линейку. В сумраке полярной ночи она бы и не разглядела, что на нем написано, но под козырьком у входа моргала умирающая лампа дневного света под молочным колпаком, и в момент вспышки ее Лада рассмотрела кривые угловатые буквы: «Карантин!»

И все! «А как же встреча… с доктором?» – Лада не понимала, почему нет ни слова про то, где состоится общение с лечащим врачом ее Димки.

Она подергала дверь. Закрыто было надежно и крепко, на внутренний засов. Лада видела его – надежный запор. Такой не сломаешь, сколько ни тряси дверь.

Она стала стучать, но никто не подходил с той стороны. Наверное, стука просто никто не слышал. Она колотила в дверь пяткой и скоро отшибла ногу. Лада перестала стучать и стала ходить вдоль стены, от угла до угла, мимо крыльца и закрытой намертво двери. Она все ждала, что лязгнет запор, отодвинется щеколда и кто-нибудь будет выходить, и тогда она прошмыгнет внутрь.

Но никто не выходил, а время назначенной встречи давно истекло. И Лада замерзла, маршируя под окнами больницы. Она даже в окно первого этажа не могла заглянуть – они были на недосягаемой высоте.

Лада вспомнила Димку, которого оторвали от нее чужие неласковые руки, и разрыдалась. В отчаянии она стала снова бить в двери пяткой и наконец услышала изнутри:

– Ну, и хто там фулюганит? Щас милицию вот позову, и все!

– Открывайте! – закричала Лада. – У меня встреча с врачом!

За дверью кто-то пробурчал про «шляющихся тута всяких», щеколда отъехала в сторону, и Лада едва не упала в проем открывшейся двери.

Вчерашняя санитарка в тесном халате.

– Дохтур все встречи перенес. Он сам заболел! – Тетка улыбалась, видать, ее очень радовала эта несуразность: доктор и вдруг заболел! – Через неделю приходите!

– Как?! Как через неделю?!!! – Лада чуть не задохнулась от возмущения. – Я же ничего не знаю про ребенка!!!

– А что знать?! Присмотрен! Не то что у тебя, мамаша! Вона как застудить-то смогла – воспаление легких, с двух сторон! Мамаша, тоже мне!!!

Потом она посмотрела внимательно на Ладу, увидела ее зареванное лицо и сменила гнев на милость:

– Хватит реветь-то! Иди вон с другого крыльца. Там вход для посетителей и справочное. Там все скажут. А тут вход только с больными, на госпитализацию.

Лада побежала, проваливаясь в снег, – в темноте она постоянно попадала одной ногой мимо натоптанной тропинки. Здание оказалось длинным. Приемный покой находился в торце здания, и Ладу с Димкой накануне подвезли к нему в машине скорой помощи с одной улицы. А главный больничный вход, расположенный с другой стороны, был совсем не виден из-за выстроенных вокруг него строительных лесов. Прямо от входа на хорошо освещенную улицу вела аллея с высаженными по сторонам пушистыми елками.

Входная дверь поскрипывала на ветру, что не могло не радовать – открыто, стало быть. «Слава богу, тут не карантин!» – машинально подумала Лада и толкнула дверь.

Прямо напротив входа в застекленной будке с надписью «Справочное» восседала дама внешности королевской. Бюст как у кустодиевской купчихи – белый халат с трудом застегнулся на перламутровые пуговицы, на голове копна выбеленных гидроперитом волос, завитых в крупные локоны, ресницы густо накрашены черной тушью, тени – густо-голубые, а губы – ярко-красные, ярче не бывает. На румяной, как яблоко, щеке – черная аккуратная родинка, похоже, нарисованная. Шея молочная в складочку, в оригинальном вырезе кофточки – золотая цепочка, с кулончиком, который, как на полке, покоился на груди. Ногти с маникюром в тон алой помады – длинные, хищные, а толстенькие, как сосиски, пальчики – в кольцах и колечках.

На Ладу эта дама посмотрела как на пустое место. Она листала журнал мод, и отрывать ее от такого занятия было почти что совершать преступление.

– Как фамилия? – раздраженно переспросила она.

– Дима. Долинин. Поступил вчера. Отделение детское.

Дама пошуршала бумажками и выдала:

– Палата номер три, состояние удовлетворительное.

– А температура?

– А температура… тридцать восемь и три температура.

– А что ему делают? Ну, уколы, там… Банки?

– А вот что ему делают – это уже дело доктора, у него и спрашивайте.

Хозяйка «Справочной» потянулась к окошечку, чтобы захлопнуть его перед носом у Лады, – что зря выстуживать норку уютную и теплую?! Не август на дворе!

Но Лада вцепилась в заслоночку из оргстекла, не давая закрыть окошечко.

– Подождите, пожалуйста! Я ведь как раз за этим! Я должна была увидеться с доктором, ну, с лечащим, который сына моего… – выпалила Лада скороговоркой, чтобы успеть сказать все до того момента, когда красивая и важная тетенька закроется от всего мира за своей стеклянной стеной и не услышит, как ей стучат. – Вот. А мне сказали, что доктор этот заболел!

– Ну, бывает! Доктор – он ведь тоже человек, и ничто человеческое ему, как говорится, не чуждо! – важно изрекла дама.

– Конечно-конечно! – поспешила согласиться Лада. – А мне-то что делать?

– Как что? Ждать! У нас доктора долго не болеют.

– Как долго ждать?! – в отчаянии крикнула Лада.

– Девушка! Вы тут не кричите! – Дежурная встала в своем стеклянном «стакане» с деревянным «подстаканником», и Лада испугалась, что она бюстом разнесет стекло: к выдающейся внешности у белокурой красавицы была еще и стать гренадерская. – Номер телефона запишите и звоните! И нечего тут просто так болтаться! У нас, между прочим, карантин!

У Лады задрожали губы и из глаз покатились слезы. Крупные, как горошины, они просто скатывались и падали на ворс ее искусственной коричневой шубки.

Лада закусила губу, дрожащей рукой взяла карандаш, привязанный за толстую нитку к гвоздику, и клочок бумаги, записала телефон, сказала «спасибо», которое никто не услышал, и, не чувствуя под собой ног, пошла к выходу.

Она не помнила, как добрела до гостиницы, как кивнула дежурной внизу, поднялась на свой этаж и открыла номер. Не хотелось ни пить, ни есть, ни телевизор с его вечной «метелью» и «снегом» смотреть. Хотелось, не раздеваясь, упасть ничком, уснуть и проснуться через неделю, не раньше. Раньше не имело смысла, так как доктор хоть и доктор, но ведь тоже человек, и меньше чем неделю не проболеет.

Она без сна пролежала до утра, а с рассветом, который рассветом можно было назвать только условно, – все-таки ночь полярная! – поднялась, заставила себя принять душ, сделать кофе и выпить таблетку от головной боли.

К обеду она немного пришла в себя и без всякой цели вышла в холл.

По этажу дежурила тетя Катя, с которой у Лады сложились теплые отношения. Она заполняла какой-то журнал и считала цифры, записанные в столбик. Увидела Ладу, кивнула ей:

– Утро доброе! Присаживайся!

– Здрасте, теть Кать, – устало обронила Лада.

Она опустилась в кресло у журнального столика и уставилась на обложку старого журнала, который лежал там, кажется, со времен царя Гороха.

– Семью семь – сорок девять… Кажется… Сорок девять ведь, да? – считала вслух тетя Катя. – Все! Сошлось! Люблю, когда все сходится. А то, представь, сегодня комплектов постельного недосчиталась. Хотя кому они нужны-то тут?! А ты что такая грустная, а?

Тетя Катя, не глядя, воткнула в розетку вилку электрочайника, пошарила в столе и достала открытую коробочку шоколадных конфет.

– Вот, сейчас мы с тобой чайку попьем, да?! Что случилось-то, красавица? Со своим, что ль, разругалась?

Она подсела ближе к Ладе, присмотрелась к ней, почему-то понюхала воздух.

– Я уж подумала, что ты после великой пьянки!

– Я не пью. – Лада оторвала взгляд от журнала. – Но мне плохо. Так плохо, что даже не сказать.

– А ты скажи! Я все пойму! У меня дочка почти такая же, как ты. Чуть помладше. Я все понимаю, что с вами происходит! – Тетя Катя достала две чашки с блюдцами и крошечный заварной чайничек. – Я чаек свежий час назад заварила! Смотри, какой красный! И душистый! Индийский. Вот, давай пей, потом поговорим.

Все-таки северные люди – совсем другие люди, не обычные граждане. Они могут быть дурными, когда дело касается войны соседской, и выпить могут так, что небу тошно, но, когда речь идет о тонких материях, умеют проявить чуткость душевную, невесть откуда берущуюся в грубых и открытых натурах.

Лада и чай допить не успела, как рассказала под него свою печальную историю. Даже всплакнула накоротке, вспомнив беспомощного больного Димку.

– Доктор заболел… – задумчиво сказала тетя Катя, грея руки о чашку с чаем. Потом придвинула к себе телефон, набрала номер и, дождавшись соединения, прочирикала: – Римма?! Римуся, это Катюня! Узнала!!! Ты ж моя рыбка! Римуся, тут дело такое…

В течение пяти минут она рассказывала незнакомой Римусе историю «одной хорошей девочки из Ленинграда, которая приехала к своему мужу-солдатику», и с подробностями про Димку, про доктора, который так некстати заболел.

Потом какое-то время она слушала, поддакивала, улыбалась очень хорошо и, наконец, щелкнула авторучкой, которую вертела в руках, и записала на обложке журнала телефон и имя – Люба.

– Спасибо, Римуся! Спасибо! И от меня, и от девочки этой, из Ленинграда! – Она опустила трубку на рычаг телефонного аппарата. – Мир не без добрых людей, моя хорошая. Вот сейчас сделаем звоночек этой самой Любе, и проведет она тебя в детское отделение к сыночку твоему Димочке!

Уже через десять минут закрутилась такая карусель, что Лада не успевала следить за телефонными звонками, разговорами. Она только держала наготове авторучку и, когда надо, записывала на обложке старого журнала то, что ей говорила добрая тетя Катя – простая северная женщина, дежурная по этажу из гостиницы «Оазис», она же по совместительству горничная.

– Все, Ладушка, подхватывайся и беги в больницу! – Катя посмотрела на часы. – Ровно через двадцать минут у главного входа тебя встретит сестричка Люба, вынесет тебе халатик и проведет в отделение.

– А как мне расплатиться с ней? – краснея, спросила Лада.

– Что-о-о-о-о?! «Расплатиться»! Скажешь тоже! Это вы там, в больших городах, за добрые дела, от души сделанные, привыкли «расплачиваться», а мы тут иначе живем, проще. Не думай ни о какой плате, беги быстро!

И она побежала. И через двадцать минут пунктуальная Люба выпорхнула на крыльцо.

– Вы – Лада? – спросила она, улыбаясь дружелюбно. – Пойдемте скорее! Шубу снимайте, в гардероб! Вот вам халатик. Эх, тапочки бы надо… Ну да ладно!

На них никто не обращал внимания, и Лада успокоилась, хотя внутри у нее все тряслось, будто она совершала какое-то преступление.

Они поднялись на второй этаж, прошли полутемным длинным коридором и оказались в детском отделении. Лада узнала высокую дверь с мелкой расстекловкой, за которую ее не пустила злая нянька.

– Вот палата номер три, ты потихоньку зайди туда, а я сейчас найду врача!

Люба убежала дальше по коридору, а Лада с опаской приоткрыла двери. Палата была большой и какой-то пустынной, наверное, из-за того, что в помещении были высоченные потолки, окна и двери, а кроватки стояли детские, с веревочными сетками, натянутыми на металлические прутья.

Сначала Ладе показалось, что палата совсем пустая. Она хотела уже идти искать Любу и доктора, как услышала тихое всхлипывание где-то в углу. Она вытянула шею, пытаясь рассмотреть того, кто издавал жалобные звуки, и в этот момент ее резко дернули сзади за руку:

– А ну-ка, кто это тут хозяйничает?!

Санитарка. Та самая, злая. А может, и другая, но тоже не из добрых. Это явно исключения из отзывчивых и доброжелательных северных людей.

– Что тут потеряли-то, а?! У нас тут карантин, между прочим!

Тетка, оглушительно пахнущая хлоркой, в не очень свежем халате с пятнами, вцепилась в руку Лады и перекрыла ей путь в детскую палату номер три.

Шум у дверей привлек того невидимого, кто всхлипывал в палате, и в последний момент Лада краем глаза увидела Димку. Он встал в кроватке, зареванный, в сырых с желтыми разводами ползунках неопределенно-голубого больничного цвета, в казенной распашонке с оборванными пуговками. Маленький ничейный ребенок, брошенный всеми, никому не нужный…

Он увидел Ладу, узнал ее и зарыдал во весь голос. Ей показалось, что еще мгновение – и она упадет в обморок. Он тянул к ней ручки, а ее буквально отрывала от двери нянька, и было понятно, что Лада проиграет ей в этой борьбе…

Она уступила и отступила, она побежала по полутемному коридору к выходу, а в ответ ей больничный страж порядка кричала какие-то обидные слова вроде «ходют тут всякие!».

Лада сразу поняла, что силой ей эту цитадель не взять. Хорошо бы танк завести, который на постаменте у гостиницы грустит! Да подъехать на нем к этой тюрьме, да покачать дулом перед окном главврача! Черт! И где тот муж, который должен, как нормальный солдат, заступиться за нее, женщину, и за ее ребенка. И между прочим, за своего тоже! Нету этого мужа! Все сама! Все одна!

Лада прилетела в гостиницу, покидала в сумку теплые Димкины вещи. Только вместо шубки взяла толстое ватное одеяло и большой пуховый платок, чтобы проще было одевать ребенка.

Через полчаса она снова была в больнице, но уже с планом в голове. Наученная горьким опытом, она была осторожна, как никогда. Как волчица, которая готовится перетащить тайно своего волчонка из ставшей опасной норы в другое укрытие. Она улыбнулась гардеробщице, которая узнала ее. Гардеробщица улыбнулась ей в ответ и приняла не только шубу, но и большую сумку, хоть по правилам такие громоздкие вещи не принимались.

– Я поставлю сумочку вот тут в углу, можно? Я ненадолго!

– Да ставьте! Задвиньте только подальше, чтоб не видно было.

В следующую минуту Лада уже бежала по полутемному коридору в детское отделение, а добравшись до него, остановилась, прислушалась. Было тихо. Она на цыпочках подошла к двери палаты номер три, и в этот момент услышала, как где-то совсем близко звякнуло ведро. Лада на цыпочках отступила за угол и в тот же момент увидела няньку, которая с трудом выбралась из узкого дверного проема, – наверное, там был туалет или душевая. Нянька была с ведром, наполненным водой и шваброй, за которой тащилась влажная тряпка, оставляя за собой сырой след.

Нянька подозрительно осмотрела свою вотчину. У Лады сжалось сердце: если она сейчас примется мыть пол возле Димкиной палаты, то весь план может провалиться.

«Миленькая! Хорошенькая! Ну ты же добрая такая тетенька! – беззвучно, одними губами шептала Лада. – Ну уходи отсюда! Уходи! Я умоляю тебя! Боженька, сделай так, чтобы она ушла!!!»

Нянька придирчиво осмотрела территорию и, тяжело переваливаясь, как утка, пошла в дальний конец коридора. Там она поставила ведро, намотала тряпку на швабру, поболтала ее в ведре с водой и, ворча что-то себе под нос, завернула в палату или кабинет крайний справа.

Лада выдохнула с облегчением, выждала минуту, сосчитала до пяти и на цыпочках пересекла расстояние от укрытия до палаты.

Скрипнула дверь, и Димка, который всхлипывать горько хоть и перестал, но судорожно вздрагивал, встал в кроватке. Он уже почти заплакал, узнав мать, но она успела подскочить к нему, вытянуть его из кроватки и сунуть в рот пустышку, которую предусмотрительно захватила с собой.

Обратный путь она проделала так быстро, что сама не заметила, как кончился этот полутемный коридор. Лада сунула номерок гардеробщице и, пока та несла ее шубу, вытащила из укромного уголка сумку с вещами. На широком подоконнике расстелила одеяло, вытряхнула Димкину одежду. Мокрые ползунки и распашонку без пуговиц – в угол. Одевать ребенка было неудобно: Димка держал ее за шею, и оторвать его можно было только лебедкой.

– Димуленька, зайчик, мама никуда не уйдет без тебя! – приговаривала Лада, надевая на сына теплые ползунки и кофточку с капюшоном. – Сейчас домой пойдем! Дома будем лечиться, правда, маленький?

Обычно не желающий одеваться на прогулку и устраивающий скандал со слезами и воплями, Димка молчал, только всхлипывал и вздрагивал. Чтобы надеть на него кофточки, Лада вынуждена была буквально отрывать его ручки от своей шеи. Потом она завернула его туго, как полешко, в легкий пуховый платок и, наконец, в неудобное, но теплое и надежное ватное одеяло.

Оказалось, что впопыхах она то ли забыла в гостинице, то ли потеряла шелковую ленту, которой перевязывают куль с малышом. Лада быстро нашла выход из положения: выдернула из рукава шубы свой длинный шарф и завязала его поверх одеяла.

Димка, оказавшись в ватной изоляции, решил, что снова потерял мать, и, выплюнув соску, хрипло орал из одеяла.

– Убегаете? – понимающе спросила гардеробщица.

– Убегаем. Если искать будут – скажите, что мать забрала ребенка. Больничная одежда вот там, в углу!

Лада застегнула шубу, повесила опустевшую сумку на сгиб локтя и подняла свой драгоценный сверток. Теперь главное – не упасть! Лада аккуратно трогала ногами ступеньки – из-за громоздкой ноши их не было видно. Одна, вторая, третья… Последняя. Двадцать метров по аллее от центрального входа – и она на освещенной улице.

Такси в этом городе, кажется, не было. А может, и было, но Лада не стала ждать машину. Она почти бежала, не ощущая тяжести, на деле понимая поговорку «своя ноша не тянет».

А в «Оазисе» ее ждал приятный сюрприз: Сергей Долинин вернулся из командировки. Он ждал Ладу: сидел в освещенном холле на диване под фикусом, увидел ее издалека, выбежал навстречу, подхватил сверток с Димкой.

– Сережа… – Лада поняла, как она устала за эти два дня. Если бы муж не появился в эту минуту, у нее бы хватило сил на то, чтобы подняться в свой номер, сварить Димке кашу и суетиться вокруг него: вызывать врача, измерять ему температуру каждый час и сидеть без сна рядом с ним, держа руку у него на лбу.

А Сергей избавил ее от всех этих хлопот. Но самое главное – он сбегал в госпиталь и пришел оттуда с доктором. Если бы Лада не знала, что он лечит солдат, то подумала бы, что он просто добрый Айболит из сказки. Доктор был кругленький, с мягким ласковым голосом, с картофелин-кой вместо носа, на котором удобно сидели очки в старомодной оправе.

Он и говорил старомодно, вставляя в каждое предложение «ну-с!»:

– Ну-с, деточка, что у нас произошло с маленьким? Простудили? Давайте-ка мы его послушаем! Ну-с, я, конечно, не детский доктор, но долго-долго работал в таких местах, где, кроме нашего воинского контингента, лечить приходилось все местное гражданское население, включая беременных дам-с и детишек – от рождения и до призыва в армию. Так что кое-что понимаю и в таких масеньких организмах!

Слушая его, Лада успокаивалась. Она поняла, что все у них будет хорошо и Димка поправится. Он даже не орал, когда доктор слушал его, прикладывая к груди блестящую «таблетку» фонендоскопа.

– Ну-с, мамочки-папочки, никакого двустороннего воспаления легких я у ребеночка не слышу, и это радует. Хрипы есть, но все это поправимо. Надо мальчика немножко поколоть, и все будет хорошо. Я буду к вам приходить. Я так понял, вы из больнички городской убежали?

– Убежали. – Лада покраснела. – Если б вы знали, как там…

– Догадываюсь. Ребеночку без мамы там тяжко, да-с… Ну-с, не будем о грустном. Будем поправляться.

Доктор выписал Димке таблетки, микстуру, уколы. А еще научил Ладу мягко сбивать температуру при помощи уксусно-спиртовых повязок.

К утру температура у больного упала почти до нормы, и Димка крепко спал, разметавшись по кровати. Лада и Сергей дремали рядом. Они проговорили до утра, и главная тема разговора была – как жить дальше. Еще неделю назад этот вопрос не стоял перед Ладой. Она ехала на Север надолго, считая, что это единственный способ сохранить семью. Но она не готова была еще раз пережить то, что случилось с сыном.

– Лад, когда Димка поправится, вы уедете? – Ладе показалось, что Сергей не столько вопрос задал, сколько озвучил свое решение.

– Посмотрим, – ответила она, хотя на девяносто девять процентов решила вернуться домой, где Димку хорошо знает участковый врач Ирина Ивановна, где всего в часе езды живут мама и всемогущий дядя Толя Комар, где опытная тетя Лиза – дважды бабушка! – всегда даст совет по воспитанию малыша и где, наконец, нет ни метелей, ни снегопадов! За редким исключением, когда зима вдруг может взбеситься и показать, на что она способна даже в Ленинграде.

– Посмотрим, – повторила Лада, засыпая на краю кровати, положив руку на голову Димки, с нежностью поглаживая его влажные спутанные волосенки.

Из болезни они вылезали долго. Две недели Димку интенсивно лечили, а потом еще две недели Лада пичкала его травками и витаминами. И только когда госпитальный доктор Айболит назвал ее «перестраховщицей», Лада успокоилась. Все-таки этому Айболиту виднее.

Зима в Заполярье была в разгаре, хотя до Нового года еще месяц ожидания. В магазинах было скучно и тоскливо, одни макароны в ассортименте, которые перестали быть гарниром: вследствие отсутствия мяса рожки и ракушки стали самостоятельным блюдом. Зато в местных магазинах было завались пельменей в пачках. Правда, в отличие от ленинградских, заполярные «уши» были с рыбной начинкой.

И еще проблем не было с морепродуктами, а именно – с креветками. Мелкие розовые рачки стоили копейки, и покупали их килограммами. Запас вывешивали за окно в сетке – с такой морозной зимой холодильник без надобности! Отсыпаешь в кастрюльку, сколько нужно, этих ледяных водоплавающих, чуть-чуть отвариваешь в кипятке, и можно обедать. Креветки, как семечки, ешь и не остановиться. Как-то Лада услышала в магазине разговор двух мужиков:

– Ты прикинь: вчера собрались с ребятами выпить, купили литрушку и мешок этих гадов! – Мужик кивнул на витрину, заваленную замороженными креветками. – Сварили ведро, сели пощелкать и про водку забыли!

Маленькие, в крепком хитиновом панцире, моллюски необыкновенно вкусны. Отрываешь голову и вытягиваешь из хвоста розовый в красных прожилках съедобный кусочек – полтора-два, редко – три сантиметра длиной.

«Что тут есть-то?» – подумала Лада, когда первый раз готовила себе такой обед. Но креветки, оказывается, очень хитрый продукт. Пока совершаешь ритуал по очищению, насыщаешься глазами, а потом еще и на зуб пробуешь и долго-долго пережевываешь. К тому же эти членистоногие очень сытные. Как говорится, дешево и сердито.

На этом список продуктов заканчивается. Крупы во внимание не берем. Они были, но надо быть синей птицей или белым голубем мира, чтобы питаться одними зернами.

Димку Лада кормила кашами и яблочным пюре, которого в магазинах, к счастью, было в достатке.

– Маленькому нужно мясо, – мягко посоветовал в одно из посещений выздоравливающего доктор Айболит и выразительно посмотрел на Ладу. – В Ленинград вам надо.

Все это подтолкнуло ее к решению.

– Сереж, ты очень обидишься, если мы уедем? – виновато спросила мужа Лада.

– Нет, что ты?! – встрепенулся рядовой Долинин, и Ладе показалось, что он как-то слишком поспешно и радостно встрепенулся. – Я же понимаю – надо!

И вздохнул. С облегчением.

Лада поймала себя на мысли – может, показалось ей?

Но все, что произошло дальше, лишь подтверждало ее мысли – не показалось.

За десять дней до Нового года Лада с Димкой уехали домой. А в начале марта Сергей прислал Ладе письмо, и в нем снова было: «Прости! Люблю другую! Домой не вернусь… Прости!»

– Горбатого могила исправит, – только и сказала о нем его собственная мать, а Лада погоревала и подала на развод, сделав для себя вывод: а нефиг было за ребенка замуж выходить! Не нагулялся братец кролик! И в ближайшее время еще точно не нагуляется.

Сергей Долинин и в самом деле не приехал домой после дембеля. Сначала поколесил по Крайнему Северу, но быстро устал от вечной мерзлоты. Потом рванул на юга, к однополчанину, но и теплый климат его не задержал надолго. По пути в новую авантюру под названием «Сибирская тайга» Сергей завернул к матери в Ленинград и, выслушав от нее все про кобеля, который «до гробовой доски будет по бабам бегать», отправился в гости к бывшей жене и сыну.

Встретили его там не просто холодно, а равнодушно-холодно. Лада не точила его, руки не заламывала, не расспрашивала с дрожью в голосе, как он собирается дальше жить. Это задело его за живое. Хотелось, чтобы она позвала его, и он бы, может быть, плюнул на Сибирь и перспективную работу в тайге и остался бы в семейном гнезде.

Он даже что-то такое про «семейное гнездо» озвучил, на что Лада усмехнулась так, как раньше никогда не делала, и холодно сказала, что гнезда теперь Серега вить если и будет, то уже не с ней.

Она за время Димкиной болезни повзрослела, и хоть ей еще хотелось как-то сохранить семью, она понимала, что любое перемирие – временно. До очередной Маши. Или Глаши. Или кто уж там встретится на жизненном пути ее Сереге.

«А была ли любовь?! – часто думала она. – И если была, то куда она делась? Куда уходят чувства, которые будоражили и заставляли летать?!»

Прошло совсем немного времени, и она поняла, что без мужа тоже есть жизнь. Есть жизнь без его писем, без его измен.

Глава 2

Когда Димке исполнилось пять лет, Лада неожиданно для себя поступила в педагогический. Мама с дядей Толей Комаром додавили.

– Лада, иди и получай образование! – настоятельно внушала дочери Изольда Алексеевна. – Это мужику можно не учиться. Не хочет бумажки перебирать с дипломом – может у станка стоять и без диплома! И вагоны разгружать – тоже ученая степень не нужна. А женщине образование просто необходимо. Вспомнишь меня не раз!

Лада совсем не знала, чего ей хочется в жизни. Точно не хотелось ничего медицинского: она боялась боли и крови. Никаких определенных стремлений у нее не было. Из хобби – женские рукоделия, которым обучаться в вузе не надо. Самое большое ее увлечение – Димка и воспитательный процесс. Все, что касается этого, Ладе было интересно. Она с любопытством наблюдала за тем, как сын растет и развивается. Он рано начал говорить. В четыре года знал все буквы и складывал из них слова. Играя, они научились до школы читать и писать. И Лада гордилась тем, что Димка растет таким умным. «Я хочу реализовать себя в ребенке!» – говорила она матери и отчиму, имея в виду то, что даст Димке все, чего не получила сама в детстве. И вкладывала в ребенка все, что можно. Эх, если бы в сутках было побольше часов! Тогда Димка, кроме гимнастики, танцев, лепки и рисования, занимался бы еще чем-нибудь.

Впрочем, все впереди! «Вот подрастет – отдам его изучать языки и самбо, а еще горные лыжи, хоккей и фигурное катание!» – думала Лада о будущем сына.

О себе она не думала совсем. Работать устроилась в детский сад, куда водила Димку, чтобы быть с ним рядом, и думала о том, что пора присматривать работу в школе, куда Димке скоро идти учиться.

Вот на этой почве и пришла идея получить педагогическое образование.

Сказать, что оно помогало ей воспитывать сына, Лада не могла. Она и так знала, что нужно ее ребенку, как найти к нему подход в сложной ситуации, как увлечь чем-то, заинтересовать надолго каким-то делом. И, готовясь к сессиям, Лада пролистывала горы пособий по педагогике, ловя себя на мысли: она правильно воспитывает своего ребенка.

И Димка радовал ее каждый день. Он рос мужчиной. Надо сумку с картошкой помогать поднести – он тут как тут! Обязанности по дому – убрать за собой постель, помыть посуду, подмести пол – это святое! А еще он никогда не сидел в метро – всегда уступал место какой-нибудь бабушке, а выходя из трамвая или автобуса, никогда не забывал сделать это первым и подать Ладе руку на выходе.

Она очень гордилась своим маленьким мужчиной и знала, что он сам поздоровается с бабушкой и дедом Толей, когда они шли к ним в гости, но при этом всегда напоминала ему об этом.

– Димка! Не забудь сказать «Здравствуйте!» – дергала Лада за руку малыша перед дверью родительской квартиры.

– Ма, ну что ты всегда говоришь: «Поздоровайся!» Я ведь сам это делаю!

– Ну, я напоминаю тебе, чтоб не забыл! – виновато оправдывалась Лада.

– Я хоть раз-то забыл? – Димка укоризненно смотрел на мать и на автоматике говорил в открывавшуюся дверь: – Баб, здравствуй! Дед, здравствуй!

Они все не могли нарадоваться на него, умилялись тому, какой вежливый и умный ребенок растет. И только одна мысль всем отравляла жизнь – армия. До нее хоть и далеко было, но все ломали голову, как будут решать эту проблему.

Димка был в шестом классе, когда Лада познакомилась с Глебом Стрелецким. Он работал тренером в спортивной школе – учил мальчишек и девчонок играть в волейбол. К нему Лада привела Димку, и Димка фактически выбрал Глеба.

Он ревновал его к ребятам в секции и чуть не рыдал, когда тренер уделял внимание другим. Мальчишка делал все для того, чтобы быть лучшим. Самым лучшим!

И когда Глеб Аркадьевич выразил желание увидеть родителей лучшего своего волейболиста, чтобы лично рассказать о его успехах, Димка был счастлив.

А Стрелецкий после общения с матерью своего ученика вдруг задумался: а не пригласить ли ему женщину с таким красивым именем на дачу?! Он думал не очень долго. С Ладой было легко общаться, и Глеб сделал ей предложение поехать с ним:

– Ягоды, рыбалку и волейбол я вам гарантирую!

– Глеб Аркадьевич, я ведь живу вдвоем с Димой. – Лада внимательно посмотрела на Стрелецкого. Он ей нравился, конечно, но ради него она не оставила бы Димку на маму и отчима.

– А я вас вместе с Димкой приглашаю!

– Ну, если с Димкой…

Они встретились утром в субботу. Глеб подъехал к их дому на своем жигуленке, на багажнике которого красовалось имя – «Лада».

– Вот, так судьба повернулась! – немножко смущенно сказал Стрелецкий. – Я про машинку свою всегда говорил: «Моя любимая девушка Лада!» И то, что я в жизни встретил девушку с таким именем, – это судьба.

– Скажете тоже – «девушку»! – смутилась Лада.

Ей было приятно слышать все это, но она не спешила отвечать ему взаимностью. И, лишь увидев, что Димка «выбрал» Глеба, она скинула крючочек с потайной дверцы где-то у себя внутри и позволила Стрелецкому ухаживать за собой.

Димка был счастлив. Рядом с ним появился мужик, в которого он по-мальчишески был влюблен, которого боготворил. Будь он младше, легко назвал бы Глеба «папой». Ему очень хотелось его так называть. Но он был в том возрасте, когда это очень трудно сделать. А Глеб хорошо его понял. На тренировках в спортшколе он по-прежнему был для Димки Глебом Аркадьевичем, а дома – просто Глебом.

– Давай договоримся так: никаких «дядь»! Терпеть не могу это обращение – «дядя»! Да еще «дядя Глеб»! Фу!

В то холодное питерское лето Лада умерла вместе со своим любимым. Нет, она ходила и говорила, ела, пила, мыла пол, но живой при этом не была.

Они проводили свой большой учительский отпуск на даче Глеба. Лада варила варенье из малины, крыжовника и черной смородины, солила огурцы в трехлитровых банках, мариновала помидоры. В дни, свободные от дачного хозяйства, если погода позволяла, Лада с удовольствием качалась в гамаке и читала книжку. А если за окном лил дождь, то она скрывалась в доме, где просто бездельничала перед телевизором, слушая барабанную дробь по жестяному откосу. А если лишь моросило, но все же было тепло, выбиралась на открытую веранду, где под навесом пыхтел самовар. Его топили шишками, и из кривой трубы, выведенной над навесом, валил дым.

Ах, какое это удовольствие – качаться в старом кресле, закинутом линяющей шкурой какого-то неведомого животного, и пить чай из настоящего самовара! И непременно с пенками от малинового варенья! Варенье – это тоже очень вкусно, но пенки – это безумно вкусно. Карамель собственного приготовления, нежная, тающая во рту. Да все это под грибной дождик с солнышком, лучи которого, наконец-то смогли пробиться сквозь туманные залежи, образовавшиеся за лето.

Вот и в тот день середины августа Лада с утра собрала из-под пленки тугие огурчики с черными колючими шипами и беловатым кончиком, перемыла их под струей воды и замочила в ведерке. Потом поползала по кустам, собирая ягоды, но уже не для варенья, а для еды.

Потом проснулись Глеб и Димка, быстро позавтракали, как всегда – бутербродами, отвернув носы от кастрюльки с рисовой кашей. Собрались на авторынок за какими-то запчастями для Ладиной «тезки».

– Ну что, на весь день? – притворилась недовольной Лада.

– Ладусь, ну надо этот чертов наконечник рулевой тяги поменять, пока он не рассыпался на ходу! – Глеб потрепал ее по щеке. – Ну ты что, хорошая моя? Не скучай, ладно?!

Он чмокнул ее куда-то в уголок губ, потом отодвинул от себя и долгим-долгим взглядом посмотрел ей прямо в глаза.

Нет, что ни говори, но люди что-то такое чувствуют, стоя на краю. Глеб чувствовал. Потом, анализируя все, что произошло, Лада припомнила их последний вечер. Она ворчала на Димку, который до полуночи блукал с какими-то друганами, а когда заявился домой, Лада унюхала от него пивной дух. Потрясла, как грушу, он поклялся, что только попробовал, а она расстроилась до слез. «Вот же непутевое детище!» – в сердцах кинула ему.

Глебу не хотела ничего рассказывать, но скрыть от него свое плохое настроение не могла, и он заставил рассказывать все, с деталями и подробностями. Выслушал внимательно и пошел к Димке на разговор.

Разговаривали долго и обстоятельно. Лада, ожидая его возвращения, уснула.

Проснулась, когда Глеб аккуратно, стараясь ее не разбудить, заползал под одеяло.

– Ну, что там? – напряженно спросила Лада.

– Ты не переживай, Лад, все у Димки нормально будет, просто он сейчас жизнь познает. Мало кто мимо этого проходит, все пробуют – ты уж мне поверь. Я маменькиным сынком был, по большому счету. Да… Тоже всего напробовался. Потом в армию пошел. Армия из мальчика мужика делает. Я знаю, ты на этот счет имеешь свое собственное мнение и не хочешь даже слышать ничего про армию. А зря. Не настраивай его против армии. Наоборот – пусть идет и служит. Физическая подготовка у него хорошая. В обиду себя не даст!

– Да?! – с вызовом ответила Лада. – А война?! А Чечня?!

– А ты о плохом-то не думай!

– Глебыч, давай не будем об этом, ладно?! Я тебя понимаю. Но когда ты служил, армия другой была и войны не было!

– Ну да! «Не было»! А Афган?!

– Ну ты же в нем не был!

– Не был – твоя правда. Но я рядом был, на границе. Ладно, я не стану тебя переубеждать. Ты мать, и ты на сей счет всегда будешь думать так, как думаешь. Давай спать, вставать рано. Как-то не хочется мне завтра машиной заниматься…

– Так не занимайся! Давай отдохнем, шашлыков на речке пожарим!

– Лад, шашлыки – это хорошо, но скоро отпуск закончится, а у меня машина не сделана. Да и ездить на такой опасно становится. Давай я сделаю все, а потом и отдохнем с шашлыками…

Вот так сказал. И, как потом поняла Лада, для ее успокоения сказал, потому что сам уже знал: ничего этого не будет. Ни шашлыков, ни речки, ни нового лета. Ничего. Потому что наступит вечер, и Глеба больше не будет в жизни Лады Стрелецкой. Живого не будет.

* * *

…Они с Димкой весь день носились как сумасшедшие. Сначала на авторынок, где купили нужную запчасть, потом – к мастеру, который сказал, что купили «немножко не то», потом снова на рынок, где сдали это «не то». Потом помчались на другой конец города, где для них отложили по телефонному звонку то, что нужно.

Под вечер ехали домой, уставшие, но довольные. К мастеру, конечно, в этот день уже не успевали, но все равно настроение было приподнятое – полдела сделано!

Выехали из города уже в сумерках. Начал накрапывать дождик, и серое шоссе блестело в свете фонарей.

– Глеб, дай порулить, а? – канючил Димка.

Он научился водить машину, только права еще не получил, с нетерпением ждал восемнадцатилетия. Иногда Глеб давал ему порулить, но исключительно на задворках, по проселочной дороге. А ему так хотелось с ветерком по шоссе!

– Глеб, ну дай порулить, а?! Ну не будет тут уже никаких гаишников!

Стрелецкий тихонько притормозил у обочины. Димка уже приготовился выскочить из машины, но Глеб строго сказал ему:

– Сиди! И ремешок пристегни…

Поморгал левым поворотником и въехал с обочины в полосу.

Димка отвернул нос к окну, надулся.

– Слышь, Димон, не обижайся! Всему свое время.

– Да знаешь сколько я уже ездил?! – с обидой в голосе ответил Димка. – Я даже ездил на твоей, когда вас с мамой дома не было!

– Нашел чем хвастаться. – В голосе у Глеба послышалась обида. Он всегда серьезно огорчался, если узнавал, что Димка сделал что-то против правил. Взять машину без разрешения – это точно против правил. Во-первых, чужое никогда нельзя брать без спросу. Во-вторых, машина – это ведь не моделька размером 1:32 или 1:16. Это средство повышенной опасности. Ну, в общем, об этом даже глупо говорить пацану шестнадцатилетнему. Это элементарно, Ватсон!

Но вот получалось, что не совсем элементарно. Видимо, надо было вроде бы понимающему взрослому парню разъяснять простейшее. Глебу было очень досадно понимать, что в Димке, как в бочке меда, есть ложка дегтя. И списывать все на возраст подростковый уже не хотелось.

– Да я и не хвастаюсь. – Димка почувствовал настроение Глеба. Ему стало стыдно. Глеб ведь был ему другом, и меньше всего Димка хотел бы потерять такого друга. – Я ведь просто признался…

– Нет, Димыч, ты не признался. У тебя как бравада прозвучало. А чем тут бравировать-то? И дело не в том, что ты бы грохнул ладушку, а в том, что дел мог бы наворотить таких, что потом не исправить…

Ох как стыдно было Димке! Лучше б Глеб обматерил его в сто этажей. Было бы проще. А когда он вот так, то выслушивать очень стыдно. У Димки даже уши заполыхали огнем.

– Больше не буду, – буркнул он и искоса взглянул на Глеба. – Извини…

Но Глеб не умел ругаться.

– Извинить нетрудно. Куда труднее после всего этого верить…

Он помолчал немного. Димка от этого молчания маялся и проклинал тот день, когда взял без спроса жигуленок Глеба, и еще больше – день сегодняшний, когда так легко вылепил ему свою тайну. А теперь вот сиди и переживай и красней, как идиот. Спасибо Глебу – вздохнул и сказал просто:

– Ну ладно, Димыч, мир!

– Мир! – Димка от радости чуть не захлебнулся. Какое счастье, когда есть мир с таким мужиком, как Глеб!

Стрелецкий вдавил в пол педаль газа. Зря ворчал на парня: если честно, он и сам любил погонять, да еще по хорошей дороге, с ветерком. И было дело, сам у деда как-то угнал его «инвалидку» и гонял как сумасшедший по школьному стадиону. Так что ругать за это пацана было даже как-то совестно.

Димка в сиденье вжался, чуть не захлебнулся от встречного ветра, влетевшего в окно. Хотелось визжать от счастья или петь.

Шины шуршали по влажному асфальту, наматывая на резину метр за метром. Шоссе петляло то влево, то вправо, выписывая зигзаги. Машина Глеба аккуратно вписывалась в повороты с шуршаньем: шух-шух, ших-ших.

Скорость нарастала. Нарастала со страшной силой. И в какой-то момент Димке стало страшно. Он вопросительно посмотрел на Глеба. Тот был спокоен. Он всегда был удивительно спокоен за рулем. И даже когда машину резко понесло влево, на встречку, он был спокоен, только губу закусил сильно, до крови. И казалось, руками хотел удержать уносящийся в небытие непослушный автомобиль.

Димка не сразу понял, что машина не слушается хозяина. Секунда – на осознание опасности. В голове мгновенно пронеслось: вот сейчас «Лада» стукнется в бордюр, вылетит на обочину за встречку, а дальше – болото. Оно не глубокое, не трясина, просто местность такая, водяная, хлипкая. И деревьев нет больших, только кустарник и тощенькие березки, не представляющие опасности. Они просто увязнут слегка по брюхо – не больше! Придется вытаскивать жигуля!

Сколько он думал эту спасительную мысль? Секунду? Две? Не больше. Потому что в следующее мгновение из-за поворота шоссе показались два светящихся «глаза» – по встречке двигался грузовик, и водитель его, видно, тоже наслаждался быстрой ездой. Но у него не было головной боли в виде неисправности наконечника рулевой тяги…

Кажется, Димка закричал в тот момент, когда они встретились – «Лада» и грузовик, но он захлебнулся своим криком и потерял сознание.

* * *

«Кто это придумал смерти такое название – «летальный исход»? Уж не от слова ли «летать» возникло слово «смерть», во время которой улетает душа?» – думал Димка.

– Мам, я это реально почувствовал, – с болью рассказывал он матери. – Он был без сознания, когда я очнулся. Понимаешь, я не могу объяснить тебе, как, почему я это почувствовал. Просто меня не отпускало ощущение того, что он жив, просто без сознания. Я ведь и сам только-только пришел в себя, и он должен был прийти… Но не пришел. Душа подумала-подумала да и рассталась с телом. Кто-то этим там, наверху, руководит, и мы никак не можем на это повлиять. Она захотела отлететь и отлетела. А в справке потом написали: «Сочетанная травма, несовместимая с жизнью».

Вот так… Обыденно. Ну, в общем-то, врачи ведь не могут написать: «Душа отлетела от тела»…

Для Лады со смертью Глеба жизнь закончилась. Она вставала утром, хоть вставать не хотелось. Не вставать было нельзя: надо было варить Димке кашу и кормить его. Она и сама ела, чтобы не упасть без сил. И в магазин ходила, и здоровалась с соседями, хоть ей никого из них видеть не хотелось, как не хотелось думать о том, что купить, и вспоминать, есть ли дома средство для мытья посуды, соль и спички.

Димка после травмы с трудом сидел в инвалидной коляске. У него пропал интерес к жизни, и депрессия не отпускала его. Если бы Лада могла в это время помочь ему! Но она сама держалась на таблетках. Без них скатывалась в слезы и не могла успокоиться. Безвредные горошинки валерьянки ей уже не помогали, и они с Димкой на пару глотали сильные препараты, которые Ладе доставала ее подруга Вероника. И чем дальше был день похорон Глеба, тем таблеток требовалось больше и больше.

– Лад, радость моя, так и хочется спросить: ты что, ешь их, что ли? – удивлялась Вероника.

Она специально шутила, стараясь поднять подруге настроение. Ей и в голову не приходило, что Лада и Димка уже зависимы от всей этой успокоительной «химии». А когда посоветовалась со знакомым доктором и рассказала ему, что происходит с подругой, он популярно объяснил ей, что «девушка капитально подсела на «колеса».

Вероника схватилась за голову:

– Все! Больше никаких успокоительных!

Тот же самый доктор предложил немного обмануть Ладу – подменить таблетки.

– Дай ей взамен того, что у нее есть, пузырек безобидных витаминок. Пока она разберется, что к чему, ей уже все это будет не нужно, научится справляться с настроением и чувствами без лекарств. Как вы вообще-то дошли до этого, Вик?! Ну, не глупые вроде люди!

А Вика уже и вспомнить не могла, кто посоветовал ей держать Ладу и Димку на таблетках. И названия препаратов кто-то написал, и рецепты помогли достать. И Вика рада была, что от цветных маленьких таблеточек подруга успокаивалась, переставала рыдать. И не видела ее заторможенного состояния и нервозности, возникавшей через некоторое время, тоже не видела. Нервозность и слезы Лада гасила таблетками.

«Синдром отмены» – так, кажется, это называется. Лада тяжело его перенесла. Она не связывала свое состояние с тем, что у нее закончились привычные таблетки. Ей было плохо. Также плохо, как и три месяца назад после похорон Глеба. Она старалась загружать себя работой по самую макушку, и это помогало.

Ровно на время работы. А как только она погружалась в свои мысли, так тут же теряла контроль над собой, и слезы катились из глаз сами по себе.

Лада пыталась анализировать свое состояние. Что это? Жалость к себе самой? Боль от одиночества? И да и нет. Ночей она боялась и ждала их. Ночью она упрашивала кого-то, чтобы Глеб ей приснился, чтобы рассказал, как ему там. А утром разгадывала свои сны. Для этого ей не нужны были никакие сонники. Этим смешным книжкам Лада не верила. А верила собственной интуиции.

Сны иногда радовали, иногда огорчали. Когда Глеб приходил к ней живым и общался, она была счастлива. А когда лишь показывался и тут же уходил от нее, она умирала от горя снова и снова и спрашивала: «Почему???»

Однажды он рассмеялся в ответ на ее вопрос, и она проснулась в слезах. Сны и явь перемешались, одно от другого было непросто отделить. Лада стала записывать сновидения.

С Димкой на эту тему ей не совсем удобно было говорить, но как-то раз он сам у нее спросил:

– Мам, а тебе Глеб снится?

– Снится, да. – У Лады защипало в носу, и она поняла, что сейчас расплачется. Ей казалось, что Димка, материалист до мозга костей, не поймет ее.

А он вдруг сказал:

– Мне он тоже снится. А сегодня в моем с ним сне была и ты.

– А… как я там… была? – спросила Лада.

– Мне приснилось, что Глеб позвонил домой, сюда. Я трубку снял, а он говорит: «Димыч, я сейчас приеду, с мамой. Нам нужно взять новый мяч и сетку, и мы едем на дачу. Ты с нами?» Я, конечно, сказал, что жду вас и на дачу поеду. И вы приехали. И я, когда он руку мне протянул, почувствовал, как он мне ее жмет. А потом он обнял меня, и я опять почувствовал его живого.

Димка замолчал. Потом достал какой-то пузырек, открыл его дрожащей рукой и отсыпал в ладонь три таблетки. Закинул их в рот, сделал глотательное движение и запил холодным чаем из стакана, который стоял на тумбочке у его дивана. Лада проследила за этим, дождалась, когда Димка закурит, – после аварии он стал курить дома, открыто, – и поторопила его:

– И?!! И что дальше?!

– А дальше мы и в самом деле поехали на дачу. Только машину, на которой поехали, не помню. А на месте, где все произошло, остановились, все вышли из машины, цветы на обочину положили…

Лада молчала. Только побелела и нервно сглатывала.

– Ма! Ты что, а? – забеспокоился Димка.

– Ты знаешь, чей сон рассказал? – задумчиво спросила его Лада и, не дождавшись ответа, пояснила: – Мне приснилось то же самое! Только без звонка. Вернее, звонок тоже был: я видела, как Глеб звонит… тебе. Потом мы приехали с ним домой, взяли его любимую «Галу» – мяч волейбольный – и сетку и с тобой вместе поехали на дачу… И на том месте, правда, остановились и вышли… с цветами. – Лада смотрела на Димку так, будто увидела вместо него инопланетянина, как минимум. – Димочка, а… цветы??? Цветы в твоем сне какие были, ты помнишь?

– Помню. Красные такие, их еще всегда к памятникам войны возлагают.

– Точно. Гвоздики. Димка, это что, а?

– Не знаю. Мам, я вообще его постоянно рядом с собой чувствую. Будто ангел-хранитель, который все видит и знает, а потому предупреждает. Будто слышу голос его…

Димка уже ходил, правда, криво, боком, как краб черноморский. Об учебе или работе пока что и речь не могла идти. Тут бы вывести его из затянувшейся депрессии да избавить от изнурительных болей в голове, позвоночнике и шее.

Осенью Димке пришла повестка из военкомата, куда Лада отправилась вместе с ним. Выглядела она плохо, как старушка, в очках и черном траурном шарфике. Казалось бы, на лице у нее все было написано – плохо тетке, очень плохо. И документы, которые она привезла военкомовскому врачу, красноречиво рассказывали о Димкиной травме. А этот дундук – военком! – или кто там у них за главного, разорался так, будто без одного призывника, да еще вот такого полуинвалида, Российская армия накроется медным тазом! Он швырял бумажки, как артист, читал диагноз и комментировал его, издеваясь над Димкой и Ладой. Главным образом – над ней. Димке вся эта военкомовская галиматья была по барабану. Он давно для себя вывод сделал: в армию его не загонят!

А вот Лада не привыкла к такому обращению. Этот баран в погонах хорошо знал, что она только что мужа потеряла, и при этом хамовато выговаривал ей, какого упыря она воспитала.

– Может быть, я, как вы выражаетесь, и «воспитала упыря», но при этом разговариваю с вами по-человечески, а почему вы себе позволяете такое хамство по отношению ко мне?

Лада всегда старалась понять, почему один человек позволяет по отношению к другому неприкрытое хамство. Сама она не умела хамить, и даже на откровенную грубость отвечала аргументированно и спокойно. Вот и тут, выслушав майора Чернобрива, который разносил по кочкам всех матерей, защищающих своих детей призывного возраста, и Комитет солдатских матерей во главе с его руководительницей Ангелиной Щербаковой, Лада сказала спокойно:

– Не дай вам бог пережить такое…

А в ответ услышала:

– И катитесь отсюда, вместе с вашими справками! Вам всем вместе с вашими правозащитниками место в МОССАДе!

Лада хорошо его поняла. Чернобрив, видимо, намекал на национальность. Потемневшая от горя Лада и в самом деле была похожа на еврейскую маму – и внешне, и по поведению. Она внимательно посмотрела на наглого барана в погонах и ответила ему:

– Это вы о национальности? Не попали, сударь! Если бы она у меня была такая, как вы думаете, то я бы, наверное, давно жила не рядом с вами. И больше скажу: там я совсем не возражала бы против службы моего ребенка в армии. Там дети действительно родину охраняют, а не ваши интересы! И не дачи строят генералам, а военное дело изучают. И солдата там уважают, а не унижают!

Военком едва не задохнулся от такой вежливой наглости и заорал во все горло, но уже в закрытую дверь: Лада вышла из кабинета, оставив за собой последнее слово.

– Ма, ну и на фига ты ему что-то доказывала? – спросил Димка, поджидавший мать в длинном коридоре.

– Я не доказывала. Доказать ему ничего невозможно. Да и желания такого нет. Надо было появиться с этими справками – мы появились. Теперь до следующего призыва. А там…

– А там уж я как-нибудь и сам все решу! – Димка, в отличие от Лады, совсем не боялся ни повесток из военкомата, ни приводов в милицию по этому поводу. Для него этот вопрос давно был решен.

Лада проморгала момент, когда из мальчика ее сын превратился во взрослого мужчину. Это было странное взросление. Там, где ему было выгодно, Димка был взрослым, а где не выгодно – оставался ребенком. Причем таким инфантильным, что Лада снова, как когда-то в детстве, без конца напоминала ему об элементарных мелочах. Она как будто бы не видела, что сын буквально пользуется ее материнской близорукостью.

Оставшись одна, Лада обрушила на Димку всю свою любовь, забыв о себе, о друзьях и даже о родителях, которые хоть и помогали ей, но старались не нянчиться по мелочам, чтобы дочка сама проявляла активность и не теряла интерес к жизни.

А Димку бабушка с дедом очень любили и огорчались, видя, как он взрослеет и отдаляется от них. Они только вздыхали, когда Димка быстро заканчивал разговор по телефону или убегал из-за общего стола от пирога с яблоками, когда Комары приезжали к ним в гости.

– Димочка, ну посиди с нами, чайку попей! – уговаривала его бабушка Иза, а дед Толя легонько пихал ее в бок локтем и глазами показывал: мол, отстань, видишь же, что ему с нами некомфортно. – Ну что мы такого ему сделали? – шепотом спрашивала бабушка своего мужа и дочку.

– Мам, да ничего плохого вы ему не сделали, просто он очень изменился после смерти Глеба. Я стараюсь не лезть ему в душу.

– Ладочка, а с кем Дима сейчас дружит? – допытывалась бабушка.

– Да я не в курсе, мам! Ребята, с которыми в школе дружил, наши соседи – Макс и Ваня – заходят иногда. И он у них бывает. Ну и звонят частенько какие-то незнакомые, про которых он мне говорит: «Ты все равно их не знаешь!» Не знакомит он меня со своими друзьями.

– А девочки? Девочки есть в его окружении?

– Девочки? Ну, есть одноклассница – Анжелка. Она тоже бывает у Макса и Вани. Но с ней они просто дружат. А вот так, чтобы девушка любимая… Нет, если бы была, то я бы знала!

Потом Лада много думала о том, что она сделала не так, где упустила Димку? До аварии он был ребенком, подростком. Как любой подросток, совершал порой проступки, за которые ему самому было стыдно. Если их случалось скрыть от Лады, то и стыдно не было.

От Глеба что-либо скрыть было очень сложно. Он Димку видел насквозь, и ему порой было страшновато от этого. Отвечать за свои делишки перед Глебом было очень сложно. Вроде извинения принесет пацан искренне, а взрослый мужик не спешит сказать «прощаю», а как раз наоборот: еще и еще раз подчеркнет, что гнусно поступил Димка. Как в тот последний раз, в машине, за десять минут до последнего шага…

Лада и раньше-то в самые дебри Димкиной души не лезла, а уж после аварии и вовсе перестала замечать в нем негатив. Все списывала на нервы и травму. Готова была промолчать даже тогда, когда замечала за Димкой то, что надо было пресекать. Взять хотя бы это курение демонстративное.

…Если бы это было самым страшным в их жизни без Глеба, которая никак не налаживалась. Будто выключили электричество, и все остановилось. То, что могло двигаться механически, еще двигалось, а вот там, где нужна была энергия, все замерло, как на заброшенном заводе. Вот и станки стоят, и фуры под погрузку поданы, и цех готовой продукции забит под завязку, но кругом – мертвая тишина, потому что для жизни нужна энергия, а ее нет!

Лада носилась с Димкой как с писаной торбой: то к одному врачу, то к другому, то к знахарке, то к травнику. А чтобы он чаи из целебных травок пил и позволил у себя над головой какие-то манипуляции с куриным яйцом проводить – так знахарка выгоняла из него порчу! – Лада готова была его прихоти исполнять. Прихоть номер один – водительское удостоверение. Чтобы его получить, надо было в автошколе учиться, а Димке этого страшно не хотелось. Водить машину он умел, правила дорожного движения и так знал. Страх, который поселился в нем после аварии, постепенно прошел.

– Мам, давай купим права, да и дело с концом! – уговаривал Димка мать.

И уговорил: нашли через знакомых ход к одному всемогущему гаишнику, который пообещал права за триста долларов. Лада повздыхала, но денег дала. А бабушка с дедом, немного подумав, отдали любимому внучку свой жигуленок.

И у Лады закончилась спокойная жизнь.

Димка и раньше нет-нет да и приходил домой навеселе. Когда Лада начинала его чихвостить, он отшучивался и даже обижался:

– Мам, ну что такого-то? Пива попили с ребятами!

– Ага! И после этого за руль, так?

– Ну я же аккуратно – огородами! Да и если попадусь – ничего не будет! Я же больше бутылочки не пью!

Лиха беда начало. Дедов жигуль пал смертью храбрых через два месяца. Не зря же говорят, что доставшееся легко – не ценится. Димка влетел в овраг где-то за городом, и старенькая машинка не выдержала такой встряски. Дед Толя лично съездил к месту последнего взлета своей бежевой «пятерки», осмотрел покореженную машину и махнул рукой: восстанавливать дороже, чем новую купить. Игра не стоила свеч.

Деду жалко было погибший жигуленок, тем более что внучок не просто так влетел в овраг, а по причине принятого на грудь «Жигулевского».

После этого Димка какое-то время сидел тише воды ниже травы. Устроился на работу в такси и не позволял себе ничего лишнего. Ему стыдно было перед дедом, да и перед матерью неудобно. Она не говорила ничего, не клевала ему печень, но могла так посмотреть, что у него сердце сжималось.

И Лада видела, что Димке стыдно перед ней, перед ее родителями, и это немного грело ей душу: как детский психолог, она понимала, что еще не все потеряно. А когда сын устроился на работу и пиво отошло на второй план, Лада не могла нарадоваться, глядя на него.

– Я где-то слышала, что самый сильный стресс по шкале… по шкале кого-то там… забыла! – Женщина подняла глаза к белому потолку, но на нем не было написано ровным счетом ничего.

– Холмса – Раэ… – подсказала ей Лада.

– Что, простите? – не расслышала женщина.

– Шкала стрессов Холмса – Раэ.

– Да, точно! Так вот, по этой шкале смерть супруга оценивается в сто баллов! И я это пережила, представьте себе. Нет, представить это сложно, это надо пережить… – Женщина замолчала, глаза у нее наполнились слезами. – И мне уже казалось, что ничто – понимаете, ничто! – не может сломать мою жизнь так, как смерть мужа! А оказалось, еще как может!

Такие исповеди Лада слышала почти каждый день, потому что с благополучными детьми на белом свете стало совсем плохо. Что ни семья, то с детскими проблемами. И ладно бы детские шалости типа разбитых окон! Это чепуха. Извинились перед пострадавшими, заплатили за стекло, и – привет! Так нет же! Детская проституция, как среди девочек, так и среди мальчиков, пивной – и не только! – алкоголизм, как среди мальчиков, так и среди девочек, и наркомания всех видов, чуть не с начальной школы!

«Что там она про шкалу стрессов-то? – задумалась Лада. – Это я-то представить не могу, что это такое – сто баллов из-за смерти супруга?! Ага! «Не могу»! А не хотите – могу?!»

– Еще как понимаю и представляю, – устало сказала Лада. – Я, знаете ли, тоже вдова…

– Да что вы?! – всплеснула руками клиентка и тут же забыла о своей проблеме. – И как вы перенесли?

– Как? А я и до сих пор ничего не перенесла…

Был год после смерти Глеба, вырванный из ее жизни. Она не верила в то, что его больше нет. Его просто не было рядом. В шкафу висели его вещи, а на обувной полке в прихожей сиротливо жались в уголке клетчатые тапки.

Были сны, в которых он приходил к ней. Были стихи, которые ей взбрело в голову писать. Нет, даже не так: они сами писались, будто Глеб ей что-то говорил этими словами, которые она записывала. Был дневник, который она вела, – так ей было легче.

Было все как всегда, только без него. Не к кому было прислониться, прижаться. И тогда Лада придумала такую игру: ничего не случилось, все как всегда, только Глеб уехал в командировку. Длительную.

А потом Ладе пришла в голову сумасшедшая идея: на месте гибели Глеба она решила поставить рекламный щит с его портретом. У нее была классная фотография, на которой улыбающийся Глеб махал кому-то рукой.

«Мне! Кому же еще?! Конечно, мне! И надпись через весь плакат: «Счастливого пути!» Ну, чтоб на то место на дороге его поставить!» – сочиняла Лада. Идея ей очень нравилась. И она занялась вопросом претворения ее в жизнь. Через какое-то время она узнала, в какую сумму ей обойдется затея. Сумма была не маленькая, но Лада уже не могла остановиться. В ее жизни появился смысл. Она согласовывала точное место расположения постера, проект, стоимость работ. Нашла знакомых в компании, которая заправляет всей наружной рекламой в городе, и договорилась, что ей все сделают и установят рекламный щит в самые короткие сроки. Ей даже скидку удалось выбить, и через три недели на месте аварии красовался огромный плакат, с которого улыбался Глеб Стрелецкий, помахивая приветливо рукой всем проезжающим мимо. И Ладе…

Когда она проезжала мимо, всегда останавливалась. Иногда привозила цветы. Уж лучше сюда, живому ему, чем на кладбище, где крест, на котором всегда сидит потрепанная грустная ворона. На кладбище ей было невыносимо тяжко, а здесь, на 84-м километре пригородного шоссе, где ей и всем проезжающим мимо улыбался Глеб, ей было легче.

Лада отогнала мысли о Глебе и заставила себя обратить внимание на посетительницу.

– …Вот и я, когда поняла, что сын занимается какими-то глупостями, сначала внимания даже не обратила. Не до него мне было совсем. Надо было работать, а меня это горе захлестнуло – смерть мужа. Я себя заставляла вставать утром, хоть сил на это не было совсем. Потом ехала на трех видах транспорта через весь город и до восемнадцати ноль-ноль пахала, как лошадь, я прошу прощения за сравнение. Потом два с половиной часа ехала домой, по дороге заходила в магазин, покупала продукты. Потом у плиты стояла. А Витю почти не видела. Утром, когда я уходила, он еще спал, а вечером он приходил тогда, когда я уже спала. Вот тогда я и упустила сына, потому что не знала, с кем он дружит, где бывает. Виню себя, но уже сделать ничего не могу…

* * *

Лада делала все наоборот: она контролировала каждый Димкин шаг. Звонки – не менее трех в час. Если Димка не отвечал, она звонила его друзьям. «Друзья… Таких «друзей» кое за что и в музей!»

Как-то она позвонила сыну и услышала в ответ какое-то невразумительное мычание. Лада ничего не поняла. Она пыталась добиться от Димки хоть одного вразумительного слова, но он, похоже, не понимал ее.

Наконец в какой-то момент в трубке мобильного Лада услышала всхлипывания и жалобное Димкино «Мама!» и за этим снова мычание, за которым телефон отключился, – видимо, заряд батареи кончился.

Лада заметалась по квартире, лихорадочно соображая, куда бежать и что делать. В соседнем доме жила Анжелка – приятельница Димки. Лада побежала к ней. Она долго давила на кнопку звонка, пока не поняла, что звонок не работает. Тогда она стала отчаянно стучать в дверь и, когда уже хотела уйти, где-то в глубине квартиры послышалось шараханье, и Анжелка спросила:

– Ну, кто еще там?!

– Анжел, это тетя Лада! Анжел, открой!

Погремел засов, дверь отъехала в сторону, и Лада увидела девочку.

– Анжела! Что с тобой?! Боже мой, чудовище! Ты пьяна?!

– Да ни фига, теть Лад, всего две бутылки пивасика! – Анжелка качалась, едва на ногах стояла.

– Родители твои где? – закричала Лада.

– Ну что вы кипятитесь-то, теть Лад?! Родители… Родители на даче – сезон закрывают. А у меня друзья были. Вы… это… теть Лад, маме не говорите только, ладно?! А то они меня убьют!

Лада заглянула за плечо девочки. В квартире было тихо, только на заднем плане где-то бубнил телевизор.

– Димка где? Ты слышишь меня? Где Димка???

– Ну что вы орете-то?! – зашипела Анжелка. – Соседи и так капают родакам каждый день на меня. Откуда я знаю, где ваш Димка?! Не было его тут!

– Анжел! – Лада с трудом держала себя в руках, стараясь говорить спокойно, чтоб не разозлить девчонку. – Где Дима может быть? Я звоню ему, а он не может разговаривать. Мычит только и язык заплетается!

– А-а, «заплетается», говорите! Ну, это он, наверное, грибов обожрался!

– Каких грибов?! Анжел, каких грибов?! Он их терпеть не может!!!

Девчонка усмехнулась:

– Не, ну вы даете, теть Лад! Это он жареные и в супе не любит, лесные всякие, ну, или шампиньоны… – Девчонка нетрезво икнула и покачнулась. – А есть такие, которые все любят…

Лада ничего не понимала. Какие грибы?! Где их мог Димка обожраться?! На дворе поздняя осень. Ну какие грибы?!

Она, кажется, это сказала вслух.

– Простые грибы, поганки. Мы как-то с ним вместе пробовали. Ой, просто как на другой планете побывали! У них, у грибочков, сейчас самый урожай! Место есть одно, недалеко от вашей дачи, кстати. Точно! Димас говорил, что собирается «по грибы»!

Лада протиснулась в квартиру, сдернула с вешалки куртку, бросила девчонке:

– Быстро оделась! Быстро, я сказала, если не хочешь, чтоб я твоих мать с отцом сейчас сюда вызвала!

Наверное, она была страшна в гневе, потому что Анжелка без лишних слов стала натягивать джинсы, качаясь из стороны в сторону. Потом надела разбитые кроссовки на босу ногу, куртку. Натянула по самые брови капюшон, спрятав под ним растрепанные волосы. Лада сама закрыла на замок квартиру и подтолкнула Анжелку к выходу.

В машине она достала аптечку, в ней нашла упаковку быстрорастворимого аспирина. Плеснула из бутылки воды в пластиковый стакан и бросила туда таблетку. Вода вскипела пузырями, а таблетка прыгала в стакане, как живая.

– Пей! До дна!

Девчонка, захлебываясь, выпила лекарство, икнула и вдруг заплакала.

– Что воешь? – резко спросила Лада.

– Теть Лад, простите, а? Простите! Только никому, ладно?!

– Покажешь, где эти грибы! – резко ответила Лада и так же резко даванула педаль газа.

Она ловко выбралась из города, минуя места вечных пробок, и полетела по шоссе, выжимая из маленькой своей машинки все, что можно и что нельзя. У дачного поселка притормозила, растолкала задремавшую Анжелку:

– Дальше куда?! Где этот чертов лес с этими чертовыми грибами?!!

– Да не лес! – хныкнула девчонка. – Теть Лад, это поле, туда, ближе к железной дороге. Там тропка была, а как на машине ехать, я не знаю.

– Мало тебя ремнем драли, – почему-то вдруг сказала Лада. – Что ж вы с родителями-то делаете, а?

Девчонка протрезвела и печально всхлипывала. Она, как подбитый из рогатки воробей, сидела съежившись, стянутая ремнем безопасности, сунув худенькие руки в рукава куртки: левую – в правый рукав, а правую – в левый, как в муфту. «Убила бы!» – с жалостью подумала Лада.

Они объехали дачный поселок и выкатились к полю. Даже не поле это было, а луг кочковатый, с пожухлой травой. Вдали – темно-синий лес неровной полоской, как на детской аппликации, вырезанной кривыми ножницами.

– Здесь?! – спросила Лада.

– Да, здесь. Только поле-то большое. Вы позвоните Димке, а то долго искать будем.

Лада набрала Димкин номер на своей мобильном. Гудки дозвона, и в ответ: «Абонент временно недоступен».

– Дима! – резко крикнула Лада и прислушалась.

– Димка! – повторила следом Анжелка.

* * *

…Они нашли его метрах в тридцати от дороги. Димка лежал, подогнув под себя ноги, на четвереньках. «Он маленьким любил так спать», – машинально подумала Лада. Димку трясло и колотило, а порой по телу пробегали волны-судороги.

Лада перевернула сына на бок и вздрогнула: глаза у него закатились, под ними залегли черные тени, лицо осунулось.

– Анжелка! Живо в машину, за водой! – Она бросила девчонке ключи. – Быстро, я сказала! Бегом!!!

Лада впервые видела человека в состоянии глубокого обморока. Ну, это она сама так определила – «глубокий обморок». А как еще сказать, если человек не реагирует ни на что, не слышит, дышит поверхностно. Что делать с ним, Лада не знала. Она расстегнула молнию на Димкиной куртке, прижалась ухом к груди. Сердце стучало, но… как-то не так. Лада не знала, как оно должно стучать, но ей показалось, что у Димки все не так.

«Искусственное дыхание «изо рта в рот» делается, кажется, так: три раза давишь на грудную клетку, с силой, потом зажимаешь нос пострадавшему и вдыхаешь ему в рот!»

У Димки были холодные губы. Лада накрыла ему рот бумажным платком, трижды даванула грудную клетку, зажала нос и с силой подула ему в рот. Повторила все в той же последовательности еще раз, потом – еще и еще. Димка шевельнулся и застонал. Глаза у него все так же были закрыты, но лицо посветлело.

Шумно топая, прибежала Анжелка с бутылкой воды.

– Вот, теть Лад, я и таблетки еще принесла, из аптечки.

– Давай! Воду просто, без таблеток!

Лада перекатила Димку на бок, примерила, как удобнее залить ему воду в рот. Вода вытекала, Димка не глотал ее. Тогда Лада повернула голову сына так, чтобы вода попадала внутрь, влила глоток и энергично потерла горло пальцем. Когда-то она так делала собаке – ветеринарный врач научил поить животное насильно при обезвоживании. Димка глотнул и закашлялся. Вода выплеснулась, но зато он открыл затуманенные глаза.

– Димочка, сынок, надо пить! Анжелка, приподнимай ему голову. Вот так, держи на весу! – Лада снова залила Димке в рот глоток воды. Он глотнул сам. – А теперь надо много пить! Давай!

Лада поила его водой и видела, что он пьет. Пьет! Ура!

– Анжелка! Переворачиваем его лицом вниз! – командовала Лада.

Она силой открыла ему рот, сунула два пальца внутрь и надавила на корень языка, вызывая рвоту. Ну, это уже классика первой медицинской помощи – ученики пятого класса средней школы знают, как это делается! Метод эффективный. Даже если клиент наотрез отказывается, все равно сработает.

Лада намочила салфетку и вытерла Димке лицо.

– Так, держись за меня, встаем и к машине.

Она аккуратно уложила Димку на заднее сиденье, согнула ему ноги и закрыла дверцу.

– Что стоишь? – крикнула Анжелке. – Поехали!

Она старалась выбирать дорогу, но все равно машина скакала по кочкам, и Димка стонал от этой зверской качки, а Лада, стиснув зубы, говорила то ли ему, то ли себе:

– Держись!!!

Мимо Глеба, который махал ей рукой с обочины, Лада проскочила без остановки. Хотела остановиться, как всегда, но время было дорого. Только подумала про себя: «Глебушек! Помоги! Помоги мне дурака моего Димку живым довезти! Помоги! Ты ведь наш ангель-хранитель, я знаю…»

Хотела еще что-то додумать, но уже проскочила мимо рекламного щита, и мысли спутались, только одна осталась: «Все будет хорошо!»

Через час с небольшим Лада сдала Димку врачам в приемном покое больницы.

– Мама, я больше не буду! – Димка виновато опустил голову.

Лада молчала.

Димка покосился на мать. «Молчит. Лучше бы орала, ногами топала, чем так молчать!» Димка переступил с ноги на ногу. Качнулся в сторону стола, возле которого сидела Лада, и опустил руку на ее подрагивающую ладонь.

Лада почувствовала, что сейчас расплачется. У нее противно защипало в носу. И рука еще выдает ее состояние – дрожит! У нее стали страшно дрожать руки. И у Димки тоже. Они очень похожи друг на друга. Димка вообще стал очень похож на мать, хотя раньше она видела в нем Сережу, в каждой черточке, в улыбке, в интонациях. Но Сережа был далеко. И родство это со временем утратилось, стерлись черты. Больше того, Димка стал похож на Глеба, даже внешне. И на Ладу.

Но генетика – продажная девка империализма – сделала свое дело! Гены непутнего папаши Сережи Долинина проявлялись во всем. О его «подвигах» Ладе рассказывала бывшая свекровь. Она периодически звонила невестке и каждый раз приговаривала:

– А что я тебе говорила?! Он с детства таким был. Ну, бабник – ладно. Это не самое страшное. Самое страшное… – Это свекровка говорила тоном учительницы младших классов, расставляя слова, как картонные буквы на доске, будто хотела вбить Ладе в голову то, что она и сама давно знала, как зазубренное «жи» и «ши» пиши с буквой «и»! – Самое страшное: он а-ван-тю-рист! Вот! Авантюрист – не больше и не меньше. И постоянно выискивает, куда бы ему свои силы приложить. Вернее, искал…

Третий год Сережа не искал приложение своим силам на воле: из-за одной из своих авантюр Долинин загремел в тюрьму и отбывал срок где-то на Севере, в Коми. Где прихватила его судьба, там и присел. А что сделал, Лада даже не выспрашивала: какая разница? Скорее всего, обманул кого-то, «кинул», как говорила свекровь.

– Ладусь, зовет меня на свидание сынок. Ну какое свидание?! Это же тьмутаракань! Это же на краю света, за Печорою где-то. Ну куда ж ехать?! А он знай списки мне шлет, что ему привезти. И если следовать этим спискам, то мне надо грузовик нанимать и кредит брать! Нет, Лад, не поеду. Пусть обижается! Хрен бы с ним! А Димка как? – спрашивала Ольга Андреевна и, выслушав короткое Ладино «нормально», в душу не лезла, прощалась до следующего звонка.

Знала бы она, что внук ее тоже авантюрист, не хуже папаши. Тоже в голове роем глупости, одна другой хлеще. Да мифические какие-то мечтания бесплодные. Вот, поехать бы в Америку, например! Ну и пусть никого у них там нет! Другие-то как-то устраиваются! Что значит «кем»?! Водителем, например. А можно и на бензоколонке работать!

Лада смотрела на своего ребенка и не узнавала в этом балбесе-переростке рассудительного мальчика, каким он был раньше. Ну да, бесплодные мечтания – это не так страшно. Куда страшнее авантюры, в которые он пускался порой. Какие-то сомнительные купли-продажи подержанных автомобилей, махинации с документами. Димка постоянно находился в какой-то эйфории. Деньги, хоть и не очень большие, у него всегда водились. И всегда можно было сунуть себе под задницу одну из машин, приготовленных к продаже.

С пивом Димка уже не расставался и пару раз попадался за рулем в состоянии алкогольного опьянения. Один раз его выручила Лада – дала денег, чтобы он откупился от гаишников. Второй раз сердобольная бабушка отдала свою заначку – три пенсии. В третий раз дед выкупил машину со штрафной стоянки.

– Ба, я все отдам! – торопливо промурлыкал бабушке на ушко Димка. И Ладе что-то такое же пообещал. И с дедом заговорщицки пошептался.

И не отдал. А они если и спрашивали про долг, то робко, будто сами просили деньжат на прокорм.

Однажды Димкина контора слегка прогорела на рогах и копытах, и они остались без денег и без машин, да еще и с огромным долгом перед какими-то компаньонами.

Димка с приятелем Саней напились в зюзю, выползли из забегаловки на улицу и поняли, что «метро закрыто, в такси не содют».

– Щаз поедем! – похлопал Димка приятелю по плечу и огляделся по сторонам.

Открыть старенький жигуль не составило никакого труда и завести его без ключа – тоже. Через минуту приятели ехали в сторону дома. Если бы они ехали чуть медленнее, то, наверное, ничего бы не произошло, но ездить медленно Димка просто не хотел.

– Эх, прокачу! – проорал он и увидел на обочине машину с сине-красной «люстрой» на крыше и гаишника, который сделал отмашку полосатой палкой. – Да и черт бы тебя побрал! – выругался Димка и вдавил в пол педаль газа. «А что делать оставалось? – сказал он потом Ладе. – Машина угнана, документов на нее нет, да и я еще бухой!» – Держись, Санек! Будем отрываться!

И оторвались бы! Но, сокращая путь, Димка заскочил во двор, который раньше был сквозным. А тут выход из него завалили какими-то бочками с краской и ящиками. Протискиваясь мимо этого хлама, Димка не только поцарапал бока у жигуленка, но и потерял время. Гаишники догоняли беглецов и орали по громкой связи, требовали остановиться.

– Ага! Щаз вам! – Димка куражился, ему попала вожжа под мантию. – Уйдем!

Он не сразу понял, что по жигуленку стреляют. И испугался. Хмель мгновенно вылетел из его головы. Да еще Саня рядом орал как резаный. У него от скорости кружилась голова и было страшно. По идее, стреляли по колесам, но, похоже, попали в багажник и заднюю дверь.

– Димон! Тормози! Поубивают!

– Прорвемся! – орал ему в ответ Димка, представляя себя Александром Матросовым перед амбразурой вражеского дзота.

Он бы не остановился. Но гаишники все-таки попали в колеса, и машина заметалась из стороны в сторону, оставляя на асфальте ошметки резины.

Дальше все было как в кино: парней достали из угнанной машины, заковали в наручники, напинали им от души и отвезли в отделение милиции.

Там им еще раз дали лещей, допросили так и сяк. По всему выходило, что машину угнали без цели хищения: оба злодея в один голос твердили, что им «просто надо было доехать до дому, а транспорт не ходил!». Без цели хищения статья была помягче, но все равно наворотили они лихо. Дырявый жигуль еще… Утром в отделение вызвали хозяина, который насчитал в автомобиле восемь дырок и рваные колеса и выставил счет.

Димка присвистнул, когда ему озвучили стоимость ущерба. Вслух, правда, возражать не рискнул, хотя видел, что хозяин пострадавшего автотранспорта загнул, и загнул сильно. По деньгам получалось, что гаишники расстреляли не меньше чем шестисотый «мерседес».

– Ма, если выплатить этому мужику, то он заберет заяву, – скулил Димка, ползая за Ладой по квартире.

– У меня нет таких денег! Понимаешь? Нет!!! – Лада была вне себя от злости. – Ты чем думал, когда это делал?!

Лада ругалась, а в голове прокручивала: где взять такую сумму? Продать нечего. Можно, конечно, обратиться к матери и отчиму, но как же ей не хотелось этого делать!

«И сколько можно?! Надо остановиться. Надо дать этому засранцу прочувствовать все, наконец! Пусть учится отвечать за свои поступки, пусть научится зарабатывать не только на сигареты и пиво!»

С Димкой они тогда сильно поссорились, и в какой-то момент Ладе показалось, что он впервые за все это время понял, что давить на нее больше не получится.

– И не смей обращаться к бабушке и деду! Я их предупрежу, чтобы они ни копейки тебе не давали! Иди и заработай! Понял? Иди и заработай!!!

– Ма! Да пока я заработаю, менты дело заведут. Угон-то есть!

– Вот и пусть заведут! Пусть заведут! Может быть, тогда ты поймешь, что за свои дела отвечать надо!

Димка молча вышел из комнаты, не хлопнул дверью, как он это умел.

Дело об угоне машины завели, а Димка устроился на работу экспедитором и почти всю зарплату отвозил владельцу изуродованного жигуленка. Их еще пару раз вызывали к следователю. Потерпевший оказался мужиком не вредным, да и доволен был тем, что Димка покрывает его расходы на ремонт машины.

– Ну, дадут тебе условно, – сказал Димке следователь, которому надоело до чертиков это дело. – Иногда даже полезно, скажу я тебе, таким, как ты. Может, в следующий раз подумаешь, прежде чем что-то сделать.

Все! Он захлопнул тоненькую папку, на которой Димка прочитал свою фамилию.

– Жди повестку! И смотри, в суд чтоб явился! А пока вот тебе бумажка – «подписка о невыезде» называется. Подписывай и не нарушай.

– Суд-то когда? – спросил Димка, почесав макушку.

– Когда вызовут! – ответил ему следователь.

Прошло месяца три. Димку повесткой в суд не вызывали. Впрочем, он не очень переживал на эту тему. Деньги он пострадавшему регулярно отвозил, брал с него расписку, и, хоть в остатке еще была приличная сумма, мужик пообещал ему в суде не катить на него бочку.

И Лада успокоилась после консультации со знакомым юристом, который сказал ей, что больше условного наказания Димке не дадут. И тоже, как следователь, повторил, что порой это даже полезно, чтоб детки знали, что за все наказывают.

В один из жарких июльских дней Лада услышала, как под окном ее кричит соседская Анжелка:

– Теть Лад! Теть Лада!

– Что тебе? – выглянула Лада в окно.

– Теть Лад, выйдите во двор, пожалуйста, я вам что-то расскажу! – шепотом, похожим на шипение змеи, позвала Анжелка.

Лада вышла. Анжелка поманила ее за угол дома, где сообщила, что Димку прямо на улице схватили два милиционера, затолкали в милицейскую машину и увезли.

– Куда?! – Лада услышала, как заколотилось у нее сердце и в лицо бросился жар.

– Не знаю, ну, я думаю, в наше отделение!

Лада уже не слушала девчонку. Она бросилась домой, теряя по дороге тапочки-шлепки. Дома зачем-то кинулась собирать документы и деньги и через пять минут мчалась в милицию, которая находилась на соседней улице.

– …Как вы сказали? Долинин? – Дежурный милиционер близоруко наклонился над журналом. Он водил пальцем по строчкам. Очень долго. Так много было у него строчек, как будто жители целого микрорайона за минувшие сутки попали в отделение.

Лада в нетерпении барабанила ногтями по деревяшке перед окошечком в стеклянной перегородке, отделяющей посетителей от стражей порядка. Дежурный оторвался от изучения журнала регистрации происшествий и внимательно посмотрел на Ладу. Она покраснела и барабанить перестала. Дежурный снова наклонился над записями. Он водил пальцем по строчкам, и Лада уже думала, что конца этому не будет.

Наконец он оторвался от журнала и переспросил:

– Говорите, Долинин?

– Да! Да!

– Не кричите, я не глухой, – сделал ей замечание милиционер. – Дмитрий Сергеевич?

– Точно! Есть?

– Есть. У нас.

– А что случилось? Мне сказали, что его забрали сотрудники милиции прямо с улицы!

– Он вам кто? Сын?

– Сын!

– Вашего сына, гражданина Долинина Дмитрия Сергеевича, арестовали, поскольку он был объявлен в федеральный розыск.

Милиционер устало откинулся на стуле. У него были красные воспаленные глаза, и думал он совсем не о судьбе какого-то раздолбая Дмитрия Долинина, девятнадцатилетнего сопляка, из-за которого ему под конец смены приходится напрягаться.

– Что?! – прошептала Лада, потому что у нее мгновенно пропал голос. – Какой федеральный розыск?! Он же живет здесь постоянно! И никуда не выезжал! У него же эта, как ее… подписка о невыезде! Он суда ждал! Наш участковый это знает! И следователь!

– Дамочка, вы не кричите! – устало остановил Ладу милиционер. – Не виноват – отпустят. Правда, не сейчас. Сейчас уже не отпустят. Сейчас до суда увезут в «Кресты».

– Куда?! – в ужасе крикнула Лада, услышав имя знаменитого питерского СИЗО. – Вы с ума сошли?! Какие «Кресты»? За что?

– Вы только на меня не кричите. У меня вот тут написано всего две строчки, я вам рассказал, что знаю…

В дежурку зашел следователь, которого Лада уже видела: вроде это он и занимался Димкиным делом. А может, и нет… Что-то все они у нее на одно лицо…

Он спросил что-то тихо у дежурного. Тот так же тихо ему ответил. Следователь подошел к стеклянной перегородке, наклонился к окошечку в ней:

– Вы мать Долинина?

– Да! Скажите, что случилось? Почему…

– Ваш сын не явился в суд, и его объявили в розыск. Нашли и арестовали.

– Что значит «нашли»?! Он и не прятался! – Лада ничего не понимала. В голове не укладывалось, не сходились концы с концами. Димка на суд не явился. А повестки-то не было! – А повестки-то не было! – почти крикнула она.

– Ну, на сей счет я вам ничего не могу сказать. Это у судьи надо выяснять.

– И что делать? – в отчаянии крикнула Лада.

– Женщина, не кричите! – возмутился уставший дежурный, а следователь сказал:

– Во-первых, нужно принести его паспорт. Принесли? Хорошо. Ну, еще соберите ему что-то на первое время: одежду какую-то, обувь, одеяло, зубную пасту, щетку.

– А поесть? – Лада почувствовала, как по щекам у нее покатились горячие слезы. Все это напомнило ей давние события, когда ее годовалый Димка угодил в больницу в маленьком северном городке.

– Ну, и поесть можете принести. Только никакой колбасы, молока. Что-то нейтральное.

«Что нейтральное?» – хотела спросить Лада, но побоялась того, что у следователя лопнет терпение, и он не скажет ей все, что нужно.

– Принесите пряников, печенья побольше, пару бутылок минеральной воды. Сигареты можно. В СИЗО его отправят только через два дня…

Лада не помнила, как долетела домой, как собрала в старую сумку все, что могло Димке пригодиться в «Крестах». При этом она думала, что туда он не попадет. Не успеют его туда увезти. Просто завтра она поедет к судье, разберется, и Димку отпустят. Потому что это ерунда какая-то! Не было им никакой повестки в суд! Ошибка вышла! Ей и юрист знакомый сказал, что срок условный будет! Какие «Кресты»?!

Через час она с большой сумкой пришла в отделение милиции, где следователь посмотрел вещи и продукты и сказал ей:

– Ну, все!

– А я… могу его увидеть? – робко спросила Лада.

Следователь помотал головой и тихонько сказал:

– Я не могу. Я же тут не один. Да и не надо, ни ему, ни вам. Ступайте домой.

– Передайте ему, что я завтра в суд поеду, все выясню.

– Я сам толком не могу понять, что произошло, – ответил ей следователь. – Но завтра вы ничего не узнаете. Завтра – суббота…

Впереди были суббота и воскресенье, и Лада извелась, ожидая, когда они закончатся. Она ходила в отделение милиции дважды в день – носила Димке еду. Сумки у нее принимали и даже разрешили принести колбасу и суп в термосе. И письмо приняли. Лада писала в нем, что все это недоразумение и что она в понедельник все уладит.

Между волей и неволей – один шаг. Даже шажок. Вот сегодня ты свободен и волен делать что хочется. А завтра… А завтра – уже нет. Попасть за решетку просто, а выбраться из-за нее очень трудно. Даже если ты понимаешь, что произошла какая-то чудовищная ошибка.

В понедельник с утра Лада помчалась в суд.

В полутемных коридорах мрачного здания суда пахло человеческим горем. Оно тут было в каждой пыльной папке, стоящей на полке в шкафу, в каждом «деле» – в исписанных бумажках, справках и фотографиях.

Лада беспомощно потыкалась в запертые двери, почитала объявления, с трудом разбирая в темноте корявые буквы на кривых листочках. Наконец нашла неплотно прикрытую дверь, толкнула ее и попала в канцелярию.

За столом сидела девица, которая явно недоспала после двух выходных. Помятая и лохматая барышня только приготовилась привести себя в порядок – достала косметичку, щетку для волос и налила в большую кружку кипяток из чайника. Лада вошла в кабинет в тот момент, когда девушка несла в чайной ложке растворимый кофе – из банки в кружку. От неожиданности барышня вздрогнула, вздрогнула и ложка у нее в руке, и горка кофейных гранул осыпалась на стол, на документы и клавиатуру компьютера.

– Черт! – в сердцах сказала девица и с неприязнью глянула на раннюю посетительницу. – А стучаться вас мама не научила?!

Лада не ожидала такого приема и немного растерялась. Но тут же нашлась и жестко ответила. Она это умела делать, когда нужно было.

– Здравствуйте. А вас не учили разговаривать вежливо?

Девица сдержалась, чтобы не нахамить. Видимо, побоялась и далее в таком же тоне разговаривать. Кто его знает, что за тетка. На лбу не написано. Да и жаловаться может побежать.

Но Ладе было не до жалоб. Все, что ей нужно было, – это узнать поскорее, что произошло, и вытаскивать Димку из всей этой истории, пока не поздно.

– Слушаю вас! – недовольно и с вызовом сказала секретарша.

Лада, не обращая внимания на ее недовольство, изложила суть в трех предложениях.

– И что вы хотите? – задала вопрос девица.

– Я хочу узнать, отправляли ли моему сыну повестку в суд.

Девица нехотя принялась копаться в папках с документами. К счастью, папки в шкафу стояли по алфавиту, и Димкино дело девица нашла мгновенно. Она полистала документы и ткнула пальцем в бумажку:

– Да, отправляли вам повестку. Суд состоялся пятнадцатого мая, Долинин на суд не явился, и было вынесено решение – объявить его в федеральный розыск.

– Да в розыск-то почему? Он никуда не уезжал! – в отчаянии почти крикнула Лада.

Девушка прикрыла уши пухлыми ладошками.

– Не кричите! Не дома! – Она почитала бумажки в «деле». – Вот, на повестке написано, что такой в указанном адресе не проживает.

– Кем написано?

– Ну откуда я знаю! Наверное, почтальон написала! Повестки по почте отправляем.

– Хорошо. – Лада судорожно вздохнула. – Девушка, а можно мне сделать копию повестки?

– Десять рублей!

Девица открыла скрепку скоросшивателя, достала нужную бумажку. Ксерокс попыхтел минутку, вздрогнул и выплюнул лист с черной размазанной копией. Сначала с одной стороны документа, потом – с другой.

– Все? – спросила Ладу нетерпеливо девица.

– Наверное, все… Да, скажите, а судью я могу увидеть?

– Кто там у вас? Сергеева. Ее зовут Антонина Юрьевна. Сегодня ее не будет. И завтра не будет. Она в отпуске…

– Хорошо, а кто может меня выслушать?

– Ну, такие вопросы решаются только с судьей… ну, попробуйте к председателю суда подойти. Он должен быть на месте. Его Иван Васильевич зовут! – крикнула она уже вслед Ладе и вполголоса под нос себе сказала: – Заполошная! С утра пораньше базар-вокзал!

Иван Васильевич Сухопаров – фамилию председателя суда Лада прочитала на табличке, украшавшей дверь кабинета, – был на месте. Дверь была обшарпанная, со следами старой краски и с проплешинами, которые натерла усердная уборщица. А табличка была красивая, под золото, с буквами, старательно выгравированными. Такую табличку, уходя на заслуженный отдых, надо уносить с собой и прикручивать ее на стену среди семейных фотографий в рамках. На память о былых заслугах.

Дверь в кабинет была закрыта неплотно, и Лада в щелочку увидела немолодого, лысоватого мужчину. Внешне довольно-таки милого. Вокруг его совсем не противной лысинки топорщились кустики серенькой поросли. Он перебирал бумажки на огромном письменном столе и прихлебывал чай из старомодного стакана с подстаканником. Такие Лада видела лет сто назад в поездах дальнего следования.

Она перекрестилась и робко постучала.

– Входите! – откликнулся Иван Васильевич и встрепенулся, подался навстречу раннему посетителю, вернее, посетительнице. Он предложил Ладе сесть и внимательно на нее посмотрел.

Она сбивчиво стала рассказывать, перепрыгивая то на Димку и его подписку о невыезде, то на судью Антонину Юрьевну Сергееву, которая так некстати ушла в отпуск, то на повестку, в которой кто-то написал, что Димка не проживает по указанному адресу.

Удивительно, но председатель суда понял все правильно, несмотря на сбивчивую речь Лады. Видно, у него особый дар – разбирать вот такие жалобы и просьбы. Он вертел в руках остро заточенный карандаш, и карандаш исполнял танец на столе, оставляя на чистом листе бумаги кривые росчерки.

Наконец Лада выдохлась и обратилась к Сухопарову:

– Скажите, Иван Васильевич, что в нашей ситуации можно сделать?

– В вашей ситуации… м-м-м… сделать, наверное, ничего нельзя. – Сухопаров постучал карандашом по столу. – Видите ли…

Он толково разъяснил Ладе, что решение вынесено судьей Сергеевой и отменить его он не в силах. Судья может пересмотреть дело и с учетом всех обстоятельств вынести иное решение, но ей для этого надо знать эти все обстоятельства, в частности, надо понять, действительно ли Дмитрий Долинин не явился в суд по причине неполучения им судебной повестки. Но не это главное. Главное то, что заниматься всем этим может только судья Сергеева, а она – в отпуске, и поэтому надо дождаться, пока она из своего отпуска вернется.

Лада вышла из кабинета председателя суда с одним желанием – удавиться. У нее горе: Димку могут увезти в «Кресты», а судья в отпуске и председатель суда как судак мороженый. Говорит ровно, вежливо, но без какого-либо человеческого сочувствия ей! Да у него, похоже, иммунитет!

Лада присела на кособокую банкетку у стены – надо было прийти в себя, решить, что делать дальше.

Рядом с ней сел какой-то дядька, спросил участливо:

– Судья Сергеева нужна?

Лада покосилась на него. Видимо, он слышал разговор ее с председателем суда.

– Да, нужна. А она в отпуске!

– Понимаю. Хотите, помогу?

Лада посмотрела на мужчину. Не молодой, худощавый, в мешковатом костюме, с портфелем потертым.

– Каким образом?

– Простым! Антонина Юрьевна – моя соседка!

– И как вы мне поможете? – недоверчиво спросила Лада.

– Да просто! Зайду и попрошу вас принять. Так сказать, приватно! – Мужичок хихикнул.

– И что я за это буду должна сделать? – снова недоверчиво спросила Лада.

– Ничего особенного, – снова хихикнул ее собеседник. – Купите Сергеевой коробку хороших конфет. Ну, а если отблагодарите меня, то я тоже не откажусь. Ну как? Готовы?

Лада согласно кивнула.

Они вместе вышли из здания суда и пошли через сквер к высотке, которая была видна издалека. Мужичок по дороге трепался обо всем и ни о чем. Когда проходили мимо магазина, напомнил Ладе про конфеты. Мелочиться она не стала и купила коробку самых дорогих и подарочный пакет.

Подошли к дому, в котором жил случайный попутчик и судья Сергеева. Мужичок задрал голову вверх и показал на балкон, на котором кучерявились герани всех цветов:

– Вот балкончик Антонины Юрьевны, весь в цветах! А рядом – мой, голенький и сиротливый! Ну, я пошел договариваться, да?

Мужичок покачался с пятки на носок, выразительно посмотрел на часы и кхекнул.

Лада все поняла, открыла кошелек, достала купюру.

– Этого достаточно? – спросила она.

– Вполне. – Мужчина аккуратно, двумя пальчиками взял бумажку и сунул ее в нагрудный карман. – Сидите на скамейке и ждите. Только не суетитесь, ради всего святого! Я не с порога Антонине Юрьевне вылеплю, что вы к ней! Я с подходом. Терпение – и все будет хорошо. Я за вами спущусь. Думаю, десяти минут на уговор старушки хватит!

Он набрал комбинацию цифры на кодовом замке, запищал замок, возвещая входящему, что путь открыт, и незнакомец скрылся за дверью.

Лада ждала два часа. Она сразу поняла, что ее надули, но почему-то еще сидела и ждала. Хотелось плакать. И если бы не мелкий мошенник, то она так бы и сделала, но то, что ее так смешно обманул вполне себе приличный внешне дядечка, стало таблеткой от слез. «Дура!» – сказала она сама себе и, даже не взглянув на балкон с геранями, отправилась домой.

В отделении милиции у нее приняли сумку с продуктами и вещами.

– Успели только-только! Сейчас машина придет – повезем вашего гаврика в «Кресты»! – почему-то очень радостно сообщил Ладе дежурный. – Да ты не переживай, мать! Ну, посидит немного, уму-разуму его там поучат. А ты тут хоть отдохнешь от него. Достал, наверное, сыночек-то?!

«Угадали! Достал! Да только не в «Кресты» же за это надо!» – подумала Лада и отправилась домой, где было пусто и тихо. Без удовольствия поела. Не елось. Из головы не выходил Димка, который, наверное, был голодным. Лада забыла обиды, забыла то, какие коленца сын выкидывал в последнее время. Вспоминалось то, каким ласковым котенком он был в детстве, каким жалким был во время болезни. А еще он очень смешно спал, подложив под щеку кулачок, и от сладкого сна у него всегда текли слюнки.

Лада довспоминалась до слез, и от рыданий ее спас звонок. Вероничка.

– Лад, ну как? Получилось встретиться с судьей? Что с Димкой?!

Лада рассказала про свой тяжелый понедельник. Подруга выслушала и подвела итог:

– Значит, так! Главное – не рыдай! Слезами горю не поможешь! Поняла?!

– Поняла, – всхлипнула в ответ Лада.

– А вот как так вышло, что повестку до вас не донесли, надо срочно разобраться. Это, кстати, может помочь вытащить Димку из «Крестов», когда эта судья Сергеева выйдет из отпуска. Значит, так: завтра с утра поедешь на почту и сделаешь все так, как я тебя научу!

Все-таки Вероничка – это мозг. Вероничка – журналист, работает в еженедельнике «Наш город», в отделе новостей. А подрабатывает в «Криминальном вестнике» и в этих вопросах кое-что понимает.

– Ник, а вдруг не прокатит? – с сомнением спросила Лада.

– Прокатит! Главное – уверенность и напор. Ну, хочешь, я сама это сделаю? Только завтра я не смогу и послезавтра тоже. Только в четверг. Хочешь?

– Нет, до четверга – это очень долго. Нельзя ждать. Я сама!

– Ну, сама так сама! Да я не сомневаюсь, что все у тебя получится. Ты же умница, да? Главное – не рыдай! Я завтра позвоню. Целую!

Хорошая она, Вероничка. Настоящая подруга. И советы у нее всегда дельные. Вот Ладе бы даже в голову такое не пришло, а она мгновенно сообразила, как выяснить все про повестку.

Утром Лада с трудом дождалась открытия почты. Потом выждала еще часик – для достоверности. Ну какой журналист встает ни свет ни заря?! Вон Вероничка может запросто проспать до обеда! Правда, и ложится порой под утро.

Потом завязала хвост на боку – так Вероничка часто делает. Получается задорно, и возраст определить трудно. А еще на Вероничкиной старой журналистской карточке, которая с незапамятных времен валяется у Лады в коробке с визитками, у подруги точно такой же хвост. А если учесть, что подруги внешне немного похожи, и если удостоверение не давать в руки, а лишь помахать им перед носом, то хорошо будет видно только эту главную деталь – хвост на боку.

Это все Вероничка придумала. Все-таки она головастая. Всегда такая была. Очень хотела стать следователем, а потом вдруг решила пойти в журналистику, но и на новом поприще стала заниматься разными расследованиями. Говорит, что это ей даже больше нравится, потому что свободы больше.

Она нет-нет да и пользуется своим даром в мирных целях, оказывая посильную помощь друзьям и знакомым. Вот и Ладе накануне она разжевала все, нарисовала ей линию поведения, а про ее старую журналистскую карточку Лада сама вспомнила.

– Точно! И хвост на боку завяжи, тогда будешь один в один я!

В отделении связи было пусто. Ни одного человека в зале, и ни одного сотрудника на рабочих местах. Лада в нетерпении побарабанила ноготками по стеклу. Тишина.

Тогда она постучала в дверь, на которой не было никакой таблички. Постучала и потянула дверь на себя за ручку. Дверь приоткрылась, и за ней оказалась еще одна, наполовину закрытая оргстеклом, в котором было вырезано окошко.

– Тук-тук! – сказала Лада в окошко. – Есть тут кто-нибудь?

– А кого надо-то? – Из-за угла вывернула тетка в синем халате. – Вы кто? За пенсией?

– Нет, я не за пенсией! – возмущенно сказала Лада. – Я что, похожа на пенсионерку?! Мне заведующая ваша нужна!

– Заведующая… А зачем она вам?

– Я журналист! Я заведующей объясню – зачем. Так я могу ее видеть?

– Так можете, конечно. Сейчас позову. – Тетка скрылась за углом, ворча что-то себе под нос.

Лада отступила в зал, прикрыла за собой дверь. Пока она вела переговоры, сотрудницы отделения связи, как по взмаху волшебной палочки, оказались на своих рабочих местах и с любопытством взирали на Ладу с ее хвостом. Надо полагать, журналистки тут не так часто появлялись.

А через минуту и заведующая заглянула в зал, приветливо кивнула Ладе и пригласила ее в свой кабинет. Тетка в синем халате распахнула дверь ей навстречу и проводила куда-то по сложному лабиринту из шкафов и стеллажей.

– Проходите, присаживайтесь, – любезно предложила заведующая. – Не частые гости у нас журналисты! Что привело к нам?

– Для начала давайте познакомимся. Я – Вероника Журавлева. – Лада махнула перед носом у заведующей старым удостоверением.

– Галина Васильевна Широкова. – Заведующая поправила рыжую челку. – Слушаю вас внимательно.

– Галина Васильевна, я пишу статью, и мне нужно знать, каков порядок доставления гражданам судебных повесток!

– Всего-то?! – Широкова улыбнулась приветливо. – А почему выбрали именно наше отделение связи?

– Ну, тут все просто! Я живу рядом.

– А в статье будет написано, что вы интервью брали прямо у меня?

– Конечно! Так и напишу: «Комментарий заведующей отделением связи таким-то Галины Широковой».

Заведующая улыбнулась и слегка покраснела. Похоже, ей очень понравилась фраза про «комментарий».

– Спрашивайте, я готова! А фотографировать меня не будете?

– Фотографировать не буду. У нас, знаете ли, не принято ставить фото.

– Да… Ну и хорошо! А то я ведь вас не ждала сегодня, не готова, так сказать… – Заведующая заученным движением поправила рыжую челку. – Спрашивайте.

– Галина Васильевна, расскажите весь порядок доставки повесток. – Лада приготовила ручку и нацепила очки на кончик носа. – Вот, получили вы из суда повестки, и?..

– Повестку берет почтальон и несет в адрес. Если получатель дома, то ему вручается повестка под роспись. Если дома никого нет, то в почтовом ящике оставляем уведомление. И так три дня подряд. Если и через три дня повестка не вручена, то почтальон должна выяснить, проживает ли получатель вообще по указанному адресу.

– А у кого это выясняется? – Лада внимательно посмотрела на заведующую.

– Ну, соседей можно расспросить и в жилконтору обязательно нужно сходить. Ну вот, и по истечении семи дней повестка отправляется назад в суд с формулировкой: «По указанному адресу не проживает». Все!

– Все?! Как все просто…

Лада покопалась в сумочке и достала копию повестки.

– Ваша?

Заведующая внимательно изучила копию:

– Наша. Что-то не так?

– Не так! Совсем не так, знаете ли! – Лада покраснела, и руки у нее задрожали. – Это повестка, которую должны были принести моему сыну. Но ее не принесли. В ней написали «По указанному адресу не проживает» и отправили назад в суд. Обратите внимание на даты. Никаких семи дней. Двадцатого апреля она получена из суда и двадцать второго отправлена назад. Это как?

Заведующая изучала документ. У нее слегка подрагивали пальцы, она читала повестку и шевелила губами. Потом спросила:

– Дмитрий Сергеевич Долинин – это кто?

– Это мой сын. И вот из-за всего этого он сейчас в «Крестах».

– Улица Парковая, 10а, – прочитала адрес Галина Васильевна. – Почту вам носит почтальон Белова Анна Владимировна. Сейчас мы выясним, как такое могло произойти.

Заведующая накрутила на допотопном телефоне короткий номер и скомандовала:

– Белова на месте? Пусть зайдет ко мне. Сразу, как вернется, немедленно!

Она резко ткнула указательным пальцем в клавишу голубого электрочайника и загремела чашками.

– Чай? Кофе? – спросила Широкова Ладу.

– Спасибо, я не хочу. – Лада убрала в сумку блокнот и ручку.

– А, простите, вот это все… Газета, задание, журналистика…

– Это маленькая хитрость. Простите, Галина Васильевна, но я должна была сначала узнать, как это делается, а уж потом выяснять, почему повестку нам не донесли.

– Умный ход! Но я бы и без этого вам все рассказала!

«Ага! Рассказывайте ваши сказки! Это еще большой вопрос, на каком языке вы бы общались со мной, приди я сюда как обычная просительница!» – подумала Лада. У нее все кипело внутри от негодования, и она с трудом держалась, чтобы не сорваться. Что толку на заведующую срываться? Не она же повестки по домам разносит! Придет сейчас эта Белова, вот и поговорим…

– Я ее уволю! – Заведующая нервно переложила бумажки с одного места на другое. – Хоть и некому работать, но и это не работник. Мы и так-то ее взяли условно. Она, знаете ли, приехала из глубинки к тетке, прописка временная, образования – никакого. Но вроде исполнительная и никогда не отказывалась поработать, подменить других сотрудниц. Но все равно – уволю!

В дверь поскреблись.

– Галина Васильевна, к вам можно?

– Белова. – Заведующая кивнула Ладе. – Входи, Белова!

«Да-а-а… Ну и что мне сделать с этой Беловой?! – подумала Лада. – Эта Анна Владимировна «с толстой сумкой на ремне»… Если ее с почты выпрут, ей останется только двор подметать…»

У девицы на лице было написано, что работа на почте – это предел ее мечтаний. Пределом мечтаний была и кофточка в разноцветных блестках, юбка – короче не бывает и сумочка апельсинового цвета не в тему.

Лицо у Беловой простоватое, улыбка… Распустеха распустехой!

– Вызывали, Галина Васильевна?

– Вызывала! – В голосе у заведующей Анна Белова услышала раздражение. – Твоя работа?

Широкова показала почтальонке копию судебной повестки. Белова долго изучала ее, читала адрес, шевеля беззвучно губами, и, наконец, выдала:

– Кажись, моя…

– Не «кажись», а твоя! – резко сказала ей заведующая. – Рассказывай, как ты ее доставляла.

Белова начала, заикаясь и краснея:

– Я, Галина Васильевна, принесла когда им повестку, у них никого дома не было…

– И что дальше? – грозно поторопила ее заведующая.

– И я соседям позвонила, а там бабушка, старенькая такая, сказала, что его давно уже не видела, и вообще он вроде давно в тюрьме сидит!

– Ну, а ты?..

– И я ушла!

– Ты инструктаж проходила?

– Проходила…

– Что ты должна была сделать, если адресата нет дома?

– К соседям зайти…

Ладе было неловко смотреть на Белову. Ей было жалко ее. Лада понимала, что сейчас Белова соврет и будет поймана.

– А еще?

– А что «еще»?

– А еще оставить в почтовом ящике уведомление!

– Да, да! Точно! Уведомление оставить!

– И ты его оставила?

– Конечно! – Белова покраснела. Врать надо уметь, а она не умела.

– И так три дня подряд, да? – спросила ее Лада.

– Да. Вернее, я не помню… Может быть, два дня… – Белова покрылась пятнами.

– Девушка, если бы вы оставили в ящике уведомление о повестке, то не случилось бы то, что случилось. – Лада с трудом подбирала слова. Она терпеть не могла ложь.

– Но я оставляла в ящике уведомления! – всхлипнула Белова. – Галиночка Васильевна, я оставляла!

– И куда же они делись? – спросила ее Лада.

– Не знаю, может, провалились в нижний ящик!

– Ага! И так три раза! Ну, надо же как получилось, да?! – Ладу возмутило то, что девица продолжала врать. – Знаете, если бы из-за вашей безалаберности мы просто не пришли в суд, то это было бы одно. Но из-за всего этого мой сын попал в «Кресты». Если вы не знаете, что это такое, то я вам поясню: «Кресты» – это следственный изолятор, тюрьма.

Белова вздрогнула от слова «тюрьма» и по-детски зажала рот ладошкой.

– Уволю! – взвилась заведующая и жахнула по крышке стола какой-то папкой, выбив из бумаг облако пыли.

Белова зарыдала и выскочила из кабинета.

Галина Васильевна поправила прическу перед зеркалом и спросила Ладу:

– Будете писать жалобу?

– Нет, не буду. Если бы это помогло… – Лада помолчала. – Галина Васильевна, если вдруг мне понадобится какой-то документ для судьи, то попрошу вас написать по этому поводу что-то вроде справки, хорошо?

Лада устала от этого визита. У нее разболелась голова. Было обидно, что все произошло из-за этой дурехи-распустехи Беловой. Бывают же такие! Впрочем, Лада уже не злилась на нее. Наоборот, ей снова стало жалко девчонку. Наверное, она просто забыла опустить в ящик уведомление, да еще соседи с толку сбили. Кто ж это сказал, что Димка в тюрьме сидит? Ой, да это ведь, наверное, не о Димке сказали, а о его папаше непутевом! Фамилия-то у них одна. Возможно, это бабка Протасова из квартиры напротив. Любопытное существо. Любит посплетничать, поболтать. И если услышала фамилию, то имя вполне могла мимо ушей пропустить и вещать почтальонке про Сережу Долинина, который и в самом деле, по слухам, где-то отбывает наказание.

– Конечно, напишу! – Заведующая Широкова закивала согласно. – А эту Белову я уволю!

– Не надо. Не увольняйте. Ну куда она пойдет? В дворники? Я думаю, она и так урок получила. Молодая еще. Не увольняйте. Пожалуйста…

– Ну ладно… – Удивленная Галина Васильевна проводила посетительницу на выход по лабиринту из шкафов и стеллажей. – Вам спасибо, что не жалуетесь…

– Да разобраться всегда надо. Была б там настоящая… почтальонка! А то ведь ребенок. Хорошо, что работает вообще. А ошибки… Их не делает тот, кто ничего не делает. Не увольняйте. Учите.

Следующие три дня у Лады были какими-то странными. Сначала она думала, что главный враг ее – это судья Сергеева, а она, как оказалось, просто выполняла свои обязанности. Не явился гражданин в суд – она объявила его в розыск. А потом в отпуск пошла. Имеет право.

Потом эта Белова Анна Владимировна, почтальон, которая не донесла до них судебную повестку. Ох и зла была на нее Лада! Пока не увидела эту испуганную девчонку. Да, безалаберную и безответственную, но не специально, не со зла, а по глупости своей. И бабка Протасова – та еще сплетница эта Протасиха! Где так все знает, а тут запуталась в трех соснах и вылепила девчонке то, что к делу совсем не относится. Стало быть, больше всех виноват Димкин папаша непутевый, Сережа Долинин, фамилию которого сын носит. Если б не он с его закидонами, которые завели его в места не столь отдаленные, Протасиха не ошиблась бы и не ляпнула про тюрьму, в которой сосед парится. Да и какой он сосед? Сережа в их квартире жил всего ничего, и было это давным-давно. Месяцев семь, не больше. Потом Димка родился, Сережа в армию ушел, и больше они вместе не жили ни в этой квартире, ни в какой другой. Никто из соседей и не знает-то его, кроме бабки Протасовой. И надо же было, чтоб именно к ней и завернула почтальонка со своим вопросом о проживании в адресе соседа Долинина. Вот ведь как бывает…

И вот надо же ей было в тот злосчастный день оказаться дома, и открыть дверь почтальону, и, не поняв, о ком идет речь, доложить, что сосед давно не проживает и вообще вроде в тюрьме сидит! «Ну, Протасиха! Сколько ее знаю, всегда она вот такая: слышит звон, да не знает, где он!» – без злости подумала Лада.

А что злиться? Больше всех, конечно, сам Димка виноват. Натворил дел, а она теперь разгребай за него!

Все, что случилось с Димкой, казалось Ладе чем-то невероятным, как будто было все это не в их жизни, а в каком-то кино. И хоть она сама раскопала всю эту историю, ей все казалось, что произошла чудовищная ошибка, и вот прямо сейчас откроется дверь и сын вернется.

Об этом она по прошествии трех дней и рассказала по секрету дяде Толе Комару.

– Дядь Толь, вы только маме ни слова, ладно? – попросила Лада. – Думаю, еще день-два, и Димку отпустят.

– Ладуся! Девочка! Ты не понимаешь ничего! Это система, и туда просто попасть, но очень трудно выбраться. И Димка не появится через пару дней. Поверь мне! Я это очень хорошо знаю! И надо собираться и ехать к нему.

– Дядь Толь, я же ничего не знаю, что там и как! Куда ехать, что делать?! – Лада была в отчаянии оттого, что услышала. Но поверила сразу. Дядя Толя был для нее авторитетом, он знает. И если он так говорит, то, значит, так оно и есть.

– Давай так договоримся: ты завтра же езжай туда, узнаешь все на месте, а вечером я позвоню – расскажешь, что и как. А потом решим, что делать. И держи себя в руках! Слышишь? Не рыдать! Все будет хорошо. А я тут попробую разузнать у своих, чем можно помочь.

Сколько раз раньше Лада проезжала мимо этого мрачного здания на Арсенальной набережной и никогда не задумывалась о том, что творится за этим забором из красного кирпича с витками колючей проволоки по верху, как там живут люди, и люди ли, а то ведь, наверное, все больше грабители и убийцы. А вот теперь и Димка там.

Лада притормозила у главного входа, посмотрела по сторонам. На противоположной стороне улицы стояли люди. Она сразу поняла, что это не туристы, которые пришли полюбоваться архитектурой «Крестов». Они высматривали что-то за стеной, высчитывали.

Лада перебежала проезжую часть и сделала вид, что кого-то ждет: посмотрела по сторонам, потом бросила взгляд на часы, потом снова по сторонам. Немного прошла по набережной вдоль гранитного парапета, за которым лениво плескалась темная невская вода. В сторону центра прошлепал маленький катерок, свистнув приветливо. Лада помахала кому-то на палубе, и ей этот «кто-то» ответил таким же приветом.

У Лады немного улучшилось настроение. Она еще чуть-чуть постояла на набережной напротив «Крестов», разглядывая мрачный фасад здания СИЗО. Отсюда были видны лишь схваченные крепкими решетками окна верхних этажей. Кое-где на решетках были привязаны цветные ленточки – наверное, таким способом арестанты давали своим родным и друзьям знать о себе.

– …Ну, про ленточки не могу ничего сказать, но мой сын написал мне, что окно его камеры смотрит точно на строящийся дом на той стороне реки, – пояснила Ладе женщина, к которой она обратилась с вопросами. – А вам пока надо собрать сыну передачу и, может быть, попробовать получить разрешение на свидание.

Еще Лада узнала у нее, что можно передать в СИЗО, а что – не примут. Сигареты из пачек надо высыпать в полиэтиленовый пакет, а конфеты освободить от фантиков.

– Почему? – спросила удивленно Лада.

– Ну как вы не понимаете? Мало ли что вы в бумажках и упаковках задумаете ему передать? Письмо какое или деньги. Вот потому и принимают все в таком виде – голеньком!

Вечером все это же самое ей тихонько рассказал по телефону дядя Толя Комар. А еще он сказал, что, скорее всего, Димке придется просидеть в «Крестах» до суда. А вот суд должен состояться с адвокатом, и тогда он получит условное наказание и будет освобожден из-под стражи прямо в зале суда.

– И еще, Ладусь, свидание с Димкой тебе сейчас никто не даст. Это решение выносит судья, а она у нас в отпуске.

Лада расплакалась. Не оттого, что у Димки все так сложно складывается, а оттого, что дядя Толя сказал «у нас». Впервые за эти дни она почувствовала, что не одна, что рядом близкие люди, которые разделяют их с Димкой беду.

Через две недели, когда, по всем подсчетам, должна была выйти из отпуска судья Сергеева, Лада поехала в районный суд. Судья была на месте, и даже была не занята, так что Ладу сразу к ней пропустили. Была она не очень молода, не очень красива, старомодна, со старушечьим пучком седых волос на макушке.

Лада сбивчиво объяснила ей суть своей просьбы, рассказала, что Димка не виноват, да и почтальон Анна Белова не очень виновата, и бабка Протасова тоже. А виноват во всем непутевый папаша Сережа Долинин…

Она так запутала судью, что та долго переспрашивала ее, кто сидит в «Крестах», кто и куда отправил повестку и что имела в виду бабка Протасиха.

Лада хотела начать снова и от Адама, но тут Сергеева вспомнила:

– Долинин – это угонщик, который на суд не явился?

– Он самый! – радостно откликнулась Лада.

– А повестку, говорите, почтальонша не принесла?

– Да! Я это выяснила, и заведующая почтовым отделением готова подтвердить. Из-за нее Димка сейчас в «Крестах»! Помогите!

Сергеева посмотрела в окно, протерла толстые стекла очков мягкой тряпочкой и сказала:

– Знаете, может быть, вы меня еще благодарить будете за то, что ваш сын попал в СИЗО. Да-да, не удивляйтесь. Это своего рода прививка ему, на будущее. Вам, наверное, уже сказали, что за это правонарушение вашему сыну грозит условное наказание. Знаете, что такое условное наказание? Это для них мелкое недоразумение, тьфу! У кого его сегодня нет? Я считаю, что это безнаказанность. Ну, кто-то, может, и подумает в следующий раз, но, как показывает практика, для большинства это чепуха. И поверьте мне, многие очень быстро после этого совершают более тяжкое преступление и попадают за решетку надолго. А ваш сын получит хороший урок. Не переживайте так сильно, ничего с ним не случится. Поверьте моему слову и опыту, все только на пользу. Отправляйтесь домой и успокойтесь. Вот вам номер телефона, позвоните в конце следующей недели секретарю, она вам скажет, когда состоится суд.

Странно, Сергеева за пять минут убедила ее в том, что Димке пойдет на пользу вся эта ситуация, и Лада успокоилась. Она даже забыла попросить у судьи свидание с Димкой.

А на следующий день ей пришло письмо из «Крестов». Принесла его Белова. Лада возвращалась с работы часов в пять вечера. Издалека увидела сидящую на лавочке возле парадной Анну Владимировну. Узнала ее. И Белова тоже узнала Ладу – издалека помахала ей бумажкой. Она улыбалась своей бесхитростной улыбкой, протягивая Ладе письмо.

– Вот. Давно уже вас жду. Не стала в ящик опускать, а то вдруг опять куда… провалится. – Белова покраснела.

Лада взяла письмо, пробежала глазами адрес, кивнула Беловой:

– Спасибо!

– Да, пожалуйста! – откликнулась Анна. Помялась немножко и сказала: – Вы простите меня, а?

– Да простила давно… – обронила Лада.

– Ну, я тогда пошла. Еще будет письмо – я вот так же, из рук в руки…

– Спасибо, – еще раз поблагодарила Лада и поспешила домой.

Она внимательно изучила тоненький конверт. Странно. Почерк был Димкин. И одновременно – не Димкин! Вот так вот странно. Какие-то крючки-закорючки были точно прописаны рукой ее сына – она их хорошо знала, так как было время, когда они вместе часами пыхтели над домашними заданиями по русскому языку.

И в то же время это был не Димкин почерк. Слишком аккуратный. Хорошо выписанные буковки. Димка так никогда не писал. Если он спешил, то у него были просто каракули, причем угловатые, остренькие буквы порой почти лежали на одном боку. А потом вдруг разворачивались и ложились на другой бок. А вот чтобы прямо, по стойке «смирно!» – так Димка писать не умел.

Письмо – тоненький листочек в линеечку – тоже было исписано таким правильным почерком. Судя по первой строчке, Лада не сомневалась: писал Димка! Только он так говорил ей и писал в записках: «Мумуся!» Только он. А вот дальше…

Письмо было странное. Какой-то гладкий, будто специально заученный текст. Димка писал, что все у него хорошо, если словом «хорошо» можно назвать жизнь в «Крестах», что он надеется, что суд пройдет и его отпустят домой. Потом несколько строк о том, как он переживает и волнуется за Ладу и за бабушку с дедом. И наконец, «о деле». Димка так и написал: «Мам, а теперь о деле». Дело было такое, что Лада просто за голову схватилась! Димка ровно, как школьное сочинение, расписал ситуацию, при которой он «случайно разбил телевизор в камере», стоимость которого нужно возместить. «Мама, тебе позвонят, нужно будет встретиться с людьми и отдать им 500 долларов. Мама, если деньги не отдадим, у меня будут большие неприятности».

Хорошенькое дело! Пятьсот долларов! А где их взять?! Да еще и «большие неприятности». Только этого ей не хватало!

Лада трижды перечитала письмо. Вроде все понятно. Потянулся за чаем, задел за шнур, и телевизор слетел с полки. Все понятно, но интуиция подсказывает: что-то тут не так.

Почерк! Вот что не так! Этим красивым почерком, которого у Димки никогда не было, он хочет показать, что пишет не сам. Вернее, ручкой водит сам, но под диктовку. Точно!

Лада кинулась звонить дяде Толе. Он шепотом доложил, что сейчас спрячется в туалете и будет готов выслушать ее. Лада услышала, как дядя Толя прошлепал по коридору, как щелкнула задвижка на двери, и сдавленным голосом доложился:

– Есть, дочка! Спрятался от мамули твоей! Докладывай!

– Дядь Толь, от Димки письмо пришло.

– Ну?!

– Странное письмо. Вроде и он пишет, и в то же время – не он.

– Денег просит? – мгновенно догадался Комар.

– Да!!! А вы откуда знаете?

– Догадался! – Дядя Толя понятливо кхекнул. – Сколько просит?

– Пять сотен долларов. Пишет, что в камере разбил телевизор.

– Ну, понятно! Хорошо, что не сервант с хрусталем! Дочка, это обычная практика. Значит, так: никому никаких денег не передавать, ждать моих указаний. Завтра я подниму свои связи, решим, что с этой бедой делать!

– Дядь Толь… – Лада прикусила губу. – Я люблю тебя…

– Ну, дочка, ты только держись! Держись! Ты сильная, ты победишь. Вернее, мы победим. Мы все победим!

– Спасибо. – Лада вытерла слезу, которая предательски скатилась по щеке. – Я люблю вас с мамой…

В наше время, да и во все времена, наверное, связи решают все. Или почти все. У Анатолия Семеновича Комара связей хватало. Правда, в несколько иной сфере. Но уже через час директор завода железобетонных конструкций разговаривал с депутатом Законодательного собрания города, который возглавлял комиссию по правопорядку и законности. Депутату его представил начальник одной из колоний, в которой строили новый корпус для заключенных, а плиты, сваи, перемычки и лестничные марши им поставлял завод ЖБИ, которым руководил Комар.

Депутат внимательно выслушал директора завода, не задавая лишних вопросов, все понял и тут же перезвонил начальнику главка. А уже через час генерал-майор Радченко принял его у себя в кабинете.

– Дочка, ты тут посиди, – тормознул Комар Ладу, которая хотела следом за ним нырнуть в кабинет начальника Управления федеральной службы исполнения наказаний, и она, как прилежная девочка, присела на край парадного дивана с деревянной резьбой по спинке в приемной генерала.

– Кофе будете? – приветливо спросила ее симпатичная секретарша элегантного возраста.

Лада в ответ помотала головой и погладила резной подлокотник дивана:

– Как красиво!

– Да, это, знаете ли, наши подопечные такую мебель делают! – с гордостью сказала помощница генерала. – Делают и попроще, а это вот – по спецзаказу.

Разговор у дяди Толи и генерала Радченко был короткий. Лада не успела толком рассмотреть резьбу на мебельном гарнитуре, как дверь в кабинете начальника главка распахнулась, и он собственной персоной появился на пороге. В отличие от дяди Толи, который ростом и объемом походил на телефонную будку, генерал был под стать своей элегантной помощнице – стройный, среднего роста, в аккуратных очках в золотой оправе. Он приветливо поздоровался с Ладой и попросил секретаршу немедленно вызвать ему Чиркова.

– Это начальник «Крестов», – тихонько шепнул Ладе Комар.

– Чай? Кофе? – спросил генерал и пригласил всех к круглому низкому столику на резной ноге в окружении нарядных кресел с обивкой из синего бархата, на гнутых тонких ножках.

Лада от волнения с трудом осилила половину чашки, а дядя Толя, который никогда не страдал отсутствием аппетита, с удовольствием пил чай с печеньем.

Полковник Чирков моментально понял, о чем речь, пробежал глазами письмо, которое отдала ему Лада. Она попыталась объяснять, что писал письмо сын, но почерк явно не его, а это значит…

Чирков остановил ее жестом:

– Я все понял. Это обычный прием. Не переживайте. Сегодня же вашего сына мы переведем в другую камеру. Можете завтра прийти на свидание, и он вам сам скажет, что все нормально.

– Ой, а как мне оформить свидание? – встрепенулась Лада.

– Запишите мой телефон, подъезжайте ровно в полдень, звоните, я дам разрешение, – четко отрапортовал Чирков.

– Ой, а можно мы вдвоем? – снова спросила Лада. – Дядя Толя, он сыну моему… дедушка.

– Можно. Только паспорта не забудьте. Я жду вас.

Когда решается какой-то вопрос, груз падает с плеч, как после похода в хорошую баню. Еще вчера Лада металась, как загнанная в угол кошка. Так же метались мысли у нее в голове. Было страшно. Не за себя! За Димку, который, судя по этому письму, написанному каллиграфическим почерком, тоже был загнан в угол в тесной камере следственного изолятора «Кресты». И если бы не всемогущий дядя Толя Комар, для которого Лада почти как дочка, то она и сейчас тряслась бы и металась.

Вечером она вздохнула спокойно: «Наверное, Димку уже перевели в другую камеру…» – но уснуть все равно до утра не могла. Какой тут сон, когда мысли только об одном: как там ее непутевый ребенок?

Димка получил по полной программе.

Лишение свободы – штука страшная. Теоретически все знают, что это такое. А вот что чувствует человек, лишенный свободы, очень сложно понять тем, кто этого не пережил. Вот еще пять минут назад ты шел по своим делам, был весел, или печален, или задумчив – находился в своем мире. И вдруг все это обрывается в одно мгновение. И в замкнутом пространстве камеры, в одиночестве ли или в обществе незнакомых тебе людей, у тебя начинается иной отсчет времени. Время становится безразмерным. Его очень много, и убить его сложно. В КПЗ ни книжек, ни газет, ни радио с телевизором. А случайные собеседники, которые могут оказаться рядом, не всегда в радость, так как нередко они там находятся вовсе не случайно, а как раз наоборот – специально. Чтобы разговорить тебя, узнать подробности твоей истории, а потом выложить все это кому надо.

У Димки случай был особый. Он с его глупой ситуацией был никому не интересен. Как говорится, сам дурак, коль так глупо попал в неволю.

И сидел он в КПЗ в гордом одиночестве, вернее, лежал на деревянном помосте, застелив его тонким байковым одеялом, которое по совету дежурного по отделению милиции принесла его мать.

Если не спал, то думал. Только об одном: с какого перепугу его вдруг объявили в федеральный розыск? Милиционер, с которым Димка пообщался по этому поводу, ничего толкового ему не сказал: розыск и розыск. Вот он и ломал голову и не мог ничего понять, так как, уж кто-кто, а он-то знал, что ни в чем не замешан.

Ему и в голову не могло прийти, что все это из-за Анны Владимировны Беловой – безалаберной почтальонки, которая не донесла до него повестку в суд.

Так, в невеселых думках, он провел три дня, отоспался на три года вперед и в полном недоумении был этапирован в «Кресты».

Первых дней в «Крестах» он почти не запомнил: казалось, что все это происходило не с ним, а с кем-то другим, а он как будто смотрел кино и все ждал, что вот сейчас убьют всех плохих, и побегут по экрану титры, и зажжется свет. И можно будет погонять мысли по поводу фильма, что в нем было реальным, а что хитромудрый режиссер от балды придумал.

В камере, куда Димка попал, народ был пестрый: какой-то работяга, якобы убивший кого-то по великой пьянке, пара бомжей, чудненький Вася, место которому было в дурдоме, а не в тюрьме, угрюмый Гера, с кулаками размером с пудовые гири, которыми он не пользовался, так как был не от мира сего, тощий пацан – ровесник Димки, с которым он мог общаться на равных. Остальные – тени незаметные, серые. И три качка – три упитанных сидельца, которых, как потом Димка узнал, за глаза звали «маргаринами». Почему? А кто его знает – почему?! Маргарин и маргарин! Они заправляли всем в «хате», и все, кроме угрюмого Геры, им подчинялись. Гера был вообще вне всей этой политики. То ли за кулаки размерами с гири, то ли еще за какие заслуги. А может, и за все в комплексе.

В первый же день по «заезду» Димка держал ответ перед «маргаринами» и остальными сидельцами. Надо было отчитаться по полной программе, за что «на «Кресты» заехал. А если б он знал – за что?! Он так честно и сказал:

– Не знаю.

И тут же от души получил за «незнание» по почкам. Боль скрутила его, он понял, что никто с ним не шутит, и убедительно, насколько мог, рассказал, что схватили на улице, что находился в федеральном розыске и что, вероятнее всего, это как-то связано с тем, что полгода назад угнал машину, разбил ее и ждал суда.

Видимо, «маргарины» справились о нем где надо, информация подтвердилась, и от него отстали. Он был счастлив, когда о нем забывали, но иногда «маргарины» для развлечения принимались его воспитывать. После таких показательных выступлений Димка клялся в душе, что если он выйдет из «Крестов» живым, то больше никогда в жизни не совершит ничего, что может завести в «казенный дом».

Он думал о матери, которая, наверное, сходит с ума и не спит ночами. Скорее всего, она ничего не рассказала бабушке с дедом. И правильно сделала. Старые они, могут и не пережить этого.

Он сидел под самым потолком камеры на нарах и с тоской смотрел сквозь толстую решетку на волю. А она была так близка и так недосягаема! Там светило солнышко, которое не попадало в камеру, и катила крутую волну Нева. Волна разбивалась о борт маленького прогулочного катера, на котором гуляли по случаю ясного летнего дня и воскресенья беззаботные туристы, и до чуткого Димкиного уха долетал их счастливый смех. А от ветерка трепетал, как флажок, привязанный к решетке узкий длинный лоскуток красного цвета – опознавательный знак для тех, кто с набережной ищет их камеру. Он, этот лоскуток, трепетал и рвался, но узелок был крепкий, поэтому улететь лоскуток не мог, как привязанный за лапку голубь. Он тоже был не свободен.

– Долинин! – услышал Димка свою фамилию и чуть не упал сверху.

– А?!

– «А»! Бэ! Передачу принимай давай! – гаркнул в окошко «кормушки» вертухай.

Димка сполз с самой верхней шконки и принял по описи продукты, которые передала ему мать: пакеты-запарики с вермишелью, колбасу, зелень, овощи – огурцы с помидорами, яблоки, бульонные кубики, сухое молоко, чай, сигареты россыпью, конфеты, шоколад, кофе, сухари, пряники и большой пакет с кусками домашнего пирога. Даже затянутый крепким узлом, этот пакет имел особенный запах. Ну, то, что пирог с малиной, – это было очевидно. И малиновый запах поплыл по камере, смешиваясь с менее приятными запахами.

Дело не в малине.

Вместе с этим пакетом Димке передали запах родного дома – особенный, узнаваемый только им одним. Он легко представил мать, которая ловко лепила из теста большой пирог, выкладывала на нем малиновую начинку, заворачивала края и скрепляла всю эту конструкцию узкими полосками теста.

Пирог был фирменный, мамин. Она пекла такие на праздники. И вкус этого пирога знали все родственники, друзья и даже соседи.

От воспоминаний у Димки защемило внутри и защипало в носу, и он почувствовал, что еще мгновение – и он расплачется и опозорится по полной программе перед сокамерниками.

Он прикрыл глаза и за мгновение унесся далеко от этой вонючей камеры и от своего дурацкого настоящего в прошлое, туда, где жив был Глеб и мама была такой счастливой и молодой, и он, как домашний котенок, был всеми обласкан, обогрет и накормлен.

Димка сглотнул слюну. За последние две недели он ел нормально в КПЗ, куда мать приносила ему домашнюю еду. В «Крестах» он похудел за две недели килограммов на десять, так как совсем не мог есть то, что дают заключенным. Баланда, приготовленная то ли из рыбьих отходов, то ли из мелкой салаки, которую даже коты не едят, брезгуют. Она воняла так, что Димка готов был скорее сдохнуть с голода, чем хлебать эту серую жижу. Имя ей было «братская могила», из-за плавающих в воде голых рыбьих хребтов.

Хлеб в тюрьме тоже был странный. Про хлеб рассказывали, что его выпекают где-то по спецзаказу. Что это был за «спецзаказ» – страшно было подумать. Хлеб был несъедобным. Съедобной у него была лишь немного пропеченная корочка, но ее было так мало! А мякиш, похожий на пластилин, можно было слепить в ком и запустить им в стену, и он просто приклеивался к шершавой поверхности.

А вот лепить из такого «пластилина» было одно удовольствие. Тонкие Димкины пальцы ловко прорабатывали даже самые мелкие детали, и скоро он научился лепить симпатичные сувениры, которые разлетались, как горячие пирожки.

Этот его талант оценили сокамерники, и «маргарины» старались забывать о нем, хотя им надо было держать марку и отрабатывать на ком-то свои приемчики, чтобы остальные боялись.

Попробовать маминого пирога Димка не успел. Вернее, ему сразу дали понять, что пир горой не для него. От передачи ему достались лишь жалкие ошметки, и есть сразу расхотелось.

Он забрался на свою шконку под потолок, устроился поудобнее, подтянув колени к подбородку, нашел щелочку в зарешеченном окне, сквозь которую был виден город, солнечные блики на Неве и голубое небо, и перенесся мысленно туда, отгородившись от всех.

Наверное, это как-то оскорбило «маргаринов», и они, посовещавшись немного, приказали Димке слезать вниз.

– Дело есть, – важно сказал главный из них, бритый наголо Валера.

Димка тяжело вернулся из своего виртуального путешествия по воле, сполз вниз, не смея ослушаться, – почки все-таки было жалко!

– Давай, сынок, мамке письмо писать! – ковыряя спичкой в зубах, сказал Валера и подтолкнул Димку к столу. Ему придвинули чистый лист бумаги, дали ручку.

Димка сразу сообразил, что от всего этого надо ждать какого-то подвоха, а от него и скрывать не стали, что это будет письмо «с секретом».

– Ты, сынок, пиши сначала про жизнь в неволе, мамку успокой, чтоб не переживала. Ну, там, про здоровье свое расскажи, да про то, что все будет хорошо. Ну, а дальше мы тебе подскажем, что писать.

Димка сидел, уставившись в одну точку. Он уже понял, что у его матери таким способом будут что-то вымогать, – слышал про такие уловки. Наверное, деньги. И надо как-то дать ей понять, чтоб она не попалась на такую уловку.

– Что задумался, детина? – Один из «маргаринов» дал ему тычка под ребра. – Давай, пиши! «Маменька, добрый день але вечер!»

Компания дружно заржала над шуткой, а Димка понял, как надо писать, чтобы мать все поняла как надо.

Он вывел первую строчку аккуратно, тщательно выстраивая букву к букве, а не заваливая слова то на один, то на другой бок. Писать чужим почерком было очень неудобно, буквы так и норовили попадать, но Димка неторопливо выписывал их, как когда-то в прописи для первоклассников.

Когда он написал письмо наполовину, над ним навис «маргарин» Колян Арбуз и стал диктовать ему текст. Из легенды следовало, что Димка потянулся в тесной камере за чаем и случайно зацепил шнур от телевизора. В результате – телевизор вдребезги, а Димка – в должники.

– Сколько ж нам с его мамки-то попросить? – призадумался «маргарин» Миша Кнут и махнул рукой: – Ладно, мамка там не так богата, без папки живет, пусть засылает для начала пять сотен «бакинских», а дальше будем посмотреть.

Потом Димка таким же каллиграфическим почерком подписал конверт, который ему выдали с условием «Вернешь три!», и на этом урок правописания закончился.

Димка забрался под потолок, снова попытался найти удобную для глаза щелочку, но найти не мог. Настроение испортилось, и он уставился в корявую грязную стену камеры, думая о том, что будет, когда мать получит это письмо. И как его вообще отправят на волю? Внутри тюрьмы по ночам исправно работала почта. Письмо-«маляву» можно было отправить в любую камеру, если в нее была проложена «дорога», по которой гоняли «коней», перевозя почту. У Димки в первый же день отняли свитер, который распустили на нити. Из них и делали «дороги», ловко перекидывая концы нитей от камеры к камере. Для этой процедуры изготавливали из газетных трубок «ружье», которое «стреляло» специальными пульками. Главное, дунуть было посильнее в ружье! Говорят, были такие умельцы, которые «стреляли» на десятки метров. Пуля с наконечником из хлебного мякиша, похожего на пластилин, достигала цели, принося за собой кончик «дороги», которым выстреливали в обратном направлении, и между двумя камерами устанавливалась связь: тянешь за одну нитку – «конь» едет к соседям, где его принимают, а потом отправляют в обратный путь.

Димкино письмо, конечно, не тюремным «конем» было отправлено, а «ногами» – через контролера, который переслал его адресату в обход цензуры.

– Ну, теперь недельку подождем и позвоним твоей мамке! – сообщил Димке бритый Валера и радостно оскалился: – Мамка же не захочет, чтоб тебя тут за разбитый телевизор по почкам били или вообще на кусочки резали за какую-то железяку. Зашлет мамка денежку, мы тебе телевизор-то и простим, правда, братва?!

«Маргарины» радостно заржали над шуткой, а Димка подумал, что жить ему осталось ровно неделю. Во-первых, у матери денег нет, во-вторых, он своим письмом дал ей понять, что никакого телевизора не разбивал. Значит, по почкам он, судя по всему, получит хорошо.

А через неделю открылась дверь камеры, и вертухай гаркнул:

– Долинин! С вещами на выход!

Вещей у Димки было не так много. Одежду и одеяло у него отняли в первый же день и «рыльно-мыльные» принадлежности тоже. Тощий полиэтиленовый мешок с зубной щеткой, которая никому не приглянулась, долго не пришлось собирать, поэтому он через полминуты был готов. В голове была только одна мысль: «Куда меня?» Ему хотелось думать, что домой, и он очень надеялся на это, но его провели по галереям в другую камеру, и за его спиной снова захлопнулась дверь.

Счастье бывает разным. Для кого-то счастье – это хорошая машина и квартира, для кого-то – рождение долгожданного ребенка, а для кого-то – перевод в другую камеру следственного изолятора «Кресты». Просто в разные периоды времени и в разных жизненных ситуациях происходят разные счастливые моменты.

О том, какое Димке привалило счастье – попасть в камеру, где сидят нормальные люди, которые понимают тебя, готовы выслушать и помочь, он осознал к вечеру этого своего страшного дня. Его приняли настороженно, но довольно-таки дружелюбно. Пригласили за стол, угостили карамелькой и налили чаю.

Никаких «маргаринов» здесь не было. Главным был дядя Гена – мужичок лет сорока пяти, внешности непримечательной, простецкой. Говорил тихо, но его все слышали, так как в эти моменты слышно было даже, как муха пролетает.

В Димкину историю дядя Гена не очень поверил: загреметь в «Кресты» за такой пустяк, как угон машины без цели хищения, – это надо было сильно постараться. Но, пошептавшись вечером с кем-то возле «кормушки», дядя Гена внимательно посмотрел на Димку и сказал:

– Не соврал. И правда история какая-то мутная с тобой, но все так и есть. Думаю, недолго загостишься тут: суд назначат, и уедешь совсем. А вот про то, как жил до сегодняшнего дня в первой камере, расскажи подробней.

Димка, усвоивший главное тюремное правило – «Не болтай!», скупо рассказал о том, как прожил три недели в компании с «маргаринами», как его заставили написать матери письмо и как неожиданно в день и час «X» его вдруг перевели из той камеры в эту.

– Кто-то сильно хлопочет о тебе на воле, сынок, – сделал вывод дядя Гена.

– Кроме матери – некому, – ответил Димка.

– Ну, коль так, береги свою матушку. А здесь ничего не бойся. У нас тут люди живут, не звери. В тесноте, да не в обиде. Живи.

На следующий день после обеда Димке объявили о свидании. Дядя Гена распорядился приодеть его, и Димке презентовали носки, спортивные брюки и футболку. Бритвенный станок одноразовый тоже дали и мыло. Так что на свидание он отправился в хорошем настроении.

Лада еще издалека увидела, как он похудел и побледнел, и всхлипнула, а дядя Толя Комар больно сжал под столом ее руку и сказал:

– Даже не моги разреветься, дочка, а не то выпорю, как папа не бил! Не хватает еще пацана расклевить. Ему и так тут не сладко, – и расплылся в улыбке: за стеклом Димка устраивался поудобнее у стола с телефоном.

Говорили обо всем. О том, как Анна Белова допустила головотяпство, что бабушке про Димку ничего не говорят, что на даче у деда Толи в этом году завались огурцов, а на свою дачу Лада не выбралась ни разу. Про то, как жилось Димке в первой «хате», он рассказывать не стал, чтоб не расстраивать. Сказал только, что сейчас у него все хорошо, и он счастлив, что так все получилось.

– Вы не переживайте за меня, я до суда теперь легко досижу. А больше условного мне не дадут.

– Ты, Димон, главное должен понять, – наставлял его дед Толя. – Урок это тебе. Не зря так вышло, что ты загремел по делу глупому в «Кресты». Урок это тебе на всю оставшуюся жизнь.

– Да понял я, деда! Мне только выйти – я больше глупостей делать не буду!

Прощаясь, Димка прижал к стеклу обе ладони. Они были у него большие, не детские. У Лады дома целый альбом Димкиных ладоней: ему и года не было, когда она первый раз обвела его пальчики карандашом, с трудом прижимая ручку к листу бумаги. Ладошка получилась крошечная, пухленькая. Потом Димка сам с удовольствием занимался этим, и каждый раз они сравнивали новый рисунок с сохранившимся первым. «Вот вернется домой, не забыть бы, нарисовать ладошку!» – мелькнуло у Лады в голове, а Димку уже подгоняли – свидание закончилось. И Лада не успела сказать ему, что они еще и передачу сейчас ему отправят – начальник разрешил.

Вечером у Димки был бенефис. Во-первых, он должен был рассказать с подробностями о том, как попал в «Кресты». Потом рассказал про деда, про маму. А потом с опозданием ему принесли позднюю передачу, и по камере поплыл домашний малиновый запах. Они устроили пир горой, и Димка снова ощутил всей кожей, какой он счастливый, и даже толстые тюремные стены ему не помешали. Оказывается, можно и в тюремной камере чувствовать себя свободным. Если есть что с чем сравнивать.

Димка провел в «Крестах» два с половиной месяца. Потом состоялся суд, на котором, как и ожидалось, он получил условное наказание и был освобожден в зале суда.

Едва вышел из «клетки» – зарешеченного помещения для осужденных в зале суда, – как попал в объятия мамы и деда Толи. И не мог сдержать слез. А в голове крутилась одна мысль: «Все! Все-все-все!!! Начинаю новую жизнь, без глупостей! Мама вон как поседела за это время! И дед… Сдал как-то дед».

Глава 3

«Если бы молодость знала…» – говаривала когда-то бабушка Лады. «Молодость» знала, но совсем не то, чего хотели бабушки.

Правда, лозунг молодежи конца шестидесятых – «Секс, наркотики, рок-н-ролл» – был мил и некоторым бабушкам, но больше заокеанским или европейским, и уж точно – не советским. Большинство из них и бабушками не стали – до конца века не дотянули, так как слишком ноша была тяжела.

В этом лозунге у молодежи новой России акценты сместились, да и понятия немного тоже. Правильней стало говорить «наркотики, тусовка, беспорядочные связи».

О том, что у Димки проблемы, Лада поняла не сразу. Сын работал, ночевал дома, компаний в квартиру не водил. Ну, бывало, что загуливался до глубокой ночи или до утра, бывало, засыпал прямо за ужином – тупо клевал носом в тарелку. Объяснения всему были простые: «загулял с приятелями», «выпил лишку», «спать хотел зверски – устал на работе».

Потом с работой начались сложности. Его либо не брали – судимость, как клеймо на лбу, хоть и условная, либо увольняли. Второе Димка объяснял по-разному, но всегда убедительно, так, что Лада верила ему и кляла на чем свет стоит работодателей.

Не заставили себя ждать и проблемы с деньгами. Димке каждый день нужны были средства. В основном на ремонт машины. Тут Ладу можно было легко водить за нос. Машинка у сына была старенькая, постоянно требовала замены каких-то запчастей, вот он и выдавал Ладе каждый день информацию: то полетел подшипник ступичный, то шаровая, то наконечник рулевой тяги. Все это Димка подавал под определенным соусом: не будет машина бегать – не будет вообще никакой работы. И Лада раскошеливалась. То кредит брала, то занимала деньги у Веронички, то тратила на железяки то, что ей давал потихоньку дядя Толя. Впрочем, как потом выяснилось, на железяки тратилось не так много, все остальное спускалось в такую помойку, из которой выхода не было.

Помойка эта – наркотическая зависимость. Лада не успела и глазом моргнуть, как сама стала зависимой от этих наркотиков. Конечно, если бы она знала все, то не дала бы Димке ни копейки, и пусть бы его машина сгнила вместе с колесами. И он пусть бы пропал без своего «лекарства»!

Впрочем, «лекарством» героин стал не сразу. Сначала он приносил радость. Это было неизведанное ранее чувство, которое нельзя было сравнить ни с чем. Эйфория приносила какую-то призрачную свободу, чувство полета, собственной значимости и всемогущества.

Когда Димка понял, что без этого уже не может обходиться, героин стал «лекарством». И никакой радости он не приносил. Только избавление от чувства тревоги и успокоение на какое-то время. Но он знал, что пройдет это какое-то время, и «лекарство» понадобится снова. А потом – снова, и дальше, и больше.

Когда Лада нашла в Димкиной комнате коробочку со шприцем и закопченной чайной ложечкой, она все поняла. Конечно, он сказал, что это не его коробочка, и он даже не знал, что в ней лежит, но Лада по глазам видела – врет. Врет, и ему стыдно за это. Пока еще стыдно…

Потом, когда она ткнула его носом в синяки на сгибе локтя, он наплел ей про то, что «одна знакомая девочка делала ему уколы от высокого давления», просто он не говорил, чтоб никого не травмировать.

Лада слушала все это, и ей было стыдно так, что уши краснели. Они оба понимали все, но в тот момент она ничего не могла, а он ничего не хотел изменить.

А потом Димка попал в больницу. Сначала он чуть не умер на улице. Наверное, прихватило сердце. Сам он не помнил, что случилось. Очнулся в реанимации, опутанный проводами.

Лада увидела его, беспомощного, жалкого, балансирующего на узком перешейке между жизнью и смертью.

– Вы – мать? – спросил ее лечащий врач.

– Да…

– Надо что-то делать. Если он не бросит наркотики, все очень скоро закончится плохо. – Врач подбирал слова, но все получалось как-то ненатурально, и он поправил себя: – Впрочем, что я такое говорю… Если б это было просто, то все бы, наигравшись в это от души, легко соскакивали.

– Доктор, как я могу ему помочь? – выдавила из себя Лада.

Доктор внимательно посмотрел на нее. Жалко тетку. Но чем ей помочь?!

– Вы извините, пример приведу, не про наркотики, но, может быть, так вам будет понятнее… Вы любили когда-нибудь?

Лада с удивлением посмотрела на врача. Любовь?! При чем тут…

– Вы не ослышались! Я именно о любви спрашиваю. Думаю, что любили. Вот представьте, что у вас любовь, и у вас в один не очень прекрасный день ее… отнимают. Что вы почувствуете? Как вы будете без этого жить? Как вы будете лечиться и спасаться?

Лада покачнулась. Ох как попал он туда, куда надо! Ох как попал! Когда у нее отняли любовь, ее Глеба, она чуть с ума не сошла. Она не знала, как после этого жить. Она год была словно в тумане. А потом? Чем лечилась? Нет лекарства от любви… Ну, разве что время.

– Прикинули на себя? Вот так и тут, только еще хуже. Здесь ведь, кроме того, что отнимают самое дорогое, еще и химия…

– Говорят, что любовь – это тоже химия… – Лада заглянула доктору в глаза.

– Ну, это, скажем так, образно! Кстати, не дай-то бог, если бив любви была еще и химическая зависимость! – хохотнул доктор и прокашлялся: – Ну вот. А если серьезно, то надо парня определять в больницу, а потом голову лечить.

– А в больнице что будут лечить? – спросила Лада.

– Ну, не столько лечить, сколько чистить организм от всякой гадости. Это на тот случай, если сам не сможет вылезти. А вообще, я вам посоветую общество одно – «Свобода» называется. Можете не бояться, там все чисто, без надувательства. Там матери, такие же, как вы. Многие пережили зависимость, и даже не с одним ребенком! Они подскажут, с чего начать.

В общество это Лада съездила. Долго думала, как там себя представить. Может, снова журналисткой?! Стыдно, ох как же стыдно было назваться матерью наркомана. Даже произнести это: «Я – мать наркомана» – не поворачивался язык, и Лада с трудом выдавила:

– У моего сына – зависимость…

И больше ей не пришлось зажиматься и краснеть. Никто не собирался ее стыдить, осуждать, никто не покосился. Там все всё понимали. И уже после получасового общения Лада поняла: она – тоже зависима. Вернее, созависима.

Все правильно: она зависима от того, какое у Димы настроение, есть ли у него работа, есть ли деньги. Она не может надолго уехать из дома и оставить его одного, не может никого пригласить в гости – не дай бог Дима будет не в духе.

Ладе в два счета доказали, что своей жизни у нее нет. Она живет жизнью своего непутевого ребенка. И это действительно было так.

– И что теперь делать? – растерянно спросила Лада.

– Научиться быть жесткой и решительной, жить своей жизнью, дать понять своему ребенку, что ты больше не собираешься с ним нянчиться. Вы думаете, мы не любим своих детей-наркоманов? Или… не любили? Любили и любим. Но наша любовь другая. Она с глазами. И жесткая. Вы должны поговорить с сыном и после этого решить: или вы с ним, или он без вас.

– Ты со мной? – спросила Лада Димку.

Он сбежал из больницы через четыре дня. На нем все всегда заживало как на собаке. И лечиться он не любил.

– Поговорим? – предложила Лада.

– Поговорим… – не очень охотно согласился Димка.

Разговор был тяжелым. Лада чувствовала, что сын недоговаривает. Он не юлил, не выкручивался. Видно было, что говорил честно, но… не все. Впрочем, зачем Ладе было это его «все»? Ведь было главное – зависимость. И все остальное было не так важно.

– Мама, мне самому… не выбраться. Нужно в больницу. – Димка сцепил пальцы в замок так, что костяшки побелели. – Помоги…

Курс лечения стоил две зарплаты Лады. Спасибо дяде Толе Ко́мару: помог деньгами. Он очень переживал за Димку. Каждый вечер запирался в туалете, набирал номер Лады и шепотом спрашивал:

– Доча, ну как он? Димка наш как, а?

– Мне его жалко, дядь Толь! Не могу я его оттолкнуть!

– Доча, да что ты?! Какое оттолкнуть? Он же сын твой. Ну, оступился! Ну, пошел по кривой дорожке! Ты пойми, доча: это болезнь. И надо помогать больному.

Когда Лада сдавала Димку в больницу, она узнала многое из его «истории болезни». Врачу, который принимал его, Димка рассказывал все честно: был предупрежден, что врать не безопасно. Правда, разговаривали они на каком-то птичьем языке, из которого Лада поняла не так много.

Наконец Димку увели в палату, а Ладе вручили памятку, из которой она узнала, как себя вести с наркозависимым и что можно ему принести в больницу.

– Три дня не приходите, – предупредил ее врач. – Он будет не в состоянии нормально общаться с вами.

– Доктор, а это опасно? Ну, вот эта ваша программа лечения?

– Не опаснее, чем то, что делают ваши детки. Главное, тут он будет под контролем. Но сразу скажу: мы не волшебники, мы лишь поможем организму, а дальше надо собственную голову включать и думать о том, как жить.

– Да, я понимаю…

Через три дня Лада приехала проведать Димку. В больнице все было очень строго: пройти в палату можно лишь по специальному пропуску, на входе грозная тетя проверила сумку Лады, просмотрела все продукты, вытащила вакуумные пакетики с колбасой:

– Нельзя это! Миленькая моя, у него сегодня организм как у новорожденного, а ты ему колбасы копченой принесла! Еще б сала кусок захватила! Миленькая моя, печенье и чай, и больше не надо ничего. Он и этого-то не съест. Наркоты-то не принесла?

Просто так спросила, как о само собой разумеющемся, как о конфетах-леденцах.

– Да вы что?! – вспыхнула Лада, и краска бросилась ей в лицо, будто она и в самом деле принесла в кармане запрещенное.

– Ну-ну, я ж для порядка. – Тетка слегка подтолкнула Ладу к двери палаты номер три, и предупредила: – Сильно его не разгуливай, пусть спит.

То, что увидела Лада за белой больничной дверью, заставило ее вскрикнуть. Палата маленькая, на три кровати, одна из которых пустовала, а на двух лежали… Нет, больными людьми назвать их было трудно. Открытые рты, и слюна от подушки до пола, костлявые руки и ноги, кожа серая с голубым. Белье на кроватях, сбитое в ком, клеенка рыжая под простыней. Что-то эта картина напомнила Ладе, что-то далекое, болезненнотяжелое, страшное.

…Димка. Маленький мальчик, годик от роду, в замызганных казенных ползунках неопределенного цвета, мокрых, в желтых разводах. Маленькие ручки цепко хватаются за перекладину – металлический прут кроватки с сеткой. Зареванное личико искажено гримасой боли и горя. И у Лады голова кругом от мысли, что таким крошкам уколы делают прямо в голову…

Димка совершеннолетний спал или находился в забытьи. Кулачки со сбитыми костяшками сжаты крепко. Из одного выглядывает хвостик конфетного фантика – леденец в цветной обертке, видимо, угостил кто-то.

На тумбочке – раскрытая упаковка с памперсами. Лада постеснялась заглянуть под одеяло, но памперсы, видимо, для этих больных обязательны.

На шее – прозрачная трубочка, закрепленная на коже лейкопластырем крест-накрест. Других вен у Димки нет. Вернее, то, что осталось, медикам жаль колоть, вот и вшивают на время лечения вот такое приспособление – катетер под ключичку.

Трубочка с воткнутой в нее иголкой пугает Ладу, как когда-то в пору Димкиного младенчества ее напугали, что малышу будут делать уколы в голову…

За деревянной спинкой кровати торчит стойка капельницы, на которой закреплены четыре емкости с растворами. Кап-кап-кап – капают капли и секунды, вливая новую жизнь в безжизненное пока тело.

Лада погладила Димкину руку, она дрогнула. Сын приоткрыл глаза.

– Мама… – прошелестел сухими губами.

– Димочка, сыночек… Как ты? – Лада дрожала от жалости к своему несчастному ребенку, который, как большинство ровесников, не удержался на краю пропасти.

– Ма, нормально. – Димка пошевелился, вывернул голову и поискал что-то глазами. – Ма, где-то бутылка с водой… Попить, мам, дай, а?!

Лада взяла с тумбочки бутылку с минералкой, поднесла к сухим Димкиным губам, он сделал жадно глоток, захлебнулся и закашлял-загрохал так, что Лада испугалась. Но сразу сообразила: постучала кулачком по спине.

– Ма, – улыбнулся Димка, – зря ты пришла. Тут сама видишь как… Сосед мой, вон, еще совсем мертвый, только сегодня положили. Я-то уже соображаю. Мам, забери меня домой, а?

Лада смотрела на него с ужасом. Какое «домой»?! Еле жив, что она с ним дома делать-то будет?!

Правда, Димка тут же забыл, что домой просился. Он задремал, и Лада потихоньку вышла из палаты.

– Ну как? – спросила ее строгая тетка на выходе.

– Страшно… – Лада покосилась на тень, ползущую вдоль стены. Тень была бесполая. Тощее серое существо с короткой стрижкой – три недели после бритья. Под глазами черные провалы. Худые ноги, торчащие из широких штанин, в жутких язвах.

«Мама дорогая! – подумала Лада, с ужасом глядя на существо. – Наш-то по сравнению с этим – найкращий». Лада очень любила эту знаменитую фразу из «Республики ШКИД». Так один из героев фильма сказал про умершего младенца, которого он привез в морг. По сравнению с остальными обитателями печального заведения мертворожденный младенчик одной из воспитанниц Школы имени Достоевского был просто «найкращим». Наверное, самым красивым…

– А мы привыкли, – обыденно сказала строгая тетка на выходе. – Их тут тьма. Всех бояться, так и не жить!

– Скажите, они все… такие?! – с ужасом спросила Лада.

– После наркоза всех качает. Ну, а остальное зависит от того, какими пришли сдаваться. Кто-то хуже, кто-то лучше. Разные все.

После больницы у Димки наступила депрессия. Он лежал с утра до вечера на диване и боролся сам с собой. Он недовольно морщился, когда Лада спрашивала, не хочет ли он поесть. Не хочет суп? А что хочет?!

«Ни хрена не хочу! Хочу встать с дивана и поехать в Красное Село, к цыгану Виталику, у которого всегда все есть! Правда, не бесплатно. А денег нет. И за руль не сесть. Нет сил доползти даже до туалета. А еще мама с супом! Неужели она не понимает, что жрать я не смогу очень долго! Не лезет же!..» – думал Димка, зарывая нос в подушку, буркнув коротко:

– Ма, спать хочу!!!

Врал. Спать он тоже не мог. Хоть глаза зашивай. А если под утро его зашибало, то снилось только одно: это самое… Вот выходит он из дома и едет по городу. Сначала в один адрес, потом в другой, потом в третий. А ездить уже сил нет. Нужно срочно найти «лекарство». Иногда под конец сна он его находил, иногда нет. Но даже если и находил, то это мало радовало, потому что до самого главного так и не доходило.

Сны изматывали, выносили мозг, который требовал только одного. Лечение, вся эта программа новомодная, когда «ломка» проходит под наркозом, делает свое гиблое дело. Не пережив этот тяжкий процесс отмены наркоты в полном сознании, не прочувствовав его на собственной шкуре, трудно не начать употреблять снова. Неделя лечения в больнице – это всего лишь начало. Лечение не убивает желание. Можно пятьсот раз предупредить наркомана о том, что у него разваливается печень или привязался СПИД, это его не остановит. Он не боится болеть. Он боится остаться без «лекарства».

Не убивает желание и наркоблокада. Правда, при ней что наркотик, что вода из-под крана – все едино. Но в желании получить удовольствие любым путем «подшитый» наркоман может легко умереть от передозировки. Кайфа нет, а копыта откинуты.

Вообще-то главное в этой борьбе только желание. Желание употреблять способно сломить любую защиту. Желание жить в трезвости позволяет все начать сначала.

У Димки не было желания снова стартовать. Этого хотела Лада, и наивно полагала, что сумеет убедить сына.

* * *

После больницы Димка продержался три месяца. Он хотел завязать, но у него не получалось. Наркотик стучался ему в голову ночами, когда он не мог уснуть. Страшная сила проламывала черепную коробку, взрывала мозг, и горячим заливало все внутри – от макушки до пяток. И хотелось плюнуть на все и бежать туда, где всегда есть. Но смысла не было! Действовала эта чертова нарко-блокада, из-за которой организм не воспринимал наркотик. «Черт дернул согласиться!» – проклинал себя Димка за то, что пошел на «подшивку». Думал, что с ней и тянуть не будет, а тянуло, да еще как! И кумарило так, что ум за разум заходил. И хотелось взять у Виталика больше, чем всегда, намного больше, и все сразу засандалить в вену, чтобы почувствовать, как ослабевают натянутые внутри канаты-жилы, как перестает кипеть мозг, как вывернутые задом наперед коленные суставы встают на место.

И проблемы – тысяча разных проблем, которые заботят трезвую голову… Вот чтобы и они ушли. Героин умеет вытеснять все проблемы. Вся тысяча одним махом – в сад! Остается всегда только одна – достать…

– Знаешь, чего ждет наркоман, который лечится в больничке? – Димку иногда пробивало на откровенность. – Он ждет, когда кончится это лечение, чтобы скорее выйти из больницы и уколоться. Доза после больнички меньше, денег нужно тоже меньше, а ощущения такие свежие!

А если после лечения наркомана «подшили», то он считает дни и часы до того момента, как кончится эта «подшивка», и проклинает себя и своих близких, ради которых все это затеялось. Ну какого черта, спрашивается, делать что-то ради кого-то?! Даже ради самых дорогих людей?! Да самое дорогое у наркомана – это наркотик! Его Величество Героин!

…Он сорвался сразу, как только прошли эти три месяца после наркоблокады. Даже не сорвался. Это не срыв был. Перед этим было ожидание, томительное и долгое, как блокадная зима. Он думал только о том моменте, когда пройдет эта зима и будет «можно»…

Весна пришла неожиданно, ворвалась в город без стука, съехала с крыш снежными шапками, расплескала лужи, мгновенно высушила тротуары. И запарила горожан. По календарю еще рано было сбрасывать теплое, а по погоде – самое время.

Теплый ветер просился в квартиру, и Лада раньше срока распечатала раму в лоджии. Просто дернула трижды сильно за ручку, и треснули вдоль по всей длине узкие белые полоски, которыми заклеивали на зиму стыки и щели.

За окном в пластиковом белом ящике уже пробивались какие-то ростки, видимо, от первого тепла проснулись семена сорных трав, занесенных ветром еще осенью. Лада выщипала их, понюхала. От тонких белых корешков пахло весенней свежестью, жизнью.

А у них в доме жизнью и не пахло. Нормальной жизнью, обычной. Если кому-то таковая казалась скучной и серой, то Ладе была в самый раз. Лишь бы не было в ней того дерьма, в которое влип Димка.

Он или лежал целыми днями пластом, или болтался где-то. То был сумрачен и как будто зол на весь белый свет, то говорлив и весел.

В один из дней, когда ему было плохо, Лада предложила:

– Мне рассказали, что в Ленинградской области есть община, где лечат…

– Да не лечат, мам, в общинах. И вообще нигде не лечат. Вот тут все должно быть. – Димка постучал себя по голове.

Но он согласился поехать с матерью в эту общину, под названием «Время жить». Название Димке понравилось, и он согласился на поездку.

Лада все узнала. Община находилась в деревне Большие Ключи. Если смотреть по карте – глушь несусветная! Разве что вертолетом можно долететь – в округе одни проселочные дороги, и от трассы в стороне. Но ехать надо было, и Лада развернула активную деятельность, собираясь в дорогу.

Димка не рвался туда – согласие-то давал только на «посмотреть»! А Лада собрала его вещи. И он тоскливо взирал на эти сборы. Ему казалось, что если сейчас он уедет из дома с вещами, то никогда уже в него не вернется.

– Возьмем только то, что необходимо на первое время, – суетилась Лада. – Я потом привезу все, что нужно.

– Мам, не бери ничего! – Димка раздраженно пнул рюкзак, и тот закатился под стол. – Мы же только посмотреть! Я, может, и не останусь там!

– Знаешь, мне сказали, что там хорошо! – Лада достала рюкзак и продолжила сборы. – Давай на всякий случай его возьмем. Вдруг тебе понравится и ты останешься?! Должно же у тебя быть все, что нужно на первое время.

Димка заранее знал, что не понравится ему. Ну что там может понравиться?! Община, чужие люди, трудотерапия, да еще и на целых два года! Соглашался поехать, просто чтобы не огорчать мать. Она с ним и так почти умом тронулась. Ему было искренне ее жаль, такую не понимающую ни бельмеса во всем этом. Да если бы она знала, какая это непреодолимая сила – тяга, она бы и дергаться не стала. А она, наивная барышня, все ищет лекарство.

«Она еще про лоботомию не знает, про то, как уничтожают в мозге центр удовольствий, – думал Димка. – Знала бы, непременно предложила стать кроликом подопытным, чтоб дядька в белом халате просверлил бы аккуратную дырку в башке и что-то там такое сломал навсегда».

«Сломалась в будильнике времени хрупкая ось, худеть перестал на стене отрывной календарь, гриппозной зимой проморозило землю насквозь, и кажется, что не закончится этот январь…» – почему-то вспомнилась песня, которую в минуты грусти любила напевать мать[1].

Несмотря на даль несусветную и глушь лесную областную, до общины они добрались легко. Два часа по шоссе, а по проселочной дороге всего минут сорок до деревни Большие Ключи. Только один раз остановились спросить у прохожего, правильно ли едут. Услышав имя общины – «Время жить», мужик плюнул и перекрестился, но рукой в нужном направлении все же махнул.

Деревня была странная. Вымершая. Два десятка домов, с закрытыми ставнями, заколоченными крест-накрест окнами, с провалившимися крышами и упавшими заборами.

– Местное население от соседства «приятного», что ли, сбежало?! – вслух озвучил мысль Лады Димка.

– Я тоже так подумала… – Она рассматривала окрестности. – Хотя ощущение, что тут уже никто не живет лет десять, а общине всего четыре года.

Они проехали деревню насквозь. Не надо было выходить из машины, чтобы убедиться: ни одного «живого» двора, ни одной собаки, пустые, заросшие травой в пояс огороды за изгородями.

Но стоило им выехать за околицу, как впереди показались крепкие бараки, выкрашенные веселенькой краской, водонапорная башня, храм. А дальше в поле – три ветряка, на которых поскрипывали деревянные «крылья», хозяйственные постройки, техника во дворе полукруглого ангара, прозрачные, блестящие новой пленкой геометрические фигуры парников.

Они проехали еще примерно с километр, и дорога повернула направо, еще двести метров по прямой – и шлагбаум, перед которым на площадке стояло несколько автомобилей.

Странное место эта община. По территории ее ползали, как тараканы, обитатели этого тихого места. Лада с Димкой в ожидании своей очереди к начальнику наблюдали за работой двух тщедушных личностей, которые суетились вокруг крошечной теплички: они носили вдвоем один ящик. Причем у Лады сложилось впечатление, что они его как-то бестолково носили: заходили в дверь с одной стороны, задерживались внутри несколько минут и выходили с другой стороны. В ящике были какие-то камни. И похоже, они их просто носили по кругу. Впрочем, может быть, Ладе все это только показалось.

В очереди перед ними было шесть человек: три матери – лица бесцветные, словно маски из оберточной бумаги. Лада испугалась даже. Потом поняла: свет такой в помещении и у нее такое же бумажное лицо. И трое парней в возрасте от двадцати до тридцати. Сыновья. Лица будто восковые, глаза с лихорадочным блеском. Безучастные ко всему происходящему, они, как овцы перед закланием, ждали своей участи.

Лада покосилась на Димку. И он как овца! Тот же взгляд, в котором ничего: ни интереса, ни сочувствия к ней, ни соучастия. Ничего!

Ладе стало страшно. Что же такое героин делает с человеком, что он превращается в овцу, которая не думает, не боится, не плачет, не любит, не жалеет! Одни сплошные «не»!

Лада в конце туннеля еще видела свет, а вот эти женщины из очереди, похоже, уже не надеялись его увидеть. Во всяком случае, лица у них были не просто с масками из оберточной бумаги из-за убогого освещения. У них вместо лиц были маски.

Лада видела таких женщин в обществе «Свобода». Они рассказывали, как благодаря своим любимым детям остались в голых стенах своих квартир – на героин было поменяно все: телевизоры, шубы, ковры, украшения. Дети выносили из дома даже то, что на первый взгляд сложно было реализовать, но они умудрялись продать за копейки старую газовую плиту, раковину из ванной и фаянсовый горшок из туалета.

У Лады такой беды не было. Димка все-таки работал и на свои нужды зарабатывал извозом. Правда, первое время, пока Лада не осознала, что деньги надо прятать, он мог «прихватизировать» то, что плохо лежало. К счастью, она быстро поняла это и научилась не держать все яйца в одной корзине.

Наверное, в каждой семье был свой случай, свое несчастье. И принимали беду все по-разному, и надежда каждую женщину покидала тогда, когда она ей это позволяла.

Лада надежду не отпускала. И только она сама знала, чего ей это стоило.

В очереди сидели молча. За дверями кабинета начальника долго не задерживались. Наконец пригласили Ладу с Димкой.

Начальник – уставший, видимо, человек, даже не поднялся со своего насиженного места. Он был круглый: лысая голова, как бильярдный шар, круглый живот уходил под стол, но можно было догадаться, что он похож на большой мешок с мукой, круглые, как коротенькие сосиски, пальцы рук. Наверное, и задница у него была круглая – круглая, как два арбуза, но об этом можно было только догадываться.

Начальник кивнул посетителям на стулья – садитесь! – потер лысину, представился:

– Павел Васильевич Старченков.

И без перехода стал рассказывать о том, что такое община и как в ней помогают избавляться от зависимости. Говорил он монотонно, как экскурсовод, который по три раза в день рассказывает туристам на одном и том же маршруте: «Посмотрите налево, посмотрите направо…»

– Вы можете погулять по территории, посмотреть все, поговорить с кем-нибудь. Мы ничего не скрываем. – Круглый начальник снова потер свою лысину. – Потом, если надумаете остаться, приходите оформлять документы.

– Не останусь! – упрямо сказал Димка, как только они вышли из кабинета. – Мам, два года в этой тюрьме! Ты что, с ума сошла?! И не уговаривай!

И напрасно Лада уговаривала его хотя бы просто посмотреть общину. Димка взял у нее ключи от машины и пошел на стоянку.

«Ну и хрен с тобой!» – подумала Лада и пошла одна.

Община – несколько бараков, не очень больших, одноэтажных. У входа в барак – дежурный. Заглянуть разрешил только в общее помещение.

– В комнаты нельзя заходить посторонним. Да там ничего особенного нет: четыре кровати и четыре тумбочки… – пояснил дежурный. – А сейчас никого нет, все на работе.

– А… где на работе? – спросила Лада.

– Ну, кто где! Столовая, швейные мастерские, парники, сыроварня, ферма, поле!

– Это столько всего в общине?! – удивилась Лада.

– Так это далеко не все! Вот, посмотрите на стенде, там много информации. – Дежурный указал на разрисованный фломастерами стенд.

Жили в общине по строгому распорядку: подъем в шесть утра, зарядка, туалет, утренняя молитва, завтрак, работа, обед, работа, перерыв на чай, личное время, вечерняя молитва, ужин, общие мероприятия, молитва, отбой.

«Да-а-а-а… – подумала Лада, – Димка не сможет, сбежит от такого режима». Да и ей самой тоже не по вкусу была такая жизнь. Да еще немного смущали эти молитвы по расписанию. Вера в Бога для Лады всегда была делом сугубо добровольным, идущим от души, а не от заведенного кем-то распорядка, как в армии.

На веранде в столовой повара и поварята строгали капусту, свеклу, морковку, лук – и все это в огромных количествах. И картошку чистили – ведрами, видимо, на суп и на пюре.

«Это сколько же здесь обитателей?» – подумала Лада. Никого, кроме дежурного и поварят, она не видела. Да, еще две сущности невыразительных, которые носили ящик вокруг теплицы! И все! А готовят как на роту солдат. Впрочем, если тут и ферма, и мельница, и овощехранилище, пасека и даже сыроварня, то все рабочие руки, понятное дело, там.

Одно было не понятно: как эти больные люди работают?! Они ведь без дозы – трупы, и ломка – это не ангина.

Из-за угла дома выкатился шаром начальник. Лада забыла, как его зовут. Ему бы очень пошло имя Колобок!

Она улыбнулась и вежливо спросила:

– Э-э… а скажите, пожалуйста, как же ваши пациенты работают? Они же приезжают сюда больными. Нет наркотика – начинается ломка. А тут уж не до работы…

– Они на десять дней по приезде попадают в карантин, находятся под наблюдением врача, получают минимальную помощь. Минимальную! Я против такого лечения, какое практикуют наркологи при программе «Детокс». Пережив ломку за несколько часов под наркозом, наркоман никогда не поймет, что это такое, и выводы не сделает! А наши выздоравливают, что называется, «на сухую». Да, это не очень приятно, но зато в памяти откладывается хорошо. – Начальник Колобок вытянул из кармана носовой платок и протер лысину. – А больничное лечение… Оно, знаете ли, нацелено на то, чтобы клиенты возвращались туда снова и снова! Ваш был в больнице?

– Был.

– Ну, поверьте моему опыту: не в последний раз! А у нас десять дней – и больше окунаться в это дерьмо нет желания! Ну, это если, конечно, не сбежит пациент. Сами понимаете, мы их тут по полям не ловим! Конечно, убегают. Кто-то возвращается после этого. Но тут уже мы думаем, принимать назад или нет! У нас большая семья, и предателей нам не нужно. А свято место пусто не бывает! К нам очередь стоит – сами видели! Так что решать вам, оставаться или уезжать.

Он развернулся и пошел назад, а Лада смотрела на него и понимала, как она была права: задница у него тоже как шар, вернее, два шара. Будто два арбуза в штанах. От этих арбузов пиджак на спине разъезжался, и если бы не два разлета старомодных на пиджаке, треснул бы он по шву или собрался в гармошку.

На крыльце храма Лада увидела двух женщин, из тех, которые привезли своих сыновей в общину. Правда, их дети куда-то исчезли, а мамы, видимо, тоже совершали экскурсию по территории.

Лада подошла ближе, чтобы рассмотреть табличку на двери храма, и прислушалась к тому, о чем говорили женщины.

– Мясо, молоко, сыр, мед – да, все это здесь есть, но не про нашу честь! Кормежка для наркоманов – перловка и еще раз перловка. Те, кто поближе к начальству и на должностях – бригадиры, старшие и прочие, – из другого котла питаются. Да оно и понятно: кому надо их мясом кормить?! Все-таки курс реабилитации бесплатный. Правда, и пашут они тут, как кони, но с кашки-«шрапнельки» можно и ножки протянуть!

– Я смотрю, вы жалеете своего! – перебила одна другую.

– А вы своего не жалеете?!

– Да он из меня все жилы вытянул! Я из-за него с голой жопой осталась! И даже без квартиры! Женился – обработали по-умному его – и прописал жену. «Жена»! Одно название! Знала, что за наркомана замуж идет, что ему, если не соскочит, жить всего ничего. А то и помогла бы! Если не останется здесь, мне придется из дома уйти.

– Знаете, я не против строгости и распорядка, вот только молитвы все эти… Это ведь не наша вера, западная церковь-то, и храм евангелистов-пятидесятников. И как же получается: крещен в православии, а тут… Тут другое, протестанты, говорят. И ведь как им удается их так в веру обращать, что они истово верить начинают?! Я так понимаю: им один наркотик – героин – заменяют другим – верой. Они все какие-то заторможенные тут, и речи все об одном – о религии…

– Да по мне пусть хоть лоб расшибет на крыльце этого не нашего, не русского храма, только бы завязал!

– А еще я слышала, что они после этого от дома отбиваются. Эта семья становится дороже той, что дома… – грустно произнесла женщина.

Лада слушала разговор и думала: нужно ли ей, чтобы ее Димка стал чужим, оторванным от дома, от семьи? Нет, не нужно, ответила себе сразу и однозначно. Но и таким, какой он сейчас, – тоже не нужен. Тогда что делать?

Ну, во-первых, сам по себе отпадает вопрос, оставаться в общине или нет. Димка вот даже смотреть не пошел. И уже сказал, что не останется. Впрочем, Лада в этом была уверена с самого начала. Просто теплилась где-то в душе капелька надежды на чудо, а чуда не произошло. Значит, так тому и быть, и надо искать что-то другое.

Искать ничего не пришлось. Димка влюбился. Первый раз в жизни. Влюбился так, что место героина заняла она.

Она проехала мимо него на лошадке, подарив ему мимолетную улыбку. Он машинально прошел еще несколько шагов, а потом развернулся и побежал за ней. Она, наверное, увидела его и пришпорила лошадь, которая послушно подчинилась, перешла на рысь.

Он потом даже не мог вспомнить, как очутился в парке. Наверное, ходил к кому-то из своих приятелей. Он не мог даже вспомнить – к кому. Зачем ходил – помнил. Все за тем же! Но день был неудачный!

Нет! О чем это он?! Это был самый удачный день в его жизни. Он был цветным.

Тысяча дней до него были серыми. Он забыл, что мир когда-то был цветным, с запахами и звуками. Тысяча серых дней Димкиной жизни были похожи друг на друга. Оглядываясь на них, он не сожалел о том, что время потеряло цвет. А какая разница?! Да, тысячу дней назад его жизнь была как радуга. Каждый укол взрывал миллионы пузырьков с красками, и мир был похож на картинки в калейдоскопе. Они складывались из осколков и никогда не повторялись.

Но так продолжалось совсем недолго. Он не вспомнил бы сколько. Может быть, месяц? Тридцать дней. Тридцать дней из тысячи – это капля в море! Тридцать дней, окрашенных во все цвета радуги, и девятьсот семьдесят серых дней, будничных, покрытых пылью. Пыль липкая, не отмывающаяся. Такая нарастает на внутренностях кухонной вытяжки. Ее не отскрести ножом, не смыть кислотой. Проще снять прибор и выбросить на помойку.

Он бежал за лошадью, увозившей незнакомку, задыхался от бега и спотыкался, но бежал. И очень боялся, что она пришпорит коня посильнее и он взлетит. И ищи-свищи ее тогда!

Да даже если и не взлетит, то конь этот бегает куда быстрее Димки! А парк бесконечный.

И когда он уже готов был упасть, она вдруг натянула поводья, и конь резко встал. Замерла Сивка-Бурка, как лист перед травой!

Незнакомка обернулась, увидела запыхавшегося Димку, красного как рак, расхохоталась, красиво запрокинув голову. Темно-темно-рыжая грива – каштановая с медью, – такая же, как у коня, разметалась по спине. Даже издалека было видно, что волосы у наездницы тяжелые, упрямые – волна в одну сторону. Такие бесполезно укладывать – попробуй уложить медную проволоку!

У нее были глаза как у белки, разреза необычного, как два миндальных орешка. Хитрый прищур, «усики» в уголках и солнце в рыжей радужке. Димка такие впервые в жизни видел. Может быть, живи он в трезвости, так и замечал бы такие тонкости, но если весь мир был до этого дня серым, то что говорить о глазах девушек, которые встречались на его пути…

Он их просто не замечал.

Ее звали Элла. «Элка» – так представилась она. И Димка сразу переименовал ее в Белку.

– Тебе идет это имя – Белка! Ты похожа на нее!

– Знаю. Потому что я – рыжая!

– Не только. Ты шустрая, ты белка-летяга. И глаза у тебя как у белки.

– Ой, уморил! Ты про это анекдот знаешь? Про белку и ее глазки?

– Не, не знаю. Расскажи!

– Не расскажу. Он не совсем приличный. А я такие в смешанном обществе не рассказываю. Подружке – могу, а тебе – нет!

Она легко соскользнула с коня, и они медленно пошли по дорожке парка. Элка оказалась разговорчивой. Она болтала на любую тему, и Димка поймал себя на мысли, что может поддерживать разговор, хотя в последнее время совсем не смотрел телевизор и был далек от всего того, что происходит в мире. Кино смотрел. Вернее, слушал. А книгу он читал постоянно одну – «Солярис» Лема. Постоянно! Дочитывал до конца, закрывал и открывал снова на первой странице.

И вдруг выяснилось, что он понимает все, о чем она говорит. Откуда-то из глубин памяти, сквозь серые залежи пыли последних лет вдруг потек чистый ручеек. Они разговаривали о музыке, о кино, о том, что такое нанотехнологии и как возник Интернет, а еще о том, почему бывают приливы и отливы, почему происходит смена времен года, когда изобретут вакцину от рака и про интеллект животных. О последнем – с наибольшим интересом: Элка любила животных и считала, что Дарвин со своей теорией об эволюции не то чтобы ошибся – «облажался».

– Ты посмотри на коня! Посмотри-посмотри, внимательно в глаза. Видишь, что он все-все понимает?

– Вижу! – с восторгом отвечал Димка.

Он готов был расцеловать этого коня с интеллектом, потому что если б не он, то они бы не встретились с Элкой этим разноцветным утром.

Из этого парка Димка вышел другим. Не больным. Говорят, так бывает. В экстремальных ситуациях. Например, если наркоман вдруг попадет в тюрьму. Или влюбится.

Глава 4

Наконец-то Лада смогла вздохнуть спокойно. Димка был занят собой, работой и своей Белкой, в которую влюбился по самые жабры. Он стал общительным и разговорчивым. Раньше Лада вытягивала из него клещами каждое слово, а сейчас он сам вызывал ее «попить чайку», а на самом деле – пообщаться на волновавшую его тему.

– Ма, она знаешь какая?! Она не такая, как все… И вообще, мам, меня ведь от всего дерьма отвернуло в один момент. Я читал об этом, но ни от кого не слышал реальных историй на этот счет!

Он наглаживал черные брюки, белую в тонкую голубую полоску рубашку, и даже носки, отправляясь с Белкой в кино. Он поменял сим-карту в своем мобильнике и тем самым отсек все прежние связи. Если к нему по старой памяти подкатывали друзья с подружками, он рявкал прямо из-за запертой двери, и пришельцы отваливали.

Лада давно такого не видела и не слышала. Она была счастлива и, когда Димка сказал ей, что уходит из дома, потому что они с Белкой решили снять квартиру, не огорчилась.

Сначала ей было непривычно не слышать по вечерам из Димкиной комнаты рева двигателей – Димка из моря компьютерных игр выбирал автогонки. Лада всплакнула, увидев в пустом шкафу одинокую вешалку с рубашкой в сине-зеленую клетку. Димка не любил ее и, уходя с Белкой, бросил в одиночестве в шкафу.

Оставшись одна, Лада взялась воспитывать кошку Лапку, но безуспешно. Кошке было уже три года, и характер, которым она пошла в маму, было не переделать. Лапка хватала всех за ноги. Это она так охотилась: подстерегала за углом жертву и нападала. И грызла нещадно! Не кошка – зверь дикий! Вот с этой дикой привычкой кидаться на ноги Лада и пыталась бороться.

А еще она полюбила вкусные кафешки. Стоило ей приземлиться за столиком, как ее отпускало, будто напряжение последних лет таяло, словно мороженое в горячем кофе, и вытекало из души тонким ручейком. Она ловила себя на мысли, что мышцы, которые раньше были постоянно в тонусе, как у спортсменки на старте, научились расслабляться. Она заметила, что в такие моменты не думает ни о чем. Раньше она ходила в группу любителей йоги, где ее безуспешно пытались научить расслабляться, чтобы в состоянии невесомости медитировать. У нее ничего не получалось. Как говорится, что бы ни делала, все едино получается космический корабль!

А сейчас она запросто останавливала бег мыслей, выгоняла самую последнюю, махала ей вслед, посылала воздушный поцелуй и была готова к медитации. Ну, медитации ей были не очень-то нужны, а вот то, что наконец можно было отдохнуть от терзавших ее сомнений и переживаний, ее очень радовало.

– Деву-у-у-у-ушка! – услышала Лада у себя над ухом и встрепенулась. Вот ведь как отвлеклась. Даже не услышала, что к ней обращаются.

Молодой человек, мужчина молодой. Симпатичный. Правда, нагловатый немного. По глазам видно.

– Вы позволите? – Он показал на свободное место за столиком.

Лада пожала плечами, что означало: вообще свободно, но вокруг полно свободных мест, поэтому какого черта вас именно сюда-то?..

Она, конечно, не сказала всего этого. Посмеялась мысленно над «девушкой»! Лет-то ей сколько! А ее все «девушкой» называют!

– А давайте знакомиться?! – предложил молодой человек. – Вот я – Костик.

«Костик-фигостик, Костик-хреностик! – передразнила его Лада. – Шустрый какой Костик!»

Но надо было как-то обозначить себя. Не очень удобно молчать, когда с тобой общаются. И имя свое говорить ей не хотелось, и Лада назвала первое попавшееся:

– Я – Лида.

– Лида-Лидочка! Ах, какое красивое имя! – пел соловьем Костик. – «Хорошая девочка Лида на улице Южной живет!» Знаете, стихотворение такое поэта… Забыл поэта! Ну, еще в кино про Шурика оно было! Эх, забыл!

– Ярослав Смеляков, – подсказала ему Лада.

– Да-да-да-да-да!!! Точно! Поэт Смеляков! Надо же! Вы тоже знаете! – Костик был весь соткан из эмоций. Он радостно улыбался и был похож на соседского песика Кексика, который по поводу и без радовался. Подлаивал, повизгивал, перебирал лапками и норовил лизнуть в нос любого, кто обращал на него внимание.

Костик-песик, обрадованный тем, что у него с милой женщиной нашлись некие точки соприкосновения, доверительно положил Ладе на руку свою большую ладонь и без лишних слов предложил продолжить знакомство:

– Можно у меня дома, но лучше – у вас!

Лада посмотрела на кавалера с изумлением: много перевидала на своем веку представителей не лучшей половины человечества, но вот так, на третьей минуте знакомства, ей впервые предлагали «отправиться в нумера»!

Молодой человек, видимо, понял, что сморозил что-то не то, и аккуратно поправился:

– Нет, вы, наверное, не так поняли! Я не имел в виду чего-то такого, – начал он неловко выкручиваться, понимая при этом, что она его раскусила и смеется над его неуклюжей попыткой поправить ситуацию. – Это я к тому, чтоб поговорить в относительно спокойной обстановке, чтоб, знаете, никто не мешал!

– А мне, знаете, и тут никто не мешает пообщаться, если я этого хочу! – холодно прервала его Лада. Она посмотрела на часы и стала собираться.

– Лидочка! Вы только не обижайтесь! Ну поспешил я! Ну простите!

– Простила-простила, – снизошла Лада.

– Ну и хорошо! Давайте договоримся о встрече! Хотите, сегодня вечером, например? – бил нетерпеливо копытом Костик. – И ничего такого! Как раз наоборот: конфеты, букеты, духи и кофе! Все будет!

– Спасибо, Костик! – Лада снисходительно улыбнулась. – Ничего не нужно. Спасибо.

– Ну Лидочка! Ну почему?! Я хочу исправиться! Я хочу, чтоб все как надо! Ну простите меня! Поторопился!

– Да не в этом дело, Костя! – Лада поднялась.

– А в чем?! Ну, можем же мы встретиться, погулять! Ну, не понравимся друг другу – разбежимся! – Просительный тон Костика выдавал его с потрохами.

«Боже мой! До чего ж глупы бывают мужики!» – поймала себя на мысли Лада, а вслух сказала:

– Костик, ничего не будет, ничего не получится. Мы слишком разные. Не обижайся, но ты прост, как… как грабли! А я сложна, как андронный коллайдер! Вот как-то так, – выпалила и пошла.

А он остался сидеть с открытым ртом, переваривая сказанное. Не то чтобы про коллайдер не слышал ничего. Просто грабли – это уж так примитивно, что даже не обидно. Просто удивляет. Грабли, и точка! Садовые и, наверное, деревянные!

А чуть позже Лада познакомилась с Владом Тишинским. Сначала она столкнулась с ним во дворе – чуть дверью его не убила, распахнув ее резко.

– Извините, – покраснела она.

– Ничего, сам виноват!

«Ну и хорошо! Ну и слава богу! – подумала Лада, проскакивая стремительно мимо одетого с иголочки господина. – Да и то правда – сам виноват, что чуть по носу дверью не получил!»

Она так стремительно проскочила мимо него, что его «девушка» повисло в пустоте двора.

«Девушка! Ага, «девушка»! Да, что ж такое с мужиками-то, а?! Или у меня на лбу написано, что ко мне можно с разными, такими вот… непристойными предложениями?!»

На следующий день Лада снова увидела того, кого накануне едва не убила дверью. Он сидел на ограждении газона, аккуратно стряхивал с себя невидимые ворсинки. В траве прятались его дорогие туфли из светло-кофейной кожи «в дырочку».

У него был даже галстук! И это Ладу убило наповал. Утром, в их дворе, по соседству с приготовленными к опорожнению в мусоровоз бачками, на поржавевшем от непогоды и времени ограждении сидел гражданин. Он был похож на манекен, убежавший из витрины модного бутика: элегантный, красивый и ужасно дорогой.

Ладе стало некомфортно в стареньком сером плаще, который был ей к лицу и который она безумно любила. Вдруг ей стало стыдно за этот не новый и не очень модный плащ. Не из последней коллекции! Да что там! Вообще не из коллекции! Просто плащ, в котором ей всегда было уютно. Но рядом с его драгоценной обувью… Даже не с галстуком и не с костюмом, а рядом с обувью, предназначение которой ступать в осеннюю гря-зюку, ее плащик был сироткой.

Лада представила, на каком контрасте смотрится ее плащик рядом с его штиблетами, и пронеслась мимо, скупо кивнув в ответ на «Доброе утро!».

Если бы она оглянулась, то увидела бы, как он застыл с открытым ртом, не успев ответить ей. И только он знал, что это не из-за того, что не успел. Ему было не понять, как это так получилось уже второй раз, что она пробегает мимо. При этом видит же, что он стремится познакомиться!

А на третий день он резко тормознул перед ее носом, и элегантная кроха «киа-пиканто» густого мышиного окраса с разбегу «поцеловала» мощный бампер черного квадратного джипа.

Лада не сразу поняла, что это ее знакомый, элегантный, как рояль. В первый момент она испугалась, но тут же вспомнила, что у нее имеется страховка, и бампер этому буржую за счет ее страховки отремонтируют, а вот ее «носик»…

Лада выбралась из-за руля. «Н-да-а-а-а… – Внешний вид собственного автомобиля Ладу совсем не порадовал. – Угораздило!» Ездить, конечно, можно, но от былой красоты ничего не осталось. Всмятку вся красота!

– Как же вы так-то? – услышала Лада у себя над ухом.

Она обернулась и увидела его. Все такой же элегантный, спокойный, будто она не под зад его джипу двинула, а поцеловала в лобик!

– Здравствуйте, – промямлила Лада. – Простите… Но мне показалось, что вы как-то не так затормозили! Вот!

– Да вы не переживайте! Все бывает! Надеюсь, страховка у вас есть?

– Есть, конечно! Правда, только ОСАГО!

– И?.. – не понял он.

– Ну, что непонятного? – Лада посмотрела на него, как на непутевого ребенка. – Вам по моей ОСАГО вашу машинку отремонтируют, а мне мою за свой счет ремонтировать. А у меня подозрение, что вы… сами подставились?

Он засмеялся. Не зло, не ехидно. Удовлетворенно. Да, именно так. И как будто с облегчением выдохнул. Он помог Ладе собрать знак аварийной остановки, который она ни разу не расчехляла за время своего водительства, и красный треугольник на лапках-крючках раскорячился посреди дороги.

Стукнулись они в не очень удачном месте и перегородили проезд всем, кто двигался с ними в одну сторону. Сотрудников ДПС дожидались три часа! Сначала стояли между машинами, обсуждая детали предстоящего ремонта. Потом он предложил посидеть в его машине, и Лада согласилась, потому что, несмотря на его потрясающие туфли и костюм, перед которыми проигрывал ее серый плащ, он не пыжился и не выпендривался.

Его звали Влад Тишинский. У него, разумеется, был свой бизнес. Какой – Лада не расслышала, да особо и не прислушивалась. Какой-то мужской. Да, это он отметил – «мужской бизнес».

Что ей понравилось в нем – он ни в чем не выставлялся, хотя, наверное, ему было чем хвастаться. У него беспрерывно звонил мобильник. Сначала он раздавал поручения, а потом отключил телефон.

– Все! Теперь везде справятся без меня, и мы с вами можем спокойно разговаривать.

– Да, – подхватила Лада, – если нам повезет, то мы проведем с вами весь день, а если не очень повезет – то, может быть, и всю ночь до утра!

Она как в воду глядела. Освободились они глубокой ночью. И это им еще повезло: охранник в отделе ГИБДД рассказал им, что накануне у них вообще было столпотворение, так как заболели сразу три человека, и остальные сотрудники просто не справлялись с оформлением ДТП.

Эти ночные бдения на жестком диване в полутемном коридоре сблизили Ладу и Влада. Они пили кофе из автомата и вполголоса разговаривали. Когда перед ними осталось три пары пострадавших в авариях, очередь застопорилась. Дежурный объяснял с раздражением, что после сдачи смены все сотрудники отдела уехали на две серьезные аварии. «С летальным исходом!» – грозно сообщил дежурный и приказал всем не возмущаться, а ждать. И добавил не внушающее оптимизма:

– Еще не было такого, чтоб кого-то не обслужили! Ждите!

К полуночи из дальнего угла, где находился туалет, стало отвратительно вонять, и Влад предложил Ладе прогуляться.

На улице было по-осеннему прохладно, темно и влажно. Потоптавшись по замкнутому квадрату двора, Влад и Лада вышли на освещенную желтыми фонарями улицу.

– Пойдемте, Лада, в машину. Там у меня есть сок, музыка и вообще…

В машине было тепло и уютно.

– Давно надо было сюда уйти, – прикрыв глаза, сказала Лада. – У меня зад ракушками оброс от этой гибэдэдэшной скамейки. Я подремлю, ладно? А ты расскажи мне что-нибудь, хорошо?

Она прислонилась щекой к его плечу, и он боялся пошевелиться, чтоб не потревожить ее сон.

– А что тебе рассказать? – шепотом спросил он.

– А что хочешь. Ну, расскажи мне о своем детстве…

– О детстве… Детство мое прошло далеко от этих мест. Я родился и до семнадцати лет жил у моря. Только не у теплого, а у холодного, на севере. В маленьком поселке рыбаков…

Владу Тишинскому судьба подарков не подкидывала. Денег лишних в семье не было. Отец у него «наважничал» – ловил в Белом море рыбу навагу, вкусную, с белым мясом, не костяную – вместо обычных костей у нее был цельный хребет с плоскими косточками, который легко вынимался из рыбьей тушки.

Из наваги варили особым способом молочную уху: рыбу опускали в воду, забеленную молоком. Когда уха была готова, мясо вынимали на отдельную тарелку – на второе, а молочный суп ели с горячими картофельными шаньгами.

Потом судьба улыбнулась Владу, и он поездил по миру и поел всего. Все и не перечислить, что дегустировал он. Но вкуснее маминой молочной ухи из наваги с шаньгами ничего не пробовал. А уж мясо наважки, которое после ухи ели руками – подсохшее, рассыпающееся на белые звенья, – не сравнить ни с какими морскими деликатесами…

Вообще-то на наваге многие семьи в их поселке поднимались хорошо. За сезон, если ловить всем колхозом, можно было заколотить на жигуленок, но не в семье Тишинских. У них рыбак был одни – батя. Остальные девки да мать с бабкой. Мать работала в поселковой столовой и по дому управлялась, а бабка могла бы рыбачить, да лежачая была, парализованная.

Девки – три сестры Влада – бате помогали, но слишком малыми были, толку от них немного. Любимым занятием у них было расковыривать головенку у пойманной рыбинки, чтоб найти в ней две особые крохотные косточки перламутрового цвета – драгоценности беломорские. Батя ругался и раздавал девкам щелбаки деревянной ложкой, которую брал на рыбалку не просто так: ложкой этой надо было тюкать пойманных наважек по голове, чтоб они не согнутыми крючками замерзали на морозе, а расправленными, ровными, будто палочки. Таких ровных, будто щепки березовые, замороженных наважек батя укладывал в деревянный ящик, стоящий на санях.

Влад, однажды провалившийся в полынью, больше на лед ни разу не вышел. В нем поселился животный ужас перед холодной водой, скрытой льдом. Пересилить себя он не мог.

В общем, с жигуленком у них в семье не получилось, но на телевизор батя хвостов натягал, и в доме у них было как у всех путевых людей: телевизор на тумбочке, накрытый салфеточкой вывязанной, а сверху на салфеточке – скульптурка двух ангелов в обнимку с толстенным деревом. Маманя пуще глаза берегла скульптурку, обтирала ее аккуратно мягким полотенчиком, которое держала специально для таких случаев.

Влад окончил школу и по примеру великого земляка из Холмогор отправился покорять столицу. Правда, не пешком за рыбным обозом, а на перекладных до железной дороги, а там путь прямой до Москвы.

Столица не приняла его. Ему показалась она злой мачехой. Ехал поступать в университет, а увидел его и испугался. Дошел только до дверей приемной комиссии и понял, что не готов штурмовать главный вуз страны. Абитуриенты делились на две части: на москвичей и на всех остальных. Первые выделялись поведением, одеждой, выговором. На вторых они смотрели свысока.

Влад был из «всех остальных», да и то – первым с конца. Одет… Это не «одет», это «раздет»! Стрижка… Это не стрижка! Это ее отсутствие. Руки, как рычаги, торчат из рукавов рубашки голубой – он в ней ходил на выпускной бал и казался себе принцем. А оказалось – такие давно не в моде…

Но самое страшное не рубашка, не руки, не стрижка. Знания. То, в чем он был уверен, чем так гордился – все это оказалось ни к черту не годным. Он почувствовал это. Он слышал, что рассказывали всезнающие москвичи о требованиях к абитуриентам, и понимал, что не потянет, что не готов.

Ему было стыдно перед самим собой, но надо было самому себе признаться: «Я – струсил». Ну струсил! И еще, кажется, понял, что не очень-то и хотел, что поторопился с выбором вуза и факультета.

Он вдруг сообразил, что хотел просто вырваться из дома, поменять свою жизнь так, чтобы назад не было возврата. Зачем возвращаться, если в поселке у них, кроме рыбхоза, ничего! Но ему противопоказано быть рыбаком! Он никогда не сможет побороть в себе страх перед льдом и водой под ним. Никогда! Если только ему не вырежут из мозга центр страха, если таковой имеется.

Вот так он полюбовался на величественную высотку МГУ на Ленинских горах и передумал подавать документы в университет.

Два дня он жил на Ярославском вокзале. Там же познакомился с Толиком и Сашкой, которые провалили экзамены в архитектурный. Они оба были тоже северянами, из Сыктывкара, и возвращаться домой не хотели.

Кажется, это им пришла идея «двинуть в Ленинград». Слышали, что это совсем другой город, на Москву совсем не похожий.

– Там, говорят, спросишь у человека, как пройти, скажем, в Эрмитаж, так он не просто расскажет, но и проводит, и еще будет переживать, чтоб ты и обратный путь нашел. Не, надо двигать в Питер! Москва слезам не верит. Обломает быстро!

Влад с пацанами согласился. Все так, и про Ленинград он тоже слышал, что люди в нем особые – радушные, душевные. И им от этого радушия и душевности тоже кое-что перепало. В поезде они познакомились с дядькой, который выслушал их московскую историю и посоветовал не мудрить, а идти учиться профессии рабочей – в строительное ПТУ. А уж потом с профессией им прямая дорога в институт. После ПТУ поступить как раз плюнуть!

Дядька дело говорил. Вот только б еще найти это самое ПТУ!

– Да какие вопросы?! Приедем в Ленинград, поедете со мной – я в Купчине живу, вот в Купчино и поедем. У меня во дворе ПТУ такое, а рядом – общага! Меня дядя Коля зовут!

Вот так все решилось за пять минут. Их судьбу за пять минут решил незнакомый дядька, который почти по-родственному позволил называть себя дядей Колей и которого они полюбили за то, что он поучаствовал в их судьбе.

…Влад аккуратно погладил по голове Ладу:

– Ну вот. Детство кончилось! Потом мы учились в ПТУ, потом всем чохом поступили в институт, в инженерно-строительный, потом сходили в армию. С Толиком и Сашкой мы дружим и сегодня. А дядя Коля умер, давно уже. Он и не старый был, но за все переживал. За своих детей, и даже за нас. Вот сердце и не выдержало…

Лада открыла глаза.

– Ты так интересно рассказывал! Я не спала! – Лада улыбнулась.

– Ты все-все слышала? Мне показалось, что ты даже сопела во сне!

– Ну ты что! – возмутилась Лада. – Я не спала. Мне очень понравилось про рыбу! Еще раз про рыбу – про перламутровые косточки! Потом про то, как ты за рыбным обозом ушел в Москву! Ой, нет! Это Ломоносов за обозом! Или ты тоже пешком?

– Я не пешком! А говоришь, не уснула! Проспала все!

– Нет, не проспала! Значит, потом было про университет. Потом… потом… Вот потом не помню! – Лада покосилась на Влада. – Расскажешь снова?

– Расскажу! Попозже! А сейчас – подъем! Кажется, приехали доблестные стражи проезжей части! – Влад погладил Ладу по щеке. – Как интересно. Еще вчера ты от меня убегала, знакомиться не хотела. Заставила даже психовать и подставляться тебе на дороге…

– Значит, точно подставился! А что я говорила?!

– Подставился-подставился! – улыбнулся Влад. – Ты уж извини, ничего умнее не придумал! Зато все получилось! Будем дружить?

– Будем! – Лада была рада, что он оказался таким вот, с биографией, в которой были не только дорогущие туфли из тонкой светлой кожи «в дырочку», но и немодная рубашка, в которой он некомфортно чувствовал себя в университете, и ПТУ, в которые ссылали хулиганов и двоечников. – Знаешь, я сама тоже удивляюсь: полтора часа – и ты уже не посторонний!

– Зато каких полтора часа! – хитро подмигнул ей Влад. – В темной машине, в оооочень интимной обстановке! Всё-всё-всё! Идем!

Дело у них было до смешного простое. Инспектор, заполнявший документы левой рукой и оттого сидевший криво, зевнул сладко в рукав куртки и спросил:

– Что это вы из-за такой хрени всю ночь сидели? Повреждения незначительные, уж разобрались бы как-нибудь… Полюбовно…

– А мы и разобрались полюбовно. – Влад крепко сжал тонкие пальцы Лады.

Город был похож на бело-розовый зефир. Дома на Фонтанке красили в пастельные тона – кремовый, розовый, белый с оттенком персикового, бархатистый сиреневый. Похоже на зефир. Или на пастилу.

Снежная крупа, которая просыпалась на серый асфальт из серой тучи, будто кто-то не донес до стакана большую ложку с сахаром, и снег, падавший с неба большими хлопьями, похожий на воздушные взбитые сливки. Сахар для тех, кто любит, чтоб было сладко, и сливки для торта и клубники.

И темная вода Фонтанки, черная. Как черный чай. Или черный кофе…

– Чай? Кофе? – спросил Влад, и Лада оторвалась от созерцания вкусного города.

Они встречались с того самого дня, с ДТП, которое познакомило их. Именно «встречались»: гуляли по городу, ездили в лес и на залив, даже сходили в кино, но удовольствия от фильма не получили.

Оказывается, оба в кино не были лет сто, и за это время «самое важное из искусств» изменилось до неузнаваемости. В кино стреляли, совокуплялись, обнажались и матерились. Звук в кинотеатре долбил из всех углов так, что можно было орать друг другу в уши – не услышишь. Зато хорошо было слышно, как соседи справа и слева жрали попкорн. Именно жрали, и другое слово тут не подойдет. Попкорн зрители закупили перед сеансом, ведрами: по ведру на брата! Сожрать такое количество кукурузы нормальный человек не может! А нормальный зритель – запросто. Да еще сходит за добавкой и притащит новое ведро, свеженького, горяченького! И дух попкорна, того, что только со сковородки, поползет по рядам, и те, у кого зерно закончилось, будут глотать слюнки.

У Лады от тошнотворного горячего запаха ком к горлу подкатывал, и она с трудом досмотрела такую же тошнотворную экранную муру. И больше в кино она не ходила.

Нет, было дело! Как-то Ладу с Вероничкой занесло в киноцентр под самый Новый год. Шел второй день проката нашумевшего фильма-продолжения про Женю Лукашина, который в далеком семьдесят пятом улетел в Ленинград вместо Павлика.

Актеры те же, только старше на тридцать лет. Усталые лица, голоса с потрескиванием, будто звук старого радиоприемника, игра – не игра, а представление. Да, попкорн тоже присутствовал, но интерес к продолжению киношедевра семидесятых прошлого века перевесил отвращение к ведрам с воздушной кукурузой.

Лада смотрела фильм рассеянно. Размышляла о своем, следя за вялым сюжетом, и вдруг услышала фразу, от которой вздрогнула и почувствовала, как руки, ноги и спина покрылись пупырышками – «гусиной кожей».

То был заключительный монолог героя, ее любимого Жени Лукашина, постаревшего в кино и в жизни на целых три десятка лет: «У любви нет прошедшего времени…»

Лада охнула и вцепилась в руку Веронички.

Лада никогда не писала стихов. Даже в юном возрасте, когда все девочки пишут стихи, даже когда была безумно влюблена в своего Сережу Долинина.

А вот когда не стало Глеба Стрелецкого, ей писалось. Причем как будто не по ее воле. Вдруг начинали накатывать какие-то стройные предложения, которые нужно было только записать. И она записывала.

Это были даже не стихи, а какие-то рифмованные разговоры. С Глебом…

Как будто он при жизни не успел сказать ей все, что хотел, и, уйдя туда, откуда не возвращаются, пытался таким способом договорить. Это длилось примерно до сорокового дня, а потом как отрезало.

Стихов было много, и с тем, что написалось, надо было что-то делать. Лада решила, что напишет книжку. Не для публикации, не для читателей. Просто для себя. На память.

Книжка писалась тяжело. Каждое слово давалось с трудом. Она тогда сама была не живой, только почему-то продолжала ходить, дышать, говорить. Каждое слово о Глебе прорывалось на волю вместе со слезами.

Книжка так и не была написана. Ну разве что она разложила в нужном порядке стихи. И придумала название для книжки – «У любви нет прошедшего времени…».

Она никому не рассказывала о том, что в столе у нее хранится ненаписанная книжка. Никто из ее окружения не знал, что у ненаписанной книжки есть название – «У любви нет прошедшего времени…».

Только она одна знала, как родилось это название. Она не сняла его с потолка, вот такое вот, готовенькое, в котором заложен красивый ритм и мудрый смысл. Изначально была мысль, длинная, корявая из-за плохо держащихся друг за друга слов. Она долго крутила их: выбрасывала одни, добавляла другие, отсекала лишнее, прицепляла нужное. И в какой-то момент из остатков – всего пяти слов, сохранившихся после художественного выпиливания из корявой, как старое дерево, фразы, родилось оно – «У любви нет прошедшего времени…».

Есть в природе что-то необъяснимое, вроде коллективного разума муравьев. А чем иначе объяснить, что кто-то буквально из воздуха выхватил эту искусно вырезанную, отполированную, приготовленную сыграть свою роль в новом произведении, да так и не востребованную фразу, которая без дела пылилась в старой тетради Лады Стрелецкой. Она билась с этим названием, оттачивала его до совершенства, а потом забросила за ненадобностью в дальний угол. А кто-то, буквально из воздуха, только руку протянул и взял ее, готовую, переспевшую, едва не лопнувшую от обиды за отставку. И актер выучил фразу: «Кто это сказал: «У любви нет прошедшего времени»?» – и Лада чуть не крикнула в полутемном зале: «Я!!! Это я сказала…»

И за эту фразу она простила, что у кого-то спустя тридцать лет родился этот «кинонешедевр». Конечно, не шедевр, в отличие от того, первого, который до сих пор все ждут с нетерпением перед Новым годом. Куда уж этой поделке кустарной, приправленной майонезом. Не спасли и лица, хоть и постаревшие, но узнаваемые. Не спасла и песня примадонны эстрады в дуэте с дочкой, хоть и отзвучала на титрах сильно и нежно. Потом Лада в опусе какого-то кинокритика прочитала о ней: «Саундтрек из блокбастера…»

Саундтрек из блокбастера, а не песня из кинофильма. Да попкорна побольше! И пойдет!

А фраза гениальная. У любви и в самом деле нет прошедшего времени…

– Ну, ты разворчалась, мать! Дался тебе этот попкорн! – хихикнула Вероничка. – Фильм-то ничего, смотреть можно!

– Деточка! – Лада была старше Веронички на пять лет и позволяла себе порой такое обращение к подруге – злила ее специально! – Деточка! Знаешь, я тот день, когда «Иронию судьбы» первый раз по телевизору показывали в семьдесят пятом, до сих пор помню, хоть маленькая была. Было тридцать первое декабря, под самый Новый год. И была метель.

Я болела, и вместо платья снежинки меня заставили надеть теплую безрукавку и шерстяные рейтузы. И я глотала слезы обиды и специально сидела на холодном подоконнике, чтобы заболеть еще больше и умереть и чтоб тогда все поняли, как обидели меня. Понимаешь, тогда, в детстве, год тянулся слишком долго, и до следующего Нового года была целая вечность!!! И прекрасное платье снежинки, в котором я только покружилась вокруг елки на утреннике в школе, на следующий год будет мне мало, потому что в детстве мы росли очень быстро.

Так вот, я сидела на холодном подоконнике и смотрела, как за окном беснуется метель. И вдруг темноту прорезала молния! Я не поверила своим глазам! Сначала подумала, что это от ветра провода наскочили друг на друга и заискрило, а потом поняла, что на такой высоте никаких проводов нет и быть не может! И снова увидела молнию – изломанную голубоватую вспышку, похожую на металлическую нитку люрекса, которую я аккуратно вытянула из маминой новой кофточки ради исследовательского интереса.

Это была молния. И гром был. Зимняя гроза – явление редкое, но порой случается…

К чему это я все, деточка? – спросила у Веронички Лада. – Ах, ну да! К тому, что я лучше, чем ты, вижу бо-о-о-о-ольшую разницу между настоящим искусством и поделкой. Настоящее – это как зимняя гроза. Редкое явление в природе. Уж прости меня за нравоучения!

– Уж прощаю! – не обиделась Вероничка. – Но песня-то в конце, по-моему, очень ничего!

– Песня – да! Песня! А не «саундтрек из блокбастера»!

«За тобой не закрывая дверь, я живу уже который год…» – крутилась у нее в голове строчка.

– Лад, ты плачешь? – удивленно спросила Вероничка. – И кто предмет твоих слез?

«А кто предмет моих слез? – спросила сама у себя Лада. – Глеб? Влад? А может, я сама? Может, не «за тобой», а «за собой», не закрывая дверь?..»

– Ты почему такая грустная? – спросил ее Влад, накрывая своей рукой ее тонкие пальцы.

Лада оторвала взгляд от бело-розового зефира со взбитыми сливками – именно таким был город за окном, – пожала плечами:

– Грустно…

– Почему?

– Осень. Почти зима… Мне всегда грустно в это время года.

– А со мной?

– С тобой – пока не знаю. Наверное, уже не так грустно!

– Ну и хорошо. – Влад погладил ее пальцы. – Не грусти. Доживем до весны!

Она влетела в весну, которая пожаловала в город на тонких зеленых ножках. Она была молода и красива. Весна. И Лада тоже. Потому что любима. И кажется, снова любила сама. Как оттаявшая в тепле замороженная в сезон вишня.

Еще не сказаны были те самые слова, которых так ждешь, когда тебе шестнадцать. Не шестнадцать ведь уже! И что слова, когда есть дела?

Влад впустил Ладу в свою жизнь, хоть это было не в его правилах. Однажды он уже впустил в свою жизнь женщину, которую, как ему казалось, любил. А потом был болезненный развод, дележка жилья, имущества.

Был ребенок, сын, которого не поделить: судья его поделила по-русски – маме без остатка. Потом снизошла и присудила папе время для общения с сыном – четыре часа в неделю. Он хотел с ним ходить в зоопарк и планетарий, а мама мальчика говорила, что надо идти в универмаг покупать новые ботинки, а потом – в гастроном, за продуктами. А кто еще принесет картошку?! «Ты сам виноват! – говорила Владу бывшая жена. – Ты нас бросил! И теперь твоя обязанность помогать семье!»

И он делал все, что она требовала, иначе мог вообще не увидеть своего ребенка. А потом она нашла себе жениха, миллионера из Австралии, и уехала туда, на край земли.

– Я не видел своего сына уже семь лет. Если бы она уехала в Финляндию или в Германию! Но Австралия! Ты представляешь себе – где это?!

– Конечно, представляю! Я же не дремучая! – возмутилась Лада.

– Ты не дремучая! Ты хорошая… – Влад тяжело вздохнул. – Расскажи мне о своем сыне…

Лада вздрогнула.

Она никогда не рассказывала Владу про Димку. Они с Белкой снимали квартиру, к Ладе приезжали не часто. Она в их жизнь не лезла.

Что рассказать Владу про Димку? Прошлое у него такое, что рассказывать не хочется. Настоящее?.. О настоящем она говорить не хотела – боялась вспугнуть. Живут мирно, работают – ну и слава богу!

– Он уже совсем взрослый, и у него своя жизнь, в которую я не лезу. – Лада осторожно подбирала слова.

– Значит, ты совершенно свободная женщина!

– Совершенно! – тряхнула волосами Лада.

– Тогда предложение, которое я тебе сделаю, ты должна принять!

– Я еще посмотрю, что это за предложение! – Лада смешно сморщила носик.

Она была уверена, что Влад шутит. Они уже как-то говорили серьезно на тему семьи и брака, и оба пришли к выводу, что им совсем не нужно ни ставить штамп в паспорте, ни жить вместе.

Все это Ладу очень устраивало. Она совсем не хотела жить с Владом одной семьей. Он ей очень нравился, и она была влюблена в него, но жить вместе… А Димка?! Владу она ничего не рассказывала о сыне и его проблеме. Вряд ли бы он понял ее…

И ее, и его очень устраивало то, что они встречаются, а не живут вместе. У нее свой быт, у него – свой. Лада чувствовала себя в его доме ненужным приложением. У него было все, что нужно для жизни: техника, которая мыла, стирала, готовила еду, огромный мягкий диван, добротная крыша над головой и даже красивый вид на город из окна. Окно – стеклянная стена от пола до потолка – в нестандартной квартире-мансарде под самой крышей на Суворовском. Ему было уютно и удобно в собственном доме. Если б еще можно было обойтись без привязанностей к женщине, то он бы вообще был счастлив! Наверное…

– Лад, у меня намечается серьезная работа… – начал Влад.

– Я рада! Вот у меня в работе ни-ка-ких изменений! Много лет все по накатанной!

– Ты подожди! – перебил ее Влад. Он видел, что она шутит, что у нее хорошее настроение. – Эта серьезная работа будет не здесь, не в Питере…

– О-о-о!!! А где? В Финке? Или в Прибалтике? Слушай! Прибалтика – это классно! При-палттикка! – с акцентом вкусно сказала Лада. – Я очень люблю Ригу. Я там сто лет не была, но помню, как пахнут улицы этого города…

– Лада, подожди! Прибалтика тут ни при чем… – Влад задержал дыхание и посмотрел внимательно на Ладу. – Ни при чем… Работу мне предлагают… – он взял ее руку в свою, – в Новой Зеландии…

– Где?!

– Новая Зеландия, Крайстчерч.

– Крайстчерч – звучит как «край света»… – Лада не могла сдержаться, глаза у нее наполнились слезами. – И… надолго твоя работа на этом краю света?

– Надолго. Может быть, навсегда… Знаешь, я не могу отказаться. Там рядом Австралия, там мой сын. Я смогу его видеть. Всего три часа лета – и мы рядом…

Влад сцепил в замок длинные сильные пальцы так, что они побелели. Крайняя степень волнения.

Лада закусила губу, потом судорожно вздохнула:

– Ну, что тут скажешь?.. Ты взрослый, самостоятельный человек. Ты сам решаешь, как тебе жить дальше.

– Лад, ты не поняла: я хочу, чтоб ты поехала со мной!

– В гости?! А ты знаешь, я обязательно приеду! Я очень хочу туда!

– Ты серьезно не понимаешь или специально придуриваешься? – Влад сказал это достаточно жестко. – Я хочу, чтобы ты поехала со мной. Как моя жена.

– Но я же не твоя жена!

– Какие проблемы? Туда нам ехать еще не скоро. Летом…

– Влад, ты все это… серьезно?

– Конечно!

– Я могу подумать?

– Можешь. У тебя есть месяц…

«Вот так, «у тебя есть месяц»! У него все решено. Он уезжает на край света, потому что у него там сын и у него все решено. Но у меня тоже сын! Димка! И я ему очень нужна! А еще я боюсь пауков, а в Новой Зеландии есть такие пауки, которые укусят, и каюк!»

– Влад, я очень боюсь пауков! Я читала, что в Новой Зеландии они везде! Брр! Знаешь, как-то летом я сидела на диване, смотрела телевизор. И вдруг боковым зрением увидела, как по подушке бежит паук. Большой, черный! Страшный!!! Он пробежал, я не успела его убить. Потом я перетрясла свою постель, но его так и не нашла. Вот уж правда: увидеть паука – это фигня! По-настоящему страшно становится, когда он пропадает из виду! Но наши хоть не кусаются, а новозеландские…

– Маленькая моя! Нашла чего бояться: там пауков от дома отпугивают специальными устройствами ультразвуковыми. Ни один паук не пойдет в дом, где работает такое устройство. В общем, отмазка с пауками не проходит! – Глаза у Влада смеялись. – Что еще держит тебя в этом городе, в этой стране?

Лада чуть не заплакала. Она видела, что Владу абсолютно все равно, и спрашивает он ее только затем, чтоб поиграть словами.

– Еще меня держит сын. Ты хочешь уехать ближе к своему сыну, а я тоже люблю своего сына, и он живет в этом городе, в этой стране…

– Ну-у-у-у, Ладушка, это даже не смешно! Твой сын – взрослый человек, самостоятельный, у него своя жизнь. А у тебя – своя! Вернее, у нас с тобой – наша. Ты своему сыну уже не нужна, а я своему – очень нужен. Очень!

– Почему ты так говоришь? Что значит «не нужна»? Мы с ним всегда были близки, и он тоже был маленьким, и я воспитывала его одна. – Лада обидчиво поджала губы.

– Ну, не дуйся, Лад! Это ведь пока что планы! Мы еще сто раз поговорим на эту тему. Ладно? Не обижайся!

Лада кивнула.

Про этот разговор она забыла. Вернее, помнила, но думала, что все это разговоры. Где они и где эта Новая Зеландия! Она даже достала атлас мира и поискала на карте далекую страну и город Крайстчерч. Даль несусветная. И пауки ядовитые. Отпугиватель ультразвуковой! Мы вот без него обходимся. Ну, даже если и пробежит когда паучина по подушке, так только напугает, не кусаются наши-то пауки. Просто противные…

Больше о Новой Зеландии они не говорили. И в отношениях у них ничего не сломалось.

А вот дома у Лады все изменилось с той весны. Что-то у Димки и Белки не заладилось с хозяйкой квартиры, и они покинули съемное жилье. А нового найти не смогли. Да и искали ли?

Они переселились к Ладе, в Димкину комнату. Дома сразу стало людно. То в туалет возникала очередь, то в ванную. Со стиркой белья тоже приходилось приноравливаться к планам «соседей». Потом стиральная машина сломалась, и никто не хотел взять на себя ответственность за поломку. Вызывать мастера пришлось Ладе, платить тоже ей.

Димка с Белкой жили тихо и мирно, за постоянно закрытыми дверями в их комнату. Иногда вместе с Ладой пили чай на общей кухне. Во всем остальном у них была своя жизнь, Ладе неведомая.

Скоро Лада заметила, что Димка как-то странно работает: уедет часа на три – и снова дома. Ей он сказал, что теперь у него такой график. А Белка вообще давила диван с утра до вечера. И ночью тоже. Ночью у них была своя жизнь. Они либо смотрели до утра кино, либо играли в компьютерные игры, либо ходили куда-то гулять.

В один из дней Лада решила поговорить с Димкой и получила в ответ отпор. Сын достаточно жестко заметил ей, что он уже взрослый и он сам знает, как и где ему работать!

– А Элла?

– А что Элла? – переспросил сын.

– Элла, похоже, не работает…

– Ма, у Эллы есть я! Я работаю, и нам хватает!

Лада понимала, что с Димкой снова что-то происходит, и она опять что-то пропустила. Но он не подпускал ее к себе. Он выглядел волчонком-переростком, злым, недоверчивым. И это был тревожный симптом.

Лада попыталась вызвать Димку на разговор, припереть его к стенке, но у нее не получилось. Не пойман – не вор! Но у нее не было сомнений: Димка и его подружка на игле.

Как-то она пришла домой с работы намного раньше обычного. Дома было тихо. Так тихо, что слышно было, как зудил одинокий комар, заблудившийся под потолком.

– Димка? – спросила Лада в полутемной прихожей. В ответ – тишина. А из-за неплотно прикрытой двери в Димкину комнату ей послышался стон. Лада постучала. Стон повторился.

Она решительно толкнула дверь, заглянула в комнату и все поняла: на столе использованные шприцы, на разобранном диване – Белка, дрожащая, как лист, бледная, с крупными каплями пота на сером лице.

– Элла! Белка!!! – Лада потрясла девушку за плечо. – Проснись, Белка!!!

Элла стонала и тяжело дышала.

Лада испугалась и кинулась звонить в скорую. Она не могла вспомнить фамилию Эллы и толком не могла назвать дату ее рождения. Ей все это было как-то ни к чему, и она не думала, что это когда-нибудь может понадобиться. А вот понадобилось.

Когда приехал врач и осматривал Эллу, Лада тихо стояла у дверного косяка. Ей было безумно жаль эту красивую девушку, которая была похожа на труп.

– Вы ей кто? – спросил врач.

– Я?! Я – мама… Ну, я мама Димы. Это молодой человек, с которым она живет.

– А ее родители где?

– Не знаю…

Вот же беда-то! Они жили почти четыре года, а Лада ничего не знала про Эллу: кто она, кто ее родители, где живут, как живут…

Эллу увезли в больницу. Три дня врачи боролись за ее жизнь. Димка сидел у ее кровати, не выпуская ее руки из своих рук, и плакал. Он изредка уходил. Потом возвращался. В один из дней в его отсутствие Элла исчезла. Он уходил – она лежала, подключенная к разным аппаратам, которые показывали ее состояние. Вернулся – ее уже не было. Постель, на которой она лежала, заправлена чистым бельем: конвертик из простыни, в нем – пестрое одеяло в клетку. Сразу видно: никто не лежит, место свободно.

Димка испугался. Хотел крикнуть, но в горле словно заслонка упала, звук перекрывающая, и он только каркнул неудачно и закашлялся.

– Где?! Где???!!! – кричал он медсестре, которая прибежала на шум в палату интенсивной терапии.

– Что ты орешь? – свистящим шепотом спросила его сестра, строго сведя на переносице брови-ниточки. – Забрали ее! Родители приезжали, договорились с какой-то клиникой и увезли.

– Куда?! Куда???!!! – кричал, размазывая слезы, Димка. Он катался по полу, пахнущему хлоркой, и подвывал.

– Откуда я знаю – куда?! И вообще, ее родители строго запретили тебе что-либо говорить! Так что давай иди отсюда, пока тебя в милицию не сдали!

– Мама, я умру без нее, – сказал вечером Димка, глотая слезы.

– С ней вы умрете вместе, и гораздо быстрее, чем поодиночке, – ответила ему Лада. Она сама едва держалась. Перед ней был ее маленький Димка, ее ребенок, беззащитный, больной, несчастный. А теперь, получалось, еще и брошенный…

Жизнь у Димки понеслась под уклон. Сначала он искал свою Белку. Загородный дом, в котором жили ее родители, был закрыт на замок. Соседи ничего не знали о том, куда делись хозяева.

У нее была бабушка, и Димка сумел найти ее, но она ничем не помогла.

– Я ничего не знаю. Знаю только, что родители увезли ее куда-то, в больницу вроде какую-то…

Бабушка дергала себя за пальцы, и они страшно хрустели. Казалось, что хруст слышен на всю парадную и на все десять лестничных маршей: пять – вверх, и столько же – вниз.

У Димки закружилась голова от этого страшного звука, и он со всей силы стукнул себя ладонями по ушам. От звона в голове не стало слышно старушечьего хруста, и Димка схватил Белкину бабку за пальцы-крючки, упал перед ней на колени и взмолился:

– Бабуля, помоги! Христом Богом прошу! Помоги найти Белку!!!

– Миленький, чем же помогу тебе?! Ты уж сам позвони ей…

– Да куда?!!! Куда я ей позвоню?!!! У нее нет телефона! Ну, позвоните ее родителям, просто пусть передадут ей, что я ее люблю!!!

– Внучек, я-то им и не звоню. Они сами… Сынок мне звонит, каждый день. Это папа Эллочки. Передам, конечно. Только…

Бабушка не договорила, но Димка и сам все понял.

* * *

С родителями Белки отношения испортились сразу, как только они поняли, что их дочь попала в беду. Впрочем, отношения не простыми были давно. Белка самостоятельной стала рано. Как школу окончила, так родителям сказала: «Жить буду так, как мне нравится! От вас наелась любви родительской, более не желаю!»

Сказала как отрезала. В их семье все решали деньги. У отца Эллы бизнес был давний, серьезный, в сфере финансовой. Он хотел, чтобы дочь пошла по его стопам, а она хотела стать ветеринаром. Назло маме и папе. За то, что в их огромном загородном доме не было места ни кошке, ни собаке, ни хомячку. Животные были для родителей Эллы пустым местом, баловством, от которого, «кроме грязи, ничего»!

А ей было так одиноко в их большом доме! И будь у нее котенок или щенок, она бы, наверное, услышала папу. Дело, бизнес – это серьезно. Но ей хотелось любви и тепла. Хотелось получать и хотелось отдавать. И она сделала свой выбор, как только у нее появилась возможность: блестяще окончив школу, Белка стала работать и учиться, но не там, где хотели родители.

Из дома ее за такое непослушание поперли. Отец рассчитывал, что, лишив дочь крыши над головой, он заставит ее покориться. Но Элла собрала вещи и ушла. Сначала жила при ветклинике: с позволения главного врача оставалась ночевать в кабинете на кушетке. С утра убегала на учебу в ветакадемию, днем работала: зашивала раны, закапывала уши, делала уколы. По вечерам бегала в приют для бездомных животных, где бесплатно лечила брошенных кошек и собак.

Элка была счастлива. У нее не было родительского дома с джакузи и зимним садом. Она убирала лотки за кошками и чистила собачьи клетки, у нее пять лет не было отпуска, а порой не было денег, но она была счастлива, потому что была нужна тем, кого люди лишили тепла и дома. И они были нужны ей. Она была на равных с четвероногими ребятами. Ее тоже отлучили от дома. Но она, в отличие от животных, могла выжить в этом мире, а им без нее было не очень сладко.

Отношения с мужчинами у Эллы складывались не очень хорошо. Можно сказать, что не складывались совсем. Она была слишком придирчива. Она препарировала мужчин: характер, внешность, привычки – на предметное стеклышко, сверху покровное, капельку физраствора, и под микроскоп. А потом просто раскладывала его на молекулы и атомы. И в итоге получалось, что их молекулы и атомы крутились на разных орбитах. Чужеродными они были. Это первое. И второе: ей надо было покровительствовать, по-матерински вынянчивать любимого человека, быть выше, умнее, заботливее. А ей чаще встречались самодостаточные мужчины, которых распирало от этой самодостаточности. Причем порой она была дутая, и это было видно. И от этого было смешно.

А еще ей хотелось, чтобы рядом был единомышленник, чтобы он понимал ее, чтобы не задавал ненужных вопросов. Например, зачем она принесла из приюта домой старого немощного кота, доживать…

– Ему там так плохо было! Вокруг молодые и здоровые, как поросята веселые. А Тихон – старый, больной… Он устал от жизни, и свистопляски, которые устраивали приютские ребята, утомляли его. У Тихона по шесть-семь раз в день случался эпилептический припадок… – рассказывала она потом все понимающему Димке.

А когда Тихон только поселился в ее доме, у Элки как раз зарождались романтические отношения с одним симпатичным мужчиной. Он был хорош ровно до того момента, как она пригласила его к себе в гости.

Тихону в тот день было очень плохо. И едва Элла с кавалером сели пить чай, как у кота приключился приступ. Тихона трясло, он катался по полу и утробно завывал. Это длилось всего две минуты, но было так страшно. Элка видела это уже много раз, но привыкнуть к этому так и не могла.

Она бросила чай и торт и кинулась выполнять привычную работу: вытерла кота влажной пеленкой, завернула его в теплый плед, уложила в коробку. Потом тряпку на швабру и протереть пол – все уже отработано до автоматизма.

Когда она, тщательно вымыв руки, села за стол, к остывшему чаю, увидела в глазах кавалера сочувствие. Она думала – несчастному животному. Оказалось – ей…

– Как ты вообще такое терпишь? – спросил он.

– А у меня есть выход?

– Но ты же кошачий доктор! Надо усыпить его, и всем станет проще жить!

– Всем – это кому? – спросила она, прищурившись недобро и выпустив иголки.

– Ну, тебе! И мне тоже. Да и ему… – Жених брезгливо кивнул на кота.

Мог бы и не пояснять. Она и так все поняла. Как поняла и то, что уже ничего у нее с ним не будет. Ни-че-го! Чужой он.

А он ее настроения не понял и, ласково улыбнувшись, рассказал «замечательную» историю – у него на каждый случай была своя «замечательная» история.

– Я был женат, и у нас был кот – Маркиз. Очень красивый, сиамский. Он у нас три года прожил. А потом мы купили новую квартиру, переехали, и что-то ему не понравилось… И начал он на дорогущий паркет лужи наливать. Причем как будто специально это делал! И тогда я его утопил…

– Что сделал? – не поняла Элла.

– Утопил. В ванне. Набрал до краев и притопил в воде…

У Элки внутри все задрожало. Ей захотелось взять в руки торт, который принес этот… и засадить ему в морду всей полуторакилограммовой массой с кремом и фруктами, чтоб у него вишни на ушах повисли!

Она с трудом сдержалась, но есть этот торт и пить чай не захотела. Встала и сказала:

– Слушай, ты вали, а?! Прошу тебя: торт в зубы и вали! Я сейчас буду грубой и бестактной, зато справедливой.

Он попытался что-то объяснять, но она закрыла уши ладонями, замотала головой, потом глянула на него с ненавистью и повторила:

– Вали!

А потом она привела в свой дом Димку. Тихон еще был жив, и на нем Элка проверила своего кавалера. Димка проверку прошел. То ли он был так влюблен в Элку, что повел себя правильно, как надо, то ли на самом деле очень сочувствовал животине.

А еще Элке очень нравилось, что Димка был младше ее на целых четыре года, и не был состоявшимся, и не выпендривался своей состоятельностью… Или состоянием?! В общем, ни тем ни другим. Димка был для нее как Тихон, как любой из тех беспомощных, что она вытягивала из небытия, мыла, вычесывала блох, выстригала шарики-колтуны из шерсти.

Димка признался ей, что сам только-только вылез из помойки. Благодаря ей вылез. Потому что влюбился. Впервые в жизни вот так, по-настоящему.

Белка поверила ему, не побоялась впустить в свой дом. Когда ему было плохо, выхаживала его, как больного чумкой щенка. Не выговаривала ему, не воспитывала, просто помогала выбраться из болезни. И только для того, чтобы ей было приятно, он безумно хотел вылезти из всего. Ему было так плохо порой, что хотелось валяться по полу и выть, но он сцеплял зубы и молчал. А по ночам либо не спал, смотрел в потолок, считая баранов, либо смотрел страшные сны, в которых было все как в фильмах ужасов и из которых он выбирался в холодном поту, с тошнотой, с головной болью.

Она не просто терпела его. Она любила. По-бабьи, жалея, переживая. Не точила и не пилила, не воспитывала, не сюсюкала, а лечила, выхаживала, была ему сестрой милосердия и личным психоаналитиком. Радовалась вместе с ним первому дню, когда он первый раз нормально поел, крепко спал, не корчился от болей в суставах и в желудке.

У них был год хорошей чистой жизни без наркотиков. Целый год.

Всего год.

Глава 5

– Когда начинаешь, кажется, что в любой момент можно остановиться. – Димка рассказывал Ладе все честно, потому что шило уже выскочило из мешка и смешно было запираться. – Думаешь: ну, вот только раз, один-единственный, просто для удовольствия. Потом второй раз. И с теми же мыслями: завяжу завтра. Завтра все повторяется. И понеслось. Это как работа, ма. Каждый день, без выходных, без праздников. Сначала все как праздник, но уже очень скоро – не для радости, а чтоб не загнуться. И понимаешь, что в говне по самые уши… прости, в… дерьме! Но сделать уже ничего не можешь. Есть только одна мысль: «Надо!» А это «надо» денег стоит, и очень больших денег. Хорошо, если есть силы работать, что-то делать. Но это редко. Чаще приходится красть. Ну, а где кража, там и тюрьма рядом…

Лада слушала Димку. У них иногда случались такие разговоры, но не часто. Таким разговорчивым Димка становился тогда, когда очень уставал от всего, когда становилось невмоготу от такой жизни, если наркоманское существование можно «жизнью» назвать.

– Ма, ничего бы не было! Друзья помогли…

– Друзья? Заставили, что ли? – недоверчиво спросила Лада.

– Да нет, не в этом дело…

Друзей у наркоманов нет. В этом мире каждый за себя. Но случаются порой у них приступы любви братской, и тогда они готовы одарить весь мир. Савельев и Прыткин – Димкины одноклассники, с которыми он случайно встретился в городе, – были, как они сами о себе сказали, «на большом подъеме». Как вороне где-то бог послал кой-чего, так они по случаю разжились таким количеством наркоты, что им не жалко было бы угостить весь мир, не то что школьного приятеля Димаса. Правда, как Димка ни пытался вспомнить, так и не вспомнил ничего доброго про их отношения. Их просто не было никогда! Привет – привет, и все!

А тут увиделись, узнали друг друга, и поди ж ты! – лепшие корефаны! Даже облапались, как родные! Когда лапались, Димка пытался вспомнить, как зовут Савельева. Прыткин был Валериком. Всегда был маменькиным сынком. Валерием – по-взрослому – его никто не звал. Валерик! Как будто с горшка детсадовского так и не слезал.

Савельев всегда был шустрым, но все привык делать исподтишка. Да еще так, чтоб самому из воды сухеньким выйти, а все остальные чтоб отвечали. Но в дерьмо героиновое влез с головой, не смог уберечься. Хотел только «бизнес поставить», поторговать, но не вышло, соблазнился. Для первого раза сказал себе, что это ему нужно для дела: надо ж знать, что так тянет в эту яму?! Второй раз был для закрепления и полного понимания. Ну, а дальше понеслось, как у всех.

Ромка – вот как его звали. Точно, Ромка! Димка обрадовался, когда вспомнил имя, а то уже даже неудобно было перед одноклассником!

– По пивку? – спросил Ромка.

– Можно и побольше, чем по пивку! – весело отозвался Валерик.

– Мужики! Я ж за рулем! – возразил Димка. – Если хотите, давайте ко мне.

Два раза предлагать не пришлось, одноклассники согласились сразу. Купили пива, водки, закуски какой-то и рванули к Димке. Белка была на работе, и что-то там у нее со зверьем серьезное было, разболелся кто-то, поэтому она позвонила и предупредила: «Буду поздно».

– Это твоя? – спросил Димку Валерик, кивнув на фото в рамке, где красивая Белка, в шапке с белым пушистым мехом и в такой же шубке, стояла под елкой.

– Моя, – кивнул Димка, и его укололо где-то внутри: неприятно было, что чужие руки прикасаются к его Белке. Белка была из другой жизни, и нефиг трогать ее, даже одноклассникам, даже щедрым таким.

– А помнишь Зойку Мищенко? Ну, нашу старосту класса? – спросил его Ромка. – Ну, она еще в пятиэтажке за школой жила, и из ее окна было наш класс видно. И когда она придуривалась, что заболела, и не ходила на уроки, то торчала весь день на балконе и рожи нам строила!

– Ага! – Валерик противно хихикнул. – Один раз даже жопу голую показала! Такая оторва была!

– Не голую! Ты чё?! Это у нее трусы такие были, стремные! И название похоже – чо-то типа «стремы»!

– Стринги!

– Да ладно, не в том суть. Любила она тебя, Димас! Сына Димкой назвала. С мужем жить не стала, потому что тебя любила! Так вот, померла Зойка-то твоя…

– Как «померла»? – Димка поперхнулся. Как-то выпал он из жизни. Из своего района уехал, впрочем, и раньше-то мало с кем из одноклассников общался. Зойку помнил. Было дело, любила она его. А он серьезно ее не воспринимал. Потом слышал, что на игле она сидела крепко. Лечилась, но только выходила из больницы, как снова шла в компанию. – Померла, значит… – задумался Димка.

– Да ладно, Димас! Чё уж там! Из нашего поколения, говорят, осталось тридцать процентов в живых. Подсчитали ученые. Во! Остальные уже червей кормят. Да и те, что живы, тоже в группе риска. А еще ведь СПИД, Димас, и гепатит, и чего только…

– Ладно! Хорош о грустном! – перебил Валерика Ромка. – Давайте за упокой Зойки и всех, кто там…

Выпили. Закусили. Закурили.

– Доставай давай! – скомандовал Валерик, и Ромка зашуршал в сумке. Наконец он положил на уголок стола увесистый пакет с порошком и шприцы в упаковке.

Димка присвистнул:

– Это у вас что, лавка, что ль, своя?!

– Лавка не лавка, брат, но не бедствуем!

У Димки лишь на минуту возникло сомнение: зачем?! И тут же мозг, который хорошо помнил первый раз, доверчиво шепнул: «Разик-то можно! Только сегодня!»

– Ладно, только разик! – разрешил себе Димка.

Когда Элла утром пришла с работы, одноклассники дружно пускали пузыри.

– Белка, – беспомощно проблеял Димка. – Прости меня, Белка! Один раз – и все! Слово!

Белка посмотрела на развал, устроенный приятелями. Присела к столу, на котором, как подарок Деда Мороза, стоял увесистый мешочек из плотного полиэтилена с белым порошком.

– Ну-ка, как тут все это делается? Показывайте! – приказала Белка, закатывая рукав кофточки.

Где-то в глубине сознания у Димки метнулась мысль, страшная, с черным хвостом, длинным, как у кометы: «Белка, только не это!!!» Но мозг, который был похож на пресное тесто, подсказал ему: не суйся куда не надо! И то правда: Белка – девочка большая, сама знает, что делает! А вслух Димка сказал:

– Белка! Только, чур, один раз, и все! Попробуешь и забудешь, как страшный сон!

Белка с этого первого раза ничего не поняла. Ей просто было плохо. И тогда ее еще немножко «полечили». Удачно. На три года вперед…

– Ну, а потом все понеслось, как санки с горки. Ма! Я не про себя. У меня немного все не так. Я умею как-то обходиться без этого. Есть – хорошо, нет – ну и ладно! А Белка привыкла быстро, и ей «лечиться» надо было каждый день. А достать – это ведь не так просто. Нужно и места знать, и деньги иметь. Я плакал, глядя на то, как она мучается! Мама, это невыносимо – видеть, как любимому человеку плохо! Я ведь знал, как оно происходит все! Это ты не знаешь, и не дай бог тебе знать. А я-то был в курсе того, что она испытывает. Мною все было пройдено. Но у нее все было втрое сильнее и больнее…

Когда Димка не мог достать «лекарство», Белка умирала у него на глазах. Она тихо плакала в подушку. Ей хотелось орать, чтобы заглушить собственную боль, но остатками сознания понимала: нельзя орать, надо терпеть. К этому времени они уже переселились к Ладе, в Димкину комнату, и надо было держаться и терпеть. «Своих надо беречь!» – втолковывал ей Димка, имея в виду мать, которая не догадывалась, что происходит за стенкой.

– Хорошо, что ты услышала, мам, как Белка плачет, хорошо, что вызвала скорую! И хорошо, что родители ее забрали! – Димка незаметно смахнул со щеки слезу, которая внезапно назрела и пролилась. – Они ее вытащат, я знаю! Только я ее потерял… Да и не только ее. Я и себя потерял…

Если бы не Лада тогда, то Димка бы не выжил. Это он хорошо понимал. С работой было плохо: то есть, то нет. А нет работы – нет и денег. А была еще и тайная жизнь, в которую он мать не посвящал. Думать о ней Димка не хотел. Ему казалось, что если не думать, то она и отступит потихоньку. Ан нет! Если б так просто все было! Если б только от его желания зависело!

А еще где-то была Белка, из-за которой у Димки болело сердце, стоило подумать о ней. Тоска наваливалась тяжестью, под которой невозможно было шевельнуться. Она снилась ему по ночам, все время в одном и том же сне: будто бы Димка лежал в белой палате, на хрустящей простыне, укрытый одеялом, заправленным в такой же хрустящий белый пододеяльник. От этой белизны некуда было деться! Она была везде: на постели – бельем, на тумбочке – салфеткой, на окнах – занавесками, на стене – фаянсовой раковиной и квадратами кафеля. И даже за окном – белым снегом. Димка, весь в белом и просторном, как в саване, одеянии, смотрел за окно и видел, как от него по нетоптаному снегу в никуда уходит Белка. Уходит не оборачиваясь, не простив и не простившись, и следов не оставляя…

«Это я виноват перед тобой, Белка! Только я. Я же знал, как все начинается. Я знал, что такое любопытство до добра не доводит, но не остановил тебя. Это я привел домой людей из прошлого, которым плевать было на нашу любовь. Они сначала хватали своими липкими лапами твое фото, а потом с грязными носками завалились в нашу постель! И «угостили» от всей души! Жри – не хочу! Давись, но жри, потому что халява, плиз!»

Димку немного спасло то, что после исчезновения Белки он лечился, лежал дома и болел «на сухую». Это было очень тяжело. Порой ему хотелось бросить все, купить побольше, закрыться в своей комнате, помолиться, и…

Димка вспомнил, как однажды у них с Белкой было такое. И деньги были. Но вдвоем трудно было принять решение: они видели в глазах друг друга надежду. А вдруг ты сейчас опустишь занавес, а завтра все изменится. И солнце будет, и летний грибной дождь, а за ним гроза, и дети будут бегать по лужам, и мама высадит под окном гладиолусы. И только нас уже не будет, и всего этого мы не увидим! А так хочется увидеть! Ну, сегодня не получается, но, может… завтра?.. Бывают же чудеса! И почему бы им не произойти с нами?!!

Все-таки в нем желание жить перевешивало все остальные желания. И инстинкт самосохранения у него был развит, поэтому дорогу он переходил исключительно на зеленый свет. И жил. Паршиво, болея, почти умирая, но все-таки жил.

Спустя какое-то время Димка узнал, что Белку родители вытянули. Сначала больница, потом реабилитационный центр, потом психолог, который лечил ее от психологической зависимости. Все это Димке рассказала старая Белкина приятельница Маруся, которую он случайно встретил.

Маруся не знала, где Белку держат родители. А может, и знала, но не говорила. В загородном доме семья Белки по-прежнему не жила.

У Маруси Димка буквально вырвал телефон Белки и позвонил. Белка не сразу ответила: видела, что номер не знаком ей. Наконец в трубке раздался характерный щелчок, и до головокружения, до боли знакомый и родной голос произнес:

– Слушаю вас!

Димка даже отодвинул трубку от уха и посмотрел на нее внимательно. Голос Белки, а вот ответ… Белка никогда раньше так не говорила. Привычное веселое «Алё!» – это была Белка. А тут хоть и Белка, но какая-то чужая.

А она и была чужая. Стоило Димке открыть рот и сказать первое слово, как она узнала и, не выслушав, оборвала его:

– Больше не звони! – И пронзительные гудки отбоя забили ему в ухо. И можно было больше не звонить, все сказано…

Он, конечно, звонил, снова и снова, но она больше не отвечала, а на следующее утро он услышал, набрав ее номер: «Абонент временно недоступен»…

– Ма, может, мне уехать куда? Ну, подальше от Питера… Может, в Сибирь?

Лада вздрогнула. Ну какая Сибирь?! Чем он там заниматься будет?!

– Да устроюсь я куда-нибудь! Рабочие руки везде нужны!

Лада с усмешкой посмотрела на сына. «Рабочие руки»!

– Дим! Ты уж не смеши меня, ладно?! Здесь я хоть тарелку супа тебе налью! И крыша над головой у тебя есть. А в чужом месте… Ну как ты будешь жить, пока устроишься, например?

– Мама, но можно ведь сразу ехать, получив работу еще тут. Вон, куча газет с вакансиями! Сейчас можно и вахтовым методом завербоваться…

Лада с сомнением посмотрела на Димку. Нет, он, конечно, мужик, но комплекции не медвежьей: не высокий, хрупкий, больше похож на подростка. Какой вахтовик из него?! Да и «дружба» с наркотиками сделала свое дело: силы не те и здоровье не то.

– Дим, а с чего вообще мысли-то об отъезде?

– Не знаю… Обстановку сменить, уехать от старых знакомых…

Так, все так. Но еще он пытался бежать от себя. А куда от себя убежишь?!

– Мам, а может, мне вообще куда-нибудь далеко-далеко уехать? Хорошо бы в Америку, например! А что?! Мне сейчас очень нужно что-нибудь потруднее, чтоб как щенка в море…

– Димка! – Лада накручивала на палец выбившуюся из хвоста прядь волос. – А может, нам с тобой поехать куда-нибудь?

– Куда? В Америку?

– Чудила! Какая Америка?! А если хочешь знать, меня один человек приглашает в Новую Зеландию, вот!

– И что?

– И ничего… Город Крайстчерч. Почти край света…

– Мам, а почему бы и в самом деле тебе не поехать на этот край света?! Ведь интересно же!

– Дим, это ведь не в отпуск и не в командировку. Это, Димка, навсегда. А это страшное слово – «навсегда». За ним – просто пропасть. – Лада откинула голову на спинку кресла, и Димка увидел, как у нее блеснули глаза.

Свой длинный летний отпуск Лада проводила на даче, а Димка в городе. Ей не хотелось оставлять его надолго одного, и раньше она никогда этого не делала. Но она так устала от всех проблем, от бесконечного контроля над сыном, от подозрений, из-за которых у нее не было никакого душевного покоя. Она стала понимать, что никакой тотальный контроль не даст того результата, которого ждет она.

«Человек должен сам хотеть, сам думать: как жить, с кем и что делать, – как мантру, повторяла про себя Лада. – Человек должен сам… Только сам».

Когда Лада приезжала в город, она видела Димку лежащим на диване перед телевизором, на экране которого шла какая-то иноземная чушь. Он не радовался общению, был равнодушен к конфетам, не реагировал на предложения. Вяло отвечал на вопросы Лады, нехотя поднимался и шел на кухню пить чай.

– Дим, ну что происходит? – пытала его Лада, а он нехотя отвечал:

– Ма, да ничего не происходит! Ни-че-го! Сейчас вот до полуночи поваляюсь и на работу. Ночь откатаюсь, домой приеду. Позавтракаю. И спать лягу. И так каждый день…

Димка работал в такси. Можно было бы просто «бомбить», но было лень летать по ночному городу и ловить какую-нибудь заблудившуюся пьянь. Куда проще кемарить в машине на базе, в ожидании звонка диспетчера.

Больших денег такая работа не приносила. И заказов было не так много, и начальство стригло водителей. А если машина ломалась, то по такому случаю можно было надолго выпасть из работы. А еще и клиенты встречались порой такие, что не заработаешь на рейсе, а потеряешь: доедут до нужного адреса – разумеется, на другой конец города, – достают неразменную купюру в пять тысяч и лапы разводят в стороны, мол, как так – сдачи нет? Ну, один идет разменять в ночной магазин, второй выходит минут через пять – ноги размять, попить или пописать, и рысью по кустам! И попробуй поймать кого-нибудь по пути на базу, чтоб хоть немного подзаработать.

Димка работал, как и жил, – по инерции. У него не было интереса. И это Ладу очень печалило. Ну не должен человек жить так! У него должны быть интересы! Ну упал! Ну ударился сильно. И что? Надо вставать и идти дальше!

А он не хотел.

– Лад, у меня для тебя сюрприз… – Влад Тишинский обнял ее за плечи и прижался губами к уху. Он достал из портфеля коробочку, запакованную в красивую оберточную бумагу, перевязанную ленточкой. Влад все-таки еще тот эстет.

Лада понюхала коробочку. Хотела уловить запах духов, но не уловила.

– Что это? – спросила она, хотя, кажется, уже догадывалась.

– Открывай!

Влад любил делать подарки, и он наблюдал с удовольствием, как она аккуратно пытается подцепить ноготком край обертки. Другая бы просто порвала упаковку, дерганув посильнее за ленточку, но не Лада. Ей всегда казалось, что упаковка – это элемент подарка. Даритель старался сделать все красиво, поэтому нехорошо у него на глазах небрежно рвать красивую обертку – ломать подарок.

В квадратной коробочке была, как Лада и предполагала, коробочка из белого бархата, а в ней…

О таком колечке Лада даже мечтать не могла. Красота необыкновенная! Белое золото, камень чистый, прозрачный, бесцветный. Лада даже подумать боялась, что это бриллиант.

– Ой!.. Влад! Это же очень дорого. – Лада покраснела, как школьница.

– Это тебе. – Влад притянул ее к себе, поцеловал. – Примеряй!

Лада подержала кольцо, любуясь чистотой камня, который ослепительно сверкал на солнце. Потом примерила его на один пальчик, на другой. Уютнее всего ему оказалось на третьем – безымянном пальце правой руки.

– Правильное место нашло колечко! – засмеялся Влад и поцеловал Ладу в этот пальчик.

«Нет, он все-таки замечательный, – подумала Лада. – И я его люблю. Наверное… А он меня? Он никогда мне об этом не говорил. Но слова – это ничто. Главное – дела. А дела говорят о том, что он меня… Ох, не ошибиться бы!..»

– Влад, это очень дорогая вещь. – Лада сняла колечко с пальца и зажала его в кулачке. – Очень дорогая. Такие колечки просто так не дарят…

– Правильно мыслишь, и я не просто так. Лада, выходи за меня замуж. И времени на раздумья у тебя нет! – Влад хитро улыбнулся. – К тому же это время я тебе уже давал!

– Подожди! – Лада остановила его. – Ты все-таки уезжаешь? Тогда это нелогично. Тогда зачем жениться?..

– Не «ты», а «мы»! Ладусь, такими вещами не шутят! Времени не так много. А дел – по горло! – Он чиркнул себя по шее ладонью. – Зарегистрируют нас хоть завтра. Визу сделают за две недели, и – вперед, покорять Новую Зеландию!

– Говорят, там коровы какие-то особенные и молоко очень вкусное… – задумчиво сказала Лада.

– Ну вот! Видишь, какие познания у тебя! А то ты мне про пауков говорила! Все еще боишься пауков?! – Влад, придуриваясь, пощекотал Ладу за ухом и сделал страшные глаза.

Она грустно улыбнулась:

– И пауки еще. Да. И это тоже минус.

– Что значит ваше «тоже»? А что еще в минусе?

Лада глубоко вздохнула, будто собиралась прыгнуть в холодную воду.

– А самый главный минус я тебе уже озвучивала. Я не одна, Влад. У меня сын, Димка. Нас только двое на всем белом свете. Если я уеду, он останется совсем один. Совсем и навсегда.

Лада помолчала. Она думала о сказанном. Все немножко не так, если смотреть со стороны. Есть ведь мама и дядя Толя. Есть брат у нее, тетка и двоюродные сестры. Есть, наконец, у Димки бабушка Оля – Сережина мама, есть где-то и сам Сережа – Димкин отец. Но то, о чем говорила Лада, не распространялось на родственников. Все они каким-то боком знали про Димкину и Ладину беду, но не были посвящены в подробности.

Это как круги на воде: тот, который самый первый, вблизи упавшего в воду камня, самый плотный, самый маленький, и все остальные. Так вот, Димка и Лада в первом круге были вдвоем. В нем могла бы быть Белка, но ее не было. В нем должен был быть отец Димки, но его тоже не было. И только они двое, крепко взявшись за руки, держались на плаву.

И, расцепив руки, разорвав этот круг, они оба – и Димка, и Лада – легко могли уйти на дно вслед за камнем. И какая уж тут Новая Зеландия?!

Кулачок она разжала и осторожно положила колечко на край стола. Луч солнца, пробившийся сквозь густую листву за окном, прошил насквозь прозрачный камень, и вокруг него рассыпались осколки радуги-дуги, от которых брызнуло на стены ослепительными каплями-бликами.

Влад постучал костяшками пальцев по деревянному подлокотнику, похрустел суставами. Он обладал таким «талантом» в моменты большого волнения – хрустел мелкими суставами пальцев.

– Лада, мне кажется, ты чего-то не понимаешь, не вывозишь: я делаю тебе предложение, мы становимся семьей и всей семьей едем на новое место жительства! Так понятно?

– С Димкой? – глупо улыбнулась Лада. Она задала этот глупый вопрос, хоть и понимала, что такого просто быть не может! Димка – взрослый человек. И ему уже поздно заводить… папу! Да и не поедет Димка никуда. Ну какая Новая Зеландия, если у него тут останется Белка?! Нет, он без Белки никуда…

– Ты шутишь? – Влад смотрел на Ладу, как на первобытного человека, который точно не понимает и не вывозит. – Лада, я женюсь на тебе! А Димка твой… Ну, у него ведь какой-то свой папаша имеется! И вообще, он только рад будет, что ты отвалишь! Квартира в его распоряжении будет, в полном! А общаться сегодня проще простого: скайп включаешь, разговариваешь и хоть монитор целуй, если хочешь!

Лада впервые за время их знакомства видела Влада таким… Она даже слово нужное не могла подобрать. Жестким, что ли, практичным, все просчитывающим.

– Да пошутила я, Влад! Правда пошутила. Димка взрослый человек. Никуда бы он не поехал, даже если бы и звали. Но оставить его тут одного я не могу. Ты извини меня! – Лада снова глубоко вздохнула, будто перед прыжком в ледяную воду. – Я не говорила тебе, но Димка не может быть один. Проблема у нас с ним, Влад! Димка болен…

– Болен? Чем? Ты никогда не говорила…

– А есть болезни, о которых говорить совсем язык не поворачивается. Димка – бывший наркоман…

Влад уставился на Ладу, как будто впервые видел ее. И она при ближайшем рассмотрении оказалась не такой, как все, а с рогами, хвостом и покрытая чешуей.

– Бывших не бывает, – резко сказал он и бросил быстрый взгляд на свой драгоценный портфель.

– Я знаю! Не бывает! И поэтому ему нельзя остаться в одиночестве. Ему очень плохо. Знаешь, у него была девушка, Белка…

– Еще лучше: сын-наркоман и его подружка-белочка! Лада, ты в каком окружении живешь?! – Влад говорил резко, и каждое его слово врезалось в душу Лады, будто осколки большого зеркала, которое он расхрястал.

– Подожди, Влад! Ты же ничего не знаешь! Димка, он… Он очень хороший! Очень добрый! А Белка – таких, как она, поискать надо, и не найдешь еще. Она настоящая женщина. Терпимая, терпеливая, понимающая. Вот… Да, так вот, я же хотела рассказать тебе про Димку и про Белку! Если бы все было как раньше, если бы они были вместе, я бы и не задумалась ни на минуту, но…

– Лада, я все понял. Я понимаю. Это очень серьезная проблема. Но ты ничего не исправишь. Если он захочет вернуться, он вернется. Наркота умеет ждать. И миллионы тех, кто пробыл в ремиссии даже десять лет, в один прекрасный день понимают снова, что жизнь прекрасна, потому что есть Он – Его Величество Наркотик! И все! И ты не можешь повлиять на своего сына!

– Влад! Я совсем недавно поняла это! Конечно, не могу! Конечно, только он сам может сказать себе «нет»! Но я не имею права бросить его! И поэтому я не могу с тобой в Новую Зеландию! Вот!

«Ну скажи, что тогда и ты никуда не поедешь! Скажи! Скажи, что без меня тебе в этой Новой Зеландии будет пусто и одиноко и поэтому ты меняешь свой план. Нам ведь и здесь хорошо! А менять свою жизнь кардинально в нашем возрасте – это не есть хорошо. Это опасно для здоровья, для сердца, которое будет болеть вдали от дома, и когда-нибудь, когда мы еще не будем старыми и дряхлыми, оно не выдержит этой вселенской тоски и разорвется! Ну и что, что там, на этом краю света, самые красивые коровы, которые дают очень хорошее молоко. Ну и что, что там почти нет преступности. Хотя это, конечно, странно! Люди там, что ли, другие?! Может, и наркоманов у них нет?! Вот в это мало верится. Мне кажется, что они уже есть даже в космосе! И уж что там, в этой Новой Зеландии, есть, так это ядовитые кусачие пауки! Только из-за них не стоит туда ехать! А Димка совсем ни при чем.

Ну скажи, что если меня на этой земле держит самый дорогой мой человек, то тогда и ты никуда не поедешь! Скажи! И тогда не надо никаких слов любви. Потому что только дела ценны, а слова – это только слова…» – просила его мысленно Лада.

Но он молчал. И молчание, повисшее в комнате, было таким тяжелым, что его не выдержал луч, пробившийся сквозь листву за окном. Луч прогнулся до пола и скоро исчез, а вместе с ним исчезли и похожие на разноцветные радуги блики. Лада посмотрела на часы: вечер подкрался незаметно, а они даже не обедали.

– Давай пообедаем? – аккуратно предложила она.

Он лишь покачал головой в ответ и сказал совсем не относящееся к обеду:

– А у меня там сын!

И прикрыл свое лицо ладонями, как будто умывался, только без воды.

Лада почувствовала вину. Если бы не обидела его своим отказом, то не было бы этих горьких слов.

– И мой сын нормальный! Понимаешь, нормальный! И я ему нужен!

– А родители нужны каждому ребенку, даже если он большой и не совсем нормальный. Знаешь, нормальных – хороших и успешных – любить проще. Ты попробуй любить такого, который каждый день делает тебе больно, который для всех окружающих – «тварь» и «ничтожество», из-за которого у тебя трясутся руки и прободная язва. Но он – твой сын. Или дочь… Тебе стыдно из-за него перед соседями и родителями, ты не рассказываешь о нем своим друзьям, у которых успешные, нормальные дети. Но ты любишь его, несмотря ни на что. Я не хочу кидаться словами, что в этом великая сила материнской любви – бескорыстной и долготерпящей, но, кажется, это так.

– Лад, ты хоть понимаешь, что ты сейчас губишь свою жизнь?

– Понимаю…

«Я же люблю тебя! Так как же мне не понимать всего, что происходит?!»

Влад начал собираться. Как всегда – обстоятельно, чтоб ничего не забыть в ее доме. Лада не останавливала его. Сейчас, когда уже ничего не надо было объяснять про Димку, ей стало спокойно. И не надо его останавливать и просить остаться.

– Лада, ты подумай. У тебя еще есть время. Я очень тебя прошу: подумай… о себе! И обо мне…

Сказал, не оборачиваясь к ней, как будто боялся, что взглядом встретится и растает. Шагнул к двери.

– Влад!

Не выдержал, обернулся.

Лада протягивала ему руку – кулачок зажат. Распахнула его, и на ладони блеснуло колечко.

– Ты что?! Носи! Это подарок…

И ушел.

Влад позвонил через две недели. Голос грустный, будто все-все в жизни плохо.

– Лада, я завтра улетаю.

– Завтра уже?..

– Я же говорил тебе…

– Говорил, да… А рейс в котором часу?

– Рейс? В 17.30. В Москву, а оттуда в час ночи – в Крайстчерч…

– Крайстчерч – звучит как «край земли»… Можно я приеду тебя проводить?

– Приезжай, конечно, я буду очень рад.

В аэропорту было людно и гулко. Лада и Влад стояли у стеклянной стены, смотрели, как садятся и взлетают самолеты. Влад снова был такой, каким был всегда до их последней встречи. Он прикасался губами к ее холодным, как сосульки, пальцам и смотрел ей в глаза.

– Я дурак, Ладусь, я дурак! Ну как я мог так глупо тогда все преподнести?! Ну, ты должна меня понять, слишком все неожиданно было. Но мы можем все исправить, Лад! Я позвоню тебе оттуда, сделаешь визу и прилетишь. Прилетишь ведь, правда?!

Лада не ответила.

А он все говорил и говорил о том, что они все равно будут вместе, это судьба. Ну а Димка… А что Димка? Димка взрослый мужик. Такой взрослый, что Лада уже вполне бы могла быть бабушкой. Это у него сын маленький! А у нее – большой! Да?

– Да! Влад, твой рейс, слышишь?

– Да, слышу!

И он снова слово в слово повторил трижды то, что только что было сказано. И про то, что они будут вместе, и про то, что у него маленький сын, и… И только ни слова о том, что любит ее. Что не сможет там без нее – сказал, а что любит – нет! Как же так? А как же тогда замуж выходить, если главные слова не сказаны?

Ладу оттеснили от входа, и она из-за спин не видела, как Влад снимает туфли из мягкой кожи, – такой порядок теперь в аэропорту. Никто не возмущается – мера безопасности.

Она отошла к стеклянной стене, за которой стояли в полной готовности к полету сразу три самолета. В каком-то из них полетит Влад. Наверное, навсегда. Страшное слово – «навсегда», от которого тянет холодом. Разве можно вот так вот: взять и навсегда улететь, оставив ее, привыкшую к его запаху, к его шраму над верхней губой, прирученную к его рукам?

Лада скользнула пальцами по тому месту, где в последние две недели у нее красовалось колечко, подаренное Владом. Безымянный на правой руке так и не успел привыкнуть к такой непосильной ноше…

– Уважаемые пассажиры, пристегните ремни! Экипаж самолета Ту-154 Пулковских авиалиний, совершающий рейс по маршруту Санкт-Петербург – Москва, приветствует вас на борту нашего авиалайнера. Время вылета из Санкт-Петербурга – семнадцать часов тридцать минут. Время прибытия в Москву…

Влад устало прикрыл глаза. В груди противно давило. Он опустил руку в карман пиджака, нашарил там крошечный стеклянный пузырек с белой пластмассовой пробочкой, вытряхнул на ладонь крошечную таблетку. Пузырек упал в карман, звякнул, стукнувшись с чем-то.

Влад выгреб из кармана все. Раскрыл ладонь.

Пузырек с таблетками «от сердца», булавка для галстука, кольцо с камнем. То самое, которое не успело прижиться на безымянном пальце правой руки Лады Стрелецкой, не улетевшей с ним навсегда на край света.

– Димка, мы с тобой – брошенки, – задумчиво сказала за ужином Лада.

Димка не понял.

– Ну, Белка бросила тебя, а меня оставил Влад и улетел сегодня в свою Новую Зеландию.

– Да, мам, все еще устроится! Ну, позвонит он тебе, и ты полетишь следом. А кстати, почему ты не улетела? Из-за меня?

– Из-за тебя, да. И еще… Знаешь, нам, женщинам, хочется от мужчин дел, а не слов. Но вот и дела есть, а слов нет, и нам от этого плохо!

– Мам, наладится все! Вот увидишь!

– Нет, Дим, уже не наладится. – Лада вспомнила, как аккуратно опустила в карман Владу кольцо. – Не простит…

– Ма, ну хочешь, поедем куда-нибудь? Ну, ты звала меня недавно, а я не хотел…

– А сейчас хочешь?

– А сейчас – хочу. Как брошенка брошенке говорю: поехали, только ты и я, назло всему!

И они поехали. «Были сборы недолги!..» А что там собирать?! Палатки у них были, спальные мешки тоже. Глеб их приучил к походам, и «снарягу» он любил покупать больше, чем обновки-тряпки. Перед самым отъездом Лада приобрела мечту всей своей жизни – крошечную газовую плитку с пьезорозжигом! Она визжала от радости! Это была просто мечта детства. Она даже не подозревала, что такие штучки существуют в природе.

Когда Лада была маленькой, любимыми игрушками у нее были крошечные алюминиевые кастрюльки и сковородки с крышками. Лада толклась со своей посудой на кухне, путалась под ногами у бабушки до тех пор, пока ей не разрешали пристроиться на краешке стола и готовить настоящий обед из настоящих продуктов. Суп из одуванчиков и каша из речного песочка – еда «понарошку», – это ей было не интересно. Бабушка давала ей морковку, капустные листья, зелень. Лада еще и на кусок мяса замахивалась, но в этом ей отказывали. «Вари постные щи!» – командовала бабушка и объясняла, что это такое – «постные щи».

И Лада резала тупым алюминиевым ножичком овощи, мыла, складывала нарезку в кастрюльку и пробивалась к плите. Это было самое сложное, так как бабушка грудью стояла на страже и гоняла Ладу из кухни. Но она стояла со своей кастрюлькой у порога, как бедная родственница, и канючила:

– Ба! Ну, ба!!! Дай сварить супчик!

Она не отступала от своей затеи, и бабушка сдавалась:

– Давай свою палагушку!

Она пристраивала игрушечную кастрюльку на плите, на специальной подставке, и следила за тем, как варились «постные щи», а Лада вымогала соль, горошинки черного перца и лавровый листик и руководила процессом:

– Ба! Помешай! Помешай как следует! Теперь надо попробовать! Давай, я сама!

– Поди прочь, повариха! – гнала ее бабушка подальше от плиты.

И помешать ложечкой не давала. И потом готовый суп убирала подальше, чтобы Лада не обожглась.

– Поварихой будет! – говорила о ней бабуля, ласково поглаживая по голове.

Потом ей подарили чудесный подарок – игрушечную газовую плиту, у которой открывалась духовка! Взрослые охали и ахали вокруг игрушки, а Лада смотрела на них и не разделяла восторга. Ну чему радоваться-то?! Вот если бы такая маленькая, но совсем-совсем настоящая!!!

И вот спустя много лет мечта сбылась. Плита была настоящим чудом! Красивая, красного цвета с черными «рожками», на которые можно было ставить маленькую кастрюлю или ковшик.

Плиту опробовали дома: подключили газовый баллончик, нажали на специальный рычажок, и маленькую конфорку под «рожками» облизали по кругу язычки голубого пламени.

Вода в ковшике вскипела за считаные минуты. Лада сняла ковшик с плиточки, заварила в прозрачном стакане чай, который показался ей безумно вкусным, необычным, какой бывает только в детстве.

Как хорошо, когда мечты сбываются!

В северном Крыму штормило. Песчаная коса, похожая на карте на большую запятую в Черном море, на которой остановились своим маленьким лагерем Лада с Димкой, в хорошую погоду была забита под завязку, а в шторм здесь было неуютно, пусто и грязно. По идее, надо было, не теряя времени, ехать на юг, куда-нибудь в Ласпи или Гурзуф, но путешественники так устали за двое суток от российских и украинских дорог, что готовы были остановиться на ночлег где угодно.

Въезд на косу закрывал шлагбаум, и уже одно это вселяло надежду, что за полосатой палкой есть какая-никакая цивилизация, да и три дюжих мужика в сторожевой будке у шлагбаума внушали доверие.

– Смотри, Димка! Охрана. Это хорошо. Все-таки будем под защитой, а то не дай бог какие блудни… приблудятся! Да и сервис какой-никакой!

Правда, сервис этот стоил почти как номер в пятизвездочном отеле. А всего-то и удобств ларек с пивом да душ с холодной водой за дощатым забором.

– Вставайте, где понравится, – щедро разрешил хозяин территории, он же владелец пивного ларька и банно-прачечного комплекса за забором. – Наро-о-о-оду было – тьма! А потом заштормило, и все разбежались. Вот москвичи остались и сибиряки. И усе! А нам же ж заработать надо за лето! Поэтому все к вашим услугам: пиво-воды и помыться есть где. Вы надолго в наши края?

– В ваши края мы в отпуск, но здесь только переночуем, а потом дальше поедем. – Лада сразу отрезвила щедрого хозяина песчаной отмели, чтоб не рассчитывал особо на них.

– А что так? Не нравится у нас на косе? – разочарованно спросил хозяин.

– А что тут может понравиться? «Пиво-воды», холодный душ и горы гниющих водорослей! – возразила ему Лада.

– Так шторм же ж! – У хозяина косматые брови шевельнулись и полезли на лоб. – Это ж волной такие гребни накидало!

– А убирать не пробовали? Хотя бы проходы к воде расчистили! – возмущалась Лада, разглядывая унылый пейзаж.

– А зачем убирать? По прогнозу еще неделю хлобыстать будет! Вот как закончится усе, так и уберем. Это вы напрасно так, дамочка дорогая, – обиделся хозяин. – Мы и убираем, и следим тут за усем. Но когда стихия, тогда у нас, пардон, выходной!

– Ну, мы погоды у моря ждать не можем – отпуск закончится. Поэтому переночуем – и к южному берегу!

– Ну, как хотите, – обиделся хозяин, сразу скис, потерял интерес к отдыхающим и убрался в свой убогий летний домик, а Лада с Димкой наспех поужинали тем, что можно было съесть без излишних кулинарных приготовлений, и быстро поставили две маленькие палатки.

Когда стало понятно, что ночевкой они обеспечены, что крыша над головой есть и матрас под боком тоже, Лада успокоилась и предложила Димке почаевничать.

Крепкий чай с карамельками и печеньем под звездным крымским небом получился отменным.

И ноги перестали гудеть, и голова. И Лада даже предложила Димке пожить на косе пару дней, если, конечно, погода с утра порадует.

А ночью на них обрушился шторм.

Лада проснулась оттого, что за тонкой матерчатой стеной палатки все громыхало, шаталось и обрушивалось. Сверкали молнии, гремел гром, вода – это не дождь, это именно вода с неба! – лилась водопадом, и казалось, что наступил конец света, и они еще не провалились в тартарары по счастливой случайности, но это вот-вот и произойдет.

Лада почувствовала, что все вокруг сырое: спальный мешок, одеяло, одежда. Все!!! И все из-за спешки! Накануне, ложась спать, Лада не привязала откидывающийся край палатки, закрывающий сетку-накомарник, и через эту дырявую форточку в матерчатый домик хлестал дождь. В первый момент Ладе показалось, что и не дождь совсем, а море подступило к самому порогу и решило утопить их.

«Вот так, наверное, было и во время потопа Всемирного! Сначала дождь нескончаемый, из-за которого море вышло из берегов и захлестнуло землю! Мамочки мои, а ну как и нас тут притопит?» – Лада дрожала в сыром насквозь мешке и не могла решиться выбраться из него. Гром гремел беспрестанно, а от молний было светло как днем. И очень страшно! Надо было вылезти из палатки и оценить разгул стихии, но Лада не могла заставить себя сделать это. Ей хотелось быть страусом, чтобы спрятать голову в песок и не видеть ничего и не слышать. А еще очень хотелось, чтобы скорее наступил рассвет.

«Но, черт возьми, до рассвета мне не продержаться. – Лада пошевелила замерзшими ногами. – Эх, сейчас бы чайку горячего!!!»

Она еще потянула с подъемом, сколько могла терпеть сырость и холод, и наконец решилась.

Действительность оказалась куда страшнее! Точно, конец света, и Всевышний распорядился метать молнии на землю и грохотать колотушкой в большой железный лист: кто-то невидимый стучал в него без перерывов и потряхивал, и железные звуки сыпались на землю, пугая на ней все живое.

Одно порадовало Ладу: море не подступило к палаткам, а гоняло водяные валы вдалеке. Зато дождь лил как из ведра, и Лада мгновенно промокла. Она хотела нырнуть в палатку к Димке, но не сделала этого, потому что ее осенило:

– Эврика!

Она нашла ключи от машины и уже через минуту раскочегаривала печку. Можно было даже чай вскипятить, пристроив поудобнее чудо-плитку на переднем сиденье, но для этого пришлось бы покинуть теплый салон, прыгать под дождем в поисках бутылки с водой и коробки с газовыми баллончиками, а на такой подвиг Лада не была готова.

Наконец эта страшная ночь закончилась. Сначала темное небо стало полосатым, будто кто-то мазнул кистью и нарисовал на небосводе светлые полосы. С рассветом закончилась гроза, и ливень сменился монотонным дождем, и только море все катило и катило на берег бутылочно-грязные с серыми клочьями пены водяные валы.

Лада задремала в теплом салоне и не услышала, как проснулся Димка, как, чертыхаясь, выбрался из промокшей насквозь палатки и, стуча зубами, влез в машину.

– Маманя, это что ж такое делается-то, а?

– Ты радуйся, что самого страшного не увидел, – сладко потянувшись, ответила сыну Лада. – Я думала, Богу душу отдам этой ночью.

– Ма, бежим отсюда, а?

– А чай?

– А ну его, этот чай! Выберемся туда, где потеплее, там и попьем!

Они собрали сырые палатки и спальники, с трудом втолкнули их в багажник. Закинули на заднее сиденье складные стульчики, сумки и мешки и, счастливые, выкатились за полосатый шлагбаум. И погнали прочь от этого страшного места туда, где тепло, где обещают плюс тридцать и бархатный сезон.

Ах, Крым – благословенное место, рай на земле, страна вечных каникул, в которой все триста шестьдесят пять дней в году – солнечные! Правда, с некоторых пор Крым изменился. Подзагадили его туристы изрядно. Куда ни ступи – мусорная куча. В кусты не зайти – «минные» заграждения. Слова «помойка» и «туалет» слегка подзабыты. «Где у вас здесь туалет? У нас?! Везде!..»

И все равно благословенное место. Тепло, и абрикосы можно срывать прямо с дерева. Да что там абрикосы с дерева! В сарае, где устроились Лада с Димкой, росла слива. Вернее, слива росла в саду, но давным-давно, еще в ее сливовом детстве, она просунула любопытный нос-веточку в щель между досками, да там и осталась. Заматерела, разрослась, а весной зацвела и порадовала хозяйку сливами.

– Пришлось рядом с ней окно рубить, чтоб свет был и чтоб пчелки залетали! – сообщила новым жильцам хозяйка тетя Тоня. – Так что просьба большая: ветку не ломать, полотенца и трусья на ней не сушить – для этого под окном у вас персональная веревка! Ну все, обживайте место!

Лада рада была, что им удалось снять этот дивный сарай на окраине Гурзуфа. Она предпочла его комнате в хозяйском доме. Не хотелось ей сталкиваться с хозяйкой и ее детьми и какими-то многочисленными гостями, которые проживали в доме.

В сарайчике им было спокойнее и дешевле. Ну, не было в нем телевизора и света – это минус. И плита была общая – в летней кухне. Со светом у них проблем не было: фонари были специальные, с которыми можно было читать. С плитой тоже все просто: у них была своя, о которой они благоразумно промолчали, чтоб не пугать хозяйку. Так что чай приготовить было легко, да и горячее можно было запросто сварганить. Если б сильно захотелось. У походников, какими были когда-то Лада и Димка, в той жизни, когда у них был Глеб, с собой полно было всяких пакетиков с супами и кашами. Заливаешь цветную труху из пакетика кипятком, прикрываешь крышкой, и через пять минут готов рассольник, куриный супчик, а то и борщ с колбасой.

Вообще Лада с Димкой планировали налегать на фрукты и овощи, и у них были с собой глубокие миски для салата. В первый же день они сходили на рынок и принесли розовых помидоров с трещинками возле хвостика, пупырчатых огурчиков с черными и белыми шипами, разноцветных перцев, зелени, капусты, синеньких и кабачков, молодой картошки. А в магазине прикупили хлеба, молока, яиц и бутылку крымского вина – к торжественному ужину. Вечером к салату из помидоров и огурцов Лада натушила кабачков с баклажанами, луком и перцем – получилась закуска, похожая одновременно и на кабачковую, и на баклажанную икру.

– Димка, главное – все помельче резать, и тогда все готовиться будет очень быстро. И вообще: горячее не бывает недоваренным, так ведь?

Лада была счастлива. Она даже забыла, что по приезде домой не увидится с Владом, который улетел в Новую Зеландию. А поскольку она вернула ему его подарок, то, скорее всего, она не увидит его никогда. Вот такое колючее и холодное слово – «никогда». Как морская бездна, из которой не выбраться никогда, даже если хорошо умеешь плавать…

– …Знаешь, для меня Крым – это встреча с моим детством. Я ведь в седьмом классе тут была пионеркой в «Артеке». Да-да, что ты так удивленно смотришь? Это когда ты был школьником, вам уже было все, как вы говорите, «по барабану». А в моем детстве это была такая высокая награда – о-го-го! Вот и меня наградили путевкой в «Артек». Я жила в лагере «Морской», на самом берегу.

– Как это – в «Морском»? Ты же говоришь в «Артеке» была?!

– Дим, «Артек» – это такая большая страна. В нем несколько лагерей, каждый из которых живет своей самостоятельной жизнью. Вернее, жил…

Лада читала, что «Артек» с развалом СССР изменился. Был «всесоюзный», стал «украинский».

– Вот. Наш «Морской» был на самом берегу, а я жила в корпусе «Зеленом» – рядом с домиком основателя «Артека» доктора Зиновия Петровича Соловьева. Надо же! Помню все! Как будто вчера получила всю эту информацию!

У нас был старший отряд, Первый. И у нас было свое отрядное место, где мы проводили вечера: разжигали костер в каменной чаше и в темноте, под треск горящих в костре дров доверяли «Артеку» свои мечты. Считалось, что если написать мечту на бумажке и сжечь ее в костре, то она обязательно сбудется. А в последний вечер на том месте мы плакали и клялись в верности и дружбе и решили обязательно встретиться через десять лет, потом через двадцать…

– Встретились?

– Нет, конечно! Как-то сначала переписывались, а потом потерялись…

– Ма, а давай… съездим туда?!

– Так ехать и не надо! Это же совсем близко. Сначала в горку, потом с горы вниз – и мы в «Артеке»! Давай! Покажу тебе все, расскажу. Хоть завтра!

– Давай завтра!

Лада набулькала в пластиковые стаканчики почти черного красного вина. Шумно понюхала:

– Ах, аромат! Димка, нюхай букет крымский! У них тут особые вина. Ну, за отдых, сын!

– И за сбычу мечт, ма! – поддержал Димка.

Утром они позавтракали на скорую руку, сложили в легкие рюкзаки все, что им могло пригодиться: воду, еду, плитку с газовым баллоном, пляжный коврик, полотенца – и отправились в поход.

Городок уже проснулся. Отдыхающие, нагруженные сумками с провизией, ластами, масками, разноцветными спасательными кругами и матрасами для плавания, ползли к пляжу, как на работу. Вокруг лотка с мороженым змеилась, завиваясь петлями, очередь.

Местные жители шли не на пляж, а в магазин за свежим хлебом и молоком, почтальон разносила почту, воспитательница детского сада вела на прогулку стайку ребятишек.

Частный сектор, в который углубились Лада и Димка, жил своей частной жизнью. В узких улочках копали теплую пыль куры, выискивая червяков, на скамейках у ворот лежали вповалку разномастные коты и кошки. За заборами блеяла, хрюкала, повизгивала и молчаливо хрустела морковкой сельская живность. Из-за изгородей с любопытством выглядывали желтоголовые подсолнухи, ветки плодовых деревьев гнулись под тяжестью яблок и груш.

– «Я видел места, где инжир с айвой росли без труда у рта моего…» – процитировала Лада. – Помнишь, кто автор?

– Маяковский?.. – неуверенно спросил Димка.

– Ага! «Хорошо»! – радостно откликнулась Лада.

Интеллект у Димки, к счастью, не пропал, несмотря на то что читал он в последнее время одну-единственную книжку. Все-таки то, что она вложила в него, не пропало даром. А вкладывала много. Театры, музеи, выставки, поездки в зоопарк, планетарий, а в октябре – обязательно в Лицей и Екатерининский дворец с прогулкой по парку, – все это она и бабушка с дедом делали для Димки с раннего возраста. И все же Лада понимала, что, вкладывая все это, она именно тогда недодала сыну тепла, доброты, нежности, которые нужны были ему не меньше, чем знания, экскурсии, впечатления. Лада хотела вырастить из Димки мужика и часто была строга к нему, излишне придирчива, принципиальна там, где можно было быть просто мамой.

Сейчас ей порой очень хотелось обнять его, прижать к себе, но парню-то о-го-го сколько годков! Всему свой срок. Опоздала…

«Артек» открылся с горы, узнаваемый по старым открыткам: такой набор с видами этого удивительного крымского уголка до сих пор валяется у Лады где-то в ящиках со старыми записными книжками.

– Дима! Смотри, вот там, у самого подножия Аю-Дага, цепочка из цветных корпусов: раз, два, три, четыре! «Синий», «Желтый», «Красный» и «Зеленый»! Это мой «Морской»!

– Всего четыре маленьких корпуса?

– Нет, это корпуса для старших отрядов, а еще два больших здания, кажется «Оранжевый» и «Изумрудный», – это для малышей. Еще Костровая площадь и такое особое отрядное место для старших.

– То, где костер жгли и мечты загадывали?..

– Ага! Оно! Видишь, вот такое серое круговое здание и стела рядом? Вот, в здании этом музей какой-то был, вроде знамени «Артека» посвященный, если не путаю… А рядом – площадка, на которой костровище в камнях…

Так интересно… Димка, сегодня смешно вспоминать все это политизированное детство, а тогда в порядке вещей было. Нам нравилось! А песни какие пели! М-м-м-м-м!!! В «Артеке» песен много было, только успевали записывать и разучивать! Знаешь, помню, как-то в тихий час, который почему-то «абсолютом» назывался, мы скакали по кроватям, пока вожатые нас не видели. А в палате у нас были не окна, а стеклянная стена, в которой просто двери от пола до потолка раздвигались. А за ними – что-то вроде балконной решетки и – воля! Море – в десяти метрах, пирс, волнорезы.

Смотрим мы, по волнорезу мужичок прогуливается. Штаны до колен подвернуты, рубашка светлая в клетку с расстегнутым воротом, сандалии на босу ногу, а на голове – шапочка самодельная из газеты «Комсомольская правда»! Хи-хи! Мы его увидели, помахали, кричим: «Привет, дядя!» – а он нам в ответ: «Привет, девчонки!» И вдруг говорит: «А вы знаете такую песню: «Корпуса цветные встали в ряд: Синий, Желтый, Красный и Зеленый. Встали перед морем на парад…» Мы отвечаем: а как же, конечно, знаем! А он нам в ответ: а я, мол, композитор Колобаев, который эту песенку написал!

– Известный композитор? – вклинился Димка с вопросом.

– Не знаю. Но то, что песня о «Морском» им написана была, нам рассказывали. Вот так мы с ним познакомились, и гордились потом…

За одну артековскую смену ребята разучивали несколько десятков песен и пели их постоянно. Расстояния песнями мерили, а не километрами: до Ялты – десять песен, до Севастополя – в три раза больше, до Ленинграда – это уже когда поездом домой возвращались – весь песенник несколько раз можно было пропеть. Поезд с артековцами был вне расписания. На станциях стоял чуть дольше обычного, чтоб все успевали попрощаться друг с другом. Железнодорожные перроны помнят, как высыпали из вагонов какие-то притихшие ребята в пионерских галстуках, вставали в кружок, клали руки друг другу на плечи и вполголоса напевали: «Тихо-тихо, тает костер догорающий, нам с «Артеком» скоро прощаться пора… Подарите на память, товарищи, мне живой уголек из костра…»

Живой уголек, завернутый в прозрачный фантик, у каждого лежал в чемодане, чтобы дома напоминать об «Артеке», а круг поющих на каждой станции становился все уже и уже, и до Ленинграда в каждом вагоне доехало не так много тех, кто за одну лагерную смену в самом лучшем пионерском лагере в мире получил самое высокое звание – «артековец».

– Мам, ты так здорово рассказываешь! – Димка дождался паузы. – Как будто книжку читаешь. И мне кажется, что тебя все это до сих пор волнует!

– Конечно, волнует! А как иначе?! Знаешь, это было такое необычное явление в нашей жизни, которое сегодня можно сравнить разве что с приключениями Гарри Поттера! «Артек» – это была планета счастливого детства, и тем, кто побывал на ней, очень повезло. Мне кажется, что все артековцы проживают необычную жизнь. Конечно, каждый кем-то стал в жизни. И не все артистами и космонавтами, хотя немало и таких среди артековцев. Но всех нас, прошедших по Костровой площади и получивших на память уголек из костра, объединяет – называй как хочешь! – общность, национальность, партийность. Мы – артековцы! От того дня, когда мы приехали сюда, и до последнего вздоха…

Ах, Димка! Я все-таки очень счастливая! Потому что у меня такое классное артековское детство! Тебе трудно понять. Ты ведь толком пионером побыть не успел. Куда-то делось все…

«Артек» встретил тишиной. Странно. Если детский лагерь, – хоть и не пионерский теперь, а лагерь отдыха, – то должно быть шумно, дети должны бегать, горн должен хрипловато гудеть перед обедом. А тут – тишина.

Воздух, настоянный на лепестках роз, подсоленный морским ветром, фонтанчики в траве – тысячи крохотных радужек, ленивые шмели и бархатные бабочки – все было в наличии! А людей – не было. Где-то вдалеке, за корпусами, в густой зелени у подножия Аю-Дага, тарахтел невидимый трактор.

Напротив «Зеленого», в котором когда-то жила Лада, – домик основателя «Артека» Зиновия Петровича Соловьева. На двери – замок. На стене – доска. СССР давно канул в Лету вместе с партией и комсомолом, а «Артек» все так же, как в конце семидесятых прошлого века, «лагерь имени Ленинского комсомола»!

– Ма, а что внутри? – Димка подергал косую дверь, запертую на висячий замок, заглянул в щель.

– Думаю, ничего… А раньше был маленький музей: комнатка со спартанской обстановкой – кровать, стол, стул да вешалка. A-а, еще этажерка с книгами. Но мы с таким благоговением относились к этому домику! Хотя про это место вожатые рассказывали такие страшилки! Одно название – «Чертов домик» – говорило о многом! А знаешь, откуда оно пошло?

– Ма, ну откуда мне знать? Я же тут не был!

– Ну, думаю, имя графини де ла Мотт, которую называли еще и графиней де ла Фер и леди Винтер, тебе хорошо известно!

– «Три мушкетера»? – с интересом спросил Димка.

– Именно! После всей этой истории, которую Дюма-отец поведал миру, эту знаменитую европейскую авантюристку занесло, представь себе, в Россию, в Петербург. Ей повезло. Россия не выдала ее Франции, а дозволила доживать в провинции у моря, и знаменитая дама поселилась вот тут, в этом самом домике. Говорят, что на нее работали все контрабандисты Причерноморья. Эта французская ведьма обладала сверхчеловеческими способностями: она умело подчиняла своей воле людей. Будучи уже совсем не молодой женщиной, французская графиня между тем хорошо держалась в седле и летала на коне по всему татарскому Крыму. Ей было семьдесят, когда она упала с коня, ударилась головой о камень и умерла. Вот такая история. Домик, в котором в начале двадцатого века поселился Зиновий Петрович Соловьев, организовавший здесь здравницу для детей, больных туберкулезом, тогда да и после все называли не иначе как «Чертов домик». Не знаю, как сегодня, но тридцать лет назад призрак леди Винтер бродил по дорожкам «Артека», пугая влюбленных вожатых.

Лада так увлеченно все это рассказывала Димке, будто все было вчера: смена ее артековская май-июнь, вожатые любимые – Анатолий Григорьевич, в которого были влюблены все девочки их Первого комсомольского отряда, и Тамара Николаевна, за которой бегали табуном мальчишки, песни, которые она и сегодня знала наизусть. В «Артеке» у нее имя было: Лада с баском из Ленинграда. Ладка простудилась еще в поезде, и акклиматизация на Южном берегу Крыма сделала свое дело: она говорила басом и за свой голос получила длинное, как у индейца, имя. Его придумал крошечный флажконосец их отряда – киргизский пацаненок Юра Адылбаев. Придумал с ходу, получилось складно – все смеялись, а Лада едва не рыдала. Но вожатая Тамара Николаевна сказала, что имя классное, как у индейца, – Лада с баском из Ленинграда! Лучше и придумать трудно. И Лада смирилась, отзывалась на него охотно, тем более что басила она жутко до конца смены.

– Вот так вот, мой дорогой! Рассказываю тебе и удивляюсь: думала, что все давно забыла, а, оказывается, наоборот – все-все помню!

Стен стеклянных у корпусов в «Морском» больше не было. Видимо, провели капитальный ремонт и в целях экономии, вместо раздвижных стеклянных стен-дверей, поставили обычные окна, и корпуса разноцветные потеряли что-то, будто без парусов остались.

А выползший откуда-то из кустов то ли дворник, то ли садовник объяснил, что дети в «Морском» не живут этим летом.

– Потому и тихо…

Они искупались под стеной пустующего «Зеленого», где на втором этаже когда-то третья кровать справа от входа была ее, Ладкина, и на ней она засыпала под шуршание волн, которые таскали по кремнистому берегу мелкие камушки. И в распахнутые стены-двери заглядывали звезды, а гуляющий по берегу ветер подхватывал легкие шторы и трепал их, дергал, пытаясь утащить за собой.

На пустом горячем пляже обсохли, покрывшись соленой корочкой, – душ не работал. Питьевой фонтанчик тоже бездействовал.

– А какое удовольствие было устроить поливку всему отряду!!! Затыкаешь пальцем фонтанчик и ждешь. Через минуту отпускаешь, и струя бьет, как из пасти льва, которую разрывает Самсон! А если не просто отпустить струю, а аккуратно направить ее на кого-то, то можно облить с ног до головы! И тогда визгу-писку на весь лагерь! Да…

Они отправились вверх по асфальтированной дорожке, к «Горному». По дороге догнали пацаненка с рюкзачком и деда с палочкой. Они шли к трассе, к троллейбусной остановке, собирались уехать в Симферополь.

– Там у меня деда живет, – кивнул пацаненок в спину бодро шагающему впереди старикану. – Он попросил у начальника лагеря, и меня отпустили на несколько дней, а то уже надоело в этом «Артеке»!

– В «Артеке» надоело? – удивилась Лада, разговорившая пацана. – А ты откуда сам приехал?

– Я не приехал! Я прилетел. С Чукотки, на два месяца.

– А путевку тебе за хорошую учебу дали? – снова спросила малыша Лада.

– Нет! Нам губернатор дал путевки, и самолет он дал. Ему же надо очки перед выборами набирать, вот он и старается.

– Так хорошо же старается-то! – похвалила губернатора Чукотки Лада. – И путевки дал, и самолет! Повезло вам!

– Повезло, – ответил пацан. – Только все равно поднадоело! Мы тут уже почти два месяца.

– А песни учили про «Артек»?

– Не, учить не надо. Нам песенники выдали. Открывай да пой! Только я не люблю петь…

Петь или не петь – дело хозяйское, но Ладу все это как-то цапнуло под ребром. И путевки не за отличную учебу, а потому, что у губернатора денег куры не клюют, и песенники уже отпечатаны в типографии. Может, и дневники артековские уже не принято вести… Впрочем, о чем это она?! Какие дневники? Современные детки разве что в социальных сетях напишут: «Все было клево!» Вот и весь дневник…

– Мам, ну что ты хочешь?! – Димка запустил в море камень, который красиво запрыгал по воде, пока один из бурунчиков не накрыл его. – Время другое и дети другие. У них айфоны и айподы, а ты про какие-то дневники и самопальные песенники! Нет, я понимаю, что тебе все это дорого, но… Первые-то артековцы вообще в палатках жили и туберкулез лечили!

Лада внимательно посмотрела на него. Конечно, сын прав. Конечно, «Артек» другой. Хоть и говорят, что традиции сохранили. Не, не то!

Да и внешне… Какой-то недострой кругом: серые бетонные коробки с пустыми проемами окон, засохшие мешки с цементом, горы битого кирпича и рассыпанные в прах надежды на то, что когда-нибудь все изменится к лучшему.

А может быть, все не так уж страшно? Дети, приезжающие в современный «Артек», счастливы так же, как когда-то были счастливы Лада и ее ровесники. Просто не надо ничего сравнивать. Тогда ведь и леденцы на палочке были слаще и вкуснее.

Отрядное место в «Морском», где когда-то в костре сгорали записки с детскими мечтами, облюбовали туристы – любители морепродуктов. Костровище, засыпанное створками мидий, испеченных на огне, в углу площадки – мешок с банками и бутылками – следы недавнего нехитрого пиршества.

Все не так, как тогда! Только море то же самое. И закат.

Солнце быстро нырнуло в воду, и темная южная ночь свалилась на урочище Артек, в котором обозначились слабо освещенные лагеря некогда большого всесоюзного чуда: квадратики костровых площадей, двойные пунктиры аллей и дорожек, беспорядочные световые пятна жилых корпусов.

Догорал костер, освещая маленький пятачок вокруг него. Никто не пожаловал «на огонек», никто не помешал. Испеклась в углях картошка, которую ели с солью.

– Мам, – нарушил тишину Димка. – Мам, ты столько делаешь для меня, а ведь любой тебе скажет, что я этого не заслуживаю…

– Пусть скажет. Пусть он будет матерью, и пусть у него будет ребенок. Не отличник и тихий домашний мальчик, а такой, как ты. Любить положительного и правильного просто. Полюби такого, какой есть. Вернее, каким он стал. Я отдаю тебе долги за то, что в силу разных причин не смогла дать раньше…

Лада замолчала. Она часто думала о том, как бы прожила свою жизнь повторно, если бы выпало такое. Наверное, прежде всего, по-другому воспитывала бы сына. Дала бы ему возможность самому решать все вопросы. Может быть, тогда никто не смог бы уговорить его «только разик попробовать». Наверное, дала бы ему больше любви, так как много ее не бывает. Наоборот, ее всегда не хватает. «Меньше всего любви достается нашим самым любимым людям…», потому что всегда кажется, что своим еще успеешь дать.

И не успеваешь…

– Ма, а когда я буду тебе долги отдавать?.. – Лада услышала в тишине, как Димка сглотнул с волнением. – Мне ведь пока что и отдавать нечем… Впрочем…

Димка выкатил из костра две оставшиеся от ужина картофелины, раздул подернутые седым пеплом угли, сунул в них кусок старой пожелтевшей газеты, по которой тут же побежали сине-желтые языки пламени. Затем сломал веточку, которой поправляли костер, и бросил ее в занимающийся огонь.

Он порылся в боковом кармане рюкзака, откуда-то из-под подкладки достал пакет – Лада сразу догадалась обо всем.

– Ма, я хочу, чтоб как у тебя в детстве… Ты говорила, что в этот костер вы бросали бумажки с записанными на них мечтами. Я не буду ничего писать. Я просто хочу, чтоб горело все синим пламенем.

Он бросил пакет в костер. Лопнул тонкий полиэтилен, словно слезла шкурка с обгоревшей на солнце спины, затрещал в огне невидимый порошок, оплавилась от жара трубочка тонкого инсулинового шприца.

Лада смотрела на огонь, в котором горел наркоманский набор. Она не знала, как к этому относиться. Сказать, что ее обуяла радость, – вряд ли. Можно ведь и тонну порошка спалить – что это даст? Вот Вероничка как-то рассказывала ей, как наркоконтроль устраивал для журналистов показательные «выступления»: в одной из городских кочегарок уничтожали наркотики – несколько килограммов «травы», героина и ампул с таблетками. И что? И ничего!

Ну, кто-то потерял несколько тысяч долларов, а кто-то, может быть, и голову. Только голова барыги – товар недорогой, так, расходник! На место одного безголового придут три новых, которые принесут кому-то уже не несколько тысяч, а миллионы долларов.

А наркоты новой привезут еще. Еще больше в разы! Потребителей, пока они способны перебирать ногами, без зелья не оставят, позаботятся о жаждущих и страждущих. Лишь бы у них были деньги заплатить за «лекарство».

Половина питерских особняков в пригородах построена на наркоманские деньги. А сколько еще будет построено…

– Дим, ты должен понимать, что наркотики всегда будут присутствовать в нашей жизни. Они рядом. И их очень много. Надо научиться жить рядом с ними, научиться проходить мимо них, уметь отказываться, уметь отказывать себе…

– Ма, да я все понимаю. Может, это по-детски, наивно, но для меня в этот раз это было… Как бы тебе сказать, чтоб понятно стало?..

Димка с собой на юг, конечно, взял все, что надо. Во-первых, раз уж было, то почему не взять! Во-вторых, для Димки это было как НЗ, как валидол для сердечника: не пригодится – хорошо, а нужно будет – не придется бегать по аптекам с протянутой рукой.

Как-то он не подумал о том, что им придется пересекать границу, а там есть специально натасканные на наркоту четвероногие пограничники! Но на его счастье, собачки, наверное, обедали в тот час, когда они заполняли необходимые документы и предъявляли для досмотра автомобиль. Но все равно Димка пережил очень неприятные минуты и думал, что если пронесет, если он проскочит, то…

Сколько раз он давал себе слово, говорил «если да, то…», но все было как в анекдоте: и падал-то три секунды, а сколько всякой ерунды в голове пронеслось!

Лада подозревала, конечно, что Димка прихватил с собой что-то на юг. В один из дней, когда они уже жили в сарае со сливовой веткой, Лада заметила излишнюю суету и спросила Димку прямо в лоб:

– Ты что, через границу что-то протащил?

Димка вспыхнул и ответил ей грубо:

– Ты в своем уме?! И вообще, что тебе все мерещится?! Знаешь ли ты, что такие мысли плохие как раз и ведут к плохому?!

Это красноречие выдавало его с потрохами. Когда не в чем оправдываться, слова находятся другие. Добрые. И спокойные.

Лада до вечера пролежала в этом убогом сарае, лежала и плакала. Димка ушел, сильно хлопнув дверью, наплевав на нее сто раз. Он бросил ей на прощание, что завтра уедет домой, на поезде, а она пусть проводит отпуск одна!

Ему плевать было на то, что она устроила этот крымский отдых для него, отдавая долги…

А в соседнем дворе дотемна распевались в караоке отдыхающие, пьяные от солнца, моря и крымского вина. Счастливые… Если б еще они орали не так громко, и чаще попадали бы в ноты, и репертуар бы им другой… Господи! Ну за что это караоке?! И за что дети, которые могут наступить на мать, как на лягушку, и не заметить – только грязь останется…

Под караоке и мысли о раздавленной лягушке Лада все-таки задремала и проснулась в кромешной темноте и тишине, когда щелкнула вдалеке калитка. Сквозь дырявую стену сарая она увидела, как серая тень скользнула вдоль забора.

Лада подняла голову от подушки. Знакомые легкие шаги, знакомое покашливание курильщика. Отдернулась тюлевая шторка на распахнутой двери сарая, и сын возник в дверном проеме.

– Прости меня, мама, – выдохнул.

И больше ничего не нужно было говорить.

Все можно понять и простить. Все можно исправить. Все. Кроме смерти.

Есть вещи поправимые. Можно исправить прогнившие отношения, вырезав из них то, что более для жизни не годится. Можно хлопнуть дверью и бежать к стучащей вдалеке колесами электричке, и вдруг затормозить, увидев синее небо и в нем облака, и сказать себе: ты что, с ума сошла?! Можно извиниться и без стыда просить прощения на коленях. Какой стыд, когда есть раскаяние?!

Еще проще купить новые брюки взамен тех, на которых образовалась дыра. Можно поступить в университет на будущий год, если в этом не повезло. Можно исправить все, кроме смерти. Только она непоправима. Только она уносит с собой тех, кого продолжаешь любить. И сделать с этим ничего нельзя. Сделать нужно до того, когда обратного хода уже не будет.

Лада оставила Димкин жест у костра без комментариев. Зачем слова? Их сказано было так много – правильных, умных, лечащих душу. Лада знала, как легко их затоптать, забросать другими – злыми, колкими, ранящими сердце.

Домой возвращались в кромешной темноте, и если бы не луна, светившая, словно прожектор на стройке, Лада с Димкой обязательно скатились бы с каменистой тропы в густые заросли колючей ежевики. На самом верху остановились, чтобы еще раз посмотреть на «Артек». В этот самый миг где-то внизу хрипло прокашлялся горн, попробовал легкие горнист, и потекло над побережьем, проникая через границы лагерей «Артека», знакомое и немного печальное: «День завершен, близится сон. Лес опустел, в тишину погружен. Ветер устал кипарисам шептать: «Спать, спать, спать…»

– Спокойной ночи! Спокойной ночи! Спокойной ночи, родной «Артек»! – тихонько допела знакомую строчку припева Лада. – Димка, как хорошо и грустно, а?..

– Не грусти, маманя! Жизнь продолжается! Ох и напылила ты сегодня! Ну, в том смысле, что память свою перетряхнула капитально! Не, ты не подумай, что я издеваюсь. Мне тоже приятно было посмотреть и послушать. И вообще… Сегодня все было, как когда-то в моем детстве, когда мы с тобой каждый выходной куда-нибудь ездили. Я часто это вспоминаю. Вот и получается, что все самое хорошее у меня было в детстве, с тобой. А потом еще с Белкой…

А дома их ждал сюрприз от блудного папаши – Сережи Долинина. Письмо. Вернее, открытка. Сувенирная, двойного сложения, на которой были изображены два тощих сурка, держащихся за лапы, и надпись: «Мы с тобой вдвоем навеки!»

– Это что? – едва не подавилась Лада, рассмотрев надпись. – Это с кем он вдвоем навеки? Со мной? Или с тобой? Или с каким это братским праздником он нас так поздравляет, а?

– Ма, да не парься! Я думаю, что он с таким же успехом мог написать нам письмо на свадебном приглашении. Наверное, завалился в гости, а нас нет, вот он добежал до киоска и купил, что было!

Сережа в свойственной ему манере выпендрежника рассказывал о том, что жизнь ему улыбнулась: женился на «заочнице», пока отбывал наказание за мошенничество, думал, что все потерял, оказалось – все нашел. Заочница была «не хухры-мухры, а богатая бизнес-леди», и теперь он сам «владелец заводов, газет, пароходов». Живет во Владивостоке, где у него и квартира, и дача, и яхта, а теперь вот и жена, и почет с уважением. Вполне серьезно Сережа писал, что мечтает о депутатском мандате или о кресле мэра. В самом конце письма – стрелочка, указывающая на то, что читать далее надо не по горизонтали, а по вертикали по самому краю страницы.

«Как там вы-то с Димасом живете? Надеюсь, что нормалек, и желаю счастья».

Лада дочитала послание, сложила открытку, с которой ей улыбались два сурка, и сама улыбнулась. «Вот ведь перекати-поле, а не мужик! – беззлобно подумала про Сережу Долинина. – Сына не воспитывал, копейкой никогда не помог. Нет, вру! Что-то посылал пару раз. Но ни разу не спросил, чем живет его сын. Надеется, что «нормалек»! Хорошо устроился бывший муженек!»

– Ма, тебя как будто что-то удивляет! – Димка порой словно мысли ее читал. – Ну какой он мне отец-то? Отец – это ведь не тот, кто ботинки покупает и ремнем дерет. Он что, не знал, что у меня проблема? Знал! Так какой, на фиг, «нормалек»?! А он спросил хоть раз: сын, что делать будем и как тебе помочь?! Да ни разу! А помочь мог. И не деньгами. Я не он, на деньги все не меряю. У него друзей – воз и тележка. Могли бы в подвале меня спрятать, в деревню вывезти за сто верст и все лесом, в монастырь определить, не спрашивая, желаю или нет. Много чего могли сделать… А он ни разу не спросил у меня про это…

Димка не перекладывал с себя вину, просто он действительно не понимал, почему отец ни разу не поинтересовался, чем он живет, не спросил, чем помочь можно. Как будто был он ему посторонним, будто у него не один сын, а трое детей, двое из которых – просто ангелы, и по этой причине на третьего можно рукой махнуть.

– Мам, я часто думаю о том, что тоже хочу быть как ты – Стрелецким, а не Долининым, и отчество поменял бы… Потому что отец мой – Глеб, и, если бы он был жив, у меня в жизни все сложилось бы иначе.

* * *

Лада куталась в шаль с кистями: дома было холодно и неуютно. Питер – не Крым, лето не радовало: то дождь, то ветер. В парнике на даче загибались от сырых прохладных ночей августа огурцы, а помидоры даже не думали краснеть. Как будто сорт такой, вечнозеленый!

Зато уродились кабачки, цветная капуста и зелень. В таком количестве уродились, что Лада, собрав «бивни мамонта» – так называл ее кабачки дядя Толя Комар, развезла свой урожай по родственникам. Заглянула к матери Сережи Долинина – Ольге Андреевне.

– Ой, Лада! Ну куда же столько-то?! – причитала она, пристраивая «бивни» на балконе.

– Ешьте на здоровье! – Лада разгрузила на кухне пакет с капустой и достала большой веник зелени. – Ольга Андреевна! Сережа приезжал?

– Приезжал, оглоед! – Бывшая свекровь загремела чашками и ложками. – Залетел на три дня, виделись за все время двадцать минут. Носился по городу, как ведьма на помеле! Все такой же! Лад, рот не закрывается. И как не устанет трепать языком. Все-то у него кучеряво, машина не машина, квартира не квартира, а когда я заикнулась, что мне нужны деньги на операцию, – глаз, Ладка, ведь совсем не видит! – так он сделал вид, что не услышал. Я – слепая, он – глухой! Вот на том все и закончилось. Сказал мимоходом, что ездил к вам, но дома никого не застал. Вроде соседи доложили, что в отпуске вы…

Ольга Андреевна куталась в старенький шарф. У нее дома было тоже не жарко.

– Лада, а как Дима? – спросила она осторожно.

– Спасибо, Ольга Андреевна. Ничего. Он старается.

– Дай Бог… Дай Бог…

Глава 6

«Бог, дай моему сыну, заблудному и болящему, здоровья душевного и телесного, и сил, чтоб справился он с недугом своим…» – повторяла она всю дорогу слова, помня о том, что материнская молитва со дна моря поднимает.

– …Так вот, там без грамотного подхода вас просто со дна моря поднимет, поэтому, Лада, даю урок плавания: ни в коем случае не нырять и не ложиться на воду! Только садиться, как в кресло! И то очень аккуратно, без излишних всплесков! В противном случае центр тяжести перевесит, и вы перевернетесь в воде!

Они ехали на экскурсию на Мертвое море, и Павел Гронский инструктировал Ладу перед не простым, а лечебным купанием в соленой-соленой воде. О том, что там можно полулежа читать газету, она и сама знала. А еще Вероничка рассказала ей, что там можно купить классную натуральную косметику с солью Мертвого моря. Без подделок!

– Это точно! – подтвердил Гронский и предупредил: – Только не хватайте прямо у автобуса. Я вас провожу в одно место, где все то же самое будет намного дешевле.

– Паша! Я вас обожаю!

– Значит, пора перейти на «ты».

– Переходим!

Цены на косметику «кусались», поэтому подарки с берега Мертвого моря всем-всем отменялись. Ей было неловко оттого, что Гронский увидел ее замешательство, – признаться в том, что у нее нет лишних денег, она не могла. «Вот предлагала же Вероничка взять у нее в долг!» – мелькнуло у Лады в голове. И вдруг неожиданно для себя самой она сказала:

– Паша, Израиль для меня – очень дорогая страна! Причем двусмысленно звучит: дорогая потому, что я очень-очень хотела здесь побывать и вот побывала. И еще дорогая потому, что для моего педагогическо-психологического кошелька это непозволительная роскошь. Вот так! Придется обойтись без чудо-косметики! Ну разве что парочку баночек позволю себе!

Если бы не Гронский, то Лада и от этой «парочки баночек» легко отказалась бы! В чудеса омоложения не верила, а пара сотен долларов лишними у нее никогда не были.

Лада выбрала какой-то суперкрем против морщин и маску-лифтинг, которая обещала просто поразительный эффект в течение шести часов после употребления.

– Маска для бала! – хихикнула Лада. – А в полночь карета превратится в тыкву, а Золушка – в детского психолога Ладу Стрелецкую!

Гронский, глядя на нее, купил то же самое и что-то еще – Лада не смотрела, что ему упаковывали в подарочный пакет.

– Дочке, – пояснил он.

Потом, видимо вспомнив про суперкрем против морщин, добавил:

– И маме…

Лада едва удержалась, не спросив по-бабски про жену, но Гронский сам сказал:

– С женой не живем. – И добавил: – Ну вот. Теперь ты обо мне все знаешь.

– И ты, конечно, хочешь, чтобы я рассказала о себе…

Лада грелась на солнышке после позорного купания в тяжелой от соли воде Мертвого моря, в котором, говорят, совсем нет никакой живности. Неудивительно! Лада наглоталась воды, вкус которой трудно передать. Маслянистая жидкость, совсем не похожая на пересоленный суп. Едкая кислота! Она, конечно, забыла, что ложиться животом на воду нельзя. Вспомнила поздно, когда ноги перестали слушаться, и ее буквально перевернуло в воде. Лицо щипало, в носу кололо, в горле противно жгло.

По правилам надо было сразу бежать под душ и смывать пресной водой этот рассол, но выскочить из моря не так-то просто. Дно каменистоколючее, с грязевыми скользкими участками, на которых трудно устоять. Если бы не Паша, Лада бы долго выползала на берег, неуклюже раскорячившись. Впрочем, не одна она. Вокруг большинство, как Лада, попробовало плавать по привычке. Результат у всех был одинаков: переворот с дегустацией забортной водички!

Во второй раз она была куда аккуратнее и, зайдя в воду, села, как в кресло, и закачалась на маленькой, но упругой, словно из плотной резины, волне.

Они не забыли сделать фото на память – со старым номером журнала «Огонек», найденным в автобусе. За журналом выстроилась очередь! За услугами фотографа – тоже. Гронский бескорыстно помогал всем, а Лада отогревалась на берегу, завернувшись в большое пляжное полотенце. Она с удовольствием наблюдала за Павлом, который веселил позирующих ему дам, и поймала себя на мысли, что немножко ревнует его ко всем им.

А Вероничка-то была права, когда собирала Ладу в дорогу и заставила ее взять с собой платье и туфли. Как оказалось, прощальный вечер в ресторане был действительно запланирован, и на банкет Лада пожаловала при полном параде. И Гронский сделал ей комплимент и не сводил с нее глаз весь вечер, а дамы шушукались у нее за спиной.

А она не стала дожидаться, пока карета превратится в тыкву, лошади – в мышей, а кучер – в крысу, и сбежала с бала в свой номер с видом на море.

В Петербурге они наспех попрощались в аэропорту. Ладу встречала Вероничка, от проницательного взгляда которой нельзя было ничего скрыть, и она всю дорогу до дома тормошила подругу:

– Ладка! Это он, да? Он?

– Кто «он»? Верунь, мы просто вместе проводили время!

– Лад, ты не поняла! Это… Гронский? Павел Гронский?!

– А он, что… такой известный?

– Ну ты даешь, матушка! – Вероника поджала губы и осуждающе покачала головой, как будто Лада не признала как минимум Филиппа Киркорова! – Это известный адвокат, между прочим!

– Ну, я даже народных артистов не всех в лицо знаю!

– Народных можешь не знать! Да и на кой хрен они тебе?! А Гронский – это… м-м-м!!! – Вероничка уважительно помычала. – Надеюсь, у тебя с ним будет оч-ч-чень близкое знакомство.

– А тебе это очень нужно? Ты что, нуждаешься в услугах адвоката?

– Лад, я понимаю, что ты так шутишь. – Вероника аккуратно вписалась в крутой поворот на шоссе. – Но адвокат – это почти врач! И он ой как может пригодиться в хозяйстве!

Вероничка весело расхохоталась над своей шуткой.

Гронский позвонил поздно вечером, сообщил, что рассматривает фото с Земли обетованной и не верит, что еще утром они были там:

– Вместе с тобой были… А сейчас мне грустно, потому что хоть в одном городе, но как будто в разных странах… – Помолчал и добавил: – Как там у вас с погодой?

– С погодой? – не поняла Лада. – Думаю, так же как и у вас!

– Не скажи! У нас вот снег пошел… – Гронский жил на Васильевском острове.

– У нас тоже… – ответила ему Лада с другого конца города.

Гронский пропал. Только один раз позвонил в самый первый вечер после возвращения из Израиля и пропал. Спустя сутки Лада не сводила глаз с телефона и бросалась к нему, стоило раздаться звонку. Но на дисплее высвечивалось «мама», «дядя Толя», «Вероничка» или «Димка». И ни разу «Павел Гронский». Она, конечно, могла бы сама ему позвонить, но… не могла. Мама ее всегда учила, что так делать нельзя, что можно попасть под горячую руку или в совсем неудобное для абонента время. А самое главное: если мужчина сам не звонит, значит, он не хочет звонить, и нет смысла напоминать ему о себе.

Лада злилась на Гронского. «Трепло, как все они! А еще известный адвокат!» Злилась на себя за то, что как не берегла себя от этой заразной болезни – влюбленности, но так и не уберегла! Злилась на Вероничку, которая названивала поминутно. Спрашивала, объявился ли Гронский, охала и ахала и, наконец, приехала и стала активно давить на Ладу:

– Позвони ему сама! Скажи, что у тебя в мобильном неотвеченный звонок от него! Ну и что, что не было! А может, он случайно нажал на клавишу?! Такое бывает, и очень часто! И вообще, глупо из себя тургеневскую барышню строить! В наши дни просто смешно! Пока ты раздумываешь, как это выглядит, другая просто возьмет его голыми руками. Если еще не взяла!

– Вероника, если это так, то и переживать не о чем. И вообще, с чего ты взяла, что я хочу чего-то от этого Гронского?!!

– А с того! – Вероника была похожа на павлина, который размахивал своим шикарным хвостом. – Ты на себя посмотри в зеркало! Посмотри-посмотри! Да ты же, как кошка, втрескалась! Что, не так?

Ладе показалось, что подруга с какой-то злостью ей это выкрикнула.

– Ну, и как кошка! И что из того?! Кому от этого плохо, кроме самой кошки?! – Вот только слез ей не хватало, чтоб брызнули во все стороны!

– Ладусь, значит, все-таки я права? Влюбилась? Ты моя хорошая! Да это ж как здорово-то! – запричитала Вероничка.

– Да что здорового?! – психанула Лада. – Мало мне было укатившего в Новую Зеландию Влада! Я никому не рассказывала, как больно было, как плакала по ночам! А теперь – новая напасть!

– Лад, может быть, нужно было уехать? Влад же любил тебя…

– Куда уехать, Вероничка? А Димка?! Я мать или кто?

– Мать, мать! Не ругайся! Только ты сама себе противоречишь. Ты же знаешь, что ему не хватает самостоятельности. Ты думаешь, что если ему не напомнить, то он не накормит кошку…

– Не накормит!

– Накормит!

– А я говорю – не накормит!

– А я повторяю – накормит! Проверено! Я не приезжала к Димке, пока тебя не было. И позвонила один только раз. А появилась у тебя только вчера, чтоб ключи у Димки забрать. Он сам занимался вашим домашним хозяйством! Сам! Я ему передоверила это! И полюбуйся на свою Лапку! Не похудела? А сомик Тёпа? Не отощал, случаем?! Лада! Я люблю тебя. Я тебя обожаю. Но я и то зверею, когда вижу, как ты названиваешь ежечасно Димке и диктуешь ему, что поесть, о чем не забыть и как пройти в библиотеку! – Вероничка выложила все это и выдохнула: – Уф!

– В какую библиотеку? – не поняла юмора Лада.

– В городскую! – огрызнулась беззлобно подруга. – Это я к слову! Лад, ну ладно, с Владом поезд ушел. Но Павел Гронский – это… Это Павел Гронский! И я видела, как он на тебя в аэропорту смотрел! А ты не хочешь даже позвонить ему. А вдруг у него что-то случилось?

Они помолчали. Наконец Лада предложила:

– Верусь, пойдем на кухню, а? И треснем чего-нибудь по случаю нашего серьезного разговора!

Они пошли. И достали специально спрятанную для такого случая бутылку хорошего красного вина, быстро нарезали кубиками сыр, сели, налили, понюхали, блаженно зажмурившись, и дружно сказали:

– Будем…

После этого одна добавила: «…здоровы!», вторая: «…счастливы!»

– А теперь слушай и попробуй понять, – начала Лада. – Знаешь, Верусь, у нас с Владом было все так классно, что я понимала: это ненадолго, потому что долго так продолжаться не может. Знаю-знаю, ты сейчас скажешь, что я сама и сглазила! Не в этом дело. Я не говорила тебе, что все изменилось не после того, как я отказалась уехать с ним в его Новую Зеландию. Да у него и мысли не было, что я могу отказаться! Ну, придумала тоже, отказаться от личного счастья из-за взрослого сына! Все изменилось, когда я сказала ему, что Димка болен. Для Влада наркомания – не болезнь, а преступление. Верусь, ты не думай, я не оправдываю Димку! Но наркоманию считаю болезнью. А вот тех, кто торгует наркотой, – преступниками. И вот как только я рассказала это Владу, он стал другим. Он стал меня бояться! Я видела это. Он даже оглядываться стал и озираться. Наверное, Димку высматривал, боялся, что тот сопрет у него его драгоценный портфель! И еще… Брезгливость какая-то появилась у него, как будто все вокруг заразное. Думаю, что он был бы рад, если бы я предоставила ему справки о том, что у меня нет ни СПИДа, ни гепатита.

Вероничка пыталась вставить в пламенную речь Лады свои возражения, но та помахивала у нее перед носом кубиком сыра, наколотым на цветную шпажку, и не давала ей открыть рот:

– Верунь! Ты не возражай только! Ты мне поверь на слово. И еще: я об этом никому не говорила. Слишком больно было. И сейчас больно и обидно. Наливай!

Они выпили без всякого вынюхивания винного «букета» – чего придуриваться-то? Не для того собрались!

– …И с тех пор я решила, что больше на эту тему ни с кем говорить не буду! – Лада закусила губу. – Вот тебе рассказала, и ты больше не задавай мне вопрос, почему я не хочу звонить Павлу Гронскому, хоть он супер-пупер какой расписной адвокат, не хуже народного артиста.

– Ладусь, ну не все же такие, как Влад!

– Ну, да-да, Влад ведь из аристократического рода, да? Белая кость и кровь голубая, да?! Ну, если судить по его квартире, машине и ботинкам, то да! Только батя у него – простой рыбак из беломорской глуши, а матушка и вовсе крестьянка. Влад сам рассказывал про свое тяжелое детство.

Вероничка посмотрела на подругу и тихонько спросила:

– Лад, а про тяжелое детство… Это ты к чему?

– А к тому! Он же из-за Димки на меня, как на грязь под ногтями, посмотрел.

– Вообще не улавливаю связь, – подвела итог Вероничка, посмотрела туманным взором на Ладу и предложила выпить еще – «для ясности ума»!

– А что тут не улавливать?! – Лада промахнулась и попала «букетом» на скатерть. – Не обращай внимания! Постираем! Что тут не улавливать, Верусик?! Уж если Влад с его строительным бизнесом и батькиной навагой, которой хватило только на покупку телевизора, побрезговал мною из-за Димки, то что будет с Павлом Гронским, у которого и папа, и дедушка, и прадедушка с прабабушкой были адвокатами?! Нет уж! Хватило с меня Новой Зеландии, до сих пор глаза щиплет от названия только одного – Крайстчерч! Край света…

* * *

Вернувшийся поздно вечером с работы Димка обнаружил на кухне мать и ее лучшую подружку Вероничку не совсем трезвых, с глазами печальными, с размазанной по щекам тушью. Скрыть следы преступления дамы не успели: светло-кремовая скатерть была украшена красными винными пятнами, которые они неудачно замаскировали корзинкой с печеньем.

– Маманя! А что случилось?

Димка уперся кулаками в стол, и Лада с удивлением обнаружила, что у него очень здоровые, крепкие руки, красивые, с рельефом мышц, сплошь покрытые золотистыми, едва заметными пушистыми волосками. Она аккуратно потрогала бицепс и всхлипнула:

– Димка, а мы тут немного посидели и немного поругались, вот!

– По поводу? – поинтересовался сын.

– Повод серьезный! Любовь! – Лада подняла указательный палец. – Я люблю тебя.

– Маманя, ты наклюкалась! А меня и любить-то не за что…

– Ты, может, и не самый лучший, но ты мой ребенок, поэтому я люблю тебя! – повторила упрямо Лада, а Вероничка виновато пискнула:

– Она, Димка, из-за тебя в Новой Зеландии не живет! И еще такому кавалеру отказала! Знаменитому адвокату Павлу Гронскому!

– Я ему не отказала, – грустно подвела итог Лада. – Он меня сам бросил…

* * *

Гронский позвонил через неделю, и по его голосу Лада поняла, что у него что-то случилось. Она так и спросила у него, но он ответил:

– Все нормально. Просто приболел…

Но голос выдавал его: интонации не «просто приболевшего».

Разговор не получился. Лада почувствовала, что Гронскому не до нее и позвонил он просто из вежливости.

– Лада, ты прости меня. Я очень занят… Буду занят. Я, как разберусь со своими делами, сразу позвоню тебе. Не обижайся. Пожалуйста.

«Не буду. За что мне обижаться? Мы еще не стали ни родными, ни близкими. Я влюбилась, но я сильная, я справлюсь с этой влюбленностью, а ты об этом никогда не узнаешь. Если не захочешь…» – мысленно проговорила ему Лада, слушая гудки отбоя в трубке. Ей было и спокойно, и грустно.

Она думала о том, что знала давно, в чем была уверена: не надо бояться потерять дорогого человека. Теряются те, кто дается для опыта. Остаются те, кто послан судьбой. Но всякий раз, когда судьба давала ей мужчину, она начинала терзать себя сомнениями.

– Я должен много тебе рассказать… – Павел Гронский закурил.

Лада не могла припомнить, чтобы он курил. Или он при ней не делал этого?..

За время, что они не виделись, Павел очень изменился. Лада с трудом узнала в этом ссутулившемся человеке веселого и приветливого туриста, который галантно ухаживал за ней, веселил ее шутками, не мешал ей слушать экскурсовода и учил правильно плавать в Мертвом море. Это было в начале февраля. Сейчас конец марта. Полтора месяца, которые изменили его до неузнаваемости. Что произошло в эти полтора месяца?..

– Что произошло? – Лада заглядывала в глаза Гронского, а он отводил взгляд. Странно. Если он не хочет встречаться, то зачем было звонить и просить о встрече? Совсем непонятно.

– Лада, дело не в тебе, ты не думай и на свой счет ничего не принимай. – Он как будто прочитал ее мысли. – Впрочем, ты сейчас все-все поймешь…

Он помолчал, будто собирался нырнуть в холодную воду, и начал:

– У меня дочка. Лора. Лорка… Когда мы расстались с Таней, с женой, Лорка страшно переживала. Ей было двенадцать лет. Она нас уговаривала не разводиться, закатывала истерики, из дома убегала. Мы пытались донести до нее, что ничего страшного не произошло, просто у нее теперь будет не один, а два дома! Мы говорили ей, что все будет нормально. Со стороны посмотреть, так и в самом деле – ничего страшного. Не мы первые, не мы и последние. Да еще и расходились как приличные люди, без скандалов, без упреков, без любовных «треугольников». Но, как оказалось, не это главное. Главное то, что мы перестали быть вместе. Оказалось, что один дом – это лучше, чем два…

Гронский тяжело встал из-за стола, прошаркал к стойке, постоял там немного и вернулся с бутылкой воды. Ладе страшно было смотреть на него: это был совсем другой человек, не Паша, с которым она познакомилась в Иерусалиме. Он жадно пил воду и не чувствовал, что из уголка рта по подбородку бежит ручеек. Потом увидел, как на голубой рубашке расплываются пятна, и потянулся за салфеткой, опрокинув при этом чашку с кофе.

Он поднял глаза на Ладу. Они у Гронского были как у щенка, которого выставили из дома.

– Сейчас уберут, – поспешила успокоить его Лада и помахала рукой официанту.

За спиной у Гронского тут же возникла девушка с тряпкой, совком и метелкой.

– …Лада, если б ты знала, как я люблю свою дочь! – монотонно начал Павел. – И если б ты знала, как трудно любить сволочь, которая не видит и не слышит тебя, не понимает, выкручивает тебе руки, зная, что ты ее любишь! А ты ничего – ни-че-го! – не можешь сделать, потому что чувствуешь свою вину за то, что случилось с твоим ребенком, с твоей замечательной девочкой, которая училась на одни пятерки, ложилась спать в девять часов вечера с длинноухим зайцем, ходила в танцевальный кружок, а на мамин и папин праздники – 8 марта и 23 февраля – делала подарки своими руками…

* * *

Когда Татьяна и Павел Гронские развелись, Лора училась в седьмом классе. Из послушного, доброго и открытого ребенка она за короткий срок превратилась в ежика, который, чуть что, пускал в ход иголки. Она делала все, чтобы привлечь к себе внимание родителей. Павел терпеливо сносил все ее выкрутасы, делал вид, что не замечает ее колкостей, а вот Татьяна взялась воспитывать с удвоенной силой. Лорке это было на руку: она после очередного маминого показательного выступления звонила отцу, рыдала в трубку и просила ее забрать «жить навсегда».

– Я, понятно, начинал разборки с женой. Ну, в смысле, с бывшей женой. И не хотел слышать ее доводов. Я брал Лорку на выходные, выгуливал ее, исполнял ее прихоти. Не мог исполнить только одну: снова жить одной семьей с ней и Таней. – Он помолчал. – Если б я знал тогда, чем все это закончится, я вернулся бы в семью и стал бы жить с Таней! Даже если бы она кусалась и бодалась! Стал бы, Лада, вопреки всему. Наступил бы на себя, плюнул бы на себя. Правда, Таня, наверное, не разделяет моего родительского рвения, как никогда не разделяла.

Активное противостояние Лоры с родителями длилось около года.

– Пофыркает и такая же останется! – говорила Таня Павлу в ответ на его опасения. – А что она запоет, если завтра я, например, захочу выйти замуж?!

– А ты хочешь выйти замуж? – осторожно поинтересовался Гронский у бывшей супруги – они встречались периодически, чтобы решить некоторые воспитательные и материальные вопросы. – Есть претенденты на руку и сердце?

– Ой, Павлик! Ну, не начинай только! – Таня как будто боялась, что Гронский станет уговаривать ее снова жить вместе, хотя он даже мимоходом и шутя не намекал ей на это. Они разводились по обоюдному согласию, по причине того, что вдруг стали чужими. А скорее всего, всегда были чужими. Просто в какой-то момент им стало душно в одном доме, и они решили друг друга больше не терзать. И год, который они прожили относительно врозь – относительно друг друга! – был показательным: их не тянуло друг к другу.

Лора все подмечала и понимала куда больше, чем предполагали родители. Сначала она надеялась на то, что, сталкивая взрослых лбами, сможет сблизить их. А потом поняла, что все это бессмысленно. Да и привыкла уже к тому, что дома теперь у нее два и две семьи: одна – с мамой и ее тайным поклонником, который вот-вот мог стать ее отчимом, вторая – с папой и его мамой, которая слишком активно делала вид, что ничего страшного не произошло. Альбина Борисовна Гронская невестку свою никогда не любила и развод сына приняла спокойно. В ее понимании, Павлуша в жизни выполнил все, что было нужно: получил отличное образование, унаследовав семейное адвокатское дело, побывал в роли женатого мужчины, стал отцом и, наконец, развелся, вернулся к маме, которая, как известно, лучше любой, даже самой хорошей, женщины.

Внучку Альбина Борисовна любила, но постоянно поучала, и получалось, что Лора ничего не умеет и ничего не знает. Отношения у бабушки и внучки были непростыми, а Паша Гронский жил словно меж двух огней. Когда они оставались вдвоем с матерью, он аккуратно просил ее не принимать близко к сердцу то, что Лора с ней не ласкова и от протянутой руки шарахается, словно дикий зверек. А Лорку уговаривал не обращать внимания на бабушкино брюзжание и просил «немножко потерпеть».

– Па, а до чего потерпеть-то? – спрашивала Лора. – Что изменится? И когда?

У Гронского ответа не было. У него было много работы – жил между Питером и Москвой. К счастью. Или к несчастью? Если бы он знал, чем все закончится, плюнул бы на семейное адвокатское дело и зарабатывал бы на жизнь чем придется, не мечтая о карьере. Да хоть бананами торговал в Африке, только было бы все хорошо. «А вот интересно, нужен ли африканский торговец бананами Тане?!» – подумал как-то Гронский и даже задал этот вопрос бывшей супруге.

– А бананы ты продавал бы пароходами? – спросила Таня.

– Бананы я продавал бы бананами, сидя под пальмой, – грустно пошутил Гронский, на что услышал в ответ:

– Всю жизнь ты вот так, Гронский! Другой бы на твоем месте, с твоими способностями, связями и адвокатской фамилией, давно бы выстроил карьеру до неба, а ты… Тебе только бананами торговать!

Вот так. Шутка была безобидная, а она в ответ обидела. Да еще как! Это Гронский-то карьеру не сделал?! По-настоящему-то он ее сделал, когда остался один. И Таня как-то заметила ему, что это он «ей назло»!

Впрочем, через два года после их развода она вышла замуж удачно, за мужчину с тайной биографией: Константин Ильич – пятидесятилетний орел, ничем конкретным не занимался, но ездил на дорогой машине, по четыре раза в год летал на южные моря, одевался дорого и со вкусом, дышал мятной жвачкой и орошал лысину французским парфюмом.

Лорку он не замечал. Подарки дарил дорогие, не жмотничал, но в упор ее не видел. Да она и сама не горела желанием общаться с ним. Татьяна разрывалась между дочкой и новоиспеченным мужем, пытаясь их подружить, но они с недоумением смотрели на нее. Ни ей, ни ему это было не нужно.

Когда Лорка отметила свои шестнадцать, Константин Ильич разрешил ей поехать в молодежный лагерь труда и отдыха на Черное море, на две смены. В Питере лето было дождливое, и Лора с радостью согласилась уехать на юг, даже с учетом того, что там надо было работать по четыре часа в день.

Отчим не обидел ее деньгами – щедро отвалил приличную сумму на личные нужды. Павла тогда не было дома, а то еще бы и он расстарался. Впрочем, и того, что у нее было, хватило на веселую южную жизнь. Потихоньку от вожатых, которых в лагере называли комиссарами, они покупали виноградное вино и дегустировали его после отбоя.

После отбоя лагерь жил совсем не пионерской жизнью. Комиссары до утра комиссарили-хороводились в компаниях, потом с утра отсыпались где-нибудь в борозде, подальше от глаз полевого командира, а потом весь день ползали, словно сонные мухи, и пили воду ведрами, и еще устраивали себе тихий час, во время которого спали крепче, чем их подопечные, утомленные солнцем на совхозном поле.

За комиссаром первого отряда Игорем Соловьвым бегали все девчонки поголовно, включая комиссарих и физрука Надежду Ивановну – разбитную тетку лет сорока. Над ней Игорь смеялся открыто и за глаза называл «старухой» и «физкультурной кобылой».

Сам же Игорь выбрал из всех Лору, на которую смотрел с восхищением. Еще не девушка, но уже и не соплюха. И чтоб выглядеть взрослее, девчонка старательно вертела попой, красиво отбрасывала волосы взмахом руки и сдувала с носа длинную редкую челку.

От мини-юбок, больше похожих на набедренные повязки, у комиссара Игоря Соловьева сносило крышу. Такого ловеласа, как он, можно было приставить вожатым ну разве что к бабушкам в доме престарелых. Уж если даже сорокалетние тети вроде «физкультурной кобылы» Надежды Ивановны отвратительно вешались на него, что говорить о подрастающих Лолитах! Соловьев попал, как козел в капусту. И, как паршивому козлу, ему хотелось поскакать и потоптаться по всему огороду, ухватить по листику от каждого тугого кочашка, обслюнявить, пожевать и выплюнуть.

В своем педагогическом университете этот комиссар был бойцом по женской части, которая вопреки моральному кодексу отечественного педагога не отличалась высокими моральными принципами. Как раз наоборот. И, увлекшись не на шутку симпатичной барышней Лорой Гронской, Игорь не сомневался, что все у них будет как надо. Но юная нимфетка, польщенная вниманием взрослого ловеласа, вертела перед ним своими прелестями и выскальзывала из рук, как рыба. Все, что успел получить от нее комиссар, было по-пионерски невинным – поцелуйчики и обниманчики на танцах. Вино, которое дегустировали в компаниях перед ночными дискотеками, лишь слегка кружило голову не безголовой девчонке. Умирая от любопытства, она между тем хорошо соображала даже под действием алкоголя и убегала от кавалера, чем еще больше распаляла его. Он даже не пытался утешиться в объятиях более покладистых девочек, – так ему хотелось сломать эту Лорку Гронскую!

Умный Игорь Соловьев предпринял маневр, который действовал безотказно. Лора по молодости лет даже догадываться не могла, что это игра. Игорь, не добившись от девочки должного внимания, стал от нее убегать. Делал он это специально, а получалось все так естественно, что Лора кусала губки, и, хоть делала вид, что ей все равно, даже со стороны было видно, как ей обидно и грустно.

Видя все это, активизировались девочки. Лора слышала, как за ее спиной шушукались, а как-то вечером в раздевалке она случайно стала свидетельницей разговора двух комиссарш, из которого поняла, что у одной на Игоря большие планы.

– Я сегодня его притащу к нам! Ты только свали на ночь, ладно? – уговаривала одна другую.

– Да не вопрос! – согласилась вторая. – А под утро вернусь! Думаю, такого варианта у Игореши еще не было!

Девицы противно захихикали, а Лада выскочила из раздевалки с пылающими щеками и одним-единственным желанием – любым способом вернуть расположение парня. Она мелькала у него перед глазами во время работы, задержалась после обеда за общим столом, пыталась поучаствовать в общем разговоре, но это не помогло.

Перед ужином она гуляла перед комиссарским корпусом, делала вид, что кого-то ждет. Но не Игоря, нет! Когда он мимо проходил, она вдаль смотрела, как полководец на поле брани в ожидании танков неприятеля, и травинку жевала! А когда он скрылся в доме и плотно прикрыл за собой дверь, она чуть не разрыдалась. Если б она видела, как он, войдя в свою комнату, кинулся к окну, и прилип к грязной тюлевой занавеске, и хихикал, и довольно потирал руки, высматривая ее, утратившую враз воинственный вид и осанку генералиссимуса.

– Лапочку можно брать голыми руками, – сделал вывод сердцеед Соловьев. – Но мы пойдем не коротким, а длинным путем. Но зато – надежным!

Он мариновал Лорку до самого вечера, а когда после ужина она передумала идти на дискотеку и расположилась на кровати поверх одеяла с книжкой, к ней подвалил комиссар второго отряда Саня Баранов, который тоже оказывал ей знаки внимания до того момента, пока Игорь Соловьев не сделал ему «сливу» на ухе и не пригрозил: «Убью!»

Саня скрипнул дверью, сковырнул у порога разношенные вдрызг кроссовки. Лорка покосилась на него. Саня присел на край кровати и спросил, как полный дурак:

– Чё читаешь, Лорка?

– Книжку! – Лора терпеть не могла таких тупых подходов. Ну что, не видно, что она читает?! Справку из психбольницы!

Саня тупо помолчал, переваривая ответ, и предложил Лорке присоединиться к их комиссарской компании, в которой ее уважают, потому что она умная и красивая девочка. Он умолчал о том, что компания будет небольшой и мужской – он и Игорек Соловьев и она, Лорка. И еще он не сомневался в том, что Игорек отправит его подальше и самого интересного он все равно не увидит. Об этом Соловьев ему уже доложил, а чтоб он не проговорился, дал понюхать свой здоровенный кулак. Пахло от кулака чем-то странным. И опасным.

Этого странного и опасного в этот вечер и попробовала Лора. Ей так хотелось вернуть расположение Игоря, что она готова была на все. Она не удивилась, что компания у них была маленькая, что без лишних слов – будто она виновата в чем-то! – было разлито вино по пластиковым стаканчикам, что вместо сигарет достали одну беломорину и пустили ее по кругу. У Лорки от первой затяжки в первое мгновение закружилась голова, во второе она уже стояла на четвереньках и хохотала, как сумасшедшая, до колик в животе. А потом занавес опустился, и она не помнила, как закончился этот день.

Она проснулась в комиссарском корпусе, в захламленной комнате Игоря Соловьева, на узкой кровати, с продавленной чуть не до пола сеткой, с несвежим бельем, от вида которого ее затошнило. Лора заглянула под простыню и все поняла. На ней не было одежды. Только носки.

Ей было стыдно и больно, и страшно гудела голова. К счастью, в комнате никого не было, и она выползла из-под простыни, нашла свою одежду, грязную и рваную, с брезгливостью надела на себя и выскользнула за дверь.

Когда Лорка отмылась в пресном ручье, отдраила пучком травы с кусочком розового обмылка, найденного на деревянном отмостке, грязные пятки, съела две таблетки аспирина и выпила стакан горячего чая, ей полегчало. Правда, работу пришлось пропустить, за что по головке не погладят: ладно, что в табеле на зарплату пропуск нарисуют, так еще и пристыдят вдоль и поперек, и никакой комиссар Соловьев не спасет.

Странно то, что ей не было стыдно. Ну разве что чуть-чуть – перед собой. И еще немного – перед отцом, который хоть и не знал ничего, но ей казалось – все видел.

Совсем не было стыдно перед матерью и отчимом. Она даже рада была, что так славно отомстила им. «Здравствуй, взрослая жисть!» – сладко потянулась Лорка и захлопнула книжку, которую на пляже читать было невозможно из-за слепящего солнца.

– …Вот. Это было начало. Но узнал я об этом поздно. Лорка не афишировала, что у нее появилась тайная жизнь, при мне была такой, какой была всегда. А Таня с Константином Ильичом не видели, что с ней происходит. Дальше – больше… – Гронский с трудом подбирал слова – Лада это хорошо видела. «Слепые» бывшая жена и ее новоиспеченный муж заслуживали других, тех, которые он произносить не умел. – Когда Таня прибежала ко мне в слезах и соплях и сообщила, что Лорка связалась с наркоманами, дочка уже действительно увязла по самые уши. И чего мы только не предпринимали! И больница дорогая, и колдуны какие-то, и на три месяца в Испанию – в лагерь специальный. А толку – ноль! Из дома вынесла все, что смогла. Костя, Танин муж, по морям мотаться перестал, сидел дома и охранял нору. Но стоило ему отлучиться в душ или в туалет, как Лорка хватала то, что плохо лежит, и три дня ее искали по дворам и подвалам! Отчима она капитально разгрузила: перстень-печатка золотой, размером в полкирпича, часы швейцарские, запонки золотые с камнями, зажигалок штук пять! Ой, всего и не перечислить! Но, видимо, он любил Таню, раз, несмотря на такое разорение, не ушел от нее. Но Лорку пару раз приложил лбом о стену. Я с ним разбирался по этому поводу, но у меня рука не поднялась… Я же понимаю, ему обидно… Но я-то любил ее! Это он спросил меня: «Как ты можешь любить эту сволочь?!» Наверное, и ты вправе спросить меня сейчас: «Как ты любил эту сволочь?!»

Лада вздохнула.

– Я знаю, что значит «любить эту сволочь», Паша. Как никто другой знаю…

Она хотела сказать, что знает это на собственном опыте, что в доме у нее такая же невыносимая «сволочь», которую она любит больше жизни, но не успела. Гронский остановил ее жестом:

– Лада, если бы меня спросили: согласен ли я жить как на вулкане, врезать в свою комнату железную дверь, чтобы прятать за ней телевизор и шубу, носить зарплату в кармане, пришитом на трусы, шарахаться в прихожей от темных личностей, бояться звонков и стесняться соседей, и при всем при этом любить свою несчастную дочь, я бы сказал не раздумывая: «Да!!!» Потому что я жил бы с надеждой…

Лада хотела сказать ему, что он почти слово в слово повторяет ее мысли, которые она никому, даже лучшей подруге, не могла доверить. Потому что однажды, доверив это любимому человеку, тут же потеряла его. Потому что это хоть и болезнь, но она хуже излечимого стыдного сифилиса, а многие так и не определились с тем, болезнь это или преступление.

– …А сегодня, Лада, передо мной уже не стоит вопрос – «да» или «нет», потому что все уже в прошлом. – Гронский поднял глаза, как у больного щенка, наполненные слезами. – Сегодня сорок дней, как Лора ушла, и я не могу себе простить, что не уберег мою девочку, такую ласковую, как котенок, умную и красивую.

Когда они перепробовали все, что можно, и опустили руки, Лора вдруг словно проснулась. Она перестала огрызаться и хамить Тане и Константину Ильичу, и даже попросила прощения за все. Они ей, конечно, не поверили. Переглянулись и быстро перепрятали самое дорогое: мать – свой кошелек, отчим – борсетку.

Лорка усмехнулась, заметив домашнюю суету:

– Мам, ты извини, что вынуждаю вас в прятки со мной играть. Я отвернусь, а вы перепрячьте получше, а то я все видела!

Татьяна дерзости этой не выдержала, накричала на дочь и указала ей на дверь. Отчим не заступился, не остановил.

Лорка вышла на улицу, в февральскую метель. Идти было некуда. Отец уехал в Израиль, бабка Альбина отпадает без него – мозг съест! Все! Идти некуда. Друзей и подруг нет. Никого нет!

Лорка спустилась в подвал. Она и раньше бывала в нем, но ей было куда пойти из этого подвала. А сейчас – некуда. Пока отец не вернется, некуда. Ему она скажет, что по-серьезному хочет завязать и готова на все, хоть в монастырь, только побыстрее.

Лора прикинула, что продержаться ей нужно неделю. Только до приезда отца.

В подвале было холодно и влажно. Согреться можно было только сидя на трубах. При этом одному месту было горячо, а другое леденело.

К вечеру в подвале появился Вадик. Лорка знала его, приходилось сталкиваться. Вадик принес еды и еще кое-чего. Он устроился на трубе перед деревянным ящиком, служившим столом, под тусклой лампочкой, разложил на нем съестное и «лекарство». Лорка наблюдала за ним издалека. Вот он, расплескивая воду, наполнил чайную ложечку, аккуратно вытряхнул в нее содержимое фунтика от сигарет, чиркнул зажигалкой и подержал ложку на огне…

Лорка встала с трубы. Затекшая нога не хотела идти, и она замешкалась. Вадик понял ее замешательство по-своему, вздохнул и позвал:

– Ну иди уж, бедолага…

Лорка хотела отказаться и от еды, и от «лекарства», но сил не хватило сказать «нет». Сил хватило на беспомощное «спасибо»…

– …Ну и что, батю неделю тут дожидаться будешь?

– А что делать? Домой не пустят…

– Пустят. Иди домой, Лорка. Не подвальная ты, подохнешь тут за неделю. Сейчас тут только я, а через час гопота подвалит. Не знаешь ты, на что эти дикобразы способны! Ты ведь всегда была при деньгах. А как девочки зарабатывают на дозу в подвалах, знаешь только по рассказам. Не, ты не сможешь. Иди домой, переживи неделю и, раз решила завязать, проси батю помочь. Батя поможет…

– Батя поможет… – Лора не сомневалась в этом.

Дома не открыли.

Мать и отчим ругались за закрытыми дверями. Лорка долго звонила, они не могли не слышать, но даже не подошли, не спросили. Закрылись на задвижку, чтобы Лорка не могла открыть своими ключами.

Лорка знала, откуда этот метод борьбы с ней. Мать ходила в какое-то общество, где родителей обучали общению с детьми-наркоманами. Одно из правил, которое Таня вынесла оттуда: выгнать наркомана из дома и не пускать обратно. «И, даже выйдя утром из квартиры на работу и увидев под дверями собственного ребенка, отодвинь его в сторону и уходи. Пусть знает, что дома у него больше нет. У него он может появиться снова, но при одном-единственном условии – полной трезвости».

С последним Лорка не могла не согласиться. Она все понимала: кому нужна в доме дочь-наркоманка? Она понимала. Только сама справиться с бедой не могла, а помощи ни от кого не было.

«Отец поможет…» – снова повторила про себя Лора.

Она села на грязные ступеньки, прислонилась к холодной обшарпанной стене и не заметила, как задремала.

Часа через полтора дверь в их квартиру открылась, Таня с мусорным ведром прошлепала к мусоропроводу, который находился на один лестничный марш ниже.

Лора тихонько поднялась со ступеньки и скользнула в квартиру. Она на цыпочках прошла в свою комнату и прикрыла за собой дверь.

Скандал разыгрался утром. Таня обнаружила дочь и учинила ей допрос. Лора не отвечала, и ее молчание вывело мать из себя.

– Собирайся и вываливайся из дома! – скомандовала Таня. – Хватит издеваться над нами!

– Мам, я не могу сегодня, я, кажется, заболела… Температура у меня… Мне нужно позвонить бабушке… – Лора собрала волосы в хвост, и на тощенькой ее спине под светлой выношенной пижамой, словно крылышки ангела, выступили острые лопатки. У Татьяны ком встал в горле, но она наступила на свою жалость, как учили в обществе для родителей, ведущих войну с детьми-наркоманами. «Война! До последнего вздоха! – учила зависимых родителей волевая женщина со старомодной халой на голове. – Чем жестче, тем лучше для всех! Не жалейте! Гоните из дому! Пусть земля горит под ногами, чтоб понимали, что надо в корне менять жизнь. А если не хотят – пусть умрут!»

Таня помнит, как женщины в группе рассказывали, что каждая из них в минуты отчаяния думала о своем ребенке: «Лучше б ты умер! Кольнулся так, чтоб на раз! Лучше переплакать один раз, чем рыдать каждый день!» Таня не готова была с этим согласиться, но, что греха таить, и ее такие мысли посещали, когда Лорка закатывала истерику, выпрашивая деньги, когда была уличена во лжи, поймана на воровстве.

Нет, вариант с «переплакать один раз» не для Тани. Тем более негоже проклинать своего ребенка и говорить ему: «Чтоб ты сдох!» Не по-божески это! Если Всевышний сделал ее такой, значит, так нужно. А вот отправить из дому, чтоб поняла, что с такой, какая она сейчас, Таня будет отныне бороться!

Все это она выложила Лорке. В спину. Прямо в лопатки, похожие на крылышки ангела. Она увидела, как зябко передернула дочь плечами. Ей показалось, что она издевается над ее словами. Заболела?! А кто виноват? Сама виновата! Да еще вопрос, чем заболела!!! Нечего придуриваться!

Татьяна решила выпроводить Лорку из дому во что бы то ни стало. Она позвонила на работу, извинилась и сказала, что задержится по семейным обстоятельствам.

Пока Лорка шарахалась по кухне, подогревая чай, Таня пошарила в карманах ее куртки и нашла ключи от квартиры, которые бросила в свою сумку.

Потом отправилась в кухню, стуча каблуками по кафелю.

Лорка сидела за столом и ковырялась в коробке с лекарствами.

– Ма, у нас есть аспирин быстрорастворимый? – хрипло спросила она.

– У нас – есть! – зло ответила дочери Таня. – У нас! А ты, если болеешь, могла бы сама позаботиться о таблетках!

Она нашла цветной круглый пенальчик с шипучими таблетками, вытряхнула на ладонь две штуки, кинула их в стакан с водой. Таблетки заплясали, пуская пузырьки. Лорка выждала, когда они растворятся до конца, и мелкими глотками, морщась от бьющих в нос пузырьков, выпила воду.

Потом взяла трубку домашнего телефона, набрала номер, дождалась соединения и поздоровалась:

– Ба, привет! Это я…

Послушала, слегка отодвинув трубку от уха, что в ответ на приветствие выдала Альбина Борисовна.

– Ба, ну не лечи меня! Если честно, голова раскалывается! Нет, не от этого! Простыла я! Не ори! Ба, когда папа приедет? Завтра? А во сколько? Ага, хорошо. Скажи ему, чтобы он мне позвонил. Да… Я буду ждать. Пока…

Лора положила трубку на стол, и ее тут же подхватила Таня. «Сейчас спрячет…» – подумала Лора тоскливо.

В кухню выполз отчим, Константин Ильич. Увидев Лорку, запахнул поплотнее свой сине-белый полосатый халат, скривился, кинув взгляд на жену. Она в этом взгляде точно прочитала то, что он хотел сказать: «Вот, етить, день начинается, а? Это что, я сегодня опять не… выходной?! Я давно уже не выездной! Забыл, что такое отпуск! Так теперь я и из дому выйти не могу! Уйду, к чертовой матери, в свою квартиру!!!»

Таня все это уже сто раз слышала. И от последней фразы ей становилось плохо. Если Костик уйдет в свою квартиру, это конец! Не Костика конец! Он-то один не останется. Это Танин конец!

– Полечилась?! – спросила она, скосив глаз на Костика, который заваривал себе кофе. – Пошли!

– Куда? – спросила Лора.

– Мне все равно куда! Куда хочешь! – Таня увидела, что Костик одобряет ее решительные слова.

– Ма, я болею, – прохрипела Лорка. – Я сейчас лягу, буду спать. А завтра папа прилетит, позвонит мне и все решит.

– Вот завтра и поболеешь при папе! Собирайся! – Татьяна была непреклонна, а Костик одобрительно кивал.

– Мам, а куда мне идти? – Голос у Лорки задрожал от обиды. – Это ведь и мой дом!

– Дом твой? А то, что ты обнесла этот дом, как последний урка?!! – Таня завелась и перешла на повышенный тон. Каждый ее вопль в пространстве одобрял Костик – кивал лысиной, спокойно попивая кофеек.

– …Вот и все. А дальше было все мерзко, чего я Татьяне никогда не прощу. – Павел чуть пальцы не сломал, выворачивая их. – Она выкинула Лорке куртку и сапоги. На лестницу выкинула. И ее следом вытолкала. Я бы ничего не узнал, но соседка, свидетельница этого, мне сама все рассказала. Ключи Таня у нее отняла. Лорка подобрала выброшенные вещи и поднялась этажом выше. А там – как будто специально! – она увидела приоткрытую дверь на технический этаж. Туда она и полезла. А через час Лорку нашли на тротуаре…

В жизни можно все исправить: «двойку» по алгебре, плохую стрижку, неудачный брак. Абсолютно все! Кроме того, что перестает существовать, потому что виной тому была смерть.

Глава 7

Это утро началось для Деметрия необычно. С вечера он лег спать в отдельной келье – комнатушке с низким сводчатым потолком, без света и тепла, с окном-бойницей, с лежанкой – короткой, узкой и жесткой, застеленной только домотканым полосатым половичком.

Спать лег, а глаз не сомкнул ни на минуту. Лежал, совершенно не чувствуя жесткой лежанки, и слушал, как шарабанит дождь по замшелой крыше. Мох покрывал крышу келийки большими зелеными нашлепками, которые по весне протыкали упрямые цветочные стрелки, раскрывавшиеся скоро бело-розовыми колокольцами на коротких стеблях-иголочках. Отцветая, колокольца теряли нежно-розовые лепестки, чашечки цветоносов сжимались в едва заметную красно-бурую горошину и засыхали на стеблях, как капельки крови.

В келье никто не жил постоянно, кроме древних пауков, которые шуршали по углам. Мрачное помещение использовалось исключительно для таких вот «лекарских» – по выражению матушки Аксиньи – целей, ну и еще изредка как гостевая комната. Правда, гости тут бывали крайне редко.

На одноногом столике, для надежности скрепленном рояльной петлей со стеной, в закопченном стакане стояла свеча. Она давала и свет, и тепло. А еще на свече можно было подпалить кусочек хлеба, посыпанный солью, подогреть воду в железной кружке. Матушка Аксинья говорила: «Свеча расскажет тебе, как мало человеку надо для того, чтобы ему стало хоть чуточку лучше: светлее, теплее, сытнее».

Деметрий запалил свечу, придвинул к свету камень, который стоял на столе, и мысленно сказал ему: «Ну вот, нам осталось быть вместе одну ночь. Сегодня ты выслушаешь мою последнюю исповедь, потому что я для себя все решил: я завтра иду к горе Спасения и Жизни, и сегодня я скажу тебе самое главное, о чем боялся даже думать все это время…»

Димка все-таки уехал. Не в Америку, о которой мечтал, и даже не в Сибирь, которая поближе.

– Мам, я прочитал про монастырь, на границе Ленинградской области и Карелии находится, – начал он издалека. – Там скит есть. В нем живут такие, как… я.

– Дим, так ведь туда с верой, наверное, надо…

– А я с верой.

Димку поддержал Гронский. Оказывается, он тоже знал про этот монастырь и его странных насельников. Монастырь – женский, а скит – мужской. Гронский погладил Димку по голове, как маленького, и одобрил:

– Езжай. Только мать не забывай, звони. Звони, даже когда тебе нечего сказать…

Он всегда просил свою Лорку звонить ему, а она не звонила, говорила: «Пап! Так что звонить?! Сказать нечего…» А позвони тогда, даже не скажи ничего, просто помолчи, и все могло бы быть по-другому. Он бы примчался и помог. Обязательно помог бы. И больницу бы организовал, и в монастырь какой-нибудь отправил. А она не позвонила, потому что «нечего сказать…».

– Буду, – кивнул Димка. – Только ведь и правда порой сказать-то нечего…

Гронский посмотрел на него с жалостью. «Господи! Как же похожи они, твои несчастные дети поколения 80-х, на которых только ленивый не заработал. А всего-то и надо было – на иглу посадить. И все! Готов биологический материал, которому постоянно нужны вливания, с каждым днем все больше и больше. И всю жизнь. До последнего вздоха. И они добывают эти вливания всеми доступными и недоступными способами, воруя, убивая, чтоб только самим не сдохнуть от мучительных ломок, которых боятся больше, чем тюрьмы и болезней от иглы. А те, кто мог бы остановить их, в это время находятся на курортах, пишут диссертации, зарабатывают деньги. И так заняты всем этим, что несчастные Божьи создания даже не могут им позвонить, потому что «сказать нечего», и умирают в одиночестве, с виной и печалью, и даже после смерти остаются виновными, потому что сами шагнули с крыши, прервав свою жизнь в самом начале».

Павел после похорон Лоры пошел в храм к знакомому батюшке – отцу Серафиму.

– Самоубийство – грех большой… – сказал отец Серафим.

– Батюшка, но ведь рядом никого не было, кто может подтвердить или опровергнуть это. А вдруг не самоубийство? А вдруг ее кто-то столкнул с крыши? Или сорвалась, соскользнула? Ведь только Бог знает, как там было все на самом деле, – спрашивал Павел, стремясь услышать в ответ то, что хотел услышать. – Как же тогда молиться о душе несчастной девочки? Подскажите!

Он видел, что поставил в тупик отца Серафима. А ведь и в самом-то деле, никто не знает, как там все было. Следствие вывод сделало: «самоубийство», потому что это самое простое было. У них нераскрытых преступлений сотни, а они будут голову ломать над вопросом: а не «помог» ли кто девочке-наркоманке с крыши прыгнуть?! Это пусть родители голову ломают, если допустили до такого.

Павел не обижался. Он немного знал следствие и понимал, что глупо чего-то требовать в их ситуации. Татьяна же была только рада, что в смерти дочери не было никакой двусмысленности. Себя виновной она не считала. А вот Гронского объявила виноватым во всех грехах, и он не оправдывался. Что оправдываться, если он сам знал, что это так?..

После того как он открыл Ладе свою страшную тайну, – о дочери-наркоманке он не рассказывал никому! – у него будто куль с камнями со спины упал. А когда услышал от Лады подобную историю про Димку, проникся к ней большим уважением и принял Димку с его проблемами. Он часто разговаривал с ним, всегда готов был оторваться от своих дел и выслушать. Ему Димка говорил куда больше, чем матери. Он рассказал о том, как мучается от воспоминаний, от депрессии. Он по-взрослому искал выхода из всего и не находил его. А когда услышал про монастырь и матушку Аксинью, почему-то сразу понял: надо туда ехать.

Тянуть не стал. Собрался, закинул вещички в багажник старенького жигуленка и уехал, махнув напоследок матери, которая смотрела на него из окна, глотая слезы.

Это было похоже на бегство. От самого себя.

За мать он был спокоен. С ней оставался ее друг Павел Гронский – мужик, который все понимал, которому ничего не нужно было объяснять.

Матушка Аксинья встретила нового пришельца приветливо. Вопросов лишних не задавала. Она хорошо знала: захочет – сам расскажет. Рассказал. Все, без утайки. Да мог бы и не говорить ничего – она и так знала, зачем он приехал. За десять лет насмотрелась на этих болезных. Внешне – разные. В основном – задохлики изможденные. Самый первый, правда, вообще-то был амбалом под два метра, с кулаками как пудовые гири. Пришел сам в монастырь. Матушка Аксинья была первой, кто ему на глаза попался. Увидел ее – и в ноги упал и просить о помощи стал. Она растерялась даже, но выслушала тридцатилетнего парня. Он говорил о том, что не может сам вылезти из наркотиков, хотя очень хочет, так как стаж уже такой, что даже говорить страшно.

– А мы-то чем помочь можем? – спросила матушка Аксинья. Она и в самом деле ответа на свой вопрос не знала.

– Да просто дозвольте при монастыре быть! – Парень явно не знал, как правильно, то есть на каком языке следует говорить с монахиней. – Вы извините, я не знаю, как изъясняться с вами!

– Да как умеешь, по-русски. – Матушка Аксинья понимала его: ей уже приходилось объясняться с прихожанами, которые впервые перешагивали порог храма и не знали, как себя вести, что говорить. Этот с пудовыми кулаками – не исключение. – Зовут-то тебя как?

– Алекс. Ну, в смысле, Саня.

– Александр, значит.

– Ну, в общем, можно и так…

Александр оказался послом. За воротами монастыря ждали еще трое таких же страдальцев. Это матушка Аксинья их сразу «страдальцами» нарекла. Про наркотики она знала не так много, но зависимость от них отнесла к болезням, а болезнь – это страдание. Как помочь в этом страдании «страдальцам», она пока не знала. Ну разве что молиться за них и научить их молиться. За себя и друг за друга. Но где?! В женском монастыре эти особи мужского пола были совсем не к месту.

Те первые насельники вылезли из наркотиков практически без ломки. Не до ломки им было. Матушка Аксинья получила разрешение на строительство скита для них в двадцати километрах от монастыря. Место было выбрано в лесу, на берегу прозрачной безымянной речки, дно которой было усыпано камешками-голышами. По преданиям, в этих местах когда-то были скиты отшельников.

Первое время насельники жили в военной шатровой палатке, готовили пищу на костре и строили скит. «Болели», конечно, переламываясь «на сухую», но матушка Аксинья и еще три монахини неустанно молились за «болезных». Она до сих пор помнит первые две недели, когда мужикам, добровольно заточившим себя в лесной глуши, было особенно плохо.

Матушка Аксинья проводила с ними весь день, указывала, как строить, где «ладить» курятник, где – загончик для свиней. При этом она гоняла своих подопечных с утра и до вечера, не давала им передохнуть. Александр до этого несколько раз пытался «спрыгнуть на сухую», но хватало его на три дня, а потом он начинал кидаться на стены и, плюнув на желание избавиться от зависимости, начинал снова.

Лето было дождливое и холодное. В такую погоду не то что ломку переживать, строя скит, – на улицу-то выходить не хотелось. У них ведь ни тепла, ни света не было, что настроения не прибавляло добровольным затворникам.

Матушка Аксинья видела, как тяжело ее подопечным. Тяжело физически. Но она не давала им расслабляться: работы на строительстве скита не убавлялось.

Уезжая на ночь в монастырь, матушка Аксинья старалась не думать о том, как пройдет эта ночь в скиту, чтоб не переживать, а утром, выруливая по ухабистой лесной дороге на стареньком военном газике, дрожала до последнего поворота на поляну. И, лишь увидев издалека выстроенный почти под крышу скит, и старую армейскую палатку, и дымок над трубой буржуйки под навесом, немного успокаивалась. А совсем приходила в себя, когда пересчитывала своих подопечных. Все были на месте. Вот тут можно было вздохнуть с облегчением.

Они тогда выстояли. Не разбежались насельники. Отстроили скит, часовню в честь иконы Божией Матери «Неупиваемая чаша» и до осени приняли в свои ряды еще четверых страдальцев.

Очень скоро матушка Аксинья поняла, что физическая ломка – это если и не совсем ерунда, то болезнь – не страшнее насморка с кашлем. Когда матушка Аксинья в первый раз увидела, что это такое, просто сказала: «Ну, болезнь как болезнь, и что с ней так носятся – не понимаю!» Да, больно и неприятно, мешает жизни, но терпимо, особенно если рядом пример тех, кто прошел через это. Причем прошел более жестко: первым насельникам скита даже полежать не давали. Сопли утри и работай! Это чтоб до холодов сделать жилье, разобраться с хозяйством, без которого никак не выжить.

Новым обитателям скита было проще. С ними уже всем колхозом носились, с каждым как с торбой писаной. Хочешь полежать – лежи. Правда, честнее будет, если не будешь валяться, а по мере возможности примешь участие в общих делах. За это уважение тебе, которого ты давно ни от кого не видел, потому что в тебе никто не видел человека. Только наркомана.

И они старались не валяться в постели, хоть совесть у каждого была начисто проколота. Вставали, как все, и шли получать от матушки Аксиньи послушание на этот, еще один, день в новой жизни.

То, что она новая, – в этом не было сомнений. Но веры в то, что так будет всегда, у насельников не было. Поэтому матушка Аксинья настраивала их не на пятилетку вперед, а только на один-единственный день. «Скажи себе с утра: я не знаю, что будет со мной завтра, но сегодняшний день я хочу прожить в трезвости, и я проживу его так, как хочу», – учила она чужих детей тому, чему не смогла в свое время научить своего сына. Ее любимый Виталик, ее кровиночка, ее хороший и умный мальчик, разбился на мотоцикле, приняв огромную дозу алкоголя. Выпил ее мальчик впервые в жизни… И сразу насмерть. Матушка Аксинья молилась за него и благодарила Бога за то, что сын ее столкнулся в тот день с углом дома, а не с человеком, и не убил никого.

Скоро матушка Аксинья поняла, что физическая ломка – это не самое страшное. Куда хуже то, что приходит после нее: беспокойные кошмарные сны, тяжелые мысли, осознание собственной никчемности, темнота впереди. Это только кажется, что главное – пережить ломку. На самом деле после ломки-то и начинается процесс сложного восстановления личности, которая за время зависимости сжалась от инъекций, разрушающих мозг, до размеров орешка.

Монахиня Аксинья таковой была не всю свою сознательную жизнь. До сорока лет у нее была совсем другая жизнь, и каким-то внутренним чутьем она понимала, какой должна быть реабилитация наркоманов. Она стала практиковать свою методику, которая начиналась с простого действия: матушка Аксинья в один из дней приносила своему подопечному камень-голыш из речки. Вкладывала в руку наркомана согретый ее рукой камень и говорила:

– Есть вещи, которые ты не можешь никому доверить. Боишься быть не понятым. А выговориться надо. Озвученное перестает тянуть за душу, освобождает ее. Вот тебе собеседник. Ему можно рассказать все: дальше его никуда не уйдет!

И никто не удивлялся, принимая из ее рук теплый камень. У каждого на тумбочке стоял такой. Или под подушкой лежал. Камень можно было взять с собой на работу, положить в карман и разговаривать с ним. Рассказать каменному другу нужно было много, и до тех пор, пока было что доверять ему, ко второму этапу психотерапии не приступали.

А потом наступал день, когда болящий понимал: все! Отныне камень знает о нем все! Про то, как украл у матери деньги, отложенные на операцию, как продал свой компьютер, как забрался в собственную квартиру, выбив окно, и сам потом вызвал милицию, мол, воры побывали! Эпизод за эпизодом, один стыднее другого! Нет, рассказывать кому-то – язык не повернется. А если повернется, то в ответ понимания вряд ли дождешься. Скорее, осуждение, а то и презрение. Заслуженное, конечно! А хотелось прощения. Как в детстве, когда запираешься до последнего, орешь «Не я!» в ответ на обидные обвинения, а потом как плотину прорывает, и ты, обливаясь слезами, сдаешься, признаешься и получаешь такое долгожданное прощение! И камень с души, как будто суд в твою пользу решился. Или, на крайний случай, отделался легким испугом или условным наказанием, которое, если вести себя прилично, не такое уж и страшное.

Это когда камень с души. А пока камень на душе. И груз на нем такой, что он начинает мешать, беспокоить, проситься наружу. Вот тут самое время отправляться к матушке Аксинье, которая определит на следующий этап терапии – обет молчания.

Матушка Аксинья – женщина мудрая и умная, с высшим инженерным образованием – объясняла выздоравливающим наркоманам, что молчание – это время для самоанализа, очень важное в процессе выздоровления, в исцелении души. Например, древние монахи находили в молчании великое средство для приведения в порядок мыслей и принимали добровольно обет молчания: уходили надолго в лес, или в пустыню, или в горы, становились отшельниками.

Насельники монастырского скита сами решали, погружаться ли им в состояние молчальника. Тут, как говорится, вольному – воля. Но матушка Аксинья советовала попробовать. И те, кто проходил эту процедуру, советовали новичкам попробовать «помолчать». Рассказывали, что отказ от общения не только приводит в порядок собственные мысли, но еще и очищает организм, который после переломного момента становился похожим на пустой сосуд, девственно-чистый, будто только из рук гончара вышедший, горячий после обжига, пахнущий свежей глиной, звонкий, готовый принять то новое, что открывается с новыми знаниями.

Полное погружение в молчание не проходило бесследно для насельника скита. После ломки, которая изматывала пациента физически и эмоционально, молчание давало необыкновенный заряд энергии, которая накапливается постепенно.

Это только кажется, что молчать просто. На самом деле через несколько часов у принявшего обет молчания начинается ломка из-за отказа от общения, но это быстро проходит, и, наконец, наступает полная гармония, согласие с самим собой. В такие минуты возникает сильное эмоциональное переживание, во время которого выздоравливающий способен анализировать свое отношение к наркотикам, взвешивает все за и против. И второе перевешивает.

– Водитель нам нужен. И машину ремонтировать нужно. Сможешь? – спросила матушка Аксинья.

– Смогу, конечно! Я и строить могу!

– И строить нужно будет, как отболеешь. – Матушка Аксинья встала. – Ну, иди уже, располагайся в скиту. Там хворый Николенька сейчас. Остальные в работе. Место спроси свободное.

В скиту, добротном деревянном доме, вдоль стен были устроены двухъярусные деревянные кровати, заправленные по-домашнему, по-хозяйски: у кого – лучше, у кого – хуже. Подушек было у кого – одна, у кого – две.

У окна – длинный деревянный стол с двумя компьютерами. Большой сосновый стеллаж с книгами. Иконы на стене какие-то необычные, светлые. Это то, что Димка увидел в первую минуту.

На одной из кроватей лежал «хворый Николенька», в ногах у которого спал здоровенный черный кот.

– Здоров, – кивнул парню Димка.

– Привет, – ответил болящий, шевельнул ногой под одеялом, и кот недовольно фыркнул.

Парень сел на кровати, свесил ноги, нашарил тапки-шлепки.

– Давно болеешь? – спросил Димка.

– Неделю. Да уже лучше стало!

– Ну, недели-то мало! – усмехнулся Димка.

– Можно по-другому: семь дней! – пошутил парень. – Ты, наверное, не понял: простуда у меня! А ломка давно позади, я тут пять месяцев уже.

Вечером Димка получил от матушки Аксиньи новое имя – Деметрий. Димке понравилось: в новую жизнь – с новым именем! У матушки Аксиньи все были на свой лад. Николенька вот, понятное дело, – Николай! Алексий – Лешка, Сергий – Серега, Леонидий – Ленька. Возраст у насельников разный. От шестнадцати и старше, самому старшему – сорок восемь.

– Наш Старый, – представили его Деметрию. – Он Алексий вообще-то, но их, Алексиев, у нас три: есть Первый, есть Другой и есть вот – Старый! Он не обижается. Он очень добрый.

Когда Димку через пяток дней крутило, как нитку шерстяную на бабкином веретенце, Старый сидел у его кровати и беседовал с ним. Димке тошно было, говорить не хотелось, но это было бы бессовестно по отношению к человеку, который искренне хотел ему помочь. Впрочем, ему не надо было отвечать, можно было только слушать.

– Я тут пять лет. Мне идти некуда. Сюда меня привез Саня – Александр… – Старый ласково произнес имя, и Димка шевельнул тяжелой головой в его сторону – захотелось увидеть, какое у него при этом было выражение лица. А оно было, выражение! Благостное. Правду говорят о нем – добрый человек. – Саня первый насельник скита. Пришел к матушке Аксинье и в ноги ей упал. Вот ведь штука-то какая: первой встречной монахине в ноги упал, а оказалось – это были как раз те самые ноги, в которые и надобно было пасть. Его, Саню, матушка Аксинья сначала, говорят, испугалась: здоров он как бык был, хоть и на героине лет десять сидел. Он, Саня-то, тут все и зачинал. Вот… Теперь он главный наш друг, спонсор генеральный! Три года был тут, потом в мир ушел, семья образовалась у него, бизнес свой. Завтра приедет, увидишь его. Он со всеми новенькими знакомится…

Димка выполз из-под одеяла. Валяться было неудобно, не умирает же. Нет, ему казалось, что умирает, так порой выворачивало мозг от головной боли и кости – до суставного скрипа, но послушает минут десять Старого – и куда-то уходит острая боль, остается такая, которая порой мучает при жесткой простуде. Приятного мало, но не смертельно. В такие моменты Димке не лежалось. Он вставал, добирался до чайника, присаживался на табурет у стола и сидел, слушая, как шумит, закипая, чайник, как барабанит дождь за окном. Странно, но ему совсем не хотелось отсюда уйти. Да и куда идти? Домой? Дом есть, и там его ждут – он это знал. Но он больше не мог так жить рядом с самыми близкими людьми, с мамой, уставшей от его болезни и собственной зависимости от его болезни. С Гронским. Хороший он мужик, Павел Андреевич. Дочку свою, Лорку, не спас, так за него, за Димку, стал болеть, как за родного.

Дома Димке даже на кладбище, на могилу к Глебу, пойти было стыдно. Ему казалось, что Глеб рядом, все знает, все слышит и огорчается очень. Нет, домой ему нельзя. Надо учиться жить по-другому. Как говорит матушка Аксинья, по-новому.

После чая легчало, и Димка натягивал у порога резиновые сапоги и шел в гараж. Скрипел дверью, на скрип оборачивались все, кто был, и улыбались ему, радовались: встал, болезный, стало быть, легчает!

Димка, немного смущенный от такого внимания и участия, присаживался на пень у входа.

А уже через минуту полз под старенький газик и гремел под его брюхом ключами и прочими железками, тихо ругая шедевр отечественной инженерной мысли, прикусывая язык на бранных словах, которые употреблять в скиту и на территории было стыдно.

Димка болел пять недель. Удивительно, но ни разу за все эти дни у него не возникло желания плюнуть на все и уехать домой. Хотя бывало по-разному у обитателей скита. Были болезные, которые исчезали на третий день, а потом возвращались. Были такие, кто, пережив ломку, считал, что все позади, и уходил. А дома срывались сразу и либо возвращались в скит, либо находили упокоение на погостах.

Матушка Аксинья уходящих не задерживала. Говорила только с горечью про таких, что они еще, видно, «свое не доели». Чтобы совладать с недугом, каждому нужен был свой срок.

Так же и с обетом молчания. Кому-то он был не нужен, а для кого-то – обязательное условие. И сколько дней молчать – решала матушка Аксинья. Кому-то хватало дня. А кому-то и неделю приходилось бороться с самим собой. Как она видела, кому сколько нужно пребывать в молчании, не знал никто. Она и сама по наитию определяла это. А если ей напрямую вопрос задавали, то она отвечала, что зависит от «шустрости» насельника, от темперамента: кто-то все в час по чайной ложке делал, а у кого-то земля под ногами горела.

Димка относился ко второй категории болящих, и молчать ему было назначено пять дней. Это было испытание похлеще пытки ломкой «на сухую». Ничего не болело, и даже язык отдыхал, но пока испытание молчанием дошло до самого пика, он весь издергался. Зато потом как отпустило. Ему даже понравилось это состояние. Он смотрел на себя со стороны и не узнавал себя. Он сделал только первые шаги на пути к другой жизни, а уже стал другим. Он каждый день в своем молчании возвращался в тот далекий день, когда судьба его споткнулась и упала на дороге. И рядом не оказалось никого, кто бы подал руку.

Мама… Мама бы подала, но он тщательно скрывал от нее свою жизнь. Вторую ее часть. Первая была на поверхности. Да и страшно тогда не было. Он тогда не тонул, он был на плаву. Взрослый, посвященный в таинство, связанный тайной с друзьями, которые так же, как и он, познав запретное, ощущали себя на голову выше сверстников.

Ах, глупые мальчики из грязных девяностых прошлого века! Сначала они не нуждались в том, чтоб им протянули руку близкие, а очень скоро и рады бы были схватиться за эту руку и хватались, но было уже поздно. И проще было убежать от спасателей. Да только от себя убежать не получалось. И разрывались надвое, метались. Было стыдно за вранье, а побеждало бесстыдство.

Мать однажды сказала ему:

– У меня два сына. Одного я безумно люблю, другого – ненавижу!

Димка не понял про двух сыновей, вопросительно посмотрел на мать, а она продолжила:

– Один сын – ты, мой добрый и умный мальчик. Второй – наркоман, который живет в тебе…

На мать за эти слова Димка не обижался. Она права была. А вот на отца обиду затаил. Он-то мог помочь, силовым методом, при помощи друзей. Месяц на выздоровление где-нибудь в глуши, а потом в работу до седьмого пота. И все давно бы кончилось.

Но отец ни разу не спросил: чем помочь? Он был занят своей жизнью. Димке в его жизни места не было.

По всему выходило, руку помощи он должен был подать себе сам, решив, что больше так жить нельзя.

Последнее, что он рассказал камню в эту ночь в старой келье, была история про Белку. Он старался не вспоминать о ней. Белка исчезла из его жизни, но забыть ее он не мог. Может быть, и себя сжигал от тоски. Он хорошо понимал, что если бы был ей нужен, то она сама давно нашла бы его.

Деметрий поставил камень перед собой на столе. «Сегодня ты выслушаешь мою последнюю исповедь, потому что я для себя все решил: я завтра иду к горе Спасения и Жизни, и сегодня я скажу тебе самое главное, о чем боялся даже думать все это время…»

Белка…

За эти пять лет в его жизни случались девчонки и женщины, в которых он хотел найти ее. Не находил, извинялся, получал по морде, если не успевал исчезнуть без объяснений. А что было делать, если она не перестала ему сниться?!

«…Она снится мне даже в тех кошмарных снах, про которые я тебе рассказывал, – вымучивал Деметрий камню свою исповедь. – Это самые страшные сны и самый жуткий кошмар. Мне снится та Белка, которую я не хочу вспоминать. Как моя мама, когда она говорит про двух сыновей… Вот-вот, так и я могу сказать про мою Белку. Одну люблю больше жизни, другую – ненавижу! Ненавижу и люблю. Я сам себе сказал, что, пока мне не приснится та Белка, которую я люблю, я не поверю, что все самое страшное позади. Я очень жду ту ночь, когда мне приснится такой сон…»

А вслух сказал:

– Спаси и помоги…

Утро в дымке осеннего тумана едва обозначилось в окне келийки, как в дощатую шершавую дверь постучали.

– Деметрий, пора!

– Готов я, – откликнулся Димка.

Он легко скинул ставшее послушным тело с топчана, покрытого полосатым половичком, сунул ноги в резиновые сапоги, а руки – в рукава старенькой штормовки и отворил двери.

У крылечка его ждали двое насельников скита – Старый и молодой, но очень волевой и сильный духом парнишка из Петрозаводска – Валерий. По-матушкиному – Валериан. Оба с посохами в руках.

Их приставили Деметрию проводниками в поход на гору Спасения и Жизни. Поход трудный: пять дней туда и столько же – обратно. Десять дней пути – почти триста километров. Да не совсем налегке, с грузом: вещмешки с продовольствием на десять дней.

У Деметрия главный груз – камень.

– В день три десятка километров надо проходить, – нарушил молчание Старый. – Идем вверх по реке, потом берегом Ладожского озера, к шхерам. В день будем делать три привала: два коротких, один – длинный. Ночевы в лесных избушках. Топор не забыли?

– Не забыли, – откликнулся Валериан.

– Ну, тогда сели на дорожку. – Старый первым опустился на бревно у крыльца. Его спутники – за ним.

– Встали!

И пошли.

Старый знал на этом маршруте каждый камень, каждое дерево. Валериан, похоже, тоже. Они без устали отмахивали километр за километром, уверенно ставили ноги, обутые в сапоги, на нужные камни и поваленные стволы деревьев, знали тропы вокруг болот.

Туман, который ранним утром делал видимость нулевой, к обеду расползся на куски, словно намокшая промокашка. Его рваные клочья цеплялись за ветки кустов, и если их задевали, то туманные ошметки сползали к земле, как сползает с ложки жидкая манная каша.

К вечеру первого дня они отмахали положенное и вышли к берегу озера, к охотничьему домику. Там можно было растопить печь и приготовить еду. Старый сказал, что так и сделают, если Деметрий возьмет на себя…

– Не возьму! – взмолился Димка. – Спать!!!

– Хозяин барин! – Старый заломал горбушку черного хлеба, посыпал его серой солью, предложил Димке.

– Нет-нет-нет! – наотрез отказался он и, едва приложил голову к подушке, набитой сеном, дал крепкого храпака на полатях.

Утро торкнулось в крохотное оконце солнечным осенним лучом, в котором роем кружились мириады пылинок. Димка выплыл из своего сна, в котором… Ну, пока все как всегда. В нем снова была та Белка, которую Димка ненавидел. Он уже и себя ненавидел за то, что ему снится одна чернуха. Избавиться от нее можно было только одним способом: не спать! Но даже вымученный дорогой организм во сне рождал монстров, хотя по идее путник должен был спать без задних ног и сновидений.

– Завтракать, сударь! – услышал Димка у себя над ухом. Старый. С чугунком копченым в руках. – Каша готова! Прошу к столу!

Димка ополоснул в холодной воде озера лицо, почистил зубы и осмотрел окрестности. Было прохладно, но сухо и солнечно. Озеро спокойно лежало в своих каменных берегах, без намека на самую крошечную волну.

«А говорят, что тут бывают шторма с двухметровой волной, – подумал Димка. – Почти море!»

Вышли сразу после завтрака. Димка пребывал в состоянии сильно побитой хозяином лошади, но старался не показывать этого никому. Наверное, и сами догадывались.

Идти в этот день ему было куда тяжелее. И заметно потяжелел камень, который Димка держал в нагрудном кармане. К обеду вес камня увеличился примерно до килограмма, и он уже заметно оттягивал шею.

К обеду Димка обливался потом, но не показывал никому, как ему тяжко. Старый, зная, что так будет, еще вчера сказал, что самый трудный день – второй.

– Сынок, его надо пережить, – учил Старый. – Потому мы с тобой, чтоб твой дух поддерживать. А первое путешествие у нас таким же было. Скажи, Валериан?

– Так точно! – откликнулся второй проводник.

– Первый раз у всех тяжкий, – продолжал Старый. – Потому что это твой путь. А вот если тебе потом случится быть проводником у выздоравливающего, то ты и не заметишь эту дорогу. Зато заметишь такие красоты, которые сейчас тебе не открываются. Но и то это первых два дня. Завтра ты увидишь, как изменится твое состояние. Ты почувствуешь себя сильным, способным одолеть не только этот путь. И настроение завтра будет совсем другое. Вот увидишь! Это просто объясняется: в мозге восстанавливается центр удовольствия и начинают вырабатываться гормоны радости.

Димка чувствовал резкую боль в горле и груди от прерывистого частого дыхания, и эту физическую боль он воспринимал как искупление своей вины. Ему хотелось, чтоб было еще больнее, и он пер вперед, как танк, напролом. И неудачно поставленная на камень нога поскальзывалась на мокрых листьях, и горячая косточка стукалась о камень. И от этой боли хотелось плакать. И хотелось сделать себе еще больнее, чтоб, как ремнем родительским пониже спины, за все содеянное.

Дальше все было так, как говорил Старый. Ровно в полдень третьего дня у Димки открылось второе дыхание. Он взял такой темп, что Старому пришлось веселее шагать, чтоб выздоравливающий не отдавил ему пятки.

У Димки уже не сбивалось дыхание, и его тянуло поговорить.

– Старый, ты много живешь на свете. Скажи, ты-то сегодня знаешь, что такое наркотики и почему они так засасывают?

– Вопрос этот все задают, – ответил Старый. – Ответ у меня один. Наркомания – это та же онкология, только опухоль раковая не на органе каком-то, а прямо в душе вырастает, от опустошения ее. Кто-то из поэтов сказал: «Душа обязана трудиться…» Вот. Труд для души – особый, нелегкий. И тот, кто не готов к нему, или не желает, или не знает как, тот доводит душу до опустошения. А пустота быстро заполняется мусором, из которого и вырастает опухоль.

Следующего дня Димка почти не помнил. Если бы не его попутчики, которые шагали словно роботы, то он прибавил бы ходу и давно бы уже был на месте!

– А какое оно – это место, эта гора Спасения и Жизни? – спросил он Старого.

– Каменная! – улыбнулся проводник. – Знаешь, что такое «бараний лоб»?

– Догадываюсь. Барана видел!

– Ну, к тому барану эти «бараньи лбы» отношения не имеют, хотя и похожи. Такие же… твердые! – Старый тянул с ответом, хоть Димка уже и сам догадался, что тупая животина тут не при делах. – «Бараний лоб» – это каменный выступ. Думаю, это выход какой-то породы. Или после того, как тут ледник прополз, из распоротой земли ее каменные внутренности повылезали!

На «бараний лоб», за которым скрывалась гора Спасения и Жизни, Димка пошел один. Таковы были условия. Перед последним рывком он был похож на коня, нетерпеливо бьющего копытом.

– Ну, я рву?! – не то спросил разрешения, не то сообщил о своем решении Димка.

– Рви! – разрешил с улыбкой Старый.

И он рванул!

Крутой подъем – почти вертикальную стенку – он преодолел бегом, благо ему не надо было больше дожидаться неспешно шагающих проводников! А когда ступил на плоскую вершину и осмотрелся, дух захватило и пустой сосуд стал наполняться. Еще немного – и радость хлестанула горлом! Он орал от счастья, понимая, почему лучше гор могут быть только горы. Тут хоть горы неказисты: «бараньи лбы» – не горы, но эйфория как от покорения настоящих вершин. Справа, в каменных изрезах шхер, шевелилось озеро, над которым нависали тяжелые тучи. В разрывах серой ваты голубело прозрачное осеннее небо, вызолоченное кое-где спрятавшимся в шубу облаков солнцем. Остров с серыми каменными берегами, с желтыми рябинами, красными кленами и зелеными лиственницами крепко стоял посреди озера, словно баржа на приколе. И вдали цепью тянулись желто-красно-зеленые острова на каменных высоких основаниях. А слева до горизонта – лес. А под ногами – мягкая подстилка из опавших листьев. Не зашорканная ботинками и сапогами, девственно-чистая, только нынешней ночью обновленная ветром. Ей вряд ли суждено долежать до снега – сопреет лист в ожидании покрова.

Деметрий оторвал глаза от этой картинной красоты и увидел вдали деревянный крест.

Зажав теплый камень в руке, он покачал его, запоминая форму и вес, а потом замахнулся посильнее и кинул камень к основанию креста, земля под которым была усыпана голышами из речки, что протекает возле скита…

Глава 8

– За тобой, не закрывая дверь, я живу уже который год, и с тех пор отсчет моих нечаянных потерь, остановленный, кого-то ждет… – Лада промурлыкала куплет любимой песни и немного смешно сфальшивила. И хоть не столько пропела, сколько проговорила, она почувствовала, как в горле запершило. – Опя-я-я-ять мете-е-е-ель, и мается былое в темноте… Опя-я-я-ять мете-е-е-ель, две вечности сошлись в один короткий день. Короткий день…

За окном угасал короткий зимний день – последний в уходящем году. А зарядивший с обеда снегопад к вечеру превратился в метель. Ветер поднимал снег с земли, и полоскал в воздухе невесомую белую шаль, и стегал ею направо-налево, а то вдруг начинал стелить ее под ноги редким прохожим и резко выдергивать выстел из-под ног.

В черном небе колыхался длинный снежный занавес, будто сломался старый оконный карниз от тяжести штор, и они съехали на пластмассовых белых кольцах, не встретив препятствия, в пустоту, и, поддерживаемые потоком ветра, болтались между небом и землей.

– Паша, ты видел когда-нибудь зимнюю грозу? – спросила Лада Гронского, который, обнимая ее, прикорнул на плече и только что не мурлыкал, как кот.

Лада улыбнулась. Впервые в ее жизни был мужчина такого роста. Не ниже ее, нет. Но подбородок его уютно устраивался у нее на плече.

– Зимнюю грозу? – переспросил он прямо в ухо. – Видел. Знаешь, это очень редкое явление. Но как-то давно, – я еще был маленьким! – вот так же, тридцать первого декабря была метель. Очень сильная. И было намного темнее, так как тогда не было такой иллюминации! И в этой метельной темени…

Лада слушала его рассказ и понимала, какие они родные и близкие. Во всем. Он не улетел от нее в Новую Зеландию, узнав ее страшную тайну. И совсем не важно, что у него самого была такая же тайна! Как раз наоборот: ему бы бежать от нее и от ее проблем, пережив свою трагедию, а он остался и стал другом. И хоть говорят, что дружбы между мужчиной и женщиной не бывает, они именно дружили. И стали нуждаться в общении так, что без него ей было как без воздуха. А когда поняли, что между ними уже совсем не дружба, сначала устыдились: вот, дескать, сломали крепкую дружбу банальным влечением одного пола к другому. А потом оказалось, что на этой почве любовь совсем другая. В ней не надо завоевывать доверие. А доверие в любви – это едва ли не самое главное. Самое-самое…

И про грозу зимнюю он знает! Кого бы Лада ни спрашивала, об этом явлении никто никогда не слышал. Но не приснилась же она ей в том далеком году! Хотя в школе на уроках природоведения им говорили, что такого не бывает. Но это было в эпоху «до-интернетную»! А теперь обо всем можно спросить у Яндекса! И если Википедия знает только о военной операции «Зимняя гроза» под Сталинградом в 42-м, то другие источники уверенно утверждают: зимняя гроза бывает, правда, редко – раз в пять – десять лет. Но точно такая же, как летом, – с молниями и громом. И такой вот шальной метелью. Правда, долго не длится, почудит, удивит тех, кто выглянул в окно, оторвавшись от своих дел, грохнет пару раз и сверкнет, что большинство может принять за праздничный салют, и затихнет.

Из-за угла дома показались два светлячка от фар, а потом и машина, переваливаясь с боку на бок, словно утка, въехала во двор. Лада всмотрелась в очертания. Нет, не Димка. Правда, его белый «мерседес» она видела только раз – работы у сына было много, к матери заезжал редко. Но «мерседес» – это почти пароход! А тут что-то маленькое.

– А он не сказал, в котором часу приедет? – Гронский потерся подбородком в плечо Лады и близоруко прищурился, пытаясь разглядеть в снежной круговерти, какой модели «конь железный» парковался под окнами.

– Ой! – вдруг вскрикнула Лада и засмеялась. – Смотри! Лошадка! Белая! Мне, случаем, не снится?!

– Вижу! И одновременно нам с тобой одна и та же лошадь сниться не может!

Лошадь аккуратно ступала по скользкой дороге, а на спине у нее качались два седока.

– Паша, это Димка! Я тебе точно говорю: один из них – Димка!

Звонок мобильного оторвал их от окна. Лада взяла телефон и кивнула Гронскому:

– Димка! А в трубку радостно отозвалась: – Алё, Дима, привет! Ты где?!

– Ма, посмотрите в окно!

– Смотрим!

– Лошадку видите?!

– Видим!

– Привет, мам! – Димка помахал. Лада не ошиблась, сердцем почувствовала: сын! – Меня тут… подвезли!

Седоки слезли с лошадки, привязали ее к забору, отряхнулись и направились к парадному.

– Паша, ты что-нибудь понимаешь? – спросила у Гронского Лада.

– Нет. Ну разве что одно: Димка поменял «коня железного» четырехколесного на… живого и с подковами!

Димка сиял, улыбка – от уха до уха. А глаза! Давно Лада у него таких глаз не видела.

– Мама! Паша! Я не один! Я – с сюрпризом!

Он распахнул пошире двери, и Лада увидела Белку.

* * *

Дорога домой всегда короче. И легче. Деметрию показалось, что на горе он оставил не камень-голыш, а рюкзак с кирпичами. Когда он спустился с «бараньего лба», его провожатые ни о чем не спросили, только по-дружески ткнули кулак к кулаку.

– Домой!

– Домой…

Прошло немало времени, пока Димка почувствовал, что ему стало тесно в скиту. Все было так, как говорила матушка Аксинья: птенцы сами решали, когда им время гнездо покидать.

– Решил уходить – в добрый путь! И то правильно: надо начинать жить самостоятельно.

Провожать Димку вышли все, кто был здоров. Он завел своего жигуленка и, пока двигатель грелся, обнялся со всеми на прощание. До этого много раз провожал сам уходящих из скита, но тогда он был лишь провожающим, а сам оставался, и поэтому ему было немного грустно, но вместе с тем радостно. И он не думал о том, что испытывает уходящий.

А прощание оказалось настоящим испытанием, и надо было скорее сказать каждому нужное слово, и самое главное – матушке Аксинье. И бежать скорее, чтоб никто не видел, что он, такой сильный, сумевший справиться с самым страшным, на самом деле слаб.

Он вспомнил свою дорогу в скит. Это было больше двух лет назад. За это время он не раз проехал этой дорогой: то нужно было по делам в райцентр, то за животинкой какой в соседнее хозяйство, то к зубному врачу в поликлинику, то домой – на выходные. Но ни разу не было у него такого настроения, такого щемящего чувства потери, как в этот раз. Потому что тогда понимал, что обязательно вернется, а в этот раз знал, что уезжает навсегда. А если и приедет, то уже в гости. А это уже совсем другое…

Думал о том, что пройдет совсем немного времени, и в скиту будут совсем новые люди. И матушка сдала, и Старый состарился. И от этого давило внутри, и уж коль собрался, то надо было рвать когти, пока не расклеился.

У поворота на шоссе увидел загорающего на обочине Саню, Александра – первого поселенца скита, белый «мерседес» которого беспомощно торчал в колее, слегка клюнув «мордой» вправо.

Димка притормозил, вышел из машины, поздоровались.

– Вот, видишь, как раскорячился?! Что делать – не знаю…

– Пошли смотреть, – позвал его Димка, хотя мог и не смотреть, уже догадался: дело в ступичном подшипнике.

– И что, Димон, починить никак? – спросил Саня.

– Почему «никак»?! Как! Но надо купить подшипник.

– Да где его тут в лесу купишь? Был бы еще жигуль! Правда, в лесу и к жигулю не купишь…

«Всем хорош мужик: умный, рукастый, сила есть, и воля есть, и бизнес раскрутил, и не один, – думал Димка, осматривая колесо. – Но вот руки в том месте, которое не загорает». Ему приятно было сознавать, что есть кое-что, в чем он разбирается досконально, лучше многих. Лучше Сани, вот, например, который может позволить себе ездить на этом красавце, но если в нем что-то накроется – все! Отъездился!

– Не слышал, что ли, как гудело?!

– Да не гудело!

– Да не может быть!

– Да ей-богу!

– Ладно. Будем ремонтировать.

Так вместо своего дома Димка попал в дом Сани. Они провели вместе почти сутки. Пока Димка ездил в город и рыскал там по автомагазинам в поисках нужной запчасти, Александр высвистал из скита бригаду помощников. Они прикатили вместе с матушкой Аксиньей на почти новеньком микроавтобусе, который в прошлом году им презентовал Саня взамен совсем одряхлевшего газика.

– Ну мужики! Ну матушку-то зачем привезли?! – вставил им Саня, а матушку ласково обнял. – Здравствуйте, родная моя…

– Забеспокоилась я, Александр, как ты тут! Вот, сама напросилась ехать. Чем помочь?

– Матушка, все сделаем. Димка в город погнал за подшипником, а тебя сейчас назад отвезут.

Матушка перекрестила Александра и «мерседес», прошептав что-то про «колесницу» – чтоб ей не ломаться, и, успокоенная, уехала.

К приезду Димки было все готово для смены подшипника, и всей бригадой они справились с делом достаточно быстро.

Подопечные матушки Аксиньи укатили в скит, где их ждала поздняя трапеза. Звали и Александра с Димкой. Но Димка головой покачал:

– Возвращаться – плохая примета…

И тогда Саня позвал его к себе. Вроде на ужин. А оказалось – обсудить кое-что. «Рабочие моменты», – сказал он.

Дом у Сани оказался неподалеку от трассы, в часе езды от скита.

– Специально рядышком построился. Я по гроб благодарен матушке, что не отпихнула тогда меня, болезного. На краю ведь стоял. Думал, все, отгулялся! А когда вылез из всего, понял, что есть лекарство от зависимости. Оно в другой зависимости. Это однозначно. Надо уметь получать удовольствие. Другими способами…

Надо было как-то вставать на ноги, но Саня не стал ждать, когда ему привалит удача и найдет он в огороде миллион долларов. В город не полез. Во-первых, соблазнов много. Друзей старых, не ровен час, встретишь. Решил, наоборот, в глушь забиться подальше. Подруга у него была – ждала его все это время. Верила, что поможет «лечение» в скиту.

Когда Саня матушке Аксинье помахал издалека, уходя пешком из скита, его Наташа уже ребенка ждала, и сын Максимка через два месяца появился на свет.

Жить устроились в районном центре, сняли квартиру. Наташа с ребенком дома, а он чуть не на пустом месте начал строить будущее – свое, своей семьи и своего дома – скита.

– Денег не было, но были идеи, – рассказывал он Димке свою историю. – И представь себе, все идеи оказались жилками денежными. Где-то побольше, где-то поменьше, но все в плюсе. Вот с этого и жили.

Сначала появился охотничий домик на берегу лесного озера, куда Саня привозил желающих поохотиться и порыбачить с комфортом, попариться в бане. От желающих отбоя не было. Пришлось построить еще три таких же домика.

Потом он стал организовывать паломнические туры по монастырям. Искал такие места, куда еще не добрались питерские экскурсионные компании.

Потом развел сельское хозяйство, включая страусиную ферму и лесной зоопарк.

– Меня местным помещиком прозвали! А все мое хозяйство – поместьем! А я не против! Ну, помещик и есть! Если историю вспомнить, так не совсем пропащий народ был – помещики. Землевладельцы со своим хозяйством! Хотя мне больше кулак подходит. И тут все правильно. Я ж на перинах-то не валяюсь, сам пашу, как негр на галерах! Мамка рассказывала мне, что у нее батя кулаком был и два дяди тоже. Так что вся фамилия наша – Рытовы – кулацкая!

В соседней деревне Саня соорудил заводик, который шлепал строительные блоки из местной глины и резаной соломы по немецкой технологии. Материал оказался востребованным: к Саньку очередь за этими блоками стояла. Мужики деревенские работу обрели.

– Ну, а потом уже оно само идти в руки стало. И знаешь, в чем нужду испытываю? В людях. В специалистах. Короче, хватит тут по ушам ездить. Есть предложение. Я озвучу – тебе решать. Иди ко мне работать. Завод расширяю, нужен представитель, который и в продукции будет разбираться, и в технике. Характер работы разъездной: производство здесь, представительство – в городе. Пирогов с неба не обещаю, но мерина белого, так и быть, бери под себя. Для солидности! Мне он тут без надобности, а для понта я уж на чем только не поездил.

У Димки от такого предложения, что называется, в зобу дыханье сперло, и предложение он принял не раздумывая. В работу втянулся легко, будто всю жизнь только этим и занимался. Носился на своем мерине по всей Ленинградской области. В короткие выходные заскакивал к Ладе, привозил им с Пашей деревенские гостинцы: крупные белые яйца «из-под курочки», мед, моченые яблоки, грузди в собственном соку, колбасу, которую Наташа с Саней делали сами, копчененькую, с дымком. Лада рада была гостинцам, но больше всего рада была видеть Димку другим, изменившимся, взрослым. Огорчало ее только то, что сын одинок. А он ей в ответ говорил, что, наверное, ему судьба такая – одному жить-быть.

– Мам, уснуть всегда есть с кем, – говорил он. – Проснуться не с кем…

А потом поправлял себя: мол, девушек хороших много, но…

Вот на этом «но» и обрывались их разговоры. Димка не договаривал, Лада в душу не лезла, так как понимала все.

В тот день Димка приехал в Санино «поместье» поздно вечером. Соскучившиеся по нему домочадцы, перебивая друг друга, рассказывали новости, накрывали на стол. Александр потянул во двор – показывать новенький, приобретенный по счастливому случаю мини-погрузчик.

– Смотри, Димас, у него чего только нет: и ковш, и тележка, и куча каких-то прибамбасов, в которых я не разбираюсь. А обзорность какая! Все видно! А управление! Слушай, как в компьютерной игре – джойстиком! И даже кондишен имеется! Летом не спаришься. И зимой не околеешь! Во, смотри!

Погрузчик был новенький, оранжево-черный, аккуратный, как игрушечный. Димка с Саней не удержались и немножко поутюжили двор на нем. Потом загнали технику под навес и отправились в дом.

По дороге Саня завернул в хлев:

– Пойдем глянем, как там Степанида. Захворала она…

Степанида – любимая Санина коза, кормилица для детей.

– Ногу сломала! Привез ее в ветеринарку, а там – умники! – «под нож!», говорят. И ничего больше! А как под нож ее, Степаниду?! Ну, ты-то понимаешь, о чем я! У нас вон Васька малой, ему без молока козьего никак! К счастью, один врач нормальный оказался. Говорит, если представить, что не коза, а собака, то можно попробовать и гипс наложить! Ну и попробовали! И получилось. Я и Степаниду, и врача привез только что.

Хлев у Сани на обычный хлев не похож. Помещение теплое, по уму сделано все. Тут тебе и горячая вода, и для коров загоны, и для козочек, и для телят. Светло, как дома. И даже музыка из приемника.

Димка ни в коровах, ни в телятах, ни тем более в козах ничего не понимал, но уважение проявлял и, если Саня звал посмотреть хозяйство, шел и нахваливал.

Загипсованная Степанида жалобно мекала в дальнем углу.

– Ну, как она, доктор? – Саня навалился на перегородку, заглянул в загончик. – Будет жить?

Димка тоже перевесился через перегородку.

Доктор! Ну Саня, ну артист! Не «доктор»! Докторша! Худенькая, в сером теплом свитере, в клетчатом платке с кистями. На табурете – круглая банка – бикс, в которую она уже складывала разные страшные медицинские принадлежности, шприцы и ампулы.

– Я ей укол сделала, обезболивающий, сейчас спать будет. – Врач привычным движением скатывала с тонких рук перчатки. – Будем надеяться, что все получится. Но я советую вам ее в дом взять. Нужно будет контролировать, когда она придет в себя и начнет вставать. Не знаю, нужно ли, но можно попробовать подвешивать ее, как в гамаке, чтобы не опиралась на ножку. Ну, вы это по-хозяйски сами решите!

– Ну, домой так домой, и гамак, доктор, сделаем! – Саня боком пролез в загончик, аккуратно подсунул под Степаниду руки, поднял ее. – Пойдемте, доктор, ужинать! Гостей у нас много сегодня!

Доктор распустила узелок на платке с кистями, стянула его с головы, и по спине у нее раскатилась медно-каштановая упрямая волна…

Впрочем, уже и без этого Димка узнал ее, по голосу. И отшатнулся в сторону – потерял равновесие. Этот голос он не мог спутать. Он помнил его все это время. Белка. Такая же, как много лет назад. Сколько? Димка считал по годам и сбивался. Хотя можно было не считать. Он и без подсчетов хорошо знал, сколько дней и ночей отделяют его от того страшного дня, когда он оставил ее в больнице.

Он думал о том, что скажет ей, когда найдет. И боялся того, что в Белкиной жизни на его месте уже давно кто-то другой. Он уже видел ее руки, углядел, что на пальце безымянном на правой руке нет кольца и следа от него тоже нет, но это ничего не значило. Многие ведь не носят обручальное кольцо. И замужем официально можно не быть, но иметь не свободное сердце.

Он боялся, что Белка сейчас пройдет мимо, не остановится. И он даже не узнает, где она, как живет, чем занимается. Она ведь когда-то вычеркнула его из своей жизни, оборвала на полуслове…

– Дима, я знала…

– …Я знала, что мы обязательно встретимся в… другой жизни. – Белка запнулась. – Да, именно так, «в другой жизни». В той нам вместе было уже нечего делать…

Я вылезла из всего благодаря родителям, которые сначала вытащили меня, вылечили, а потом заставили за все отработать. Я не обижаюсь! Нет!!! Это было единственно правильное решение. Я не обижаюсь, что тянула на своем горбу дом и хозяйство своей тетки-фермерши, маминой сестры. Я была батрачкой, но эта жесткая пахота стала для меня лекарством. Мне некогда было о другом думать. А еще я уперлась – решила доказать родителям, что не совсем скотина, что рано они на мне крест поставили. Я хотела, чтобы они это все-таки увидели, и признали, и, как ребенка, похвалили.

А они не похвалили. Ни разу. Более того, мнение о ней не поменяли, списали за ненадобностью. Благо у Белки был брат, на которого родители и обрушили всю свою родительскую любовь и заботу.

А у нее была только бабушка. За то, что она поддерживала Белку, родители и ее исключили из своей жизни.

– Бабушка сказала, что ты искал меня…

– Почему ты не помогла мне? – У Димки дрогнул голос. – Почему ты оставила меня одного?!

– Вдвоем мы бы утонули. Выплывать из этого нужно в одиночку. И еще, я всегда знала, что если судьба, то все само устроится. Я не делала никаких шагов навстречу. Да поначалу и не могла. Когда батрачила у тетки – а хозяйство у нее на выселках! – я даже бабушке не могла сообщить, где я и что со мной! Потом я оттуда убежала. И очень вовремя: бабушки скоро не стало. К счастью, мне досталась ее квартира, и я не оказалась на улице. Квартиру я поменяла, чтобы родители меня не нашли. Да они, наверное, и не искали…

– Я искал тебя…

– Я знаю!

– Я искал тебя, – повторил Димка. – И нашел.

Эпилог

В темноте новогодней ночи небо над городом то и дело разрывалось от фейерверков, и от грохота слегка дребезжали оконные стекла. И это совсем не было похоже на зимнюю грозу. Не песня из кинофильма, а саундтрек из блокбастера! Ничего удивительного: у каждого времени свои песни. Есть такие, за которые и «блокбастер» можно простить.

На экране под занавес и песню целовались герои фильма. Лада с двумя салатницами в руках затормозила между столом и телевизором, перевела взгляд на сына и его подружку. Белка была удивительно похожа на Лизу Боярскую, а Димка – на Константина Хабенского. А тут еще вышибающий слезу звездный дуэт: «Ты, меня не ведая, прости, на пороге долго не томись. Ведь теперь у нашей повторившейся любви станет сроком давности – вся жизнь… Оп-я-я-ять мете-е-е-ель…»

– Ма, ну ты что?! Плакать собралась? – Димка подскочил с места, обнял мать. Он заметил, что за эти годы она стала совсем другой. Изменился взгляд – он стал настороженным, потому что в ней навсегда поселилась настороженность. И улыбка другая – она стала грустной, робкой. Даже рост уменьшился: мама стала уставать от каблуков и дома с удовольствием шлепала тапочками без задников.

Павел Гронский подхватил салатники и красиво пристроил их на столе. А потом выглянул в окно и сказал:

– Между прочим, лошадка ваша совсем загрустила!

Просто так сказал, чтоб обстановку разрядить. А попал прямо в цель.

– Ох! – одновременно выдохнули Лада, Димка и Белка и кинулись быстро за стол – провожать старый год.

– А салюта ваша лошадка не боится? – спросила Лада, когда все было готово для первого тоста.

– Не боится, она в армии служила. Вернее, он. И на праздниках мы с ним постоянно работаем.

– А зовут его как? – снова спросила Лада.

– Смеяться будете, – ответила Белка. – Прежние хозяева кличку ему дали – Шестисотый, потому что он – мерин! Но выговаривать ее долго и сложно, и постепенно от Шестисотого остался только Сотик! Сотик!

– Сотик! Очень симпатично! – Лада улыбнулась. Не грустно и не робко, а весело и задорно. – Мне нравится. Жаль, что его нельзя пригласить за стол, поэтому… за Сотика!

За тот час, что Димка и Белка были в гостях, их средство передвижения аккуратно объело со всех сторон кустарник, который ушел под снег зеленым.

– Вот чумовой! – ласково шлепнула Белка своего подопечного. – Жрет все, что не приколочено!

Они потоптались вокруг Сотика, покормили его хлебом с солью. Конь аккуратно собирал кусочки и крошки, щекотал ладони теплыми губами, вздрагивал, когда его гладили, и радостно тихонько ржал, как будто смеялся!

– Ну, мы поехали?! – Димка вопросительно посмотрел на Белку.

Лада видела, как хочется ему остаться с ней наедине. Сотик не считается!

– Да, чуть не забыл… – Димка достал из сумки подкову. – Берите на счастье! Настоящая!

Лада взяла подкову, покачала ее. Тяжеленькая!

– А вы-то как же?!

– Да у нас вот четыре сразу! – Димка похлопал Сотика по холке, поправил на нем теплую попону.

– А как вы на одной лошади, да вдвоем-то? – спохватился Гронский.

– Ну, по правилам техники безопасности не очень разрешается, – пояснила Белка. – Но если нельзя, но очень хочется, то тогда все можно!

– Вот видишь, Паша, бывает, что и часы пробили полночь, а лошадка в крысу не превратилась, – сказала Лада, глядя, как медленно удаляются Димка и Белка и конь Сотик между ними. – А все потому, что это не сказка, а жизнь по-настоящему.

Начался снегопад, и белый конь вдалеке стал невидимым в белом снегу. Различимы остались только силуэты двух путников на дороге да следы от четырех подков между ними.

Примечания

1

Олег Митяев. «Остров».

Content

Наталья Рудольфовна Труш
Четыре подковы белого мерина

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Эпилог

Примечания