Бласко-Ибаньес Висенте

Обнаженная

Висенте Бласко Ибаньесъ

Обнаженная

Часть первая

I

Было одиннадцать часовъ утра, когда Маріано Реновалесъ подошелъ къ музею Прадо. Прошло уже нѣсколько лѣтъ съ тѣхъ поръ, какъ знаменитый художникъ былъ здѣсь въ послѣдній разъ. He мертвые привлекали его сюда. Они были, конечно, очень интересны и достойны уваженія подъ славнымъ вѣнцомъ многихъ вѣковъ, но искусство шло теперь по новымъ путямъ; Реновалесъ не могъ учиться здѣсь у мертвыхъ, при освѣщеніи со стекляннаго потолка, глядя на дѣйствительность глазами людей съ инымъ темпераментомъ, чѣмъ у него. Клочекъ моря, уголокъ на склонѣ горы, группа оборванцевъ, выразительная головка привлекали Реновалеса больше, чѣмъ этотъ дворецъ съ широкими лѣстницами, бѣлыми колоннами и статуями изъ бронзы и алебастра – величественный пантеонъ искусства, гдѣ постоянно переживали муки колебаній молодые художники, находясь въ состояніи самой безплодной нерѣшимости и не зная, какой путь имъ избрать.

Маэстро Реновалесъ остановился на минуту внизу у лѣстницы. Онъ глядѣлъ нѣсколько взволнованно на ведущій ко дворцу спускъ, поросшій свѣжимъ дерномъ и украшенный рѣдкими, тощими деревьями; такъ глядятъ послѣ долгаго отсутствія на родныя мѣста, гдѣ протекла молодость. Надъ этимъ спускомъ высилась древняя готическая церковь де-лосъ-Херонимосъ, выдѣляясь на голубомъ фонѣ неба своими двумя башнями и ветхими аркадами. Зимній пейзажъ парка Ретиро служилъ фономъ для бѣлой массы музея. Реновалесъ вспомнилъ фрески Джіордано, украшавшія внутренность музея. Затѣмъ онъ перевелъ взглядъ на зданіе съ красными стѣнами и каменнымъ входомъ, которое претенціозно замыкало горизонтъ на первомъ планѣ, на краю зеленаго откоса. Фу! Академія! Презрительный жестъ художника соединилъ во едино Академію языка со всѣми остальными; живопись, литература и всѣ проявленія мысли были связаны, здѣсь, словно неподвижныя муміи, узами традицій, правилъ и уваженія къ старинѣ.

Налетѣвшій порывъ ледяного вѣтра развѣялъ длинную и слегка посѣдѣвшую бороду художника и чуть не унесъ его большую фетровую шляпу, изъ подъ полей которой торчали прядки волосъ; въ молодости эти волосы были скандальной длины, но по мѣрѣ того, какъ росли слава и богатство маэстро, волосы его постепенно укорачивались подъ напоромъ благопристойности.

Реновалесу стало холодно въ этомъ низкомъ и сыромъ мѣстѣ. День былъ ясный и очень холодный, какихъ бываетъ много зимою въ Мадридѣ. Солнце сіяло, небо было голубое, но съ покрытыхъ снѣгомъ горъ дулъ холодный вѣтеръ, который леденилъ землю, придавая ей хрупкость стекла. Въ тѣнистыхъ углахъ, куда не проникали теплые лучи солнца, блестѣлъ еще утренній иней, словно сахарный покровъ. Воробьи, ослабѣвшіе отъ зимнихъ лишеній, попрыгивали по заиндевѣвшему мху, какъ озябшія дѣтки, и отряхивали свои жалкія перышки.

Лѣстница музея напомнила маэстро годы его отрочества. Много разъ поднимался онъ по этимъ ступенямъ, когда ему было шестнадцать лѣтъ, и желудокъ его былъ испорченъ скверными обѣдами у квартирныхъ хозяекъ. Сколько разъ сидѣлъ онъ по утрамъ въ этомъ огромномъ дворцѣ, копируя картины Веласкеса. Эти мѣста вызывали въ его памяти угасшія надежды, цѣлый рой иллюзій, казавшихся ему теперь смѣшными, и тяжелыя воспоминанія о томъ, какъ онъ голодалъ и унизительно торговался, зарабатывая первыя деньги продажей копій съ извѣстныхъ картинъ. Его широкое, полное лицо съ крупными бровями, при видѣ которыхъ робѣли его ученики и поклонники, озарилось веселою улыбкою. Онъ вспоминалъ, какъ являлся тогда въ музей медленною походкою и не отходилъ ни на шагъ отъ мольберта, боясь, какъ бы окружающіе не замѣтили, что подошвы его отстаютъ отъ сапогъ.

Реновалесъ прошелъ черезъ вестибюль и открылъ первую стеклянную дверь. Стукъ колесъ по аллеѣ Прадо, звонки трамваевъ, глухой скрипъ колесъ, крики ребятишекъ, бѣгавшихъ по склонамъ вокругъ музея, однимъ словомъ, весь шумъ внѣшняго міра сразу прекратился. Реновалесъ открылъ вторую дверь, и лицо его, зазябшее на улицѣ, почувствовало ласку теплой атмосферы, полной необъяснимаго жужжанія тишины. Шаги посѣтителей отдавались здѣсь гулкимъ эхомъ, какъ во всѣхъ крупныхъ необитаемыхъ зданіяхъ. Стукъ захлопывавшейся двери гремѣлъ, словно пушечный ударъ, прокатываясь по заламъ сквозь тяжелыя драпировки. Отдушины, прикрытыя тонкими рѣшетками, выпускали въ залу свое невидимое дыханіе. Входя въ музей, публика инстинктивно понижала голосъ, словно въ соборѣ, и глядѣла съ пугливымъ благоговѣніемъ, какъ будто ей внушали страхъ тысячи картинъ на стѣнахъ и огромные бюсты, украшавшіе ротонду и середину главнаго зала.

При видѣ Реновалеса два сторожа въ форменныхъ сюртукахъ вскочили на ноги. Они не знали, кто это, но сразу поняли, что это персона. Лицо Реновалеса было знакомо имъ не то по газетамъ, не то по коробкамъ спичекъ, и соединялось въ ихъ умѣ съ большою популярностью и высокими почестями, воздаваемыми лишь выдающимся людямъ. Но они вскорѣ узнали маэстро. Столько лѣтъ не видали его уже въ музеѣ! И держа въ рукахъ шапки съ золотыми галунами, сторожа съ почтительною улыбкою сдѣлали нѣсколько шаговъ навстрѣчу великому художнику. – «Здравствуйте, донъ Маріано. He угодно ли вамъ что-нибудь, сеньоръ де-Реновалесъ? He прикажете ли позвать сеньора директора?» – Это была преувеличенная почтительность, что-то похожее на смущеніе придворныхъ, узнавшихъ, несмотря на инкогнито, иностраннаго монарха, который неожиданно входитъ во дворецъ ихъ повелителя.

Реновалесъ отдѣлался отъ нихъ рѣзкимъ движеніемъ. Быстрый взглядъ его скользнулъ по большимъ, декоративнымъ картинамъ ротонды, изображавшимъ войны ХѴП вѣка: генералы съ торчащими усами, въ шляпахъ съ перьями, командовали на полѣ сраженія коротенькой палочкой, словно дирижировали оркестромъ; отряды мушкетеровъ исчезали со знаменами на склонѣ горы; цѣлые лѣса копій выглядывали изъ дыма; фонъ картины составляли зеленые луга Фландріи. Эти громкія и безплодныя сраженія были смертельной агоніей той Испаніи, которая пользовалась міровымъ вліяніемъ. Реновалесъ приподнялъ тяжелую драпировку и вошелъ въ огромный средній залъ. Публика, находившаяся въ концѣ зала, выглядѣла при матовомъ и мягкомъ освѣщеніи, словно кукольныя фигурки.

Художникъ шелъ впередъ, еле глядя на картины; онѣ были для него старыми знакомыми, которые не могли сказать ему ровно ничего новаго. Взоръ его скользилъ по публикѣ, не находя въ ней тоже ничего новаго. Казалось, что она составляла необходимую принадлежность музея и не мѣнялась здѣсь уже много лѣтъ. Тутъ были добродушные отцы семейства, объяснявшіе своимъ многочислеынымъ ребятамъ содержаніе картинъ, учительница съ нѣсколькими застѣнчивыми и молчаливыми ученицами, которыя проходили, не глядя, мимо полуобнаженныхъ святыхъ, покоряясь приказу свыше, какой-то господинъ съ двумя священниками, громогласно объяснявшій имъ картины, чтобы показать, что онъ знаетъ въ нихъ толкъ и чувствуетъ себя въ музеѣ, какъ дома, нѣсколько иностранокъ съ поднятой вуалью и съ пальто на рукѣ, перелистывавшихъ каталогъ. У всѣхъ былъ знакомый ему видъ, и всѣ настолько стереотипно выражали свой восторгъ и восхищеніе, что Реновалесу невольно пришла въ голову мысль, не та ли это публика, которую онъ видѣлъ въ послѣдній разъ въ музеѣ.

Проходя по музею, онъ мысленно привѣтствовалъ великихъ маэстро. Съ одной стороны висѣли картины Греко, изображавшія стройныхъ святыхъ, неясные контуры которыхъ на зеленовато-лазоревомъ фонѣ придавали имъ одухотворенный, неземной видъ, далѣе, морщинистыя и смуглыя головы Рибера съ выраженіемъ ужасныхъ страданій и боли. Реновалесъ восхищался этими выдающимися художниками, но держался твердаго рѣшенія никогда и ни въ чемъ не подражать имъ. Далѣе между шнуромъ передъ картинами, и рядомъ витринъ, бюстовъ и мраморныхъ столиковъ на ножкахъ въ видѣ золоченыхъ львовъ онъ натолкнулся на мольберты нѣсколькихъ художниковъ, копировавшихъ картины Мурильо, Это были все ученики Академіи Художествъ или барышни въ скромныхъ платьяхъ стоптанныхъ башмакахъ и старыхъ шляпкахъ. На полотнѣ передъ ними намѣчались голубые плащи Пресвятой Дѣвы и пухлыя фигурки кудрявыхъ ребятишекъ, игравшихъ съ Божественнымъ Агнцемъ. Эти копіи писались на заказъ для благочестивыхъ людей или имѣли хорошій сбытъ въ монастыри и часовни. Работа вѣковъ, дымъ свѣчей и полумракъ въ святыхъ мѣстахъ заставляли всегда скоро тускнѣть яркія краски этихъ картинъ, и легко можетъ статься, что полные слезъ глаза молящихся увидятъ когда-нибудь, что божественныя фигуры оживутъ таинственною жизнью на черномъ фонѣ картинъ, и люди будутъ молить ихъ о сверхъестественныхъ чудесахъ.

Маэстро направился въ залъ Веласкеса. Тамъ работалъ его другъ Текли. Реновалесъ явился въ музей съ исключительною цѣлью посмотрѣть копію, которую венгерскій художникъ писалъ съ картины Las Meninas [1] .

За нѣсколько дней передъ тѣмъ, когда Реновалесу доложили въ его роскошной мастерской о приходѣ художника, онъ нѣкоторое время сидѣлъ въ недоумѣніи, глядя на поданную ему визитную карточку. Текли!.. Но вскорѣ онъ вспомнилъ одного пріятеля, съ которымъ часто видѣлся, когда жилъ въ Римѣ двадцать лѣтъ тому назадъ. Этотъ добродушный венгерецъ былъ его искреннимъ поклонникомъ; онъ не обладалъ большимъ талантомъ и замѣнялъ его молчаливымъ упорствомъ въ трудѣ, словно рабочая скотина.

Реновалесъ съ удовольствіемъ увидалъ снова голубые глаза пріятеля подъ рѣдкими, шелковистыми бровями, его выдающуюся въ видѣ лопаты нижнюю челюсть, придававшую ему сходство съ австрійскими монархами, и высокую фигуру, склонившуюся отъ волненія и протягивавшую ему костлявыя руки, длинныя, словно щупальцы.

– О, maestro, caro maestro! – привѣтствовалъ онъ Реновалеса по-итальянски.

Бѣдному Текли пришлось прибѣгнуть къ профессорской карьерѣ, какъ всѣмъ малоталантливымъ художникамъ, у которыхъ нѣтъ силъ заниматься чистымъ искусствомъ. Реновалесъ увидалъ чиновника – артиста въ темномъ, строгомъ сюртукѣ безъ единой пылинки; достойный взглядъ его устремлялся изрѣдка на блестящіе сапоги, въ которыхъ отражалась, казалось, вся мастерская. Въ петлицѣ его красовалась даже разноцвѣтная розетка какого-то ордена. Одна только фетровая бѣлоснѣжная шляпа не гармонировала со строгимъ видомъ государственнаго чиновника. Реновалесъ съ искреннею радостью схватилъ протянутыя руки. Такъ это знаменитый Текли! Какъ онъ радъ повидать стараго пріятеля! Какъ чудно имъ жилось въ Римѣ!.. И Реновалесъ сталъ слушать съ добродушною улыбкою превосходства разсказъ о его жизненныхъ успѣхахъ. Текли былъ профессоромъ въ Будапештѣ и постоянно копилъ деньги, чтобы поѣхать учиться въ какой-нибудь знаменитый музей Европы. Въ концѣ концовъ долголѣтнія мечты его увѣнчались успѣхомъ, и ему удалось пріѣхать въ Испанію.

– О, Веласкесъ! Какой это великій художникъ, дорогой Маріано!

И откидывая назадъ голову, Текли закатывалъ глаза кверху и чмокалъ съ наслажденіемъ губами, словно потягивалъ стаканчикъ сладкаго токайскаго вина своей родины.

Онъ жилъ уже цѣлый мѣсяцъ въ Мадридѣ, работая каждое утро въ музеѣ. Копія его съ Las Meninas была почти окончена. Онъ не ходилъ раньше къ дорогому Маріано, потому что хотѣлъ сразу показать ему свою работу.

He придетъ ли Маріано какъ-нибудь утромъ къ нему въ Прадо? Старый товарищъ, навѣрно, не откажетъ ему въ этомъ доказательствѣ своей дружбы… Реновалесъ попробовалъ было отказываться. Что ему за дѣло до какой-то копіи? Но въ маленькихъ глазкахъ венгерца свѣтилась такая робкая мольба, и онъ осыпалъ великаго маэстро такими похвалами, разсказывая подробно объ огромномъ успѣхѣ, который имѣла картина Реновалеса Человѣкъ за бортомъ! на послѣдней выставкѣ въ Будапештѣ, что тотъ обѣщалъ навѣстить пріятеля въ музеѣ.

И черезъ нѣсколько дней утромъ, когда одинъ господинъ, съ котораго онъ писалъ портретъ, не могъ явиться на обычный сеансъ, Реновалесъ вспомнилъ данное Текли обѣщаніе и отправился въ Прадо. Когда онъ вошелъ въ музей, имъ овладѣло чувство какой-то подавленности и тоски по былымъ годамъ, словно у бывшаго студента, который приходитъ въ университетъ, гдѣ протекла его молодость.

Очутившись въ залѣ Веласкеса, онъ почувствовалъ приступъ религіознаго благоговѣнія. Передъ нимъ былъ художникъ въ истинномъ смыслѣ слова. Всѣ непочтительныя теоріи Реновалеса о мертвыхъ остались за дверью залы. Отъ картинъ Веласкеса, которыхъ онъ не видалъ уже нѣсколько лѣтъ, снова повѣяло свѣжимъ, сильнымъ, неотразимымъ обаяніемъ, вызвавшимъ у него угрызенія совѣсти. Онъ долгое время стоялъ неподвижно, переводя глаза съ одной стороны на другую, словно желая охватить сразу все творчество безсмертнаго художника, а вокругъ маэстро начинался уже шопотъ любопытныхъ:

– Реновалесъ! Реновалесъ здѣсь!

Вѣсть эта распространилась отъ входныхъ дверей по всему музею и прослѣдовала за художникомъ до зала Веласкеса. Группы любопытныхъ отрывались отъ картинъ и глазѣли на этого рослаго, погруженнаго въ свои думы человѣка, который, повидимому, не отдавалъ себѣ отчета въ вызываемомъ его появленіемъ любопытствѣ. Дамы переходили отъ одной картины къ другой и слѣдили однимъ глазкомъ за знаменитымъ маэстро, портретъ котораго онѣ видали много разъ. He вѣрилось какъ-то, чтобы этотъ крупный дѣтина былъ талантливымъ художникомъ и такъ хорошо писалъ дамскіе портреты. Нѣсколько молодыхъ людей подошли къ нему почти вплотную, чтобы поглядѣть на великаго человѣка вблизи, и дѣлали видъ, что разсматриваютъ тѣ же картины, что онъ. Они изучали его внѣшность во всѣхъ подробностяхъ подъ вліяніемъ ученической страсти подражать великимъ маэстро во всемъ. Одинъ изъ нихъ рѣшилъ завязывать галстухъ и отпустить длинные волосы, какъ у Реновалеса, льстя себя тщетною надеждою, что это разовьетъ его способности къ живописи. Другіе досадовали мысленно на отсутствіе на ихъ лицѣ растительности и не возможность отпустить себѣ сѣдую и кудрявую бороду, какъ у знаменитаго маэстро.

Реновалесъ скоро замѣтилъ окружавшую его среду любопытства. Молодые художники, копировавшіе картины, ниже склонились надъ мольбертами, хмурясь и водя кистью медленно и неувѣренно, такъ какъ позади нихъ проходилъ великій маэстро. Новые, приближающіеся шаги заставляли ихъ каждый разъ вздрагивать отъ страха и горячаго желанія, чтобы онъ бросилъ взглядъ на ихъ работу. Реновалесъ догадывался съ нѣкоторымъ чувствомъ гордости о томъ, что шептали эти губы, что говорили эти глаза, то разсѣянно поглядывавшіе на полотно, то внимательно устремлявшіеся на него.

– Это Реновалесъ… Художникъ Реновалесъ.

Маэстро долго глядѣлъ на самаго стараго изъ копировщиковъ; это былъ дряхлый и почти слѣпой старикъ съ большими выпуклыми очками, придававшими ему видъ морского чудовища; руки его дрожали отъ старости. Реновалесъ зналъ этого человѣка. Онъ видалъ его двадцать пять лѣтъ тому назадъ, когда самъ еще учился въ музеѣ; копировщикъ сидѣлъ и тогда на этомъ мѣстѣ и писалъ неизмѣнно копію съ картины Веласкеса Los Borrachos [2] . Если-бы даже онъ ослѣпъ окончательно или картина исчезла, онъ смогъ бы нарисовать ее ощупью. Реновалесъ часто разговаривалъ съ нимъ въ тѣ давнія времена, но бѣдняга, конечно, не имѣлъ теперь ни малѣйшаго понятія о томъ, что знаменитый Реновалесъ, слава котораго гремѣла на весь міръ, былъ тѣмъ самымъ молодымъ человѣкомъ, который не разъ просилъ въ тѣ отдаленныя времена одолжить ему кисть; воспоминаніе объ этомъ молодомъ человѣкѣ даже едва ли сохранилось въ его памяти, окаменѣвшей отъ неподвижности. Реновалесу невольно пришла въ голову мысль о несравненной добротѣ дороднаго Бахуса и его пьяныхъ придворныхъ; эти важныя персоны на картинѣ Веласкеса давали средства къ жизни бѣдному копировальщику, а можетъ-быть и его семьѣ – старой подругѣ жизни, женатымъ дѣтямъ, и внукамъ, которыхъ старикъ содержалъ трудомъ своихъ дрожащихъ рукъ.

Кто-то шепнулъ ему на ухо вѣсть, волновавшую весь музей, и, пожавъ плечами съ нѣкоторымъ презрѣніемъ, бѣдняга оторвалъ отъ раобты свое изможденное лицо.

Значитъ, Реновалесъ здѣсь, знаменитый Реновалесъ! Ну, что же, посмотримъ наконецъ эту знаменитость, это чудо!

И онъ устремилъ на маэстро огромные, словно у чудовищной рыбы, глаза, въ которыхъ сверкалъ за большими очками огонекъ ироніи. «Форсунъ!» Ему приходилось не разъ слышать о роскошной мастерской въ чудномъ дворцѣ, который выстроилъ себѣ Реновалесъ позади парка Ретиро. Всѣ эти богатства были отняты Реновалесомъ, по мнѣнію старика, у такихъ бѣдняковъ, какъ онъ, лишенныхъ протекціи и отставшихъ отъ удачниковъ на жизненномъ пути. Реновалесъ бралъ за картину по нѣсколько тысячъ дуросовъ, тогда какъ Веласкесъ работалъ за три песеты въ день, а Гойа писалъ портреты за пару onzas [3] . Все это было сплошнымъ враньемъ. Модернизмъ былъ въ глазахъ старика лишь дерзкимъ порывомъ молодежи, для которой нѣтъ ничего святого, и проявленіемъ полнаго невѣжества въ искуствѣ со стороны разныхъ дураковъ, вѣрящихъ газетнымъ толкамъ. Единственное, что было хорошаго въ искусствѣ, находилось здѣсь въ музеѣ. И старикъ снова презрительно пожалъ плечами; ироническій огонекъ въ его глазахъ потухъ, и онъ опять сосредоточилъ все свое вниманіе на тысячной копіи съ Los Borrachos.

Видя, что любопытство вокругъ него затихаетъ, Реновалесъ вошелъ въ малый залъ, гдѣ находилась картина Las Meninas. У этой знаменитой картины, занимавшей всю заднюю стѣну зала, сидѣлъ передъ мольбертомъ Текли; бѣлая шляпа его была сдвинута на затылокъ, чтобы дать полную свободу пульсаціи на лбу, нахмуренномъ отъ упорнаго напряженія.

При видѣ Реновалеса онъ поспѣшно всталъ и положилъ палитру на кусокъ клеенки, защищавшій паркетъ отъ пятенъ краски. Дорогой маэстро! Какъ благодаренъ онъ ему за приходъ!.. И Текли показалъ ему свою копію; она отличалась точностью во всѣхъ мельчайшихъ подробностяхъ, но чудной жизненности и реальности оригинала въ ней не было совершенно. Реновалесъ одобрительно покачалъ головою, удивляясь терпѣливому и упорному труду этой кроткой, рабочей скотины, которая бороздила почву всегда одинаково ровно, съ геометрическою точностью, но безъ малѣйшаго намека на оригинальность.

– Тебѣ нравится? – съ тревогою спрашивалъ Текли по-итальянски, заглядывая Реновалесу въ глаза и стараясь отгадать его мысли. – Неправда-ли? Неправда-ли? – спрашивалъ онъ съ неувѣренностыо ребенка, который предчувствуетъ обманъ.

Но успокоенный внѣшнимъ одобреніемъ Реновалеса, который искуственно преувеличивалъ его, чтобы скрыть свое равнодушіе, венгерецъ схватилъ маэстро за обѣ руки и прижалъ ихъ кь своей груди.

– Я радъ, маэстро… Я очень радъ.

Онъ не отпускалъ теперь Реновалеса отъ себя. Разъ знаменитый художникъ великодушно согласился посмотрѣть его копію, онъ не могъ отпустить его такъ легко. Они должны были непремѣнно позавтракать вмѣстѣ въ отелѣ, гдѣ жилъ Текли, распить бутылочку Chianti въ память совмѣстной жизни въ Римѣ и поговорить о веселой богемѣ молодости и о товарищахъ разныхъ національностей, которые собирались въ кафе Греко; одни изъ нихъ умерли уже, а остальные разсѣялись по Европѣ и Америкѣ; меньшинство достигло знаменитости, а большинство прозябало на родинѣ въ школахъ живописи, мечтая создать великую картину, которую обыкновенно опережала смерть.

Реновалесъ уступилъ въ концѣ концевъ настойчивымъ просьбамъ венгерца, который пожималъ ему руки съ драматическимъ видомъ, какъ будто отказъ маэстро могъ убить его. Ладно, выпьемъ Chianti и позавтракаемъ вмѣстѣ! А пока Текли кончаетъ свою работу на этотъ день, онъ, Реновалесъ, пройдется по музею и освѣжитъ въ памяти старыя воспоминанія.

Когда Реновалесъ вернулся въ залъ Веласкеса, публики въ немъ уже не было. Одни копировщики сидѣли, склонившись надъ полотномъ. Реновалесъ снова почувствовалъ обаяніе великаго маэстро. Картины привели его въ восторгъ, но глубокая грусть, которою вѣяло отъ всего творчества Веласкеса, не ускользнула отъ глазъ художника. Несчастный донъ Діего! Онъ родился въ самый печальный періодъ нашей исторіи. Его здравый реализмъ долженъ былъ обезсмертить человѣческія формы во всей ихъ прекрасной наготѣ, а судьба забросила его въ такой вѣкъ, когда женщины были похожи на черепахъ, и грудь ихъ была скрыта подъ двойною бронею пышныхъ косынокъ, а мужчины держались чопорно, словно священнослужители, и ихъ смуглыя и скверно вымытыя головы гордо смотрѣли надъ мрачнымъ нарядомъ. Веласкесъ писалъ свои картины съ того, что видѣлъ: въ глазахъ этого міра отражались страхъ и лицемѣріе. Искусственная веселость умирающей націи, которая ищетъ развлеченій въ чудовищномъ и негармоничномъ, выражалась въ увѣковѣченныхъ дономъ Діего шутахъ, сумасшедшихъ и калѣкахъ. Ото всѣхъ этихъ чудныхъ произведеній, внушавшихъ одновременно восторгъ и грусть, вѣяло ипохондріей физически-больной монархіи съ душою, связанною страхомъ и ужасомъ передъ муками ада. Какъ жаль, что великій художественный талантъ ушелъ на увѣковѣченіе періода, который погрузился бы безъ Веласкеса въ глубокое забвеніе!

Реновалесъ думалъ о немъ и какъ о человѣкѣ; сравненіе скромной жизни великаго художника съ княжескимъ существованіемъ современныхъ маэстро вызывало у него угрызенія совѣсти. О, щедрость королей и покровительство ихъ искусству, о которыхъ многіе говорятъ съ такимъ восторгомъ, оглядываясь на былые вѣка! Реновалесъ думалъ о флегматичномъ донѣ Діего и его жалованьѣ въ три песеты, которое тотъ получалъ всегда съ задержкой въ качествѣ придворнаго художника, о его славномъ имени, фигурировавшемъ въ спискахъ придворнаго персонала среди шутовъ и парикмахеровъ, о званіи королевскаго слуги, которое заставляло его заниматься экспертизой строительныхъ матеріаловъ ради хотя бы частичнаго улучшенія своего положенія, объ ужасныхъ униженіяхъ въ послѣдніе годы его жизни, когда онъ добивался ордена Святого Іакова и отрицалъ передъ Совѣтомъ Орденовъ, что онъ получаетъ деньги за свои картины, словно это было преступленіемъ, утверждая съ подобострастною гордостью, что онъ слуга короля, какъ будто эта должность была выше званія художника… Какъ счастливо живется сравнительно съ этимъ въ наши времена! Да будетъ благословенна революція въ современной жизни, облагородившая художника и поставившая его подъ покровительство публики – безличнаго властелина, который предоставляетъ создателю красоты полную свободу и слѣдуетъ за нимъ въ концѣ концовъ по новымъ путямъ! Реновалесъ поднялся въ центральную галлерею, чтобы взглянуть на другой предметъ своего восхищенія. Картины Гойа заполняли большое пространство на обѣихъ стѣнахъ галлереи. Съ одной стороны висѣли портреты королей бурбонской династіи изъ періода упадка ея; тутъ были головы монарховъ и принцевъ крови подъ тяжелыми бѣлыми париками и портреты женщинъ съ пронизывающимъ взглядомъ, безкровными лицами и прическами въ видѣ башенъ. Жизнь обоихъ великихъ художниковъ – Гойи и Веласкеса совпала съ нравственнымъ упадкомъ двухъ династій. Залъ великаго Діего былъ полонъ стройныхъ, костлявыхъ блондиновъ, съ монастырски-изящною внѣшностью и болѣзненною блѣдностью, съ выступающею нижнею челюстью и выраженіемъ страха и сомнѣнія за спасеніе своихъ душъ. Здѣсь въ галлереѣ красовались портреты тучныхъ и заплывшихъ жиромъ монарховъ съ огромными вытянутыми носами, которые, казалось, были связаны таинственнымъ образомъ съ мозгомъ и тянули его внизъ, парализуя его работу; толстыя нижнія губы ихъ некрасиво отвисали, свидѣтельствуя о чувственномъ темпераментѣ и бездѣятельномъ образѣ жизни; глаза свѣтились животнымъ спокойствіемъ и равнодушіемъ ко всему, что не затрагивало непосредственно узкаго эгоизма. Монархи австрійской династіи, нервные, одержимые лихорадкой безумія, ищущіе чего-то, скакали на театральныхъ коняхъ, на фонѣ мрачныхъ пейзажей, замыкавшихся на горизонтѣ снѣжными вершинами Гуадаррамы, печальными, холодными и неподвижными, какъ душа испанскаго народа. Бурбоны, спокойные и жирные, стояли съ сытымъ видомъ, думая лишь о предстоящей охотѣ или о домашнихъ интригахъ, которыя приводятъ къ ссорамъ и сварамъ въ семьѣ, и не замѣчая бурь, свирѣпствующихъ за Пиринеями. Первые были окружены міромъ идіотовъ съ животными лицами, мрачныхъ крючкотворовъ и инфантъ въ пышныхъ нарядахъ съ ребяческими физіономіями, словно у фигуръ Богородицы на алтарѣ. Вторые находились въ веселомъ и славномъ обществѣ народа, одѣтаго въ яркіе цвѣта – въ красные суконные плащи и кружевныя мантильи; волосы женщинъ сдерживались красивыми гребенками, головы мужчинъ были покрыты шапками; въ грубыхъ развлеченіяхъ и пирушкахъ развивался и созрѣвалъ героизмъ этого народа. Вторженіе чужестранцевъ расшевелило испанскій народъ и заставило его выйти изъ періода дѣтства. Тотъ самый великій художникъ, который изображалъ въ теченіе многихъ лѣтъ невинно безсознательную жизнь щегольского народа, веселаго и наряднаго, словно хоръ въ опереткѣ, писалъ его впослѣдствіи съ навахами въ рукахъ, атакующимъ съ иеобычайною ловкостью дикихъ мамелюковъ, растаптывающимъ этихъ египетскихъ центавровъ, закоснѣвшихъ въ сотнѣ сраженій, умирающимъ съ театральною гордостью при тускломъ свѣтѣ фонаря въ мрачныхъ стѣнахъ Монклоа подъ ружейнымъ огнемъ палачей – завоевателей.

Реновалесъ не могъ оторвать глазъ отъ трагическаго духа, которымъ вѣяло отъ послѣдней картины. Лица палачей, прижатыя къ прикладамъ ружей не были видны; солдаты были слѣпыми исполнителями судьбы, безъимянною силою. А противъ нихъ возвышалась груда окровавленныхъ и бьющихся въ агоніи человѣческихъ тѣлъ. Въ тѣлахъ мертвыхъ виднѣлись красныя дырки, окруженныя кусками мяса, вырваннаго пулями; живые стояли, скрестивъ руки на груди и бросая убійцамъ вызовъ на языкѣ, котораго тѣ не могли понять, или покрывъ лицо руками, какъ-будто это инстинктивное движеніе могло предохранить ихъ отъ пуль. Цѣлый народъ умиралъ здѣсь, чтобы возродиться вновь. А рядомъ съ этою ужасною и геройскою картиною скакалъ на другой сосѣдней картинѣ Палафоксъ Сарагосскій съ изящными бакенбардами и залихватскимъ видомъ, въ формѣ генералъ капитана; онъ напоминалъ чѣмъ-то народнаго вожака; одна его рука была въ перчаткѣ и держала кривую саблю, другая сжимала поводья маленькой, пузатой лошади.

Реновалесу пришло въ голову, что искусство, подобно свѣту, принимаетъ окраску и блескъ тѣхъ предметовъ, съ которыми соприкасается. Жизнь Гойи пришлась въ бурный періодъ исторіи; на глазахъ у него воскресла душа испанскаго народа, и творчество его отразило воинственную жизнь и геройскій подъемъ духа, которыхъ тщетно было искать въ картинахъ другого генія, связаннаго съ однообразіемъ придворной жизни, не знающей иного нарушенія кромѣ вѣстей о далекихъ войнахъ и безполезныхъ и позднихъ побѣдахъ, которыя вызывали на родинѣ не восторгъ, а скорѣе лишь холодныя сомнѣнія.

Реновалесъ повернулъ спину дамамъ Гойи съ прелестными губками, напоминающими розовые бутоны, съ прическами въ видѣ чалмы и въ платьяхъ изъ бѣлаго батиста. Все его вниманіе сосредоточилось на одной обнаженной фигурѣ, которая, казалось, затмевала блескомъ своего тѣла всѣ ближайшія картины. Художникъ долго глядѣлъ на нее вблизи, опершись на перила и почти касаясь полотна полями своей шляпы. Затѣмъ онъ медленно отступилъ назадъ, не спуская съ нея взгляда, и опустился на скамью противъ картины.

– Обнаженная Гойи! Обнаженная!

Онъ говорилъ вслухъ, самъ того не замѣчая, какъ будто слова его были выразителями бурнаго потока мыслей, нахлынувшихъ въ его голову; выраженія его восторга непрерывно мѣнялись въ зависимости отъ характера воспоминаній.

Художникъ съ наслажденіемъ глядѣлъ на это обнаженное тѣло, граціозно-хрупкое и блестящее, словно внутри его горѣло пламя жизни подъ перламутровою оболочкою. Крѣпкія груди, напоминающія выпуклостью чудныя магноліи, завершались блѣдно-розовыми, закрытыми бутонами. Легкая, еле замѣтная тѣнь затмевала половую тайну. Свѣтъ бросалъ блестящія пятна на круглыя, нѣжныя колѣни, а отъ нихъ шла опять легкая тѣнь къ маленькимъ, розовымъ, дѣтскимъ ногамъ съ изящными пальцами.

Это была маленькая, граціозная и пикантная женщина, испанская Венера; въ ней было какъ разъ столько полноты, сколько требовалось для покрытія мягкими округлостями стройной и изящной фигурки. Блестящіе глаза съ задорнымъ огонькомъ не гармонировали съ неподвижностью взгляда; на граціозныхъ губкахъ играла еле замѣтная, но вѣчная улыбка; на щекахъ, локтяхъ и ступняхъ ногъ розовый тонъ былъ прозраченъ и влажно-блестящъ, какъ у раковинъ, открывающихъ свои чудно-окрашенныя внутренности въ таинственйыхъ глубинахъ моря.

– Обнаженная Гойи! Обнаженная!

Реновалесъ пересталъ повторять эти слова вслухъ, но его мысли и взглядъ не отрывались отъ картины, и отражались въ улыбкѣ на его губахъ.

Онъ не былъ теперь одинъ. Время отъ времени между нимъ и картиною проходили взадъ и впередъ группы громко разговаривавшихъ любопытныхъ. Деревянный полъ дрожалъ подъ тяжелыми шагами. Былъ полдень, и каменщики съ сосѣднихъ построекъ воспользовались часомъ отдыха, чтобы заглянуть въ эти залы, словно это былъ новый міръ, съ наслажденіемъ вдыхая теплый, нагрѣтый воздухъ. Они оставляли на полу слѣды известки, подзывали другъ друга, чтобы подѣлиться впечатлѣніями передъ какою-нибудь картиною, выказывали большое нетерпѣніе въ желаніи охватить глазами сразу весь музей, восторгались воинами въ блестящемъ вооруженіи или сложной военной формой прежнихъ временъ на картинахъ. Тѣ изъ каменщиковъ, которые были поживѣе, служили своимъ товарищамъ проводниками и нетерпѣливо гнали ихъ дальше. Вѣдь, были-же они здѣсь наканунѣ! Скорѣе впередъ! Имъ еще много оставалось посмотрѣть. И они бѣжали по направленію къ внутреннимъ заламъ, волнуясь отъ любопытства, какъ люди, которые только что ступили на новую землю и ждутъ, что передъ ними появится вдругъ что-нибудь особенное.

Среди этого галопирующаго простодушнаго восторга проходили также группы дамъ – испанокъ. Всѣ онѣ относились одинаково къ картинамъ Гойи, словно выслушали предварительно одинъ и тотъ же урокъ. Онѣ переходили отъ картины къ картинѣ, разсуждая о модахъ прежнихъ временъ и нѣсколько завидуя даже дамамъ въ пышныхъ юбкахъ, широкихъ мантильяхъ и высокихъ прическахъ. Но лица ихъ вскорѣ принимали серьезное выраженіе; онѣ презрительно сжимали губы и быстрыми шагами удалялись въ глубь галлереи. Инстинктъ во время предупреждалъ ихъ объ опасности. Ихъ безпокойные глаза еще издали больно и непріятно поражались наготою на полотнѣ; онѣ чуяли присутствіе знаменитой красавицы, еще не видя ея, и проходили мимо картины, не оборачиваясь, со строгимъ и чопорнымъ видомъ – точно на улицѣ, когда пристаютъ нахалы – не желая видѣть сосѣднихъ картинъ и не останавливаясь до сосѣдней залы Мурильо.
Это была ненависть къ красотѣ, вѣковое христіанское отвращеніе къ Природѣ и истинѣ, протестовавшія инстинктивно противъ того, что подобныя гадости терпятся въ общественномъ зданіи, населенномъ святыми, королями и аскетами.

Реновалесъ обожалъ эту картину и относился къ ней восторженно-благоговѣйно, отводя ей совсѣмъ особое мѣсто въ художественномъ творчествѣ. Это было первое проявленіе искусства, освободившагося отъ предразсудковъ нашей исторіи. Три вѣка живописи и нѣсколько поколѣній славныхъ именъ, отличавшихся необычайною плодовитостью, не дали до Гойи испанскаго художника, который посмѣлъ-бы нанести на полотно формы женскаго тѣла и божественную наготу, бывшую у всѣхъ народовъ первою вдохновительницею зарождающагося искусства! Реновалесъ вспомнилъ другую обнаженную женскую фигуру – Венеру Веласкеса, хранящуюся въ чужой странѣ. Но эта картина не была плодомъ непосредственнаго вдохновенія; она была написана по заказу монарха, который щедро платилъ иностранцамъ за изображеніе наготы и пожелалъ имѣть подобную же картину кисти своего придворнаго художника.

Религіозная нетерпимость дѣйствовала на искусство подавляющимъ образомъ втеченіе долгихъ вѣковъ. Человѣческая красота отпугивала великихъ художниковъ, писавшихъ людей съ крестомъ на груди и четками на шпагѣ. Тѣла человѣческія скрывались подъ тяжелыми складками грубыхъ рясъ или неуклюжими придворными кринолинами, и художники не смѣли отгадывать, что находится подъ ними, глядя на модели, какъ вѣрующіе люди смотрятъ на пышный плащъ Богородицы, не зная, что подъ нимъ – тѣло или три палки, поддерживающія голову. Радости жизни считались грѣхомъ, нагота, Божье творенье, отвращеніемъ. Напрасно сіяло надъ испанскою землею болѣе прекрасное, чѣмъ въ Венеціи, солнце; тщетно преломлялись лучи свѣта на испанской землѣ съ болѣе яркимъ блескомъ, чѣмъ во Фландріи, испанское искусство отличалось мрачностью, сухостью и строгимъ духомъ, даже послѣ знакомства съ творчествомъ Тиціана. Возрожденіе, поклонявшееся во всѣхъ остальныхъ странахъ человѣческой наготѣ, какъ вѣнцу творенія, покрывалось въ Испаніи рясою монаха или лохмотьями нищаго. Залитые свѣтомъ пейзажи становились темными и мрачными при переходѣ на полотно; страна солнца изображалась въ живописи съ сѣрымъ небомъ и зловѣще-зеленою землею; головы пріобрѣтали монастырскую угрюмость. Художникъ переносилъ на картины не то, что его окружало, а то, что было внутри его – часть своей души; а душа его была окована страхомъ передъ опасностями земной жизни и передъ муками загробной, она была черна и печальна, словно выпачкана сажей костровъ Инквизиціи.

Эта нагая женщина съ кудрявой головой на скрещенныхъ и закинутыхъ назадъ рукахъ, подъ которыми виднѣлся, ничуть не нарушая ея безмятежнаго спокойствія, легкій пушокъ, знаменовала собою пробужденіе искусства, жившаго до тѣхъ поръ особою жизнью. Легкое тѣло, покоившееся на зеленомъ диванѣ и подушкахъ съ тонкими кружевами, собиралось, казалось, подняться въ воздухъ въ мощномъ порывѣ воскресенія.

Реновалесъ думалъ объ обоихъ маэстро, одинаково великихъ и въ то же время столь разныхъ. Одинъ изъ нихъ отличался внушительнымъ величіемь знаменитыхъ памятниковъ; онъ былъ величаво-спокоенъ, корректенъ, холоденъ, наполнялъ горизонтъ исторіи своею колоссальною громадою и старился со славою, не давая съ теченіемъ вѣковъ ни одной трещины въ своихъ мраморныхъ стѣнахъ. Co всѣхъ сторонъ у него былъ одинъ фасадъ, благородный, строгій, спокойный, безъ всякихъ фантастическихъ украшеній. Это былъ воплощенный разумъ, основательный, уравновѣшенный, не знающій порывовъ восторга или упадка духа, торопливости или лихорадки, Другой художникъ былъ великъ, какъ гора, и полонъ извилистыхъ неровностей, соотвѣтственныхъ причудливому безпорядку въ Природѣ. Тутъ было все: съ одной стороны крутыя, голыя скалы, далѣе долина, поросшая цвѣтущимъ кустарникомъ, внизу благоухающій садъ, населенный птицами, на вершинѣ горъ вѣнецъ грозовыхъ тучъ, извергающихъ громъ и молнію. Это было воплощенное воображеніе, которое бѣшено мчится впередъ, то пріостанавливаясь, то снова пускаясь далѣе, причемъ голова его теряется въ безпредѣльной дали, а ноги не отдѣляются отъ земли.

Жизнь дона Діего заключалась въ трехъ словахъ. «Онъ былъ художникомъ». Это была вся его біографія. Никогда во время путешествій по Испаніи и Италіи не побуждало его любопытство видѣть что либо иное кромѣ картинъ. При дворѣ короля-поэта онъ прозябалъ среди маскарадовъ и торжествъ, спокойный, какъ монахъ, стоя всегда передъ полотномъ и моделью, сегодня передъ шутомъ, завтра передъ маленькою инфантою, стремясь лишь къ тому, чтобы подняться въ чинѣ среди слугъ короля и получить право нашить красный крестъ на жилетъ. Это была возвышенная душа, заключенная въ флегматичномъ тѣлѣ, никогда не мучившемъ его нервными желаніями и не нарушавшемъ его спокойнаго труда вспышками страсти. Когда онъ умеръ, на слѣдующей же недѣлѣ умерла его супруга, добрая донья Хуана; они, повидимому, не могли жить другъ безъ друга послѣ мирнаго и долгаго совмѣстнаго существованія, не отличавшагося никакими приключеніями.

Гойа же «пожилъ». Онъ пожилъ, какъ художникъ и грансеньоръ: его существованіе было интереснымъ романомъ, полнымъ любовныхъ исторій. Раздвигая драпировки его мастерской, ученики видали шелковыя юбки королевы на колѣняхъ маэстро. Красавицы-герцогини того времени просили на перерывъ, чтобы крѣпкій мужествеино-галантный арагонецъ намалевалъ имъ румянецъ на щекахъ, смѣясь, какъ сумасшедшія отъ этихъ шалостей интимнаго характера. Любуясь торжественнымъ обнаженнымъ тѣломъ на растрепанрой постели, Гойа переносилъ эти формы на полотно въ силу неудержимой потребности воспроизводить въ живописи красоту, и легенда, создавшаяся вокругъ испанскаго художника, соединяла его славное имя съ именами всѣхъ увѣковѣченныхъ его кистью красавицъ.

Писать, не зная ни страха, ни предразсудковъ, увлекаться работою, перенося на полотно сочную наготу и влажную, янтарную прозрачность женскаго тѣла съ розовыми переливами, словно у морскихъ раковинъ, было заповѣднымъ желаніемъ Реновалеса. Онъ мечталъ жить, какъ знаменитый донъ Франсиско Гойа, какъ свободныя птицы съ блестящими перьями, среди однообразія человѣческой жизни, и отличаться своими страстями, вкусами и свободными взглядами отъ большинства людей, какъ онъ отличался отъ нихъ оцѣнкою жизни.

Но увы! Жизнь его была похожа на жизнь дона Діего; она была ровна, однообразна, вытянута по стрункѣ. Онъ писалъ, но не жилъ. Его картины пользовались большимъ успѣхомъ за точность въ передачѣ природы, за яркость красокъ, за прозрачность воздуха и внѣшнія формы вещей, но чего-то все-таки не хватало ему; это что-то шевелилось внутри него, и онъ тщетно пытался вырваться изъ вульгарныхъ рамокъ обыденной жизни.

Воспоминаніе о романтической жизни Гойи напомнило ему о его собственной. Его называли маэстро; у него покупали за хорошую цѣну все, что онъ писалъ, особенно, если это соотвѣтствовало чужому вкусу и противорѣчило его художественной волѣ; онъ наслаждался спокойнымъ и очень удобнымъ существованіемъ; дома въ роскошномъ дворцѣ, снимокъ съ котораго былъ помѣщенъ въ нѣсколькихъ иллюстрированныхъ журналахъ, у него была жена, вѣрившая въ его геніальность, и почти взрослая дочь, при видѣ которой смущались и волновались всѣ его ближайшіе ученики. Отъ прошлой богемы оставались у него лишь мягкія фетровыя шляпы, длинная борода, взъерошенные волосы и нѣсколько небрежное отношеніе къ своей внѣшности; но когда положеніе національной знаменитости требовало отъ него болѣе тщательнаго туалета, онъ вынималъ изъ шкапа фракъ съ кучей орденовъ въ петлицѣ и появлялся на офиціальныхъ торжествахъ съ весьма представительною внѣшностью. Много тысячъ дуро хранилось у него въ банкѣ. Онъ принималъ своего повѣреннаго въ дѣлахъ дома, въ мастерской, съ палитрою въ рукѣ, обсуждая съ нимъ, какія бумаги купить на годовой заработокъ. Имя маэстро не вызывало ни удивленія, ни отвращенія въ высшемъ обществѣ, гдѣ было въ модѣ заказывать ему дамскіе портреты.

Въ прежнія времена онъ вызывалъ протесты и скандальные толки своими дерзкими красками и революціоннымъ отношеніемъ къ Природѣ, но имя его вовсе не было запятнано посягательствомъ на правила приличія, которыя необходимо соблюдать съ публикою. Женщины, которыхъ онъ писалъ, были простыми крестьянками, отвратительными деревенскими красавицами; на его картинахъ не появлялись иныя обнаженныя тѣла кромѣ потныхъ тѣлъ рабочаго люда или пухлыхъ дѣтскихъ фигурокъ. Онъ былъ почтеннымъ маэстро, который культивировалъ свой выдающійся талантъ съ такимъ же спокойствіемъ, съ какимъ торговые люди занимаются своими дѣлами.

Чего-же не хватало ему?… Увы!.. Реновалесъ иронически улыбался. Вся его жизнь предстала вдругъ передъ нимъ въ бурномъ потокѣ воспоминаній. Онъ устремилъ еще разъ взглядъ на эту обнаженную женщину блестящей перламутровой бѣлизны, съ заложенными за голову руками, съ пышными, выпуклыми грудями и обращеннымъ на него взоромъ, какъ будто она видѣла въ немъ стараго знакомаго. И онъ повторялъ мысленно, съ выраженіемъ горькаго разочарованія:

– Обнаженная Гойи!.. Обнаженная!

II

Когда Маріано Реновалесъ вспоминалъ первые годы своей жизни, въ его памяти, особенно легко удерживавшей внѣшнія впечатлѣнія, явственнѣе всего звучали непрерывные удары молота по наковальнѣ. Съ ранней зари до того времени, какъ земля начинала окутываться полумракомъ сумерекъ, желѣзо пѣло и стонало отъ пытки на наковальнѣ; отъ ударовъ дрожали и стѣны дома, и полъ комнатки въ верхнемъ этажѣ, гдѣ Маріано игралъ у ногъ блѣдной, болѣзненной женщины съ глубокимъ и серьезнымъ вглядомъ; она часто оставляла шитье, чтобы поцѣловать своего малыша съ неожиданною порывистостью, словно боялась, что не увидитъ его больше.

Непрерывные удары молота, подъ звуки которыхъ состоялось появленіе Маріано на свѣтъ, будили его съ первыми лучами солнца; онъ соскакивалъ съ кровати и спускался въ кузницу грѣться у раскаленной печи. Отецъ его, волосатый и добродушный циклопъ, весь почернѣвшій отъ сажи, поворачивалъ желѣзо въ печи, работалъ напильникомъ и отдавалъ, среди оглушительнаго шума, зычнымъ голосомъ приказанія своимъ подручнымъ. Двое дюжихъ парней съ открытою грудью, ковали желѣзо, сильно взмахивая руками и пыхтя; то красное, то огненно-желтое, оно извергало при каждомъ ударѣ молота потоки блестящихъ искръ, которыя съ трескомъ разсыпались въ видѣ яркихъ букетовъ, населяя мрачную атмосферу кузницы роемъ огненныхъ мухъ, и замирали черныя и потухшія, въ полныхъ сажи углахъ.

– Тихонько, малышъ, – говорилъ отецъ, опуская свою крупную руку на нѣжную головку ребенка съ тонкими кудрявыми волосами.

Блескъ раскаленнаго желѣза привлекалъ ребенка настолько сильно, что онъ пробовалъ иногда завладѣть искорками, сверкавшими на землѣ, словно упавшія звѣзды.

Отецъ гналъ его изъ кузницы на улицу. Передъ почернѣвшею отъ сажи дверью разстилались на склонѣ горы залитыя солнцемъ поля, раздѣленныя межами и каменными оградами на правильныя геометрическія фигуры. Внизу въ долинѣ виднѣлись группы тополей на берегахъ извилистой, хрустальной рѣки, а вдали высились горы, поросшія до верху темными соснами. Кузница находилась неподалеку отъ маленькаго городка; оттуда и изъ окрестныхъ деревень поступали въ нее заказы на новыя оси для телѣгъ или плуги, косы, лопаты и вилы для починки.

Постоянные удары молота побуждали ребенка къ лихорадочной дѣятельности и отрывали его отъ дѣтскихъ игръ. Въ возрастѣ восьми лѣтъ онъ хватался иногда за веревку мѣховъ и тянулъ ее, восторгаясь снопомъ искръ, которыя вырывались изъ угля, подъ сильною струею воздуха. Добрый циклопъ обожалъ сына, который былъ крѣпокъ и силенъ, какъ всѣ въ его семьѣ; кулаки мальчика внушали даже въ этомъ возрастѣ сильное уваженіе окрестнымъ ребятишкамъ. Маріано былъ сыномъ своего отца; отъ бѣдной матери, слабой и болѣзненной, онъ унаслѣдовалъ только склонность къ уединенному размышленію. Цѣлыми часами просиживалъ онъ иногда, когда затихала въ немъ жажда кипучей дѣятельности, и молча любовался полями, небомъ и ручьями, которые стекали съ горъ по камушкамъ и впадали въ рѣку въ глубинѣ долины.

Мальчикъ ненавидѣлъ школу и чувствовалъ къ ученію искреннее отвращеніе. Его сильныя руки дрожали въ нерѣшимости, когда онъ брался за перо. За то отецъ и всѣ окружающіе восторгались легкостью, съ которою онъ воспроизводилъ все, что видѣлъ, въ простыхъ и наивныхъ рисункахъ, не упуская ни малѣйшей подробности. Карманы его были всегда полны угля, и онъ не проходилъ мимо стѣны или любого свѣтлаго камня безъ того, чтобы не нарисовать на нихъ сейчасъ же предметы, поражавшіе его глазъ чѣмъ-нибудь особеннымъ. Наружныя стѣны кузницы были совсѣмъ черны стъ рисунковъ маленькаго Маріано. Длинною вереницею тянулись на нихъ съ хвостиками закорючкою и задранными кверху мордами свиньи Святого Антонія, которыя содержались въ маленькомъ городкѣ на общественный счетъ и разыгрывались жителями въ лотерею въ день этого святого. А посреди этой пузатой процессіи выглядывалъ профиль кузнеца и его подручныхъ съ надписью подъ каждымъ изъ нихъ, чтобы ни у кого не могло быть сомнѣній относительно оригинала.

– Поди-ка сюда, жена, – кричалъ кузнецъ своей болѣзненной подругѣ жизни при видѣ новаго рисунка. – Поди, посмотри, что сдѣлалъ нашъ сынъ. Экій бѣсенокъ!..

Восторженное отношеніе къ таланту сына заставляло кузнеца смотрѣть сквозь пальцы на то, что мальчикъ исчезалъ изъ школы и кузницы и бѣгалъ цѣлыми днями по долинѣ или городку съ углемъ въ рукѣ, покрывая черными рисунками окрестныя скалы и стѣны домовъ къ великому отчаянію хозяекъ. На стѣнахъ таверны, на Главной площади города Маріано начертилъ головы всѣхъ наиболѣе усердныхъ посѣтителей ея, и трактирщикъ съ гордостью показывалъ ихъ публикѣ, не позволяя никому дотрагиваться до нихъ изъ боязни, что онѣ сотрутся. Это произведеніе искусства льстило тщеславію кузнеца, когда онъ заходилъ по воскресеньямъ послѣ обѣдни въ таверну выпить со старыми пріятелями стаканъ вина. А на домѣ священника Маріано нарисовалъ Пресвятую Дѣву, передъ которой останавливались, глубоко вздыхая, всѣ старыя ханжи.

Кузнецъ краснѣлъ отъ удовольствія, выслушивая похвалы мальчику, какъ-будто онѣ относились къ нему самому. Откуда явился этотъ геній въ такой некультурной семьѣ? Кузнецъ утвердительно качалъ головою, когда важные люди въ городѣ совѣтовали ему сдѣлать что-нибудь для сына. Само собою разумѣется! Онъ не знаетъ, что именно слѣдуетъ сдѣлать, но признаетъ, что они правы; маленькому Маріано не пристойно ковать желѣзо, какъ отцу. Онъ можетъ сдѣлаться такою же важною персоною, какъ донъ Рафаэль, который писалъ святыхъ въ главномъ городѣ провинціи и училъ художниковъ въ огромномъ домѣ, полномъ картинъ, тамъ въ городѣ, а по лѣтамъ пріѣзжалъ съ семьей на свою виллу внизу въ долинѣ.

Этотъ донъ Рафаэль внушалъ всѣмъ уваженіе своимъ серьезнымъ видомъ; это былъ святой человѣкъ, обремененный кучей дѣтей; онъ носилъ сюртукъ, словно священническую рясу, и говорилъ слащаво, какъ монахъ, хотя это вовсе не шло къ его худому, розовому лицу, обрамленному сѣдою бородою. Въ мѣстной церкви хранился писанный имъ образъ Пречистой Богоматери, нѣжные, блестящіе тона котораго вызывали у набожныхъ людей дрожь въ ногахъ. Кромѣ того глаза этой Богоматери обладали чудеснымъ свойствомъ глядѣть прямо на того, кто смотрѣлъ на нее, и даже слѣдили за нимъ взоромъ, куда бы онъ ни отходилъ. Это было истинное чудо. He вѣрилось даже, чтобы каргина была создана славнымъ, скромнымъ господиномъ, который поднимался лѣтомъ каждое утро въ городокъ къ обѣднѣ. Какой-то англичанинъ хотѣлъ купить ее, предлагая цѣну на вѣсъ золота. Никто не видалъ этого англичанина, но всѣ только презрительно улыбались, рассказывая о его предложеніи. Такъ и продадутъ ему образъ! Пусть бѣсятся отъ злости еретики со своими милліонами! Пречистая Дѣва останется въ мѣстной церкви на зависть всему міру и преимущественно сосѣднимъ городкамъ.

Когда священникъ явился къ дону Рафаэлю, чтобы разсказать ему о сынѣ кузнеца, великій человѣкъ уже зналъ о способностяхъ ребенка. Онъ видалъ его рисунки въ городкѣ и признавалъ, что мальчикъ, повидимому, довольно талантливъ, и слѣдуетъ безусловно направить его по вѣрному пути. Затѣмъ явились къ нему кузнецъ съ сыномъ; оба смутились, очутившись на чердакѣ виллы, гдѣ донъ Рафаэль устроилъ себѣ мастерскую, и увидя вблизи баночки съ красками, палитру, кисти и полотна съ голубымъ фономъ, на которомъ намѣчались розовыя пухлыя формы херувимовъ и оцухотворенное лицо Божьей Матери.

Когда лѣто кончилось, добрый кузнецъ рѣшилъ послѣдовать совѣтамъ дона Рафаэля. Разъ художникъ такъ добръ, что согласенъ помочь мальчику, то и отецъ сдѣлаетъ со своей стороны все, чтобы не испортить его счастливой судьбы. Кузница давала ему и семьѣ средства къ жизни. Важно было только поработать еще нѣсколько лѣтъ и продержаться до конца жизни у наковальни, безъ помощника и преемника въ трудѣ. Сынъ его былъ рожденъ для важной роли въ мірѣ и стыдно было испортить его жизнь и не принять помощи отъ добраго покровителя.

Мать Маріано дѣлалась все слабѣе и болѣзненнѣе. Она горько заплакала при прощаньѣ съ сыномъ, какъ-будто главный городъ провинціи находился на краю свѣта.

– Прощай, сынокъ. He увижу я тебя больше!

И дѣйствительно Маріано не пришлось больше увидѣть безкровнаго лица матери съ большими, лишенными всякаго выраженія глазами. Оно совершенно изгладилось изъ его памяти и обратилось въ бѣлое пятно, на которомъ онъ тщетно пытался возстановить дорогія черты.

Въ городѣ его жизнь измѣнилась радикальнымъ образомъ. Онъ понялъ здѣсь, чего искали его руки, водя углемъ по бѣлымъ стѣнамъ домовъ. Тайны искусства открылись ему въ тихіе вечера, въ старомъ монастырѣ, гдѣ помѣщался провинціальный музей, въ то время, какъ донъ Рафаэль разсуждалъ съ другими господами въ профессорской комнатѣ или подписывалъ въ канцеляріи важныя бумаги.

Маріано жилъ въ домѣ своего покровителя, будучи одновременно его слугою и ученикомъ; онъ носилъ отъ него письма сеньору декану и разнымъ каноникамъ, которые гуляли со своимъ пріятелемъ маэстро или собирались у него въ домѣ. Маріано часто приходилось бывать въ пріемныхъ разныхъ монастырей и передавать черезъ густыя рѣшетки порученія отъ дона Рафаэля бѣлымъ и чернымъ тѣнямъ монахинь; узнавъ, что этотъ милый, свѣжій и привлекательный деревенскій мальчикъ собирается сдѣлаться художникомъ, монахини засыпали его массою вопросовъ подъ вліяніемъ развившагося въ одиночествѣ любопытства, угощали его черезъ турникетъ конфектами, лимономъ въ сахарѣ или иными вкусными вещами изъ монастырскихъ кладовыхъ и снабжали на прощанье здравыми совѣтами, которые звучали сквозь желѣзныя рѣшетки нѣжно и мягко.

– Будь хорошимъ мальчикомъ, Маріанито. Учись и молись. Будь хорошимъ христіаниномъ. Господь Богъ поможетъ тебѣ, и можетъ-быть ты сдѣлаешься такимъ же чуднымъ художникомъ, какъ донъ Рафаэль. Онъ, вѣдь, одинъ изъ первыхъ въ мірѣ.

Какъ смѣялся впослѣдствіи Реновалесъ надъ своею дѣтскою наивностью, заставлявшею его видѣть въ учителѣ величайшаго художника въ мірѣ! Въ классѣ, въ Академіи Художествъ, онъ возмущался всегда своими товарищами, непочтительными ребятами, выросшими на улицѣ, сыновьями разныхъ ремесленниковъ, которые бомбардировали другъ друга хлѣбомъ для стиранія рисунковъ, какъ только профессоръ повертывался къ нимъ спиной, и ненавидѣли дона Рафаэля, называя его ханжей и іезуитомъ.

Вечера Маріано проводилъ въ мастерской со своимъ учителемъ. Какъ волновался онъ, когда художникъ впервые далъ ему въ руки палитру и позволилъ писать на старомъ полотнѣ копію съ образа младенца Святого Іоанна недавно оконченнаго имъ для одной городской церкви!.. Нахмурившись отъ сильнаго напряженія, мальчикъ дѣлалъ невѣроятныя усилія, чтобы скопировать произведеніе маэстро и слушалъ въ тоже время добрые совѣты которые тотъ давалъ ему, не отрывая глазъ отъ полотна и быстро водя своею ангельскою кистью.

По словамъ дона Рафаэля, живопись должна была носить непремѣнно религіозный характеръ. Первыя картины въ мірѣ возникли подъ вліяніемъ религіи; внѣ ея жизнь отличалась лишь гадкимъ матеріализмомъ и отвратительною грѣховностью. Живопись должна была стремиться къ идеалу, къ красотѣ, создавать всегда чудные образы, воспроизводить вещи въ такомъ видѣ, какъ онѣ должны быть, а не какъ онѣ есть въ дѣйствительности, а главное стремиться вверхъ, къ небу, потому что истинная жизнь тамъ, а не здѣсь на землѣ, полной горя и слезъ. Маріано долженъ былъ перевоспитать себя, совѣтовалъ старый учитель, и искоренить въ себѣ склонность къ рисованію грубыхъ вещей, какъ напримѣръ людей такими, какъ они есть, животныхъ во всемъ ихъ грубомъ реализмѣ и пейзажей въ томъ видѣ, какъ они представлялись его глазамъ.

Надо было и самому быть идеальнымъ человѣкомъ. Многіе художники были почти святыми; только при этомъ условіи удавалось имъ изобразить небесную красоту на лицахъ своихъ мадоннъ. И бѣдный Маріано лѣзъ изъ кожи, чтобы сдѣлаться идеальнымъ человѣкомъ, и присвоить себѣ хоть обгрызочекъ тихаго, ангельскаго блаженства, окружавшаго его учителя.

Маріано знакомился постепенно съ пріемами, благодаря которымъ донъ Рафаэль создавалъ свои чудныя произведенія искусства, вызывавшія крики восторга у его пріятелей канониковъ и у богатыхъ дамъ, заказывавшихъ ему образа. Когда старый худажникъ собирался приступить къ воспроизведенію на полотнѣ Пречистой Лѣвы, постепенно наводнявшей своими изображеніями церкви и монастыри провинціи, онъ вставалъ рано утромъ и шелъ въ мастерскую, не иначе, какъ предварительно исповѣдавшись и причастившись. Онъ чувствовалъ въ себѣ внутреннюю силу и искренній подъемъ духа, а если посреди работы являлся вдругъ недостатокъ въ нихъ, то онъ снова прибѣгалъ къ обычному источнику вдохновенія.

Художникъ долженъ быть чистъ душою и тѣломъ. Донъ Рафаэль далъ обѣтъ дѣвственности, когда ему было уже за пятьдесятъ лѣтъ; конечно, это было поздновато, но запозданіе явилось отнюдь не потому, что онъ не зналъ раньше этого вѣрнаго средства достигнуть полнаго идеала небеснаго художника. Супруга его, преждевременно состарившаяся отъ безчисленныхъ родовъ и подавленная вѣрностью и тяжеловѣсною добродѣтелью мужа, сократила свои супружескія обязанности до того, что лишь молилась съ мужемъ по четкамъ и пѣла съ нимъ гимны Пресвятой Троицѣ по вечерамъ. У нихъ было нѣсколько дочерей, существованіе которыхъ лежало тяжелымъ камнемъ на совѣсти маэстро, какъ напоминаніе о постыдномъ матеріализмѣ. Но однѣ изъ нихъ уже подстриглись въ монахини, а другія собирались послѣдовать примѣру сестеръ, и ореолъ идеализма выступалъ все явственнѣе вокругъ художника по мѣрѣ того, какъ эти свидѣтельницы его грѣховности исчезали изъ дому и скрывались въ монастыряхъ, гдѣ онѣ поддерживали художественный престижъ отца.

Иной разъ маэстро оставлялъ работу въ нерѣшимости, когда Пречистая Дѣва выходила одинаковой подрядъ на нѣсколькихъ образахъ. Въ такихъ случаяхъ донъ Рафаэль говорилъ своему ученику таинственнымъ голосомъ:

– Маріано, поди скажи сеньорамъ, чтобы завтра не приходили. Я буду писать съ модели.

Мастерская оставалась въ такіе дни запертою для священниковъ и прочихъ почтенныхъ друзей маэстро. Вмѣсто нихъ тяжелою поступью являлся городовой Родригесъ, съ окуркомъ сигары подъ жесткими торчащими усами и съ саблей на боку. Онъ былъ выгнанъ съ жандармской службы за пьянство и жестокость и, оставшись безъ дѣла, обратился, по непонятному наитію въ модель для художниковъ. Набожный донъ Рафаэль, слегка трусившій Родригеса, внялъ его усиленнымъ просьбамъ и устроилъ ему мѣсто въ полиціи. Послѣ этого Родригесъ не пропускалъ ни одного удобнаго случая выразить маэстро свою бульдожью благодарность, похлопывая его своими огромными лапами по плечамъ и дыша ему въ лицо никотиномъ и алкоголемъ.

– Донъ Рафаэль! Вы – мой второй отецъ! Пуеть только попробуетъ кто-нибудь тронуть васъ, и я отрублю ему вотъ это, и то, что еще ниже.

Но мистикъ-маэстро, довольный въ глубинѣ души такимъ покровительствомъ, краснѣлъ и махалъ руками, чтобы угомонить грубое животное.

Родригесъ бросалъ свое кепи на полъ, отдавалъ Маріано тяжелое оружіе и, съ видомъ человѣка, хорошаго знающаго свои обязанности, доставалъ изъ сундука бѣлую шерстяную тунику и голубую тряпку въ видѣ плаща, накидывая обѣ себѣ на плечи ловкими, привычными руками.

Маріано глядѣлъ на него съ изумленіемъ, но безъ малѣйшаго желанія смѣяться. Это были тайны искусства, разоблаченія доступныя лишь такимъ, какъ онъ, которымъ выпадаетъ на долю счастье жить въ непосредственной близости великаго маэстро.

– Готово, Родригесъ? – нетерпѣливо спрашивалъ донъ Рафаэль.

Родригесъ выпрямлялся въ своемъ купальномъ туалетѣ, причемъ голубая тряпка свисала у него съ плечъ, складывалъ руки, какъ для молитвы, и устремлялъ жестокій взоръ въ потолокъ, не выпуская изо рта окурка, который палилъ ему усы. Маэстро нуждадся въ модели лишь для одѣянія Пречистой Дѣвы, т. е. для изученія складокъ небеснаго плаща, подъ которымъ не должно было обрисовываться рѣшительнаго ничего похожаго на округлости человѣческаго тѣла. Ему никогда не приходило въ голову мысль писать образъ Божьей Матери съ женщины; это значило, по его мнѣнію, вгіасть въ матеріализмъ, прославить бренное тѣло, призывать искушеніе. Родригесъ вполнѣ удовлетворялъ его; художникъ долженъ всегда оставаться идеалистомъ.

А модель продолжала стоять въ мистической позѣ, подъ безконечными складками голубого и бѣлаго одѣянія, изъ подъ котораго виднѣлись тупые носки сапогъ городового; гордо откинувъ назадъ сплющенную, грубую голову со щетиною на макушкѣ, она кашляла и отплевывалась изъ за дыма сигары, но не сводила глазъ съ потолка и не разъединяла рукъ, сложенныхъ въ молитвенной позѣ.

Иной разъ, утомившись отъ молчанія трудящагося маэстро и его ученика, Родригесъ начиналъ издавать мычаніе, принимавшее постепенно форму словъ и выливавшееся въ концѣ концовъ въ разсказъ о подвигахъ его героической эпохи, когда онъ былъ жандармомъ и «могъ задать здоровую трепку каждому, уплативъ за это потомъ бумаженкою». Пречистая Дѣва оживлялась при этихъ воспоминаніяхъ. Ея огромныя руки разъединялись тогда, почесываясь отъ пріятно-драчливаго зуда, изысканныя складки плаща разстраивались, глаза съ красными жилками переставали глядѣть вверхъ, и она повѣтствовала хриплымъ голосомъ о страшныхъ ударахъ палками, о людяхъ, которыхъ хватали за самыя болѣзненныя части тѣла, и которые падали на землю, корчась отъ боли, о разстрѣлѣ арестованныхъ, изображавшихся въ докладахъ бѣглецами; а для приданія пущей выразительности этой автобіографіи, повѣтствуемой съ животною гордостью, она пересыпала свой разсказъ междометіями, касавшимися самыхъ интимныхъ частей человѣческаго организма и лишенными всякаго уваженія къ первымъ персонажамъ небеснаго двора.

– Родригесъ, Родригесъ! – въ ужасѣ останавливалъ его маэстро.

– Слушаюсь, донъ Рафаэль!

И передвинувъ сигару въ другой уголъ рта, Пречистая Дѣва снова складывала руки, потягивалась, причемъ изъ подъ туники высовывались брюки съ краснымъ кантомъ, и устремляла взглядъ кверху, улыбаясь въ восторгѣ, точно на потолкѣ были выписаны всѣ ея подвиги, которыми она такъ гордилась.

Маріано приходилъ въ отчаяніе передъ своимъ полотномъ. Онъ былъ совершенно неспособенъ писать что-либо кромѣ видѣннаго, и, изобразивъ бѣлое и голубое одѣяніе, кисть его въ нерѣшимости останавливалась, тщетно призывая на помощь воображеніе, чтобы написать голову. Всѣ его упорныя усилія приводили лишь къ тому, что на полотнѣ появлялась безобразная морда Родригеса.

И ученикъ искренно восхищался ловкостью и умѣніемъ дона Рафаэля, блѣдною головою Богородицы, освѣщенною свѣтлымъ ореоломъ, и дѣтски-красивымъ и невыразительнымъ лицомъ ея, замѣнявшемъ на картинѣ жесткую голову городового.

Эта поддѣлка была въ глазахъ молодого человѣка высшимъ проявленіемъ искусства. Когда-то добьется онъ такой ловкости, какъ маэстро!

Разница между дономъ Рафаэлемъ и его ученикомъ дѣлалась со временемъ все рѣзче. Въ школѣ товарищи окружали Маріано, расхваливая его рисунки и признавая превосходство надъ ними. Нѣкоторые профессора, противники дона Рафаэля, сожалѣли, что такія богатыя дарованія могутъ даромъ погибнуть подъ руководствомъ «богомаза». Донъ Рафаэль съ изумленіемъ глядѣлъ на все, что Маріано писалъ внѣ его мастерской; это были фигуры и пейзажи прямо съ натуры, дышавшіе, по мнѣнію старика, грубою животною жизнью.

Навѣщавшіе дона Рафаэля старые пріятели стали признавать за Маріано нѣкоторыя заслуги.

– Онъ никогда не поднимется до вашей высоты, донъ Рафаэль, – говорили они. – Въ немъ нѣтъ ни благоговѣнія, ни идеализма, онъ никогда не напишетъ хорошаго образа, но, какъ свѣтскій художникъ, онъ пойдетъ далеко.

Маэстро любилъ мальчика за покорность и чистоту нравовъ, но тщетно старался направить его на путь истины. Если-бы Маріано могъ только подражать ему, то счастье его было-бы сдѣлано. Донъ Рафаэль не имѣлъ преемниковъ, и его слава и мастерская перешли-бы къ Маріано. Стоило только поглядѣть, какъ онъ постепенно, точно трудолюбивый муравей, создалъ себѣ кистью недурное состояньице. Благодаря своему идеализму, онъ пріобрѣлъ виллу на родинѣ Маріано и безконечное множество земельныхъ участковъ, сдаваемыхъ имъ въ аренду; въ мастерскую его часто являлись арендаторы, заводя передъ поэтическими образами нескончаемые толки объ условіяхъ аренды. Церковь была бѣдна изъ за упадка вѣры въ людяхъ и не могла оплачивать труда художниковъ такъ щедро, какъ въ былыя времена, но заказы дѣлались все-таки чаще и чаще, и Пресвятая Дѣва со всей своей чистотою была лишь дѣломъ трехъ дней… Но молодой Реновалесъ печально пожималъ плечами, словно съ него требовали непосильной жертвы.

– Я не могу, маэстро. Я дуракъ и не умѣю придумывать. Я пишу только то, что вижу.

Когда Маріано увидалъ обнаженныя тѣла въ натурномъ классѣ, онъ съ яроствю набросился на эти занятія, какъ-будто голыя тѣла опьяняли его и кружили ему голову. Донъ Рафаэль пришелъ въ ужасъ, увидя въ углахъ своего дома этюды съ постыднымъ изображеніемъ разныхъ частей человѣческаго тѣла во всей ихъ наготѣ; кромѣ того успѣхи ученика нѣсколько смущали учителя, видѣвшаго въ живописи Маріано силу, которой никогда не было у него самого. Донъ Рафаэль сталъ даже замѣчать перемѣну въ своихъ старыхъ пріятеляхъ. Добрые каноники по прежнему восторгались его образами Божьей Матери, но нѣкоторые изъ нихъ заказывали свои портреты Маріано, расхваливая увѣренность его кисти.

Однажды донъ Рафаэль рѣшительно заговорилъ со своимъ ученикомъ.

– Ты знаешь, Маріанито, что я люблю тебя, какъ родного сына. Но со мною ты только теряешь даромъ время. Я ничему не могу научить тебя. Твое мѣсто не здѣсь. По-моему, тебѣ слѣдуетъ уѣхать въ Мадридъ. Тамъ ты будешь въ своей атмосферѣ.

Матери Маріано не было въ живыхъ; отецъ продолжалъ работать въ кузницѣ и, когда сынъ пріѣхалъ съ нѣсколькими дуросами, вырученными за написанные имъ портреты, отецъ увидѣлъ въ этой суммѣ цѣлое состояніе. Ему совершенно не вѣрилось, чтобы люди могли платить деныи за картинки. Письмо дона Рафаэля окончательно убѣдило его въ необходимости поѣздки Маріано въ Мадридъ. Если этотъ мудрый сеньоръ совѣтовалъ Маріано ѣхать въ столицу, то, значитъ, такъ и надо было сдѣлать.

– Поѣзжай въ Мадридъ, сынокъ, и постарайся поскорѣе зарабатывать деныи. Отецъ твой старъ и не всегда будетъ въ состояніи помогать тебѣ.

Реновалесъ очутился въ Мадридѣ въ шестнадцать лѣтъ одинъ одинешенекъ, руководясь лишь своею волею, и весь ушелъ въ работу. Каждое утро просиживалъ онъ нѣсколько часовъ въ музеѣ Прадо, копируя головы со всѣхъ картинъ Веласкеса. Онъ чувствовалъ себя такъ, какъ будто только что прозрѣлъ. Кромѣ того онъ работалъ въ тѣсной мастерской вмѣстѣ съ нѣсколькими товарищами, а по вечерамъ писалъ акварели. Выручкою съ продажи этихъ послѣднихъ и изрѣдка копій съ картинъ онъ пополнялъ недостатокъ въ средствахъ къ жизни, такъ какъ отецъ посылалъ ему на прожитіе лишь очень скромную сумму.

Съ искреннею тоскою и сожалѣніемъ вспоминалъ Реновалесъ эти годы истинной нужды: холодныя ночи и жесткую постель, скверные обѣды сомнительнаго состава въ тавернѣ около Королевскаго театра и споры въ уголку кафе подъ враждебными взорами лакеевъ, которые злились на то, что дюжина молодыхъ людей заиимаетъ нѣсколько столиковъ, требуя на всю компанію три чашки кофе и много графиновъ воды…

Веселая молодежь легко переносила нужду. И какъ полна была она иллюзій, какъ прексполнена чудныхъ надеждъ! Каждый день приносилъ съ собою какое-нибудь новое открытіе. Реновалесъ носился въ области искусства, словно дикій жеребецъ; передъ нимъ открывались все новые и новые горизонты, и галопъ его вызывалъ шумный скандалъ, который быпъ равносиленъ преждевременной славѣ. Старики говорили про него, что онъ – единственный изъ молодежи, въ которомъ «что-то есть»; товарищи Маріано утверждали, что онъ «художникъ крупной величины» и сравнивали въ своемъ иконоборческомъ пылу его неопытныя произведенія съ творчествомъ художниковъ старой школы, «жалкихъ буржуевъ искусства», считая необходимымъ изливать свое презрѣніе на ихъ лысины и утверждая такимъ образомъ превосходство молодого поколѣнія.

Участіе Реновалеса въ конкурсѣ на стипендію въ Римѣ чуть не вызвало среди его товарищей революціи. Молодежь, обожавшая его и считавшая его своимъ главнымъ главаремъ, заволновалась самымъ угрожающимъ образомъ изъ страха, что «старики» провалятъ ихъ кумира.

И когда, наконецъ, Маріано получилъ стипендію, благодаря своему явному превосходству надъ остальными, въ честь его было дано нѣсколько банкетовъ, въ газетахъ появилось нѣсколько статей, посвященныхъ ему, въ иллюстрированныхъ журналахъ былъ помѣщенъ его портретъ, и даже старый кузнецъ явился въ Мадридъ, чгобы подышать, со слезами волненія, ѳиміамомъ, который курили его сыну.

Въ Римѣ Реновалеса ожидало тяжелое разочарованіе. Соотечественники встрѣтили его нѣсколько холодно. Молодежь смотрѣла на него, какъ на соперника, надѣясь, что первыя же картины приведутъ къ его паденію; старики, жившіе вдали отъ родины, отнеслись къ нему съ недоброжелательнымъ любопытствомъ. «Такъ этотъ крупный дѣтина – тотъ самый сынъ кузнеца, что такъ нашумѣлъ тамъ среди невѣждъ! Мадридъ не Римъ. Теперь мы посмотримъ, чего стоитъ этогь геній».

Реновалесъ ничего не написалъ въ первые мѣсяцы своего пребыванія въ Римѣ. Когда его ехидно спрашивали о его картинахъ, онъ лишь пожималъ плечами; онъ пріѣхалъ въ Римъ учиться, а не писать картины; правительство давало ему стипендію на ученіе. И Маріано провелъ болѣе полугода, рисуя въ лучшихъ музеяхъ, гдѣ онъ изучалъ знаменитыя произведенія искусства съ углемъ въ рукѣ. Коробки съ красками лежали неоткрытыя въ углу его мастерской.

Вскорѣ Римъ вызвалъ въ немъ чувство ненависти изъ-за образа жизни художниковъ въ этомъ великомъ городѣ. Къ чему тутъ стипендіи? Люди учились здѣсь меньше, чѣмъ гдѣ бы то ни было. Римъ былъ не школою, а рынкомъ. Торговцы картинами основались здѣсь среди крупнаго наплыва художниковъ. Всѣ эти художники – и старики, и начинающая молодежь, знаменитые и неизвѣстные – поддавались денежному искушенію и увлекались комфортомъ и прелестями жизни, работая лишь на продажу и руководясь въ своей работѣ указаніями нѣсколькихъ нѣмецкихъ евреевъ, которые обходили мастерскія, назначая сюжеты и размѣры картинъ для распространенія ихъ въ Европѣ и Америкѣ.

Бывая въ мастерскихъ своихъ товарищей по профессіи, Реновалесъ видѣлъ въ нихъ только жанровыя картинки: это были портреты то разныхъ господъ въ сюртукахъ, то арабовъ въ лохмотьяхъ, то калабрійскихъ крестьянъ. Картины эти были недурны и вполнѣ закончены и писались либо съ манекеновъ, либо съ семействъ ciociari, которыхъ нанимали каждое утро на площади Испаніи у лѣстницы Троицы; семьи эти неизмѣнно состояли изъ смуглыхъ крестьянокъ съ черными глазами и большими кольцами въ ушахъ, разодѣтыхъ въ зеленыя юбки, черные корсеты и бѣлые головные уборы, приколотые къ волосамъ большими булавками, и изъ отцовъ семействъ въ лаптяхъ, шерстяныхъ безрукавкахъ и остроконечныхъ шляпахъ со спиралеобразными лентами надъ бѣлыми, какъ снѣгъ, головами, словно у Вѣчнаго Отца. Художники оцѣнивали ихъ заслуги по количеству тысячъ лиръ, выручаемыхъ съ каждаго за годъ, и отзывались съ уваженіемъ о знаменитыхъ маэстро, получавшихъ отъ парижскихъ и чикагскихъ милліонеровъ цѣлыя состоянія за маленькія картинки, которыхъ, впрочемъ, никто не видалъ. Этотъ родъ искусства немногимъ отличался отъ художества перваго учителя Маріано, несмотря на то, что здѣсь оно носило свѣтскій характеръ, какъ сказалъ бы донъ Рафаэль. И для этого посылали людей учиться въ Римъ!

Вслѣдствіе того, что соотечественники косились на него за рѣзкій характеръ, откровенную манеру выражаться и прямолинейность, не позволявшую ему брать никакихъ заказовъ отъ торговцевъ картинами, Маріано сталъ искать сближенія съ художниками другихъ странъ и скоро пріобрѣлъ популярность среди молодыхъ космополитовъ, основавшихся въ Римѣ.

Энергія и полнота жизни дѣлали его веселымъ и симпатичнымъ собесѣдникомъ, когда онъ являлся въ мастерскія на улицѣ Бабуино или въ кафе на Корсо, гдѣ собирались дружно нобесѣдовать художники разныхъ національностей.

Въ двадцать лѣтъ Маріано былъ крупнымъ дѣтиной атлетическаго сложенія и достойнымъ потомкомъ человѣка, ковавшаго желѣзо съ разсвѣта до поздней ночи въ уголкѣ далекой Испаніи. Одинъ его пріятель, молодой англичанинъ, прочиталъ однажды въ честь его страницу изъ Рескина. «Пластическое искусство носитъ по самому существу своему атлетическій характеръ». Больной человѣкъ, полукалѣка можетъ-быть великимъ поэтомъ или знаменитымъ музыкантомъ, но чтобы быть Микель Анжело или Тиціаномъ, надо обладать не только избранною душою, но и крѣпкимъ тѣломъ. Леонардо да Винчи ломалъ руками подковы; скульпторы эпохи Возрожденія обрабатывали своими титаническами руками огромныя глыбы гранита и вдавливали рѣзецъ въ твердую броизу; великіе художники были часто архитекторами и сдвигали съ мѣста огромныя глыбы… Реновалесъ задумчиво выслушалъ слова великаго англійскаго критика. У него самого была сильная душа въ атлетическомъ тѣлѣ.

Стремленія молодости не увлекали его за предѣлы здороваго опьяненія силою и движеніемъ.

Обиліе моделей въ Римѣ дало ему возможность раздѣть въ своей мастерской одну ciocioara и съ наслажденіемъ нарисовать формы ея обнаженнаго тѣла. Онъ заливался громкимъ смѣхомъ здороваго человѣка, разговаривалъ съ нею такъ же свободно, какъ съ любой женщиною, попадавшейся ему ночью на улицѣ, но какъ только сеансъ былъ оконченъ, и модель одѣта… маршъ на улицу! Реновалесъ былъ чистъ, какъ обыкновенно всѣ сильные люди, и обожалъ нагое тѣло только какъ художникъ. Онъ стыдился животнаго прикосновенія и случайныхъ встрѣчъ безъ любви и увлеченія, съ неизбѣжной сдержанностью двухъ существъ, которые не знаютъ и подозрительно разглядываютъ другъ друга. Онъ жаждалъ только ученья, а женщины всегда служатъ помѣхой въ серьезныхъ начинаніяхъ. Избытокъ энергіи уходилъ у него на атлетическія упражненія. Послѣ какой-нибудь особенной продѣлки спортивнаго характера, приводившей его товарищей въ восторгъ, онъ чувствовалъ себя свѣжимъ, бодрымъ и крѣпкимъ, какъ послѣ ванны. Онъ фехтовался съ французскими художниками на виллѣ Медичи, учился боксу съ англичанами и американцами, устраивалъ съ нѣмцами экскурсіи въ лѣсокъ въ окрестностяхъ Рима, о которыхъ говорилось потомъ нѣсколько дней въ кафе на Корсо. Онъ выпивалъ безконечное множество стакановъ за здоровье Kaiser\'а, котораго не зналъ и которымъ нимало не интересовался, затягивалъ громовымъ голосомъ традиціонный Gaudeamus igitur и въ концѣ концовъ подхватывалъ на руки двухъ натурщицъ, принимавшихъ участіе въ пикникѣ и, поносивъ ихъ по лѣсу, опускалъ на траву, словно перышки. Добрые германцы, изъ которыхъ многіе были близоруки и болѣзненны, восторгались его силою и сравнивали его съ Зигфридомъ и прочими мускулистыми героями своей воинственной миѳологіи, вызывая у Реновалеса лишь довольную улыбку.

На масляницѣ, когда испанцы устроили процессію изъ Донъ Кихота, Маріано взялъ на себя роль кабальеро Пентаполина «съ засученными рукавами», и сильная мускулистая рука коренастаго паладина верхомъ на лошади вызвала на Корсо громъ апплодисментовъ и крики восторга. Съ наступленіемъ весеннихъ ночей художники имѣли обыкновеніе ходить процессіей черезъ весь городъ до еврейскаго квартала, ѣсть первые артишоки – римское народное кушанье, приготовленіемъ котораго особенно славилась одна старая еврейка. Реновалесъ шелъ во главѣ этой carciofolatta co знаменемъ въ рукахъ, распѣвая гимны, чередовавшіеся со всевозможными криками животныхъ, а товарищи слѣдовали за нимъ съ дерзкимъ и вызывающимъ видомъ, подъ предводительствомъ такого сильнаго вожака. Съ Маріано нечего было бояться, и товарищи вполнѣ разсчитывали на него. Въ узкомъ, кривомъ переулкѣ за Тибромъ онъ ударилъ разъ на смерть двухъ мѣстныхъ разбойниковъ, отнявъ у нихъ предварительно кинжалы.

Но вскорѣ атлетъ заперся въ академіи и пересталъ спускаться въ городъ. Въ теченіе нѣсколькихъ дней только и было толковъ, что объ этомъ, на собраніяхъ художниковъ. Онъ писалъ картину. Въ Мадридѣ должна была состояться въ скоромъ времени выставка, и Реновалесу хотѣлось написать для нея картину, которая показала бы, что онъ получаетъ стипендію не даромъ. Двери его мастерской были заперты для всѣхъ рѣшительно; Маріано не допускалъ къ себѣ ни совѣтниковъ, ни критиковъ. Картина должна быпа появиться въ Мадридѣ въ такомъ видѣ, какъ онъ самъ понималъ ее. Товарищи скоро забыли о немъ; Маріано окончилъ свою работу въ одиночествѣ и увезъ ее на родину.

Успѣхъ получился полный. Это былъ первый крупный шагъ на пути къ славѣ. Реновалесъ вспоминалъ впослѣдствіи со стыдомъ и. угрызеніями совѣсти о большомъ шумѣ, поднятомъ его огромною картиною Побѣда при Павіи. Публика толпилась передъ нею, забывая объ остальныхъ картинахъ. И ввиду того, что правительство сидѣло въ это время крѣпко, кортесы были закрыты, и на боѣ быковъ ни одинъ матадоръ не былъ серьезно раненъ, газеты, за неимѣніемъ болѣе интереснаго матеріала, стали наперерывъ воспроизводить на своихъ страницахъ картину и портреты Реновалеса маленькіе и большіе, въ профиль и en face, наполняя цѣлые столбцы описаніями и подробностями его жизни въ Римѣ и вспоминая со слезами умиленія о бѣдномъ старикѣ, который ковалъ желѣзо въ далекой деревнѣ, ничего почти не зная о славѣ сына.

Реновалесъ сразу перешелъ изъ мрака въ яркій свѣтъ славы. Старики – члены жюри – относились къ нему теперь благодушно, даже съ нѣкоторымъ состраданіемъ. Дикое животное укрощалось въ немъ постепенно. Реновалесъ повидалъ свѣтъ и возвращался къ добрымъ старымъ традиціямъ, дѣлаясь художникомъ, какъ всѣ остальные, Въ картинѣ его были мѣста, напоминавшія Веласкеса, отрывки, достойные кисти Гойи, уголки, имѣвшіе чтото общее съ живописью Греко. Всего было здѣсь, только не было прежняго Реновалеса, и эта-то амалыама воспоминаній и ставилась ему главнымъ образомъ въ заслугу, вызывала всеобщее одобреніе и завоевала ему первую медаль.

Начало карьеры было превосходно. Одна герцогиня вдова, покровительствовавшая искусству, пожелала, чтобы ей представили Реновалеса; она никогда не покупала ни статуй ни картинъ, но приглашала къ своему столу знаменитыхъ художниковъ и скульпторовъ, находя въ этомъ дешевое удовольствіе и исполняя долгъ знатной дамы, Реновалесъ поборолъ въ себѣ нелюдимость, державшую его всегда вдали отъ общества. Почему бы не посмотрѣть ему высшаго свѣта? Чѣмъ онъ хуже другихъ? И онъ сшилъ себѣ первый фракъ. За банкетами герцогини, гдѣ онъ вызывалъ веселый смѣхъ своею манерою разговаривать съ академиками, послѣдовали приглашенія въ другіе салоны; въ теченіе нѣсколькихъ недѣль онъ былъ центромъ вниманія высшаго свѣта, нѣсколько шокированнаго его нарушеніемъ салоннаго тона, но довольнаго робостью, которая являлась у него всегда послѣ веселыхъ выходокъ. Молодежь цѣнила его за то, что онъ фехтовался, какъ Святой Георгій; въ ея глазахъ онъ былъ вполнѣ приличнымъ человѣкомъ, несмотря на то, что былъ художникомъ и сыномъ кузнеца. Дамы старались очаровать его любезными улыбками въ надеждѣ, что модный художникъ почтитъ ихъ безплатнымъ портретомъ, какъ онъ сдѣлалъ уже съ герцогиней.

Въ эту эпоху его жизни, когда онъ надѣвалъ каждый вечеръ фракъ и писалъ только потреты дамъ, которыя жаждали выйти покрасивѣе и серьезно обсуждали съ нимъ, какое надѣть платье для позированія, онъ познакомился со своею будущею женою Хосефиною.

Увидя ее впервые среди болтливыхъ дамъ съ надменною осанкою, Реновалесъ почувствовалъ къ ней влеченіе въ силу контраста. Робкій видъ, скромность и незначительная внѣшность молодой дѣвушки произвели на него сильное впечатлѣніе. Она была маленькаго роста, лицо было привлекательно лишь свѣжестью молодости, фигурка – граціозно-хрупка. Подобно Реновалесу, это созданіе вращалось въ высшемъ обществѣ только благодаря снисхожденію окружающихъ; она занимала, казалось, чье-то чужое мѣсто и съеживалась, словно боясь привлечь на себя вниманіе. Одѣта она была всегда въ одно и тоже нѣсколько поношенное вечернее платье, утратившее свѣжесть изъ-за постоянной передѣлки въ погонѣ за послѣдней модой. Перчатки, цвѣты, ленты выглядѣли на ней всегда какъ-то печально, словно говорили о тяжелой экономіи бережливости въ домашнемъ хозяйствѣ и прочихъ лишеніяхъ, потребовавшихся для пріобрѣтенія этихъ вещей. Хосефина была на ты со всѣми молодыми дѣвушками, блиставшими въ модныхъ салонахъ, и расхваливала съ завистью ихъ новые туалеты; мамаша ея, величественная особа съ огромнымъ носомъ и очками въ золотой оправѣ, была въ близкихъ отношеніяхъ съ самыми знатными дамами. Но несмотря на эти связи, вокругъ матери и дочери замѣчалась какая-то пустота, слегка презрительная любовь, смѣшанная съ изрядною долею состраданія. Онѣ были бѣдны. Отецъ былъ довольно извѣстнымъ дипломатомъ и не оставилъ женѣ по своей смерти никакихъ средствъ къ жизни кромѣ вдовьей пенсіи. Двое сыновей были заграницей атташе при испанскомъ посольствѣ и съ трудомъ сводили концы съ концами при крошечномъ жалованіи и большихъ расходахъ, требовавшихся ихъ положеніемъ. Мать и дочь жили въ Мадридѣ, цѣпляясь за общество, въ которомъ онѣ родились, и боясь лишиться его, какъ-будто это было равносильно униженію; день онѣ проводили въ маленькой квартиркѣ третьяго этажа, меблированной остатками бывшаго величія, а по вечерамъ выѣзжали въ свѣтъ, подвергая себя невѣроятнымъ лишеніямъ ради того, чтобы достойнымъ образомъ встрѣчаться съ тѣми, которые были прежде равны имъ.

Нѣкоторые родственники доньи Эмиліи, мамаши Хосефины, оказывали ей помощь, но не деныами (это никогда), а избыткомъ своей роскоши, чтобы она и дочь могли представлять слабое подобіе довольства. Одни посылали имъ иногда свой экипажъ, чтобы прокатиться по аллеѣ Кастельяна и по парку Ретиро, гдѣ онѣ раскланивались съ катающимися пріятельницами; другіе давали имъ время отъ времени свою абонементную ложу въ Королевскомъ театрѣ, въ дни неинтересныхъ представленій. Состраданіе не позволяло богатымъ родственникамъ забывать о матери и дочери и передъ семейными обѣдами и другими торжествами. «He забыть бы бѣдныхъ Торреалта…» И на слѣдующій день въ великосвѣтской хроникѣ отмѣчались въ числѣ присутствовавшихъ на торжествѣ «прелестная сеньорита де Торреалта и ея почтенная мать, вдова незабвеннаго, знаменитаго дипломата». Донья Эмилія забывала тогда свое положеніе, воображая, что вернулись опять хорошія времена, и пролѣзала всюду въ своемъ вѣчномъ черномъ платьѣ, преслѣдуя своею навязчивостью важныхъ дамъ, горничныя которыхъ были богаче и питались лучше, чѣмъ она съ дочерью. Если какой-нибудь старый господинъ подсаживался къ ней, дипломатическая дама старалась уничтожить его своими величественными воспоминаніями. «Когда мы были посланниками въ Стокгольмѣ…» или «Когда мой близкій другъ Евгенія была императрицей…»

Хосефина же, со своимъ инстинктомъ робкой дѣвушки, повидимому, лучше матери понимала свое положеніе. Она спокойно сидѣла среди пожилыхъ дамъ, разрѣшая себѣ лишь изрѣдка подходить къ молодымъ дѣвушкамъ, которыя были ея школьными подругами, но относились къ ней теперь свысока, видя въ бѣдной Хосефинѣ чтото въ родѣ компаньонки, поднявшейся до ихъ высоты только по положенію покойнаго отца. Мать сердилась на нее за робость, требуя, чтобы она много танцовала, держала себя бойко и оживленно и отпускала шутки, хотя бы даже нѣсколько смѣлыя, чтобы мужчины повторяли ихъ и создали ей репутацію остроумной барышни.

Трудно вѣрилось даже, чтобы она могда быть такимъ ничтожествомъ. И это дочь великаго человѣка, вокругъ котораго тѣснились люди, какъ только онъ входилъ въ первые салоны Европы! Это дѣвушка, которая воспитывалась въ Парижѣ въ Sacre Coeur, говорила по-англійски, знала немного по-нѣмецки и проводила цѣлые дни за книгою, когда не надо было передѣлывать старое платье или чистить перчатки! Что она о себѣ думаетъ? Видно, ей замужъ не хочется!.. Должно быть ей живется очень хорошо въ маленькой квартирѣ въ третьемъ этажѣ, гдѣ ихъ знатный родъ влачитъ свое жалкое существовованіе?

Хосефина грустно улыбалась. Выйти замужъ! Она была увѣрена, что не найдетъ жениха въ обществѣ, къ которому принадлежала. Всѣ знали, что она бѣдна. Молодежь искала въ салонахъ невѣстъ съ приданымъ. Если кто изъ молодыхъ людей и подходилъ къ Хосефинѣ, привлеченный ея блѣдною красотою, то лишь для того, чтобы шепнуть ей на ухо дерзкія слова или попросить въ насмѣшку во время танцевъ ея руки, или предложить ей близкія отношенія съ чисто англійскою осторожностью – напримѣръ, флиртъ, безъ особенно дурныхъ послѣдствій, на который охотно идутъ дѣвушки, желающія и сохранить дѣвственность, и познать тайну физической любви, хотя бы въ извращенномъ видѣ.

Реновалесъ не могъ отдать себѣ отчета въ томъ, какъ началась его дружба съ Хосефиною. Можетъ-быть, здѣсь сыгралъ роль контрастъ между нимъ и маленькою женщиною, которая еле доходила ему до плеча и выглядѣла пятнадцатилѣтнею дѣвочкою, когда ей минуло уже двадцать лѣтъ. Ея нѣжный голосъ ласкалъ его слухъ; ему было смѣшно подумать, что онъ можетъ обнять это хрупкое и граціозное тѣльце; ему казалось даже, что онъ раздавилъ бы его въ своихъ крѣпкихъ объятіяхъ, словно восковую куклу. Маріано искалъ Хосефину всегда въ салонахъ, гдѣ появлялись мать съ дочерью, и проводилъ цѣлые вечера подлѣ молодой дѣвушки, охваченный чувствомъ братскаго довѣрія и желаніемъ сообщить ей всю свою жизнь, свое прошлое, свои надежды и труды, словно она была товарищемъ по профессіи. Хосефина слушала, глядя на него своими сѣрыми, слегка улыбающимися глазами и утвердительно качая головою, хотя она не понимала всего, что онъ говорилъ; живой и открытый характеръ Маріано разливался, казалось, въ огненныхъ волнахъ и пріятно ласкалъ ее. Реновалесъ не походилъ на тѣхъ людей, которыхъ она знала до сихъ поръ.

Замѣтивъ ихъ дружескія отношенія, кто-то – можетъ-быть, подруга Хосефины – пустилъ ради насмѣшки слухъ, что художникъ – женихъ Хосефины Торреалта. Тогда только оба они поняли, что молча любятъ другъ друга. He братская дружба побуждала Реновалеса проходить по той улицѣ, гдѣ жила Хосефина, и глядѣть вверхъ въ надеждѣ увидѣть у окна ея стройную фигурку. Однажды въ домѣ герцогини, очутившись съ Хосефиною наединѣ въ корридорѣ, Реновалесъ схватилъ ее за руку и такъ робко поднесъ руку къ губамъ, что онѣ еле прикоснулись къ перчаткѣ. Онъ самъ испугался этой дерзости, стыдясь своей силы и боясь причинить боль такому нѣжному и слабому созданію. Хосефина могла свободно положить конецъ этой дерзости самымъ слабымъ движеніемъ, но вмѣсто этого не только не отняла руки, а опустила голову и расплакалась.

– Какой вы добрый, Маріано!

Она чувствовала къ нему глубокую благодарность, встрѣтивъ впервые искреннюю, хорошую любовь, и притомъ со стороны человѣка, который пользовался извѣстною славою и, избѣгая общества счастливыхъ женщинъ, обратился къ ней, робкой и всѣми забытой. Чувство любви, не находившее исхода во время одинокой и угнетенной жизни, накипѣло въ ея душѣ и излилось на Реновалеса. О, какою горячею взаимностью отвѣчала она тому, кто любилъ ее и вывелъ изъ тяжелаго состоянія прозябанія, поднявъ, благодаря своей силѣ и любви, до уровня презиравшихъ ее людей!

Знатная вдова де Торреалта возмутилась сперва, узнавъ о сдѣланномъ ея дочери предложеніи. «Сынъ кузнеца! Знаменитый дипломатъ незабвенной памяти!..» Но гордый протестъ какъ бы открылъ ей глаза на истинное положеніе вещей, и она вспомнила, сколько лѣтъ тщетно вывозила дочь въ свѣтъ. Дураки мужчины! Она подумала также о томъ, что знаменитый художникъ – важная персона, впомнила про статьи, посвященныя послѣдней картинѣ Реновалеса, а главное, что было особенно убѣдительно для нея, приняла къ свѣдѣнію богатства, сыпавшіяся на художниковъ заграницею, и сотни тысячъ франковъ, уплачиваемые за картинку, которую можно было унести подъ мышкой. Почему не могъ Реновалесъ попасть въ число этихъ счастливцевъ?..

Донья Эмилія начала приставать ко всѣмъ своимъ безчисленнымъ родственникамъ. У дѣвочки не было отца, и они должны были замѣнить его теперь. Одни отвѣчали ей равнодушно. «Художникъ! Гм… Ну, что же?» давая ей понять, что такой мужъ былъ ничѣмъ не лучше таможеннаго досмотрщика. Другіе невольно оскорбляли ее своимъ плотнѣйшимъ одобреніемъ. «Реновалесъ? Художникъ съ великимъ будущимъ? Чего же тебѣ еще? Ты должна радоваться, что онъ обратилъ вниманіе на твою дочь». Но убѣдительнѣе всего былъ для доньи Эмиліи совѣтъ ея знатнаго родственника маркиза де Тарфе, котораго она уважала, какъ перваго человѣка въ государствѣ, несомнѣнно за то, что онъ былъ вѣчнымъ начальникомъ испанскихъ дипломатовъ, занимая чуть ли не каждые два года постъ министра иностранныхъ дѣлъ.

– По-моему, это дѣло разумное, – сказалъ великій человѣкъ торопливо, такъ какъ его ждали въ сенатѣ. – Это современный бракъ, а надо жить соотвѣтственно своему времени. Я – консерваторъ, но либеральный, очень либеральный и вполнѣ современный человѣкъ. Я позабочусь о молодыхъ, мнѣ нравится этотъ бракъ. Искусство соединяетъ свою славу съ великимъ историческимъ именемъ! Народная кровь поднимается, благодаря своимъ заслугамъ, до сліянія со старинною знатью.

Маркизъ де Тарфе, титулъ котораго не насчитывалъ и полувѣка, положилъ своею образною рѣчью сенатскаго оратора и обѣщаніемъ позаботиться о молодыхъ конецъ колебаніямъ надменной вдовы. Она первая заговорила съ Реновалесомъ, понимая, насколько тяжело ему объясненіе съ матерью невѣсты, принадлежавшей не къ его кругу.

– Я все знаю, Маріано, и согласна на этотъ бракъ.

При этомъ донья Эмилія предпочитала, чтобы свадьба состоялась поскорѣе. Когда онъ думаетъ вѣнчаться? Реновалесъ жаждалъ этого брака гораздо болѣе, чѣмъ мать. Хосефина была непохожа, по его мнѣнію, на остальныхъ женщинъ, которыя почти не возбуждали въ немъ животнаго чувства. Цѣломудріе упорнаго труженика перешло въ лихорадочное возбужденіе и въ жажду поскорѣе обладать этою очаровательною куклою. Кромѣ того этотъ бракъ льстилъ его самолюбію. Невѣста была бѣдна, и все приданое ея состояло изъ нѣсколькихъ тряпокъ, но она принадлежала къ роду грандовъ, изъ которыхъ одни были министрами, другіе генералами и всѣ были титулованными особами. Немало тоннъ вѣсили короны и гербы безчисленныхъ родственниковъ, которые не обращали большого вниманія на Хосефину и ея мать, но должны были въ скоромъ времени стать и его родственниками. Что подумалъ бы сеньоръ Антонъ, куя желѣзо въ своей далекой кузницѣ? Что сказали бы завистливые товарищи въ Римѣ, которые жили обыкновенно внѣ брака съ ciociara\'ми, служившими имъ моделями, и вѣнчались съ ними въ концѣ-концовъ изъ страха передъ кинжаломъ почтеннаго калабрійца, который желалъ во что бы то ни стало дать своему внуку законнаго отца.

Въ газетахъ много писалось про этотъ бракъ, и повторялись съ легкими варіантами слова маркиза де Тарфе: «Искусство соедиияется со знатью». Реновалесъ желалъ уѣхать съ Хосефиною сейчасъ же послѣ свадьбы въ Римъ. Онъ сдѣлалъ тамъ всѣ нужныя приготовленія къ новой жизни, вложивъ въ нихъ нѣсколько тысячъ песетъ, полученныхъ отъ правительства за картину и за нѣсколько портретовъ для сената, написанныхъ по заказу будущаго знаменитаго родственника – маркиза де Тарфе.

Одинъ изъ римскихъ пріятелей Реновалеса (милѣйшій Котонеръ) нанялъ для молодыхъ квартиру на улицѣ Маргутта и меблировалъ ее соотвѣтственно указаніямъ художника. Донья Эмилія оставалась въ Мадридѣ съ однимъ изъ своихъ сыновей, перешедшимъ на службу въ министерство иностранныхъ дѣлъ. Молодыхъ стѣсняетъ присутствіе даже матери. И донья Эмилія смахивала кончикомъ перчатки незамѣтную слезинку съ глазъ. Вдобавокъ ей не хотѣлось возвращаться въ страну, гдѣ она играла извѣстную роль; она предпочитала оставаться въ Мадридѣ, гдѣ многіе знали ее.

Свадьба Хосефины была крупнымъ событіемъ. Родня ея собралась въ полномъ составѣ; никто не посмѣлъ не явиться на назойливое приглашеніе знатной вдовы, составившей списокъ родственниковъ до шестого колѣна.

Сеньоръ Антонъ пріѣхалъ въ Мадридъ за два дня до свадьбы, одѣтый въ новое платье – короткіе штаны и мохнатую шляпу съ широкими полями; онъ испуганно глядѣлъ на всѣхъ этихъ людей, смотрѣвшихъ на него съ улыбкою, какъ на любопытный типъ. Въ присутствіи же Хосефины съ матерью онъ стоялъ, дрожа, съ опущенною головою, называя невѣстку «сеньоритоюа, съ почтительностью стараго крестьянина.

– Нѣтъ, папа, называйте меня дочерью. Говорите мнѣ ты.

Но несмотря на простоту Хосефины и нѣжную благодарсть, которую онъ чувствовалъ къ ней за горячую любовь къ сыну, свѣтившуюся въ ея глазахъ, старикъ не осмѣливался говорить невѣсткѣ ты и дѣлалъ величайшія усилія, чтобы изгѣгнуть этой опасности, разговаривая съ нею всегда въ третьемъ лицѣ.

Донья Эмилія со своею надменною осанкою и золотыми очками внушала ему еще больше страха. Онъ называпъ ее не иначе, какъ «сеньора маркиза», такъ какъ не могъ повѣрить, по простотѣ душевной, чтобы эта важная дама не была по крайней мѣрѣ маркизою. Вдова была нѣсколько обезоружена такою честью и, продолжая считать его простякомъ, признавала, что онъ довольно симпатичный человѣкъ, и терпѣла его потѣшные короткіе штаны.

Когда же сеньоръ Антонъ, стоя въ дверяхъ часовни во дворцѣ маркиза де Тарфе, гдѣ происходило вѣнчаніе, обвелъ взоромъ всѣхъ нарядныхъ гостей, собравшихся на свадьбу его сына, бѣдный старикъ залился слезами.

– Теперь я могу спокойно умереть. Господи! Теперь я могу умереть.

И онъ повторялъ свое печальное желаніе, не обращая вниманія на смѣхъ лакеевъ, какъ будто счастье послѣ трудовой жизни было для него вѣрнымъ предвѣстникомъ близкой смерти.

Молодые уѣхали въ Римъ сейчасъ же послѣ вѣнчанія. Сеньоръ Антонъ впервые поцѣловалъ свою невѣстку въ лобъ, оросивъ его слезами, и вернулся въ свою кузницу, повторяя желаніе умереть, какъ будто ему ничего было ждать больше отъ жизни.

Реновалесъ пріѣхалъ съ женою въ Римъ, остановившись по дорогѣ нѣсколько разъ. Но короткія остановки въ городахъ Ривьеры и два-три дня, проведенные въ Пизѣ и во Флоренціи показались имъ, несмотря на пріятныя воспоминанія о первой близости, невыносимо вулыарными въ сравненіи съ жизнью въ прелестной римской квартиркѣ. Здѣсь, у собственнаго очага начался для нихъ настоящій медовый мѣсяцъ, вдали отъ назойливыхъ людей и суеты шумныхъ отелей.

Хосефина, привыкшая къ тайнымъ лишеніямъ и бѣдной жизни въ третьемъ этажѣ, гдѣ онѣ жили съ матерью, словно на бивуакахъ, приберегая весь внѣшный блескъ для улицы, была въ восторгѣ отъ изящной и кокетливой маленькой квартирки на улицѣ Маргутта. Пріятель Маріано, нѣкій Пепе Котонеръ, художникъ, который почти не бралъ въ руки кисти и тратилъ весь свой художественный энтузіазмъ на восхищеніе Реновалесомъ, хорошо исполнилъ данное ему порученіе.

Хосефина дѣтски-радостно захлопала въ ладоши при видѣ спальни; роскошная венеціанская мебель съ инкрустаціями изъ перламутра и чернаго дерева привела ее въ восторгъ. Это была царская роскошь, купленная художникомъ въ разсрочку.

О, первая ночь ихъ пребыванія въ Римѣ! Какъ глубоко врѣзалась она въ памяти Маріано! Растянувшись на монументальной венеціанской кровати, Хосефина наслаждалась отдыхомъ послѣ утомительнаго пути, потягиваясь всѣмъ тѣломъ прежде чѣмъ закрыться тонкою простынею, съ непринужденностью женщины, которой нечего больше скрывать. Розовые пальцы ея маленькихъ, пухлыхъ ножекъ тихонько шевелились, словно призывая Реновалеса.

А онъ стоялъ у ея кровати, нахмурившись, и глядѣлъ на нее съ серьезнымъ видомъ, обуреваемый однимъ желаніемъ, котораго онъ не рѣшался высказывать.

Ему хотѣлось видѣть ее обнаженною, любоваться ея тѣломъ; онъ еще не зналъ ея послѣ ночей проведенныхъ въ гостиницахъ, гдѣ слышались за перегородками чужіе голоса.

Это была не прихоть влюбленнаго, а желаніе художника; глаза его жаждали увидѣть ея красоту.

Она противилась, покраснѣвъ и слегка возмущаясь этимъ требованіемъ, которое оскорбляло въ ней чувство стыдливссти.

– He будь сумасшедшимъ, Маріанито. Ложись, не говори глупостей.

Но желаніе росло въ немъ, и онъ упорно настаивалъ на своемъ. Она должна была побороть въ себѣ буржуазные принципы, искусство не признавало такой стыдливости, человѣческая красота была создана для того, чтобы сіять во всемъ своемъ величіи, а отнюдь не скрываться и жить въ презрѣніи и проклятіи.

Онъ не собирался писать съ Хосефины картину и не смѣлъ даже просить объ этомъ; онъ жаждалъ только видѣть ея обнаженное тѣло и любоваться имъ, безо всякихъ грубыхъ желаній, съ благоговѣйнымъ чувствомъ обожанія.

И его огромныя руки, сдерживаемыя страхомъ сдѣлать ей больно, нѣжно старались разъединить ея скрещенныя на груди руки, которыя противились его усиліямъ. Хосефина смѣялась: «Сумасшедшій! Оригиналъ! Ты же щекочешь меня… ты же дѣлаешь мнѣ больно». Но въ концѣ концовъ, побѣжденная его упорствомъ и удовлетворенная въ женскомъ самолюбіи этимъ поклоненіемъ ея тѣлу, она уступила и позволила дѣлать съ собою все, какъ ребенокъ, переставъ сопротивляться и издавая лишь тихіе стоны, словно ее подвергали пыткѣ.

Обнаженное тѣло заблистало перламутровою бѣлизною. Хосефина закрыла глаза, какъ-будто желая скрыться отъ стыда. На бѣлой простынѣ выдѣлялись блѣдно-розовыя, гармоничныя округлости, опьяняя глаза художника своею красотою.

Лицо Хосефины не преоставляло ничего особеннаго. Но тѣло ея! О, если бы онъ могъ побѣдить когда-нибудь ея предразсудки и написать это чудное тѣло!..

He открывая попрежнему глазъ, какъ будто это нѣмое обожаніе утомляло ее, маленькая женщина заложила руки за голову и выгнулась туловищемъ, приподнявъ бѣлыя округлости на груди.

Реновалесъ опустился у постели на колѣни въ порывѣ восторга, въ пылу художественнаго энтузіазма, цѣлуя роскошное тѣло, но не подъ вліяніемъ животнаго чувства.

– Я обожаю тебя, Хосефина. Ты хороша, какъ Венера. Нѣтъ, не Венера. Она холодна и спокойна, какъ богиня, а ты женщина. Ты похожа… на кого же ты похожа?.. Да, именно такъ. Ты – маленькая Обнаженная Гойи, съ ея нѣжною граціей, миніатюрная, обаятельная. Ты – Обнаженная!

III

Жизнь Реновалеса измѣнилась. Онъ былъ влюбленъ въ жену, боялся, какъ бы она не почувствовала въ чемъ нибудь недостатка, и съ бсзпокойствомъ думалъ о вдовѣ Торреалта, которая могла выразить сожалѣніе по поводу того, что дочь «знаменитаго дипломата незабвенной памяти» несчастна, снизойдя до брака съ художникомъ; все это заставляло его упорно работать, чтобы поддержать комфортъ, которымъ онъ окружилъ Хосефину.

И Реновалесъ, относившійся прежде съ презрѣніемъ къ искусству, какъ ремеслу, и къ живописи за деныи, которою занимались его товарищи по профессіи, сталъ подражать имъ, но съ усердіемъ и горячностью, свойственными ему во всѣхъ начинаніяхъ. Этотъ неутомимый конкурентъ, скандально понижавшій цѣны на картины, вызвалъ въ нѣкоторыхъ мастерскихъ громкій протестъ. Онъ продалъ свою кисть на годъ одному изъ евреевъ торговцевъ, вывозившихъ картины заграницу, подъ условіемъ полученія опредѣленной суммы съ каждой написанной имъ картины и полнаго отказа отъ своего права работать для другихъ коммерсантовъ. Реновалесъ работалъ съ утра до вечера, мѣняя сюжеты по требованію того, котораго онъ называлъ своимъ антрепренеромъ. «Хватитъ ciociari, пишите теперь мавровъ». Затѣмъ мавры теряли цѣиность на рынкѣ, и въ моду входили мушкетеры, дерущіеся на дуэли, румяные пастушки а la Watteau или дамы въ напудренныхъ парикахъ, усаживающіяся въ золотую гондолу подъ звуки гитаръ. Для большаго разнообразія Реновалесъ писалъ иногда сцены въ церкви съ массою вышитыхъ хоругвей и золоченыхъ кадилъ или какую-нибудь вакханалію, подражая на память и безъ моделей очаровательнымъ округлостямъ и янтарнымъ тѣламъ фигуръ Тиціана. Когда каталогъ былъ исчерпанъ, ciociari снова входили въ моду, и Реновалесъ начиналъ сначала. Благодаря необычайной легкости исполненія, ему удавалось писать по двѣ-три картинки въ недѣлю. Антрепренеръ навѣщалъ его часто для подбодренія и слѣдилъ за ходомъ его кисти съ энтузіазмомъ человѣка, который цѣнитъ искусство по столько-то за дюймъ и за часъ. Всѣ его разговоры съ Реновалесомъ имѣли лишь цѣлью поднять въ немъ бодрость.

Послѣдняя вакханалія, написанная Реновалесомъ, находилась въ нарядномъ bar\'ѣ въ Нью-Іоркѣ. Его процессія въ Абруццскихъ горахъ была куплена для одного изъ наиболѣе аристократическихъ домовъ Россіи. Другая картина, изо бражавшая танецъ маркизъ, переодѣтыхъ пастушками, на лугу съ фіалками, находилась въ рукахъ одного барона, еврейскаго банкира во Франкфуртѣ… Торговецъ потиралъ руки и сообщалъ обо всемъ этомъ Реновалесу съ покровительственнымъ видомъ. Имя художника становилось все извѣстнѣе, благодаря ему, и онъ собирался сдѣлать все для созданія Реновалесу всемірной репутаціи. Корреспонденты уже писали ему, прося присылать только произведенія сеньора Реновалеса, потому что они пользовались наилучшимъ сбытомъ на рынкѣ. Но Маріано отвѣчалъ антрепренеру рѣзко, и въ этой рѣзкости выливалась вся горечь художника. Всѣ эти картины – одно свинство. Если искусство состоитъ въ такой мазнѣ, лучше уже бить щебень на большой дорогѣ.

Но весь этотъ протестъ противъ униженіяего кисти исчезалъ при видѣ Хосефимы, которая обставляла и украшала маленькую квартирку, обращая ее въ прелестное гнѣздышко, достойное его любви. Она чувствовала себя счастливою въ этой очаровательной квартиркѣ, пользуясь роскошнымъ экипажемъ и полною свободою въ отношеніи своихъ туалетовъ и драгоцѣнностей Супруга Реновалеса не знала недостатка ни въ чемъ рѣшительно; въ ея распоряженіи находился даже, въ качествѣ совѣтника и вѣрнаго слуги, добрый Котонеръ, проводившій ночи въ крошечной комнаткѣ дешеваго квартала, служившей ему мастерскою, а все остальное время – въ квартирѣ молодыхъ. Хосефина неограниченно распоряжалась деныами; она никогда не видала столько денегъ сразу. Когда Реновалесъ передавалъ ей пачку полученныхъ отъ антрепренера кредитныхъ бумажекъ, она весело кричала: «Ахъ, деныи, денежки!» и бѣжала спрятать ихъ, съ прелестною улыбкою дѣловой и экономной хозяюшки, а на слѣдующій день вынимала деныи и тратила ихъ съ дѣтскою безсознательностью. Какое великое дѣло живопись! Ея знаменитый отецъ (несмотря на увѣренія мамаши) никогда не зарабатывалъ столько денегъ, переѣзжая отъ одного двора къ другому въ качествѣ представителя своего короля.

Пока Реновалесъ писалъ въ мастерской, Хосефина ѣздила кататься въ своемъ ландо въ Пинчіо, раскланиваясь съ безчисленными посланницами, живущими въ Римѣ, съ нѣкоторыми дамами изъ аристократіи, которыя останавливались проѣздомъ на нѣсколько дней въ великомъ городѣ и были представлены Хосефинѣ въ какой нибудь модной гостиной, и со всею тучею дипломатовъ, жившихъ при двухъ дворахъ – Ватиканѣ и Квириналѣ.

Реновалесъ былъ введенъ женою въ міръ высшаго изящества. Племянница маркиза де Тарфе, вѣчнаго испанскаго министра была принята съ распростертыми объятіями въ высшее римское общество, самое тонное въ Европѣ. Ни одно торжество въ обоихъ испанскихъ посольствахъ не проходило безъ того, чтобы на немъ не фигурировали «знаменитый художникъ Реновалесъ со своею элегантною супругою»; вскорѣ эти приглашенія распространились и на другія посольства. Рѣдкій вечеръ проходилъ безъ выѣзда въ свѣтъ. Въ виду того, что дипломатическихъ центровъ было два – одинъ, группировавшійся вокругъ итальянскаго короля, и другой, преданный Ватикану, пріемы и вечера слѣдовали одинъ за другимъ почти непрерывно въ этомъ особомъ мірѣ, который собирался каждый вечеръ, удовлетворяясь самимъ собою для полученія полнаго удовольствія.

Когда Реновалесъ возвращался подъ вечеръ домой, усталый отъ работы, Хосефина ждала его уже полуодѣтая, а знаменитый Котонеръ помогалъ ему натягивать парадный фракъ.

– А орденъ! – кричала Хосефина, видя мужа во фракѣ. – Господи, какъ это ты забываешь всегда орденъ! Ты же знаешь, что тамъ у всѣхъ есть что нибудь на груди.

Котонеръ немедленно отправлялся за большимъ крестомъ, который испанское правительство пожаловало Реновалесу за его картину и, надѣвъ на грудь ленту, и воткнувъ въ петлицу фрака блестящую розетку, художникъ уѣзжалъ съ женою изъ дому, чтобы провести вечеръ среди дипломатовъ, знаменитыхъ путешественниковъ и племянниковъ кардиналовъ. Его товарищи по профессіи бѣсились отъ зависти, видя, какъ часто навѣщаютъ Реновалеса въ мастерской испанскіе посланники, консулъ и разныя лица, причастныя къ Ватикану. Они отрицали въ немъ художественный талантъ, приписывая это вниманіе важныхъ людей положенію Хосефины, и называли его карьеристомъ и льстецомъ, предполагая, что онъ женился по разсчету. Однимъ изъ его наиболѣе усердныхъ посѣтителей былъ отецъ Рековеро, представитель одного монашескаго ордена, игравшаго въ Испаніи большую роль; онъ представлялъ изъ себя что-то въ родѣ посланника въ рясѣ и пользовался большимъ вліяніемъ при папскомъ дворѣ. Когда его не было въ мастерской, Реновалесъ твердо зналъ, что отецъ Рековеро сидитъ у него дома или исполняетъ какое нибудь порученіе Хосефины, которая гордилась своею дружбою съ этимъ вліятельнымъ монахомъ, жизнерадостнымъ и претенціозно-элегантнымъ, несмотря на свой грубый нарядъ. У супруги Реновалеса всегда находились для монаха порученія, такъ какъ подруги засыпали ее изъ Мадрида всевозможными просьбами.

Вдова Торреалта много способствовала этому, разсказывая направо и налѣво о высокомъ положеніи, которое дочь ея занимала въ Римѣ. Маріанито зарабатывалъ милліоны, по ея словамъ; Хосефина слыла близкимъ другомъ папы, домъ ея былъ полонъ кардиналовъ, а самъ великій отецъ не навѣщалъ ее только по той причинѣ, что бѣдняжка не выходилъ изъ Ватикана. Супругѣ художника постоянно приходилось посылать въ Мадридъ какія нибудь четки изъ гробницы Святого Петра или реликвіи, извлеченныя изъ катакомбъ. Онъ то просила отца Рековеро, чтобы онъ похлопоталъ о разрѣшеніи на бракъ, представлявшемъ какія нибудь затрудненія, то интересовалась прошеніями разныхъ набожныхъ дамъ, пріятельницъ ея матери. Большія торжества римской церкви приводили ее въ восторгъ своею театральною пышностью, и она была очень благодарна щедрому монаху за то, что онъ никогда не забывалъ о ней и оставлялъ ей хорошее мѣсто. Хосефина не пропускала ни одного пріема паломниковъ въ соборѣ Святого Петра съ тріумфаньной процессіей, гдѣ папу несли на роскошныхъ носилкахъ подъ опахалами изъ перьевъ. Иной разъ добрый монахъ сообщалъ ей съ таинственнымъ видомъ, что на слѣдующій день будетъ пѣть Паллестри, знаменитый кастратъ папскаго хора, и испанка вставала на разсвѣтѣ, оставляя мужа въ постели, чтобы услышать высокій и нѣжный голосъ папскаго евнуха, безбородое лицо котораго красовалось въ окнахъ магазиновъ среди портретовъ модныхъ балеринъ и теноровъ.

Реновалесъ добродушно смѣялся надъ безчисленными занятіями и пустыми развлеченіями жены. Бѣдняжка! Надо же ей жить весело, на то онъ и работаетъ. Достаточно того, что онъ можетъ выѣзжать съ нею вмѣстѣ только по вечерамъ. Днемъ онъ довѣрялъ ее вѣрному Котонеру, который ходилъ за Хосефиною всюду, какъ пажъ, нося пакеты, когда она выходила за покупками, и исполняя обязанности дворецкаго, а иногда и повара.

Реновалесъ познакомился съ нимъ по пріѣздѣ въ Римъ. Котонеръ былъ его лучшимъ другомъ. Несмотря на то, что Реновалесъ былъ моложе его на десять лѣтъ, Котонеръ относился къ нему съ обожаніемъ, какъ ученикъ къ маэстро, и любилъ его, какъ старшій братъ. Весь Римъ зналъ его, смѣясь надъ его картинами (когда онъ занимался живописью, что, впрочемъ, случалось довольно рѣдко) и цѣня въ немъ искреннюю услужливость, которая извиняла въ нѣкоторой степени его паразитную жизнь. Этотъ полный, лысый человѣчекъ маленькаго роста, съ торчащими ушами, безобразный, какъ веселый и добродушный сатиръ, этотъ сеньоръ Котонеръ всегда находилъ лѣтомъ пріютъ въ замкѣ какого-нибудь кардинала въ окрестностяхъ Рима. Зимою онъ постоянно показывался на Корсо, одѣтый въ зеленоватую крылатку, размахивая широкими рукавами, какъ летучая мышь крыльями. Онъ началъ свою карьеру на родинѣ въ качествѣ пейзажиста, но захотѣлъ писать людей, стать равнымъ знаменитымъ художникамъ, и попалъ неожиданно въ Римъ съ епископомъ изъ родного города, считавшимъ его міровымъ талантомъ. Съ тѣхъ поръ онъ не выѣзжалъ ни разу изъ великаго Рима. Успѣхи онъ сдѣлалъ тамъ огромные. Онъ зналъ біографіи и имена всѣхъ художниковъ; никто не могъ сравниться съ нимъ въ отношеніи познаній, какъ можно устроиться въ Римѣ экономно и гдѣ купить вещи дешевле всего. Ни одинъ испанецъ не проѣзжалъ черезъ великій городъ безъ того, чтобы Котонеръ не явился къ нему съ визитомъ. Дѣти знаменитыхъ художниковъ смотрѣли на него, какъ на старую нянюшку, потому что онъ таскалъ ихъ вѣчно на рукахъ. Величайшимъ событіемъ въ его жизни было то, что онъ фигурировалъ въ кавалькадѣ донъ Кихота въ роли Санчо Панса. Котонеръ писалъ только портреты папы римскаго въ трехъ размѣрахъ и ставилъ ихъ въ своей жалкой коморкѣ, служившей ему одновременно спальней и мастерской. Его пріятели кардиналы, которыхъ онъ часто навѣщалъ относились къ бѣдному синьору Котонеру съ состраданіемъ и покупали у него за нѣсколько лиръ портретъ папы, невѣроятно безобразный, даря его какой-нибудь деревенской церкви, гдѣ картина вызывала всеобщій восторгъ, потому что была писана въ Римѣ и притомъ другомъ-пріятелемъ его святѣйшества.

Такая продажа озаряла Котонера радостью; онъ являлся въ этихъ случаяхъ въ мастерскую Реновалеса съ гордымъ видомъ и искусственно скромною улыбкою.

– Я продалъ картину, голубчикъ. Папа… и большой. Въ два метра высотою.

Въ немъ сразу вспыхивала вѣра въ свой талантъ, и онъ начиналъ говорить о своей будущности. Другіе жаждали успѣха на выставкахъ и медалей, но онъ былъ скромнѣе. Онъ довольствовался тѣмъ, что старался угадать, кто будетъ папой ло смерти теперешняго, и писалъ его портреты дюжинами авансомъ. Какой получился бы успѣхъ, если бы онъ выпустилъ свой товаръ на рынкѣ на слѣдующій же день послѣ Конклава. Это дало бы ему цѣлое состояніе! Зная прекрасно всѣхъ кардиналовъ, онъ перебиралъ въ умѣ всю священную коллегію, словно номера въ лоттереѣ, стараясь заранѣе угадать, на чью долю изъ полдюжины членовъ ея выпадетъ папская тіара.

Котонеръ жилъ, какъ паразитъ, среди важныхъ персонъ церкви, но былъ равнодушенъ къ религіи, какъ будто постоянная близость къ слугамъ ея искоренила въ немъ всю вѣру. Старецъ въ бѣломъ одѣяніи и остальные господа въ красномъ внушали ему уваженіе, потому что были богаты и служили косвеннымъ образомъ его жалкому портретному ремеслу. Весь его восторгъ выливался на Реновалеса. Онъ сносилъ унизизительныя шутки художниковъ съ мирною улыбкою человѣка, довольнаго всѣмъ на свѣтѣ, но никому не разрѣшалось дурно отзываться въ его присутствіи о Реновалесѣ или критиковать его талантъ. По мнѣнію Котонера, одинъ только Реновалесъ могъ писать истинные шедевры, и слѣпое обожаніе побуждало его наивно восхищаться маленькими картинками, которыя Реновалесъ писалъ для своего антрепренера.

Хосефина являлась иногда неожиданно въ мастерскую мужа и болтала съ нимъ въ то время, какъ онъ работалъ, или расхваливала картины, сюжетъ которыхъ былъ ей по душѣ. Она предпочитала заставать его въ такихъ случаяхъ одного, рисующимъ изъ головы или въ лучшемъ случаѣ съ помощью нѣсколькихъ тряпокъ, наброшенныхъ на манекенъ. Она чувствовала нѣкоторое отвращеніе къ натурщицамъ, и Реновалесъ тщетно пытался убѣдить ее въ необходимости ихъ для работы. Онъ былъ достаточно талантливъ, по ея мнѣнію, чтобы писать красивыя картины, не прибѣгая къ помощи этихъ простыхъ мужиковъ, и особенно женщинъ – нечесанныхъ бабъ съ огненными глазами и волчьими зубами, которыя внушали Хосефинѣ страхъ въ тихомъ уединеніи мастерской, Реновалесъ смѣялся. Какія глупости! Ревнивая! Неужели могъ онъ думать съ палитрою въ рукѣ о чемъ-нибудь иномъ кромѣ своей работы.

Однажды вечеромъ, войдя неожиданно въ мастерскую, Хосефина увидѣла на эстрадѣ для натурщицъ голую женщину, лежавшую на мѣхахъ; Реновалесъ писалъ желтоватыя округлости ея нагого тѣла. Хосефина сжала губы и сдѣлала видъ, что не замѣтила натурщицы, разсѣянно глядя на Реновалеса, который объяснялъ ей это нововведеніе. Онъ писалъ вакханалію и не могъ обойтись безъ модели. Это было необходимо, такъ какъ нагое тѣло нельзя писать наизусть. Натурщицѣ, спокойно лежавшей передъ художникомъ, стало стыдно своей наготы въ присутствіи этой нарядной дамы; она закуталась въ мѣха и, скрывшись за ширмою, быстро одѣлась.

Реновалесъ окончательно успокоился по возвращеніи домой, гдѣ жена встрѣтила его, ио обыкновенію, ласково, словно совершенно забыла недавнюю непріятность. Онъ посмѣялся со знаменитымъ Котонеромъ, побывалъ съ женой послѣ обѣда въ театрѣ и, ложась поздно вечеромъ спать, не помнилъ совершенно о неожиданной сценѣ въ мастерской. Онъ засыпалъ уже, когда его испугалъ тяжелый, протяжный вздохъ, какъ-будто кто-то задыхался рядомъ съ нимъ.

Реновалесъ зажегъ лампу и увидѣлъ, что Хосефина, вытираетъ льющіяся ручьемъ слезы; грудь ея судорожно вздымалась, и она била по кровати ногами, какъ капризная дѣвчонка, скинувъ на полъ роскошную перину.

– Я не хочу! Я не хочу! – стонала она тономъ протеста.

Художникъ въ тревогѣ соскочилъ съ постели, бѣгая взадъ и впередъ по комнатѣ и не зная, что дѣлать, пробуя отвести ея руки отъ глазъ, но уступая ея нервнымъ движеніямъ, несмотря на свою силу.

– Но что съ тобою? Чего ты хочешь? Что съ тобою?

Она продолжала стонать, ворочаясь въ постели и бѣшено ерзая ногами.

– Оставь меня! Я не желаю тебя… He трогай меня… Я не допущу этого, нѣтъ, сеньоръ, я не допущу этого. Я уѣду… уѣду жить къ матери.

Испуганный бѣшенымъ настроеніемъ тихой и нѣжной женщины, Реновалесъ не зналъ, что предпринять для ея успокоенія. Онъ бѣгалъ въ одной рубашкѣ по спальнѣ и сосѣдней уборной, оставляя открытыми свои атлетическіе мускулы, предлагалъ ей воды, хватая въ испугѣ флаконы съ духами, какъ-будто они могли успокоить ее, и въ концѣ концовъ опустился передъ нею на колѣни, пытаясь поцѣловать судорожно сведенныя руки, которыя отталкивали его, путаясь въ бородѣ и волосахъ.

– Оставь меня… Говорю тебѣ, оставь меня. Я вижу, что ты не любишь меня. Я уѣду.

Художникъ былъ испуганъ и изумленъ неожиданною нервностью своей обожаемой куколки; онъ не рѣшался дотронуться до нея изъ боязни причинить ей боль… Какъ только взойдетъ солнце, она уѣдетъ изъ этого дома навсегда! Мужъ не любитъ ея, одна мамаша попрежнему любить ее. Художникъ пробовалъ устыдить жену… Эти безсвязныя жалобы, безъ объясненія причины, продолжались очень долго, пока художникъ не сообразилъ въ чемъ дѣло. Такъ это изъ-за натурщицы?.. изъ-за голой женщины? Да, именно. Она не желала, чтобы въ мастерской, т. е. почти у нея дома, показывались въ неприличномъ видѣ безстыжія бабы. И протестуя противъ этихъ безобразій, она рвала на себя судорожными руками рубашку, обнажая прелестную грудь, которая приводила Реновалеса въ восторгъ.

Несмотря на крики и слезы жены, расшатавшіе его нервы, художникъ не могъ удержаться отъ смѣха, узнавъ причину всего горя.

… – Ахъ, такъ это все изъ-за натурщицы?.. Будь спокойна, голубушка. Ни одна женщина не войдетъ больше въ мою мастерскую. Онъ обѣщалъ Хосефинѣ все, чего она требовала, чтобы только успокоить ее. Когда въ комнатѣ стало опять темно, она все-таки продолжала вздыхать; но теперь она лежала въ объятіяхъ мужа, положивъ голову ему на грудь и разговаривая капризнымъ тономъ огорченной дѣвочки, которая оправдывается послѣ вспышки гнѣва. Маріано ничего не стоило доставить ей удовольствіе.

Она очень любила его и могла бы любить еще сильнѣе, если бы онъ уважалъ ея предразсудки. Онъ могъ называть ее мѣщанкою, и некультурною душою, но она желала оставаться такою, какъ была всегда. Кромѣ того къ чему ему писать голыхъ женщинъ? Развѣ нѣтъ другихъ сюжетовъ? И Хосефина совѣтовала ему писать дѣтей въ безрукавкахъ и лаптяхъ, играющихъ на дудочкѣ, кудрявыхъ и пухлыхъ, какъ младенецъ Іисусъ, или старыхъ крестьянокъ съ морщинистыми и смуглыми лицами, или лысыхъ старцевъ съ длинною бородою, или жанровыя картинки, но отнюдь не молодыхъ женщинъ или какихъ-нибудь голыхъ красавицъ. Реновалесъ обѣщалъ ей все рѣшительно, прижимая къ себѣ очаровательное тѣло, продолжавшее еще вздрагивать и нервно трепетать послѣ вспышки гнѣва. Они жались другъ къ другу съ нѣкоторою тревогою, желая забыть все случившееся, и ночь окончилась для Реновалеса тихо и пріятно подъ впечатлѣніемъ полнаго примиренія.

Когда наступило лѣто, они наняли въ Кастель-Гандольфо маленькую виллу. Котонеръ уѣхалъ въ Тиволи въ хвостѣ свиты одного кардинала, и молодые поселились на дачѣ въ обществѣ лишь двухъ прислугъ и одного лакея, который убиралъ мастерскую Реновалеса.

Хосефина была довольна этимъ одиночествомъ, вдали отъ Рима; она разговаривала съ мужемъ, когда ей хотѣлось, и не тяготилась постояннымъ безпокойствомъ, не покидавшимъ ее, пока онъ работалъ въ мастерской. Реновалесъ бездѣльничалъ и отдыхалъ цѣлый мѣсяцъ. Онъ забылъ, казалось, о своемъ искусствѣ; ящики съ красками, мольберты и всѣ художественныя принадлежности, привезенныя изъ Рима, лежали забытые и нераспакованные въ сараѣ.

Онъ дѣлалъ по вечерамъ длинныя прогулки съ Хосефиной и медленно возвращался ночью домой, обнявъ ее за талію, любуясь полосою матоваго золота на горизонтѣ и наполняя тишину равнины пѣніемъ какого-нибудь страстнаго и нѣжнаго неаполитанскаго романса. Въ этой одинокой жизни, безъ друзей и опредѣленныхъ занятій, у Реновалеса вспыхнула горячая любовь къ женѣ, какъ въ первые дни послѣ свадьбы. Но «демонъ искусства» вскорѣ взмахнулъ надъ художникомъ своими невидимыми крыльями, отъ которыхъ вѣяло какимъ-то непреодолимымъ обаяніемъ. Онъ скучалъ въ жаркіе дневные часы и зѣвалъ въ своемъ тростниковомъ креслѣ, выкуривая трубку за трубкою и не зная, о чемъ говорить. Хосефина со своей стороны боролась со скукою, читая англійскіе романы съ подавляющею моралью и изображеиіемъ аристократическихъ нравовъ. Она полюбила это чтеніе еще со временъ школы.

Реновалесъ снова принялся за работу. Лакей распаковалъ все необходимое, и художникъ взялся за палитру съ энтузіазмомъ новичка. Онъ писалъ для себя и по своему вкусу съ благоговѣйнымъ усердіемъ, какъ будто хотѣлъ очиститься отъ гадкаго подчиненія требованіямъ торговца втеченіе цѣлаго года.

Онъ сталъ непосредственно изучать Природу и писать очаровательные пейзажи и загорѣлыя, антипатичныя головы, дышавшія животнымъ эгоизмомъ крестьянина. Но такая работа, повидимому, не удовлетворяла его. Жизнь наединѣ съ Хосефиною возбуждала въ немъ тайное желаніе, котораго онъ не рѣшался высказать вслухъ. По утрамъ, когда жена представлялась его глазамъ почти голая, вся свѣжая и розовая отъ холоднаго обливанія, Реновалесъ пожиралъ ее глазами.

– Ахъ, если бы ты согласилась! Если бы ты бросила свои предразсудки!

Эти возгласы восторга вызывали на губахъ Хосефины улыбку. Это обожаніе льстило ея женскому тщеславію. Реновалесъ жаловался, что ему приходится искать для своей работы красивые сюжеты, когда величайшая и лучшая модель находилась тутъ подлѣ него. Онъ разсказывалъ ей о Рубенсѣ, великомъ маэстро, окружавшемъ Елену Фроманъ царственною роскошью, а та въ свою очередь не стѣснялась обнажать свою чудную миѳологическую красоту, чтобы служить мужу моделью. Реновалесъ расхваливалъ фламандскую даму, какъ никогда. Художники составляли особую семью; грубая мораль и предразсудки были для другихъ людей. Они жили, поклоняясь красотѣ и считая естественнымъ то, на что другіе люди смотрѣли, какъ на грѣхъ…

Хосефина пресмѣшно возмущалась желаніями мужа, но позволяла ему любоваться собою. Откровенность съ мужемъ дѣлалась въ ней все сильнѣе и сильнѣе. Вставая по утрамъ, она подолгу оставалась неодѣтою, умышленно растягидая одѣванье, а художникъ вертѣлся вокругъ нея, расхваливая со всѣхъ сторонъ красоту ея тѣла. «Это чистый Рубенсъ… это краски Тиціана… Ну-ка, дѣточка, подними руки… вотъ такъ. Ахъ, ты – Обнаженная, маленькая Обнаженная Гойи!..» А Хосефина давала ему вертѣть себя съ прелестною, довольною минкою, словно наслаждаясь выраженіемъ страстной любви и въ то же время досады на лицѣ мужа, который обладалъ ею, какъ женщиною, но не какъ моделью.

Однажды, когда вѣтеръ разносилъ свое раскаленное дыханіе по римской равнинѣ, Хосефина уступила мольбамъ мужа. Они сидѣли дома полураздѣтые, плотно закрывъ окна въ надеждѣ найти спасеніе отъ ужаснаго сирокко. Хосефинѣ надоѣло слушать жалобы мужа и видѣть его грустное лицо. Разъ онъ сумасшествуетъ и упорно цѣпляется за свою прихоть, она не способна долѣе сопротивляться ему. Пусть пишетъ ея тѣло, но только въ видѣ этюда, а не цѣлую картину. Когда ему надоѣстъ воспроизводить ея тѣло на полотнѣ, онъ уничтожитъ свою работу… и все будетъ шито-крыто.

Художникъ согласился на все, стремясь только встать какъ можно скорѣе съ кистью въ рукѣ передъ очаровательнымъ обнаженнымъ тѣломъ. Три дня онъ работалъ съ безумною лихорадочностью, широко раскрывъ глаза, словно ему хотѣлось поскорѣе и поглубже воспринять гармоничныя формы тѣла. Хосефина, привыкшая уже къ наготѣ, спокойно лежала, забывъ о своемъ положеніи, съ безстыдствомъ женщины, которая колеблется только, пока не сдѣлаетъ перваго шага. Жара утомляла ее, и она безмятежно спала въ то время, какъ мужъ работалъ.

Когда картина была окончена, Хосефина не могла удержаться отъ восхищенія. «Какой ты талантливый! Но неужели я дѣйствйтельно… такъ красива?» Маріано былъ очень доволенъ. Эта картина была его лучшею работою; дальше онъ не могъ пойти. Можетъ-быть во всю его будущую жизнь у него не явится больше такой поразительно интенсивной дѣятельности ума – того, что называется въ общежитіи вдохновеніемъ. Хосефина продолжала любоваться картиною, такъ же, какъ разглядывала себя иногда по утрамъ въ большомъ зеркалѣ въ спальнѣ. Она расхваливала со спокойною нескромностью отдѣльныя части своего красиваго тѣла, останавливаясь съ особеннымъ вниманіемъ на животѣ съ нѣжными изгибами и на вызывающихъ и крѣпкихъ соскахъ, гордясь этою эмблемою молодости. Ослѣпленная красотою тѣла, она не обращала вниманія на лицо, которое не было вырисовано и терялось въ нѣжной дымкѣ. Когда же взглядъ ея остановился на немъ, она почувствовала нѣкоторое разочарованіе.

– Это не мое лицо. Я совсѣмъ непохожа.

Художникъ улыбался. Да, это не было ея лицо; онъ постарался измѣнить его. Это была лишь маска – необходимая уступка соціальному приличію. Въ такомъ видѣ никто не могъ узнать Хосефину, и его картина, его великое произведеніе могло увидѣть свѣтъ и завоевать восторгъ и восхищеніе всего міра.

– Вѣдь, этого то мы не уничтожимъ, – продолжалъ Ревновалесъ съ легкою дрожью въ голосѣ. – Это было бы преступленіемъ. Я никогда въ жизни не напишу ничего подобнаго. Мы не уничтожимъ картины, неправда ли, дѣточка?

Дѣточка долго стояла молча, не сводя глазъ съ картины. Реновалесъ глядѣлъ на нее съ затаенною тревогою; на лицо Хосефины надвигалась мало-по-малу грозовая туча, подобно тому, какъ тѣнь распространяется по бѣлой стѣнѣ. Художнику почудилось, будто онъ проваливается сквозь землю. Буря приближалась. Хосефина поблѣднѣла; двѣ слезы тихонько катились вдоль ея носика, расширившагося отъ волненія; двѣ другія заняли ихъ мѣсто въ глазахъ и тоже выкатились, а за ними полились еще и еще.

– Я не хочу! Я не хочу!

Это былъ прежній хриплый, нервный, деспотичный голосъ, который вызвалъ у него ледяной страхъ и безпокойство въ ту ночь, когда они впервые поссорились въ Римѣ. Маленькая женщина съ ненавистью глядѣла на обнаженное тѣло, отливавшее на полотнѣ ослѣпительными перламутровыми тонами. Она чувствовала себя, казалось, какъ лунатикъ, который просыпается внезапно посреди площади подъ взорами тысячъ любопытныхъ глазъ, жадно впившихся въ его наготу, и не знаетъ, что дѣлать и куда скрыться. Какъ могла она пойти на такое безстыдство?

– Я не желаю, – кричала она въ бѣшенствѣ. – Уничтожь ее, Маріано, уничтожь.

Но Маріано тоже чуть не плакалъ. Уничтожить картину? Можно-ли требовать такую нелѣпость! Лицо было совсѣмъ другое; никто же не могъ узнать Хозефину. Съ какой стати лишала она его шумнаго успѣха?.. Но жена не слушала его. Она бѣшено ворочалась на мѣхахъ и стонала, и корчилась, какъ въ ту памятную ночь, стискивая руки и дрожа, какъ умирающая овца, а изъ губъ ея, искривленныхъ отвратительною гримасою, продолжали вылетать хриплые крики:

– Я не желаю… я не желаю. Уничтожь картину.

Она жаловалась на судьбу, оскорбляя Реновалеса. Она, барышня, подвергалась такому униженію, какъ публичная дѣвка. О, если-бы она знала это впередъ!.. Какъ могла она подумать, что мужъ предложитъ ей такую гадость!

Оскорбленный низменными упреками, которыми рѣзкій и хриплый голосъ Хосефины осыпалъ его, забрасывая грязью его художественный талантъ, Реновалесъ не подходилъ къ женѣ, предоставляя ей кататься въ бѣшенствѣ по полу, и ходилъ взадъ и впередъ по комнатѣ, сжавъ кулаки, глядя въ потолокъ и бормоча себѣ подъ носъ испанскія и итальянскія ругательства, которыя были въ ходу у него въ мастерской.

Но вдругъ онъ остановился, застывъ на мѣстѣ отъ испуга и изумленія. Хосефина, въ голомъ видѣ, прыгнула на картину съ ловкостью бѣшеной кошки. Первымъ же ударомъ ногтей она прорѣзала картину сверху до низу, смѣшавъ еще не засохшія краски и сорвавъ корочку въ сухихъ мѣстахъ. Затѣмъ она схватила ножичекъ изъ ящика съ красками и трахъ… Полотно издало протяжный стонъ и раздѣлилось на двѣ части подъ напоромъ бѣлой руки, которая посинѣла, казалось, отъ неудержимой ярости.

Реновалесъ не пошевелился. Возмущеніе вспыхнуло было въ немъ, у него явилось желаніе броситься на жену, но онъ упалъ, подавленный, какъ ребенокъ, желая плакать, убѣжать куда-нибудь въ уголъ и спрятать свою слабую и тяжелую голову. Хосефина продолжала рвать картину, путаясь ногами въ деревянномъ мольбертѣ, отрывая отъ холста куски, бѣгая со своею добычею взадъ и впередъ, какъ взбѣсившееся животное. Художникъ прислонился головою къ стѣнѣ, и изъ атлетической груди его вырывались трусливые стоны. Къ огорченію художника, лишившагося своей картины, присоединилась горечь разочарованія. Онъ впервые понялъ теперь, чѣмъ будетъ его существованіе. Какъ опрометчиво поступилъ онъ, женившись на барышнѣ, которая видѣла въ его искуствѣ лишь карьеру и средства къ добыванію денегъ и хотѣла заставить его примѣниться къ предразсудкамъ и традиціямъ міра, гдѣ она родилась! Онъ любилъ ее, несмотря на это, и былъ увѣренъ въ томъ, что она любила его не меньше. Но увы! можетъ-быть онъ сдѣлалъ бы лучше, оставшись одинокимъ и свободнымъ для искусства, а, если бы почувствовалъ потребность въ подругѣ жизни, то отыскалъ бы себѣ красивую, простую бабу, покорную, какъ хорошее и породистое животное; такая по крайней мѣрѣ восхищалась бы имъ, какъ маэстро, и слѣпо подчинялась бы его волѣ.

Прошло три дня. Реновалесъ и Хосефина почти не разговарили между собою, лишь украдкою поглядывая другь на друга; оба были подавлены домашнею бурею. Но одиночество, въ которомъ они жили, и пребываніе подъ одною крышею заставили ихъ пойти другъ другу навстрѣчу. Хосефина заговорила первая, какъ будто грустное и подавленное настроеніе великана, бродившаго по квартирѣ съ видомъ больного, внушало ей страхъ. Она обняла его, поцѣловала въ лобъ и пустила въ ходъ всевозможныя ласки, чтобы вызвать на его лицѣ слабую улыбку. Кто любитъ его? Его Хосефина, его… обнаженная. Но… наготѣ былъ положенъ теперь конецъ. Онъ долженъ быть забыть свои отвратительныя желанія навсегда. Приличный художникъ не думаетъ о подобныхъ вещахъ. Что сказали бы его многочисленныя друзья? Въ мірѣ столько прекрасныхъ сюжетовъ для картинъ. Они могутъ отлично жить дальше въ мирѣ и любви, если онъ не будетъ дѣлать ей непріятности своею неприличною маніею. Эта страсть къ наготѣ была просто постыднымъ пережиткомъ временъ его богемы.

Побѣжденный ласками жены, Реновалесъ помирился съ нею, постарался забыть о своей картинѣ и улыбнулся съ покорностью раба, который любитъ свои цѣпи, потому что онѣ обезпечиваютъ ему жизнь и покой.

Съ наступленіемъ осени они переѣхали въ Римъ. Реновалесъ снова принялся работать для своего антрепренера, но тотъ выразилъ черезъ нѣсколько мѣсяцевъ недовольство его работою. He то, чтобы сеньоръ Маріано исписался, это нѣтъ. Но корреспонденты антрепренера жаловались на нѣкоторое однообразіе въ его сюжетахъ. Торговецъ посовѣтовалъ ему поѣхать путешествовать. Онъ могъ прожить зиму въ Умбріи и писать старыя церкви или крестьянъ на фонѣ суровыхъ пейзажей. А лучше всего сдѣлалъ-бы онъ, если-бы уѣхалъ въ Венецію. Какія великія вещи могъ-бы создать сеньоръ Маріано у венеціанскихъ каналовъ. И такимъ образомъ зародился у художника планъ покинуть Римъ.

Хосефина безпрекословно подчинилась его желанію. Ежедневные выѣзды и визиты въ безчксленное множество посольствъ начали надоѣдать ей. Какъ только сгладилось первое пріятное впечатлѣніе, Хосефина замѣтила, что важныя дамы относятся къ ней съ обидною снисходительностью, какъ будто она спустилась чиномъ ниже, выйдя замужъ за художника. Кромѣ того посольская молодежь, атташе всевозможныхъ расъ, блондины и брюнеты – все холостяки, искавшіе развлеченій въ предѣлахъ міра дипломатіи – позволяли себѣ съ нею дерзости во время тура вальса или фигуры котильона, какъ будто считали ее доступною изъ-за ея брака съ художникомъ, который не могъ блистать въ салонахъ парадною формою. Они дѣлали Хосефинѣ циничныя предложенія на англійскомъ или нѣмецкомъ языкѣ, а она, бѣдная, должна была только сдерживаться вмѣсто отвѣта, улыбаясь и кусая губы, въ нѣсколькихъ шагахъ отъ Реновалеса, который не понималъ ни слова на иностранныхъ языкахъ и былъ доволенъ вниманіемъ къ женѣ со стороны свѣтской молодежи, изящнымъ манерамъ которой онъ старался подражать.

Переѣздъ въ Венецію былъ рѣшенъ. Другъ Котонеръ распрощался съ ними. Ему было очень жаль разставаться съ молодою четою, но его мѣсто было въ Римѣ. Папа чувствовалъ себя какъ разъ очень плохо въ эти дни, и, въ надеждѣ на его смерть, Котонеръ готовилъ портреты всѣхъ размѣровъ, стараясь отгадать, кто будетъ преемникомъ больного.

Перебирая впослѣдствіи событія своей жизни, Реновалесъ вспоминалъ всегда съ наслажденіемъ и тихою тоскою о времени, прожитомъ въ Венеціи. Это былъ лучшій періодъ его жизни. Прелестный городъ на лагунахъ, окутанный золотымъ свѣтомъ среди трепещущихъ водъ, очаровалъ его съ первой же минуты, заставивъ забыть страстную любовь къ человѣческому тѣлу. Восхищеніе наготою улеглось на нѣкоторое время. Онъ влюбился въ старые дворцы, одинокіе каналы, лагуны съ зеленою и неподвижною водою и въ духъ славнаго прошлаго, который виталъ, казалось, надъ величественною стариною мертваго, но вѣчно улыбающагося города.

Супруги поселились во дворцѣ Фоскарини, огромномъ красномъ домѣ съ подоконниками изъ бѣлаго камня; дворецъ этотъ выходилъ на узенькій водяной переулокъ вблизи Большого канала. Въ прежнія времена тутъ жили торговцы, мореплаватели и военный людъ съ острововъ Востока. Но практичный и непочтительный духъ современности преобразилъ дворецъ въ доходный домъ, раздѣливъ золоченые салоны гадкими, некрасивыми перегородками, устроивъ кухни въ филиграновыхъ аркадахъ роскошнаго двора, наполнивъ сохнущимъ бѣльемъ мраморныя галлереи, которымъ вѣка придали янтарную прозрачность старинной слоновой кости, и замѣнивъ простыми плитками старый испорченный полъ изъ чудной мозаики.

Реновалесъ съ женою заняли квартиру, которая была ближе всѣхъ къ Большому Каналу. Каждое утро Хосефина видѣла съ балкона, какъ подплываетъ за ея мужемъ тихая и быстрая гондола. Гондольеръ, привыкшій возить художниковъ, громко звалъ signor pittore, и Реновалесъ спускался внизъ, неся подъ мышкой ящикъ съ акварельными красками. Лодка немедленно уплывала по извилистымъ и узкимъ каналамъ, покачивая вправо и влѣво своимъ серебристымъ гребнемъ, словно она обнюхивала путь. Какіе чудные, безмятежно-тихіе часы проводилъ Реновалесъ въ сонныхъ водахъ узкаго канала между двумя высокими дворцами съ нависающими крышами, державшими каналъ въ вѣчномъ мракѣ! Гондольеръ дремалъ, растянувшись на одномъ изъ загнутыхъ кверху концовъ лодки, а Реновалесъ писалъ, сидя, венеціанскія акварели – новый жанръ, который былъ встрѣченъ римскимъ антрепренеромъ съ большимъ восторгомъ. Легкая кисть Реновалеса производила эти картины съ такою быстротою, точно это были механическіе отпечатки. Въ водяномъ лабиринтѣ Венеціи имѣлся одинъ каналъ, который Реновалесъ называлъ своимъ «доходнымъ имѣніемъ» за то, что тотъ приносилъ ему кучу денегъ. Онъ написалъ безчисленное множество картинъ съ мертвыхъ и безмолвныхъ водъ этого канала, слегка оживлявшихся лишь разъ въ день подъ его тихою гондолою. Тутъ были два старыхъ дворца со сломанными жалюзи, съ мрачными дверьми, покрытыми налетомъ вѣковъ, съ лѣстницами, изъѣденными зеленою плѣсенью; въ глубинѣ ярко свѣтился низенькій сводъ, мраморный мостъ, а подъ нимъ жизнь, движеніе, солнце на широкомъ, оживленномъ каналѣ. Заброшенная водяная улочка воскресала вновь каждое утро подъ кистью Реновалеса. Онъ былъ въ состояніи написать ее съ закрытыми глазами, а торговая предпріимчивость римскаго еврея распространяла ее по всему міру. Вечера Маріано проводилъ съ женою. Иногда они ѣздили въ гондолѣ на Лидо и, сидя на песчаномъ берегу, любовались сердитыми волнами широкой Адріатики; водное пространство было покрыто до самаго горизонта бурною пѣною, похожею на стадо бѣлоснѣжныхъ барановъ, которые мчатся впередъ въ паническомъ страхѣ.

Въ другіе вечера они ходили гулять на площадь Святого Марка, подъ аркады дворцовъ, окружающихъ площадь съ трехъ стороиъ, а въ глубинѣ ея сверкало подъ послѣдними лучами солнца блѣдное золото базилики, въ стѣнахъ и куполахъ которой кристаллизировалось, казалось, все богатство древней Республики.

Реновалесъ выступалъ подъ руку съ женою спокойною и мѣрною походкою, какъ будто величественная красота мѣста внушала ему великосвѣтскую чопорность. Суровая тишина не нарушалась здѣсь оглушительною суетою большихъ городовъ. Здѣсь не было слышно ни стука колесъ, ни топота лошадей, ни криковъ разносчиковъ. Площадь, вымощенная бѣлымъ мраморомъ, представляла собою огромный салонъ, гдѣ пѣшеходы чувствовали себя, какъ дома въ гостиной. Венеціанскіе музыканты собирались на серединѣ площади въ треуголкахъ съ черными развѣвающимися перьями. Отъ рева Вагнеровской музыки въ бѣшеномъ полетѣ валкирій содрогались, казалось, мраморныя колонны и оживлялись на карнизѣ собора Святого Марка четыре золоченыхъ лошади, поднявшіяся на дыбы надъ пустымъ пространствомъ.

Венеціанскіе голуби съ темными перьями слегка пугались музыки и разлетались, плавными кругами, покрывая столики кафе. Затѣмъ они снова улетали, и крыши дворцовъ чернѣли отъ нихъ, потомъ опускались, точно покровъ съ металлическими переливами, на толпы англичанокъ въ маленькихъ круглыхъ шляпахъ съ зелеными вуалями, звавшихъ ихъ, чтобы покормить крупою.

Хосефина бросала мужа съ чисто дѣтскою радостью и покупала турикъ зерна, разбрасывая его маленькими ручками въ перчаткахъ. Дѣтищи Святого Марка окружали ее, садились, порхая, словно фантастическія химеры на цвѣты ея шляпы, прыгали ей на плечи, выстраивались на протянутыхъ рукахъ, цѣпляясь въ отчаяніи за ея узкіе бока, стараясь обойти вокругъ таліи, а нѣкоторыя, наиболѣе дерзкія, какъ бы одержимыя человѣческою испорченностью, царапали ей грудь и поднимали клювъ, пытаясь приласкать черезъ вуаль ея свѣжія полуоткрытыя губки. Хосефина смѣялась, такъ какъ живое, окутавшее ея тѣло облако щекотало ее. Мужъ любовался ею, тоже смѣясь, и кричалъ ей по-испански въ увѣренности, что никто не поймегь его словъ.

– Но какая ты красавица!.. Я охотно написалъ бы съ тебя картину въ такомъ видѣ!.. Если бы не народъ, я расцѣловалъ бы тебя!..

Въ Венеціи протекло лучшее время ихъ совмѣстной жизни. Хосефина спокойно сидѣла дома въ то время, когда мужъ писалъ съ гондолы уголки города. Она весело прощалась съ мужемъ по утрамъ, и никакія тяжелыя мысли не нарушали ея мира и спокойствія. Вотъ эта была настоящая живопись, а вовсе не работа въ римской мастерской съ глазу на глазъ съ безстыжими бабами, которымъ не было совѣстно валяться голыми на мѣху. Хосефина любила мужа новою пылкою любовью и окружала его иепрерывными ласками. Въ это время родилась у нихъ дочь – единственный плодъ ихъ брака.

Когда величественная донья Эмилія узнала, что сдѣлается бубушкою, она не могла дольше оставаться въ Мадридѣ. Ея бѣдная Хосефина была одна въ чужомъ городѣ, предоставленная заботамъ мужа – добраго малаго и, судя по общественному мнѣнію, талантливаго художника, но въ сущности довольно простоватаго человѣка!.. Она явилась въ Венецію на счетъ зятя, и пробыла тамъ нѣсколько мѣсяцевъ, ругательски ругая городъ, куда дипломатическая карьера мужа никогда не забрасывала ее. Важная дама полагала, что люди могутъ жить только въ тѣхъ городахъ, гдѣ есть дворъ и посольства. Фу!.. Венеція! Мѣщанское населеніе, которое нравится только разнымъ романистамъ и художникамъ, размалевывающимъ вѣера! Городъ, гдѣ есть только консулы! Доньѣ Эмиліи нравился Римъ съ папскимъ и королевскимъ дворомъ. Кромѣ того ее тошнило отъ качки въ гондолѣ, и она жаловалась на постоянный ревматизмъ, который приписывала сырости лагунъ.

Реновалесъ, дрожавшій за жизнь Хосефины изъ опасенія, что ея слабый и нѣжный организмъ не вынесетъ акта материнства, съ шумною радостью привѣствовалъ малютку и нѣжно поглядѣлъ на мать, голова которой неподвижно покоилась на подушкѣ. Лицо Хосефины было блѣдно, какъ бѣлая наволочка; Реновалесъ съ тревогою глядѣлъ на ея блѣдныя черты, измученныя страданіями и постепенно прояснявшіяся отъ отдыха. Бѣдняжка! Какъ она намучилась! Но выйдя на цыпочкахъ изъ спальни, чтобы не наружить тяжелаго сна больной, заснувшей послѣ жестокой двухдневной пытки, Реновалесъ отдался своему восторгу передъ маленькимъ кусочкомъ мяса, завернутымъ въ тонкія пеленки, который покоился на крупныхъ и дряблыхъ рукахъ бабушки. О, прелестное созданіе! Онъ любовался маленькимъ краснымъ личикомъ и большою, лысою головкой, ища въ этомъ несформировавшемся существѣ какое-нибудь сходство съ собою. Онъ не зналъ толку въ такихъ вещахъ. Этотъ ребенокъ былъ первымъ, родившимся на его глазахъ. «Мама, на кого она похожа?»

Донья Эмилія удивлялась его слѣпотѣ. На кого же можетъ-быть похожа дѣвочка? На него, только на него. Она была очень крупна. Доньѣ Эмиліи рѣдко приходилось видѣть такихъ крупныхъ дѣтей. Ей даже не вѣрилось, что бѣдная Хосефина осталась жива, произведя на свѣтъ такое огромное существо. Нельзя было пожаловаться на болѣзненность дѣвочки; цвѣтомъ лица она походила на деревенскаго ребенка.

– Видно, что она изъ рода Реновалесъ. Она твоя, Маріано, цѣликомъ твоя. Мы принадлежимъ къ другому классу людей.

He обращая вниманія на слова мамаши, Реновалесъ видѣлъ только, что дочка была похожа на него, и пришелъ въ восторгь отъ ея крѣпкаго тѣлосложенія, громко и радостно расхваливая здоровье дѣвочки, о которомъ бабушка говорила съ нѣкоторымъ презрѣніемъ.

Тщетно пытался онъ вмѣстѣ съ доньей Эмиліей отговорить Хосефину отъ намѣренія самой кормить малютку. Несмотря на слабость, не позволявшую ей встать съ постели, маленькая женщина расплакалась и раскричалась почти такъ же, какъ въ памятную ночь, когда она такъ сильно напугала Реновалеса.

– Я не хочу, – возразила она съ упорствомъ, дѣлавшимъ ее страшною для мужа. – Я не желаю чужого молока для моей дочери. Я сама… мать… выкормлю ее.

Пришлось уступить ей и предоставить ребенку наброситься съ чудовишною жадностью на грудь Хосефины, которая была теперь вздута отъ молока и столько разъ прельщала прежде художника своею дѣвственною прелестью.

Когда Хосефина оправилась немного, мать уѣхала въ Мадридъ, считая своею миссію оконченною. Ей было скучно въ этомъ тихомъ городѣ; по ночамъ ей чудилось, что она умерла, потому что съ улицы не слышно было ни малѣйшаго шума. Эта кладбищенская тишина, лишь изрѣдка нарушаемая криками гондольеровъ, пугала ее. У нея не было знакомыхъ, она не блистала въ свѣтѣ, не играла никакой роли въ этой лужѣ, никто не зналъ ея тутъ. Она постоянно вспоминала своихъ знаменитыхъ подругъ въ Мадридѣ, гдѣ она считала себя важною персоною. Въ душѣ ея глубоко запечатлѣлись скромныя крестины внучки, несмотря на то, что дѣвочку назвали ея именемъ. Жалкій кортежъ помѣстился въ двухъ гондолахъ и состоялъ изъ нея самой – крестной матери, изъ крестнаго отца – одного стараго венеціанскаго художника, пріятеля Реновалеса, и еще двухъ художниковъ – француза и испанца. На крестинахъ не присутствовалъ ни патріархъ Венеціи, ни хотя бы епископъ (а она знала столькихъ епископовъ у себя на родинѣ!). Какой-то простой священникъ обратилъ внучку знаменитаго дипломата въ христіанство съ позорною быстротой въ маленькой церкви, въ полумракѣ сумерекъ. Донья Эмилія уѣхала домой, повторивъ, что Хосефина губитъ себя, что это форменное безуміе кормить ребенка при ея слабомъ здоровьѣ, и было бы гораздо полезнѣе взять примѣръ съ матери, которая поручала всѣхъ своихъ дѣтей мамкамъ.

Хосефина много плакала, разставаясь съ мамашей; Реновалесъ же проводилъ ее съ плохо скрываемою радостью. Счастливаго пути! Онъ съ трудомъ выносилъ старую сеньору, которая считала себя вѣчно обиженною, глядя, какъ зять работаетъ, чтобы окружить жену комфортомъ. Онъ соглашался съ тещею только, когда они вмѣстѣ нѣжно бранили Хосефину за упорное желаніе кормить дѣвочку самой. Бѣдная обнаженная! Обаяніе ея прелестнаго тѣла исчезало въ пышномъ разцвѣтѣ материнства. Ноги, вспухшія во время беременности, утратили свои прежнія линіи, а окрѣпшія и пополнѣвшія груди лишились очаровательнаго сходства съ нераспустившимися бутонами магнолій.

Хосефина выглядѣла теперь здоровѣе и крѣпче, но на самомъ дѣлѣ ея полнота сопровождалась малокровною дряблостью тѣла. Видя, какъ она дурнѣетъ, мужъ любилъ ее все больше съ нѣжнымъ состраданіемъ. Бѣдняжка! Какая она добрая! Жертвуетъ собою ради дочери!..

Когда дѣвочкѣ минулъ годъ, въ жизни Реновалеса произошелъ рѣшительный переворотъ. Желая «окунуться въ истинное искусство» и узнать, что творилось внѣ темницы, гдѣ онъ томился, работая сдѣльно съ картины, онъ оставилъ Хосефину въ Венеціи и съѣздилъ ненадолго въ Парижъ посмотрѣть знаменитый Салонъ. Изъ Парижа онъ вернулся, совершенно преобразившійся, съ лихорадочною потребностью обновить свой трудъ и передѣлать жизнь заново, что очень удивило и испугало жену. Онъ рѣшилъ навсегда порвать сношенія съ антрепренеромъ, не желая унижаться дольше этимъ фальшивымъ искусствомъ, хотя бы ему пришлось просить милостыню. Много хорошаго творилось въ мірѣ, и онъ чувствовалъ себя достаточно талантливымъ, чтобы быть новаторомъ, слѣдуя примѣру современныхъ художниковъ, произведшихъ на него въ Парижѣ такое глубокое впечатлѣніе.

Онъ ненавидѣлъ теперь старую Италію, куда съѣзжались для ученія художники, посылаемые невѣжественными правительствами.

На дѣлѣ эти художники не учились въ Италіи, а находили тамъ рынокъ съ соблазнительнымъ спросомъ на ихъ трудъ и быстро привыкали къ обилію заказовъ, пріятиой жизни и легкому заработку безъ всякой иниціативы съ ихъ стороны. Реновалесу хотѣлось переселиться въ Парижъ. Но Хосефина, молча выслушивавшая розовыя мечты Реновалеса, которыя были большею частью непонятны ей, измѣнила этотъ планъ своими совѣтами. Ей тоже хотѣлось уѣхать изъ Венеціи, навѣвавшей на нее зимою тоску непрерывнымъ дождемъ, отъ котораго мосты дѣлались скользкими и мраморныя улочки непроходимыми. Но если они рѣшили уѣхать изъ Венеціи, то почему бы не поселиться въ Мадридѣ? Мамаша была больна и жаловалась въ каждомъ письмѣ, что ей тяжело жить вдали отъ дочери. Хосефина жаждала повидаться съ матерью, предвидя ея скорую смерть. Реновалесъ серьезно обдумалъ желаніе жены; ему тоже хотѣлось вернуться въ Испанію. Онъ стосковался по родинѣ и понималъ, что подниметъ тамъ большой шумъ, проводя въ искусствѣ свои новые идеалы среди общей рутины. Желаніе привести въ ужасъ академиковъ, признавшихъ за нимъ талантъ только за отказъ отъ юношескихъ идеаловъ, сильно искушало его.

Супруги вернулись въ Мадридъ со своею маленькою Милитою, которую они называли такъ, сдѣлавъ уменьшительное изъ имени бабушки. Все богатство Реновалеса не превышало нѣсколькихъ тысячъ лиръ – частью скопленныхъ Хосефиною, частью вырученныхъ за продажу мебели, украшавшей ветхія комнаты палаццо Фоскарини.

Начало было трудно. Черезъ нѣсколько мѣсяцевъ по пріѣздѣ ихъ въ Мадридъ умерла донья Эмилія. Похороны ея не соотвѣтствовали своею скромностью иллюзіямъ знаменитой вдовы; на нихъ присутствовало не болѣе двухъ дюжинъ ея безчисленныхъ и знаменитыхъ родственниковъ. Бѣдная сеньора! Еели бы ей пришлось испытать это посмертное разочарованіе!.. Реновалесъ былъ почти радъ ея смерти.

Съ нею порвалась послѣдняя связь супруговъ съ великосвѣтскимъ обществомъ. Маріано поселился съ женою въ четвертомъ этажѣ на улицѣ Алкала около цирка для боя быковъ; при квартирѣ была большая терраса, которую художникъ обратилъ въ мастерскую. Жизнь ихъ была скромна, бѣдна и безъ развлеченій; они не устраивали пріемовъ и не видались даже съ близкими знакомыми. Хосефина проводила дни въ заботахъ о дочери и въ хлопотахъ по хозяйству, работая съ помощью одной неотесанной, дешевой прислуги. Но домашняя работа часто утомляла ее, и она жаловалась тогда на непонятное недомоганіе.

Маріано почти не работалъ дома; онъ писалъ на открытомъ воздухѣ, потому что условный свѣтъ мастерской и тѣснота помѣщенія были противны ему. Онъ объѣзжалъ окрестности Мадрида и ближайшія провинціи въ поискахъ за простыми, народными типами, на лицахъ которыхъ отражалась, по его мнѣнію, душа старой Испаніи. Онъ поднимался даже въ серединѣ зимы на Гуадарраму.

Когда открылась выставка, имя Реновалеса прогремѣло, какъ пушечный выстрѣлъ, раскатившись звучнымъ эхо и вызвавъ одновременно искренній восторгь и бурю негодованія въ общественномъ мнѣніи. Онъ не представилъ на выставку большой картины съ опредѣленнымъ сюжетомъ, какъ въ первый разъ. Эго были все маленькія картинки, этюды, написанные подъ впечатлѣніемъ случайныхъ интересныхъ встрѣчъ, уголки природы, люди и пейзажи, воспроизведенные на полотнѣ съ поразительнымъ и грубымъ реализмомъ, который вызывалъ у публики негодованіе.

Важные отцы искусства корчили гримасы, словно отъ пощечины, передъ этими картинками, которыя пылали, казалось, яркимъ пламенемъ среди остальныхъ безцвѣтныхъ и безжизненныхъ картинъ. Они признавали за Реновалесомъ художественный талантъ, но считали его лишеннымъ воображенія и всякой изобрѣтательности; единственною его заслугою въ глазахъ этихъ людей было умѣнье переносить на полотно то, что онъ видѣлъ передъ собою. Молодежь толпилась вокругъ новаго маэстро; начались безконечные толки и ожесточенные споры, вызывавшіе иной разъ смертельную ненависть, а надъ этою борьбою витало имя Реновалеса, появлявшееся почти ежедневно на столбцахъ газетъ, и въ результатѣ онъ пріобрѣлъ почти такую же извѣстность, какъ матадоръ или ораторъ въ Кортесахъ.

Шесть лѣтъ длилась эта борьба. Каждый разъ, какъ Реновалесъ выпускалъ въ свѣтъ новое произведеніе, поднималась буря оскорбленій и апплодисментовъ; а маэстро, подвергавшійся такой жестокой критикѣ, жилъ тѣмъ временемъ въ бѣдности, вынужденный писать потихоньку акварели въ прежнемъ духѣ и посылать ихъ подъ большимъ секретомъ своему антрепренеру въ Римъ. Но всѣмъ сраженіямъ приходитъ когда-нибудь конецъ. Публика признала наконецъ за неоспоримую величину имя Реновалеса, которое ежедневно представлялось въ газетахъ ея глазамъ. Враги, сломленные безсознательными усиліями общественнаго мнѣнія, устали критиковать, а маэстро, подобно всѣмъ новаторамъ, сталъ сокращать свои смѣлые порывы по прошествіи перваго успѣха и вспышекъ негодованія, и смягчилъ первоначальную рѣзкость. Страшный художникъ вошелъ въ моду. Легкая и быстрая слава, завоеванная имъ въ началѣ карьеры, вернулась къ нему теперь, но въ болѣе прочномъ и устойчивомъ видѣ, словно побѣда, доставшаяся труднымъ и тяжелымъ путемъ, съ борьбою на каждомъ шагу.

Богатство – капризный и непостоянный пажъ – тоже вернулось къ нему, поддерживая покровъ его славы. Онъ сталъ продавать картины по неслыханнымъ въ Испаніи цѣнамъ, и цифры эти баснословно возрастали въ устахъ его поклонниковъ. Нѣсколько американскихъ милліонеровъ, удивленныхъ тѣмъ, что имя испанскаго художника надѣлало столько шуму заграницей, и лучшіе журналы въ Европѣ помѣщаютъ у себя снимки съ его картинъ, купили картины Реновалеса, какъ предметы роскоши.

Маэстро, котораго бѣдность нѣсколько озлобила въ періодъ борьбы, почувствовалъ теперь жажду денегъ и сильную жадность, какой друзья никогда не замѣчали въ немъ раньше. Жена его теряла здоровье и выглядѣла все хуже и хуже; дочь подростала, и онъ желалъ дать своей Милитѣ прекрасное образованіе и окружить ее царственною роскошью. Онъ жилъ съ ними въ недурномъ особнякѣ, но мечталъ о чемъ-нибудь лучшемъ для нихъ. Практическій инстинктъ, который всѣ признавали за нимъ, когда его не ослѣпляло искусство, побудилъ Реновалеса сдѣлать изъ кисти средство къ крупному заработку. Картинамъ суждено было исчезнуть, по словамъ маэстро. Маленькія современныя квартиры со скромною отдѣлкою не были пригодны для крупныхъ картинъ, какъ залы старинныхъ временъ, голыя стѣны которыхъ требовали украшеній. Кромѣ того къ мелкимъ, современнымъ комнатамъ, словно изъ кукольнаго домика, подходили только хорошенькія небольшія картинки условной, неестественной красоты. Сцены съ натуры не гармонировали съ этимъ фономъ. Для заработка оставались поэтому только портреты, и Реновалесѣ забылъ свою новаторскую репутацію и пустилъ въ ходъ всѣ средства, чтобы завоевать славу портретиста среди высшаго общества. Онъ сталъ писать членовъ королевской семьи во всевозможныхъ позахъ, не пропуская ни одного изъ ихъ главныхъ занятій: верхомъ на лошади и пѣшкомъ, въ генеральскихъ перьяхъ и въ сѣрыхъ охотничьихъ плащахъ, убивающими голубей и катающимися въ автомобилѣ. Онъ изобразжалъ на полотнѣ красавицъ-аристократокъ, умѣло измѣнивъ съ тайнымъ намѣреніемъ слѣды возраста на ихъ лицахъ, придавъ кистью крѣпость дряблому тѣлу и свѣжій видъ вѣкамъ и щекамъ, ввалившимся отъ усталости и ядовитой косметики. Послѣ этого придворнаго успѣха, богатые люди стали видѣть въ портретѣ кисти Реновалеса необходимое украшеніе своихъ салоновъ. Они желали имѣть только его работу, потому что подпись его оплачивалась нѣсколькими тысячами дуро. Писанный имъ портретъ служилъ доказательствомъ богатства, подобно автомобилю лучшей фирмы.

Реновалесъ разбогатѣлъ, насколько художникъ можетъ только разбогатѣть. Въ это время онъ выстроилъ себѣ около парка Ретиро роскошный особнякъ, который завистливые люди называли его «пантеономъ».

Онъ испытывалъ страстное желаніе создать себѣ гнѣздышко по своему вкусу, подобно моллюскамъ, которые дѣлаютъ изъ собственнаго сока домъ, служащій имъ для жилья и защиты. Въ немъ пробудилась жажда пышнаго блеска и хвастливой, комичной оргинальности которые спятъ ъъ душѣ каждаго художника. Сперва онъ мечталъ воспроизвести дворецъ Рубенса въ Антверпенѣ съ открытыми балконами, служившими художнику мастерскими, и тѣнистыми садами, гдѣ цвѣли во всѣ времена года цвѣты, порхали птицы съ яркими перьями, похожія на летучіе букеты, и играли въ аллеяхъ газели, жирафы и другія экзотическія животныя, служившія великому маэстро моделями, въ его стремленіи писать природу во всемъ ея великолѣпіи.

Но мадридскій участокъ въ нѣсколько тысячъ квадратныхъ футовъ съ неплодородіемъ и чисто кастильской сухостью почвы, обнесенный жалкимъ заборомъ, скоро заставилъ Реновалеса отказаться отъ этой мечты. Въ виду невозможности завести у себя Рубенсовскую роскошь, онъ выстроилъ въ глубинѣ маленькаго сада нѣчто въ родѣ греческаго храма, предназначеннаго и для жилья, и для мастерской. На треугольномъ фронтонѣ высились три треножника въ видѣ жертвенниковъ, придававшихъ зданію видъ монументальной гробницы. Но во избѣжаніе всякаго недоразумѣнія у публики, останавливавшейся по ту сторону рѣшетки поглядѣть на зданіе, маэстро велѣлъ изобразить на каменномъ фасадѣ его лавровыя гирлянды, палитры, окруженныя вѣнками, а посреди этихъ наивныхъ и скромныхъ украшеній выгравировать краткую надпись золотыми буквами довольно. крупнаго размѣра: «Реновалесъ». Это было ничто иное, какъ торговое заведеніе. Внутри въ двухъ мастерскихъ, гдѣ никто никогда не работалъ, и которыя предшествовали настоящей рабочей мастерской, были выставленны оконченныя картины на мольбертахъ, покрытыхъ старинными матеріями, и посѣтители любовались театральною выставкою оружія, ковровъ, старыхъ знаменъ, висѣвшихъ съ потолка, витринъ съ разными красивыми бездѣлушками, глубокими диванами съ навѣсами изъ восточныхъ матерій, наброшенныхъ на копья, и столѣтними открытыми сундуками съ безконечнымъ множествомъ ящиковъ и отдѣленій, переливавшихъ матовымъ золотомъ отдѣлки.

Эти мастерскія, гдѣ никто не работалъ напоминали рядъ роскошныхъ пріемныхъ врача, который беретъ по сто песетъ за консультацію, или отдѣланныя въ строгомъ стилѣ комнаты знаменитаго, честнаго адвоката, который не открываетъ рта безъ того, чтобы не отобрать себѣ добрую часть состоянія кліента. Публика, ожидавшая пріема въ этихъ двухъ мастерскихъ величиною съ добрую церковь, гдѣ все дышетъ величественною тишиною старины, подвергалась въ нихъ необходимой подготовкѣ для того, чтобы согласиться на невѣроятно высокія цѣны, требуемыя маэстро за портреты.

Реновалесъ добился знаменитости и могъ спокойно почивать на лаврахъ, по словамъ его почитателей. И тѣмъ не менѣе маэстро былъ часто грустенъ, и душа его, озлобленная тайнымъ недовольствомъ, искала нерѣдко облегченія въ шумныхъ вспышкахъ гнѣва.

Достаточно было самаго пустяшнаго нападенія ничтожнѣйшаго врага, чтобы вывести его изъ себя. Ученики его полагали, что это дѣло возраста. Онъ такъ состарился отъ борьбы, что горбился слегка и выглядѣлъ на десять лѣтъ старше своего возраста.

Въ этомъ бѣломъ храмѣ, на фронтонѣ котораго красовалось въ славныхъ золотыхъ буквахъ его имя, Реновалесъ былъ менѣе счастливъ, чѣмъ въ маленькихъ квартиркахъ въ Италіи или въ жалкомъ мезонинѣ около цирка для боя быковъ. Отъ Хозефины первыхъ временъ ихъ брака осталась только жалкая тѣнь, а отъ Обнаженной, доставлявшей ему столько чудныхъ минутъ по ночамъ въ Римѣ и въ Венеціи – лишь воспоминаніе. По возвращеніи въ Испанію обманчивое здоровье и крѣпость молодой матери живо испарились.

Она худѣла, точно ее пожиралъ тайный внутренній огонь, отъ котораго таяли прелестныя округлости граціознаго тѣла. Подъ блѣдной, дряблой кожей сталъ обнаруживаться острый скелетъ съ темными впадинами. Бѣдная Обнаженная! Мужъ относился къ ней съ искреннимъ состраданіемъ, приписывая разстройство ея здоровья тяжелымъ заботамъ и труду, которымъ она подвергалась по возвращеніи въ Мадридъ.

Ради нея мечталъ онъ добиться славы и богатства и окружить ее желаемымъ комфортомъ. Основою ея болѣзни было нравственное огорченіе, приведшее къ неврастеніи и черной меланхоліи. Бѣдняжка несомнѣнно страдала въ Мадридѣ, гдѣ она вела до замужества сравнительно блестящій образъ жизни, а теперь была обречена на жалкое существованіе бѣдной женщины въ убогой квартирѣ, стѣсненная въ деныахъ и занимаясь часто даже черною работою. Она жаловалась на непонятныя боли; ноги ея подкашивались, она падала на стулъ и просиживала такъ часами, рыдая безо всякой причины. Пищевареніе ея разстроилось; желудокъ цѣлыми недѣлями отказывался иногда отъ всякой пищи. По ночамъ она металась по постели отъ безсонницы, а съ первыми лучами солнца была уже на ногахъ, дѣловито бѣгая по всему дому, перерывая каждый уголъ и ища предлога для ссоры то съ прислугою, то съ мужемъ, пока она не падала отъ безсилія и заливалась слезами.

Эти домашнія сцены огорчали художника, но онъ выносилъ ихъ покорно и терпѣливо. Къ прежнему чувству любви присоединилось теперь нѣжное состраданіе къ ея слабому существу; отъ прежней красоты остадись только глубоко впавшіе глаза, сверкавшіе таинственнымъ огнемъ лихорадки. Бѣдняжка! Нужда привела ее въ такое состояніе. Мужъ испытывалъ даже угрызенія совѣсти при видѣ ея слабости. Ея судьба была подобна жизни солдата, пожертвовавшаго собою ради славы генерала. Реновалесъ одержалъ побѣду въ жизненной борьбѣ, но разстроилъ жизнь любимой женщины, не вынесшей тяжелаго напряженія.

Кромѣ того онъ не могъ достаточно нахвалиться ея материнскимъ самоотреченіемъ. Утраченное здоровье перешло черезъ ея молоко къ Милитѣ, привлекавшей своимъ крѣпкимъ сложеніемъ и яркимъ румянцемъ всеобщее вниманіе. Жадность этого сильнаго и мощнаго созданія въ грудномъ возрастѣ истощила организмъ молодой матери.

Когда художникъ разбогатѣлъ и устроилъ семью въ новомъ особнякѣ, онъ былъ преисполненъ наилучшихъ надеждъ и увѣренъ, что Хосефина воскреснетъ теперь. Врачи утверждали, что перемѣна къ лучшему должна наступить очень быстро. Въ первый же день, когда мужъ съ женою обходили вдвоемъ комнаты и мастерскія новаго дома, съ удовольствіемъ разглядывая мебель и всѣ старинные и современные предметы роскоши, Реновалесъ обнялъ свою блѣдную куколку за талью и склонился къ ней, прикасаясь бородою къ ея лбу.

Все это богатство принадлежало ей – особнякъ съ роскошною обстановкою, деныи, оставшіяся у него, и тѣ, что онъ собирался еще заработать. Она была полною хозяйкою въ домѣ и могла тратить, сколько ей заблагоразсудится. Реновалесъ собирался работать изо всѣхъ силъ. Она могла теперь блистать роскошью, держать собственныхъ лошадей, возбуждать зависть прежнихъ подругъ, гордиться виднымъ положеніемъ жены знаменитаго художника, имѣя на то несравненно больше права, чѣмъ другія, получившія путемъ брака графскую корону… Довольна она теперь? Хосефина отвѣчала утвердительно, слабо покачивая головою, и даже встала на цыпочки, чтобы поцѣловать въ знакъ благодарности бородатаго мужа, баюкавшаго ее нѣжными словами. Но лицо ея было печально, а вялыми движеніями она напоминала поблекшій цвѣтокъ, какъ будто никакія радости на свѣтѣ не могли вывести ее изъ состоянія тяжелой грусти.

Черезъ нѣсколько дней, когда первое впечатлѣніе сгладилось, въ роскошномъ особнякѣ возобновились тѣ приаадки, что постоянно случались при прежнемъ образѣ жизни.

Реновалесъ заставалъ ее въ столовой, всю въ слезахъ, причемъ она никогда не могла объяснить причины ихъ. Когда онъ пытался обнять и приласкать ее, какъ ребенка, маленькая женщина сердилась, точно онъ наносилъ ей оскорленіе.

– Оставь меня! – кричала она, устремляя на него враждебный взглядъ. – He смѣй трогать меня. Уходи.

Иной разъ онъ искалъ ее по всему дому, тщетно спрашивая у Милиты, гдѣ мать. Привыкши къ ея постояннымъ припадкамъ, дѣвочка, со свойственнымъ всѣмъ здоровымъ дѣтямъ эгоизмомъ, не обращала на нихъ ни малѣйшаго вниманія и спокойно продолжала играть своими безчисленными куклами.

– He знаю, папочка, – отвѣчала она самымъ естественнымъ тономъ. – Навѣрно, плачетъ наверху.

И мужъ находилъ Хосефину гдѣ-нибудь въ углу въ верхнемъ этажѣ, либо въ спальнѣ у кровати, либо въ уборной. Она сидѣла на полу, подперевъ голову руками и устремивъ въ стѣну неподвижный взглядъ, словно видѣла тамъ что-то таинственное, скрытое ото всѣхъ остальныхъ. Она не плакала теперь; глаза ея были сухи и расширены отъ ужаса. Мужъ тщетно пытался развлечь ее. Она относилась къ нему холодно и равнодушно. Ласки мужа не трогали ея, какъ будто онъ былъ чужой, и между ними не существовало ничего, кромѣ полнѣйшаго равнодушія.

– Я хочу умереть, – говорила она серьезнымъ и глубокимъ тономъ. – Я никому не нужна. Мнѣ хочется отдохнуть.

Но эта зловѣщая покорность скоро переходила въ бурю. Реновалесъ никогда не могъ отдать себѣ отчета, какъ это начинается. Самаго незначительнаго слова его, движенія, даже молчанія бывало часто достаточно, чтобы вызвать бурю. Хосефина брала вызывающій тонъ, и слова ея рѣзали, какъ ножъ. Она осуждала мужа за все, что онъ дѣлалъ и чего не дѣлалъ, за самыя незначительныя привычки, за работу, а затѣмъ, удлиняя радіусъ своей критики и желая подчинить ей весь міръ, она выливала потокъ брани на важныхъ особъ, составлявшихъ кліентуру мужа и доставлявшихъ ему огромный заработокъ. Все это были скверные люди, достойные величайшаго презрѣнія. Почти всѣ они были отъявленными ворами. Мать-покойница разсказала ей не мало исторій про этотъ міръ. А дамскій элементъ Хосефина прекрасно знала и сама; почти всѣ молодыя дамы высшаго свѣта были ея подругами по школѣ. Онѣ выходили замужъ только, чтобы обманывать мужей. За каждой числилось не мало скандальныхъ исторій. Это были подлыя женщины, хуже тѣхъ, что промышляютъ по вечерамъ на улицѣ. Ихъ собственный особнякъ съ его великолѣпнымъ фасадомъ, лавровыми гирляндами и золотыми буквами былъ ничто иное, какъ публичный домъ. Настанетъ еще день, когда она явится въ мастерскую и выгонитъ всю эту грязную компанію на улицу. Пусть заказываютъ портреты другимъ художникамъ!

– Боже мой, Хосефина! – шепталъ Реновалесъ въ ужасѣ. – He говориже такихъ вещей. Ты не можешь серьезно думать такъ. Я не вѣрю своимъ ушамъ. Милита можетъ услышать тебя.

Нервы ея не выдерживали, и она заливалась слезами. Реновалесу приходилось вставать и вести ее въ спальню, гдѣ она ложилась въ постель и кричала въ сотый разъ, что желаетъ умереть поскорѣе.

Жизнь эта была особенно тяжела Реновалесу изъ-за супружеской вѣрности; любовь къ женѣ, смѣшанная съ привычкою и рутиною, никогда не позволяла ему измѣнять ей.

По вечерамъ собирались въ его мастерской пріятели, среди которыхъ ближе всего былъ знаменитый Котонеръ, переѣхавшій изъ Рима въ Мадридъ. Когда они сидѣли въ пріятномъ полумракѣ сумерекъ, располагавшемъ къ дружеской бесѣдѣ и откровенности, Реновалесъ заявлялъ товарищамъ всегда одно и то же:

– До свадьбы я развлекался, какъ всѣ мужчины. Но съ тѣхъ поръ, какъ я женился, я не знаю иной женщины кромѣ своей жены и очень горжусь этимъ.

И крупный дѣтина гордо выпрямлялся, самодовольно поглаживая бороду. Онъ хвастался своею супружескою вѣрностью, какъ другіе любовными удачами.

Когда въ его присутствіи говорили о красивыхъ женщинахъ или разглядывали портреты иностранныхъ красавицъ, маэстро не скрывалъ своего «ъодобренія.

– Да, она красива! Она очень недурна… – мнѣ хотѣлось бы написать съ нея портретъ.

Его преклоненіе передъ женскою красотою никогда не выходило изъ предѣловъ искусства. Для него существовала въ мірѣ только одна женщина – его жена. Остальныя могли только служить моделями.

Онъ, упивавшійся мысленно физическою красотою и относившійся къ обнаженному тѣлу съ благоговѣйнымъ восторгомъ, не желалъ знать иныхъ женщинъ кромѣ законной жены, которая становилась все болѣзненнѣе и печальнѣе, и терпѣливо ждалъ съ покорностью влюбленнаго, когда проглянетъ, наконецъ, лучъ солнца, и настанетъ минута покоя среди вѣчныхъ бурь.

Врачи признавались въ своемъ полномъ безсиліи перелъ нервнымъ разстройствомъ Хосефины, губившимъ ея слабый организмъ и совѣтовали мужу быть съ нею какъ можно ласковѣе и внимательнѣе. Кротость Реновалеса удвоилась подъ вліяніемъ этихъ внушеній. Врачи приписывали нервное разстройство тяжелымъ родамъ и кормленію, надорвавшимъ слабое здоровье молодой матери. Они подозрѣвали кромѣ того существованіе какой-нибудь тайной причины, поддерживавшей больную въ состояніи постояннаго возбужденія.

Реновалесъ, слѣдившій за женою въ надеждѣ добиться когда нибудь мира въ домѣ, скоро открылъ истинную причину болѣзни жены.

Милита подростала. Она была уже почти врослая. Ей было четырнадцать лѣтъ, и она носила длинныя платья, привлекая своею красотою и здоровьемъ алчные взгляды мужчинъ.

– Скоро настанетъ день, когда она упорхнетъ отъ насъ, – говорилъ иногда маэстро, смѣясь.

Слыша разговоры о свадьбѣ Милиты и будущемъ зятѣ, Хосефина закрывала глаза и говорила сдавленнымъ голосомъ, въ которомъ звучало непреодолимое упорство:

– Она выйдетъ замужъ за кого хочетъ… но только не за художника. Лучше пусть умретъ въ такомъ случаѣ.

Реновалесъ догадался тогда объ истинной болѣзни жены. Это была ревность, бѣшеная, смертельная, непримиримая ревность и тяжелое сознаніе собственной болѣзненности. Хосефина была увѣрена въ мужѣ и знала, что онъ не разъ заявлялъ о своей супружеской вѣрности. Но говоря въ ея присутствіи объ искусствѣ, художникъ не скрывалъ своего восторга передъ наготою и своего религіознаго культа красивыхъ формъ женскаго тѣла. Онъ не высказывалъ всего, но Хосефина читала въ его мысляхъ. Она понимала, что любовь къ наготѣ, зародившаяся въ немъ въ юномъ возрастѣ, только усилилась съ годами. Глядя на чудныя статуи, украшавшія его мастерскія, или просматривая альбомы, гдѣ женская нагота сіяла во всей своей божественной красѣ на темномъ фонѣ снимковъ, Хссефина сравнивала ихъ мысленно со своимъ тѣломъ, обезображенномъ болѣзнью.

Глаза Реновалеса, съ восторгомъ упивавшіеся прежде ея чудными руками съ граціозными контурами, крѣпкими грудями, напоминавшими опрокинутыя алебастровыя чаши, боками съ изящными линіями, бархатно-округленною шеей и прелестными, стройными ногами, созерцали теперь по ночамъ ея слабое тѣло съ выступающими рядами реберъ; символы женщины, прежде крѣпкіе и сладострастные, висѣли теперь, какъ тряпки; кожа на рукахъ была покрыта желтыми пятнами; ноги были худы, какъ у скелета. Этотъ человѣкъ не могъ любить ея. Его вѣрность держалась только на состраданіи, можетъ-быть на привычкѣ къ безсознательной добродѣтели. Хосефина не могла повѣрить, чтобы мужъ сохранилъ любовь къ ней. У другого человѣка это было-бы мыслимо, но отнюдь не у художника. Онъ восторгался днемъ красотою, а ночью сталкивался съ безобразіемъ, истощеніемъ и физическимъ уродствомъ.

Ревность мучила Хосефину, отравляла ея мысли, подтачивала силы. Ревность эта была безутѣшна, тѣмъ болѣе, что она не имѣла реальнаго основанія.

Хосефинѣ было невыносимо тяжело признавать свое безобразіе; она завидовала всѣмъ рѣшительно и жаждала смерти, но мучила окружающихъ, чтобы увлечь ихъ въ своемъ паденіи.

Наивныя ласки мужа дѣйствовали на нее, какъ оскорбленіе. Онъ можетъ-быть любилъ ее и подходилъ къ ней съ наилучшими намѣреніями, но она читала въ его мысляхъ и видѣла въ нихъ своего непобѣдимаго врага, соперницу, побѣждавшую ее красотою. Хосефина не могла совладать съ этимъ. Она была связана съ человѣкомъ, который былъ вѣренъ культу красоты и не могъ отказаться отъ него. О, съ какою тоскою вспоминала она тѣ дни, когда она защищала отъ мужа свое юное тѣло, не позволяя воспроизводить его на полотнѣ. Если бы юность и красота вернулись къ ней теперь, она сбросила бы одежду безо всякаго стыда, встала бы посреди мастерской съ дерзостью вакханки и крикнула бы мужу:

– Пиши, наслаждайся моимъ тѣломъ! И каждый разъ, какъ ты будешь думать о своей вѣчной возлюбленной, которую называешь красотою, постарайся представлять ее себѣ не иначе, какъ съ моимъ лицомъ и съ моимъ тѣломъ.

Это было величайшимъ несчастьемъ жить всю жизнь съ художникомъ. Она рѣшила ни за что не выдавать свою дочь замужъ за художника. Лучше пусть Милита умретъ. Люди, мысли которыхъ одержимы всегда страстью къ красотѣ, могутъ жить спокойно и счастливо только съ вѣчно юною и прекрасною женщиною.

Вѣрность мужа приводила Хосефину въ отчаяніе. Этотъ цѣломудренный художникъ постоянно перебиралъ въ памяти воспоминанія о женскихъ прелестяхъ и рисовалъ мысленно картины, которыхъ не смѣлъ переносить на полотно изъ страха передъ женою. Съ проницательностью больного человѣка Хосефина читала эти мечты иа лицѣ мужа. Она предпочла бы даже имѣть увѣренность въ измѣнѣ; ей было-бы легче видѣть мужа влюбленнымъ въ другую женщину, одержимымъ животною страстью. Изъ этого путешествія за предѣлы брака онъ могъ вернуться къ ней усталымъ и униженнымъ; но отъ увлеченія красотою не могло быть возврата.

Догадавшись о горѣ Хосефины, Реновалесъ съ нѣжностью принялся за исцѣленіе жены. Онъ сталъ избѣгать въ ея присутствіи разговоровъ о художественныхъ увлеченіяхъ, сталъ находить ужасные недостатки въ красавицахъ, заказывавшихъ ему портреты, восхвалять духовную красоту Хоссфины и постоянно писать съ нея портреты, перенося на полотно ея черты, прихорошенныя съ поразительною ловкостью.

Хосефина улыбалась съ вѣчнымъ снисхожденіемъ женщинъ, которыя вѣрятъ самой невѣроятной и чудовищной лжи, если она льститъ имъ.

– Это ты, – говорилъ Реновалесъ: – это твое лицо, твоя грація, твое благородное выраженіе. Мнѣ кажется, что ты на дѣлѣ даже красивѣе, чѣмъ на портретѣ.

Хосефина продолжала улыбаться, но во взглядѣ ея вскорѣ вспыхивалъ гнѣвъ. Она сжимала губы, и лицо ея темнѣло отъ злобы, а глаза пристально устремлялись на художника, словно рылись въ его мысляхъ.

Все это ложь. Мужъ льстилъ, воображая, что любитъ ее, но онъ былъ вѣренъ ей только тѣломъ, а не душою. Непобѣдимый врагъ, вѣчная любовница царила въ его мысляхъ.

И подъ впечатлѣніемъ этой мысленной невѣрности мужа и отчаянія передъ безсиліемъ, въ нервной системѣ Хосефины назрѣвала буря, которая разражалась потоками слезъ и градомъ упрековъ и оскорбленій по адресу мужа.

Жизнь маэстро Реновалеса была настоящимь адомъ, несмотря на то, что онъ достигъ богатства и славы, о которыхъ мечталъ столько лѣтъ, видя въ нихъ истинное счастье.

IV

Было три часа дня, когда знаменитый художникъ вернулся домой послѣ завтрака съ венгерцемъ.

Войдя въ столовую, онъ увидѣлъ двухъ женщинъ въ шляпахъ съ вуалями; онѣ собирались, повидимому, выходить. Одна изъ нихъ, ростомъ съ самого Реновалеса, бросилась ему на шею.

– Папа, папочка, мы ждали тебя почти до двухъ часовъ. Хорошо-ли ты позавтракалъ?

Она осыпала его поцѣлуями, громко чмокая и прижимаясь румяными щеками къ сѣдой бородѣ маэстро.

Реновалесъ добродушно улыбался подъ этимъ дождемъ поцѣлуевъ. Ахъ, Милита! Она была единственною радостью въ этомъ пышномъ и величественномъ, словно пантеонъ, домѣ. Она одна смягчала атмосферу тяжелаго гнета, которою больная наполняла весь домъ. Реновалесъ съ любовью поглядѣлъ на дочь, принявъ шуточно-галантный тонъ.

– Вы прелестны, моя дорогая. Вы просто очаровательны сегодня. Вы сошли съ картины Рубенса, сеньорита, вы брюнетка съ картины Рубенса. А куда мы отправляемся сіять своей красотою?

Онъ оглядывалъ довольнымъ взоромъ творца крѣпкую и здоровую фигуру дочери; переходный возрастъ выражался у нея во временной худобѣ отъ быстраго роста и въ черныхъ кругахъ подъ глазами. Влажные, загадочные глаза Милиты обнаруживали, что она начинаетъ понимать жизнь. Туалетъ ея отличался изяществомъ иностранки; платье было мужского покроя, коричневый галстукъ и воротничекъ гармонировали съ ея быстрыми, но опредѣленными движеніями, съ англійскими ботинками на высокихъ каблукахъ и съ ровною, полумужскою походкою, отличавшеюся не столько граціею, сколько быстротою и громкимъ постукиваніемъ каблуковъ. Маэстро любовался здоровою красотою дочери. Какой роскошный экземпляръ!.. Съ нею не исчезнетъ его здоровая порода. Дочь была вылитымъ его портретомъ. Если-бы онъ родился женщиною, то былъ-бы несомнѣнно точно такой, какъ Милита.

Она продолжала болтать, не отнимая рукъ отъ шеи отца и устремивъ на него взглядъ большихъ глазъ, переливавшихъ жидкимъ золотомъ.

Она шла, по обыкновенію, гулять съ Miss часа на два – по аллеѣ Кастельяна, по парку Ретиро нигдѣ не присаживаясь и не останавливаясь и практикуясь попутно въ англійскомъ языкѣ. Тогда только обернулся Реновалесъ, чтобы поклониться Miss, полной женщинѣ съ краснымъ, морщинистымъ лицомъ и крупными зубами, которые обнажались при каждой улыбкѣ и выглядѣли желтыми какъ костяшки въ домино. Реновалесъ съ пріятелями часто смѣялись въ мастерской надъ внѣшностью и причудами англичанки, надъ ея рыжимъ парикомъ, надѣтымъ на голый черепъ такъ просто, точно это была шляпа, надъ отвратительными, искусственными зубами, надъ капорами, которые она фабриковала сама изо всѣхъ тряпокъ и обрѣзковъ лентъ, попадавшихся ей подъ руку, надъ отсутствіемъ аппетита и манерою постоянно наливаться пивомъ, что поддерживало ее всегда въ возбужденномъ состояніи, выражавшемся въ чрезмѣрной вѣжливости и любезности.

Эта рыхлая, полная пьяница волновалась теперь отъ непріятной перспективы прогулки, которая была для нея пыткой, такъ какъ она дѣлала неимовѣрныя усилія, чтобы поспѣвать за быстрыми шагами Милиты. Увидя обращенный на нее взглядъ художника, она еще болѣе покраснѣла и три раза низко присѣла:

– О, мистеръ Реновалесъ! О, сэръ!

Она не назвала его этотъ разъ лордомъ лишь потому, что маэстро, отвѣтившій ей легкимъ наклоненіемъ головы, отвернулся и продолжалъ разговоръ съ дочерью.

Милита интересовалась завтракомъ отца съ Текли. Такъ онъ пилъ Chiаnti? Ахъ, эгоистъ! Она сама такъ любила это вино. Жаль, что онъ сказалъ ей о завтракѣ слишкомъ поздно. Къ счастью, Котонеръ пришелъ какъразъ вовремя, и мама оставила его завтракать, чтобы не было скучно однимъ. Старый другъ отправился на кухню и собственноручно состряпалъ одно блюдо, которое научился готовить еще въ тѣ давнія времена, когда онъ былъ пейзажистомъ. Милита замѣтила, что всѣ пейзажисты были недурными поварами. Условія жизни на открытомъ воздухѣ, въ скверныхъ гостиницахъ и бѣдныхъ хижинахъ невольно развивали въ нихъ любовь къ кулинарному искусству.

Завтракъ прошелъ весело. Мамаша смѣялась надъ шутками Котонера, который былъ всегда въ хорошемъ настроеніи духа. Но во время дессерта, когда пришелъ Сольдевилья, любимый ученикъ Реновалеса, мама вдругъ почувствовала себя нехорошо и ушла, чтобы скрыть слезы и рыданія.

– Она, навѣрно, наверху, – сказала довольно равнодушно Милита, привыкшая къ нервнымъ припадкамъ матери. – Прощай, папочка, поцѣлуемся разокъ. Въ мастерской тебя ждутъ Котонеръ и Сольдевилья. Ну, еще разъ на прощанье. Постой-ка, я укушу тебя.

И нѣжно укусивъ своими маленьками зубками маэстро въ щеку, молодая дѣвушка вышла въ сопровожденіи Miss, которая пыхтѣла авансомъ передъ утомительною прогулкою.

Реновалесъ долго не шевелился, словно не желая нарушить атмосферу любви, которою окружала его дочь. Милита была его ребенкомъ. Она любила мать, но эта любовь была холодна въ сравненіи съ пылкимъ и страстнымъ чувствомъ ея къ отцу. Дочери обыкновенно отдаютъ предпочтеніе отцамъ, сами того не сознавая, и чувство это является предвѣстникомъ другого, болѣе глубокаго, которое внушается имъ впослѣдствіи любимымъ человѣкомъ.

Реновалесъ подумалъ было отправиться къ Хосефинѣ утѣшить ее, но отказался отъ этого намѣренія послѣ короткаго размышленія. Все равно ничего не поможетъ. Милита была спокойна; очевидно, особеннаго ничего не случилось. Поднявшись къ женѣ, онъ могъ натолкнуться на ужасную сцену, которая отравила бы ему весь день и отняла-бы всякую охоту работать, убивъ въ иемъ юношески радостное настроеніе послѣ завтрака съ Текли.

Онъ направился въ послѣднюю мастерскую, единственную, заслужившую этого названія, потому что только она служила для работы. Котонеръ сидѣлъ тамъ въ своемъ любимомъ креслѣ, отдавивъ мягкое сидѣнье тяжестью грузнаго тѣла; руки его покоились на дубовыхъ ручкахъ кресла, жилетъ былъ разстегнутъ, чтобы дать свободу полному животу, голова глубоко ушла въ плечи, лицо было красно и потно, глаза – слегка затуманены отъ пріятнаго пищеваренія въ теплой атмосферѣ, нагрѣтой огромною печью.

Котонеръ постарѣлъ. Усы его посѣдѣли и на головѣ появилась лысина, но розовое и блестящее лицо дышало дѣтскою свѣжестью. Отъ него вѣяло мирнымъ спокойствіемъ цѣломудреннаго холостяка, который любитъ только хорошій столъ и видитъ высшее счастье въ дремотномъ состояніи боа, переваривающаго пищу.

Ему надоѣло жить въ Римѣ. Заказовъ стало мало. Папы жили дольше библейскихъ патріарховъ; раскрашенные литографированные портреты римскихъ старцевъ раззоряли его своею конкурренціею. Вдобавокъ самъ Котонеръ состарился, и пріѣзжавшіе въ Римъ молодые художники не знали его; это были все невеселые люди, видѣвшіе въ немъ шута. Время его прошло. Отголоски успѣховъ Маріано на родинѣ долетѣли до его ушей и побудили тоже переселиться въ Мадридъ. Жить можно всюду. Въ Мадридѣ у него тоже есть друзья. Ему было не трудно вести здѣсь такой же образъ жизни, какъ Римѣ. Онъ былъ лишь простымъ поденщикомъ въ области искусства, но чувствовалъ нѣкоторое стремленіе къ славѣ, какъ будто дружба съ Реновалесомъ налагала на него обязанность добиваться въ царствѣ живописи такого же высокаго положенія, какого достигъ его другъ.

Онъ снова сталъ пейзажистомъ, не достигнувъ иныхъ успѣховъ кромѣ наивнаго восхищенія прачекъ и каменщиковъ, останавливавшихся у его мольберта въ окрестностяхъ Мадрида; бѣдный людъ воображалъ, что этотъ господинъ съ пестрою розеткою папскихъ орденовъ въ петлицѣ былъ важною персоною – однимъ изъ великихъ художниковъ, о которыхъ писалось въ газетахъ. Реновалесъ доставилъ ему своей протекціей два почетныхъ отзыва на выставкѣ картинъ, и послѣ этой побѣды, не превышавшей успѣховъ всѣхъ начинающихъ художниковъ, Котонеръ почилъ на лаврахъ, рѣшивъ, что цѣль его жизни достигнута, и ему нечего больше трудиться.

Жизнь въ Мадридѣ была для него ничуть не тяжелѣе, чѣмъ въ Римѣ. Онъ жилъ у одного священника, съ которымъ познакомился въ Италіи, гдѣ они вмѣстѣ бѣгали по папскимъ канцеляріямъ. Этотъ священникъ, служившій въ верховномъ судилищѣ римской куріи, почиталъ за великую честь давать у себя пріютъ Котонеру, воображая, что тотъ сохранилъ дружескія отношенія съ кардиналами и состоитъ въ перепискѣ съ самимъ папою.

Они уговорились, что Котонеръ будетъ платить ему за комнату, но священникъ никогда не торопилъ своего жильца, все обѣщая, что онъ лучше возьметъ съ него плату натурою въ видѣ заказа на картину для одного женскаго монастыря, гдѣ онъ состоялъ исповѣдникомъ.

Столъ представлялъ для Котонера еще меньше затрудненій. Дни недѣли были распредѣлены у него между набожными богатыми семьями, съ которыми онъ познакомился въ Римѣ во время испанскихъ, католическихъ паломничествъ. Это были либо крупные горнозаводчики изъ Бильбао, либо богатые андалузскіе помѣщики, либо старыя маркизы, много думавшія о Богѣ, что ничуть не мѣшало имъ вести богатый образъ жизни, которому онѣ старались придать изъ чувства набожности строгій характеръ.

Художникъ чувствовалъ себя тѣсно связаннымъ съ этимъ міромъ, который былъ серьезенъ, набоженъ и хорошо питался. Ддя всѣхъ этихъ людей онъ былъ «милымъ Котонеромъ». Дамы благодарили его пріятными улыбками, когда онъ подносилъ имъ четки или другіе предметы, привезенные изъ Рима. Если онѣ выражали желаніе получить разрѣшеніе на что-нибудь изъ Рима, Котонеръ предлагалъ имъ немедленно написать «своему другу кардиналу». Мужья были довольны присутствіемъ въ домѣ дешеваго артиста, совѣтовались съ нимъ на счетъ плана новой часовни или рисунка алтаря и величественно принимали въ день именинъ подарки отъ Котонера въ видѣ малеиькаго настольнаго пейзажа. За обѣдомъ онъ развлекалъ этихъ людей со здравыми принципами и чопорными манерами, разсказывая имъ объ оригинальностяхъ разныхъ «монсиньоровъ» и «святѣйшествъ», которыхъ онъ зналъ въ Римѣ. Важные господа благодушно принимали эти шутки, несмотря на нѣкоторую скабрезность ихъ, такъ какъ онѣ относились къ столь уважаемымъ лицамъ.

Когда по болѣзни или другой причинѣ нарушался порядокъ приглашеній къ обѣду, и Котонеру некуда было пойти, онъ оставался безъ всякихъ церемоній въ домѣ Реновалеса. Маэстро предложилъ ему поселиться у него въ особнякѣ, но тотъ не согласился. Онъ очень любилъ всю семью Реновалеса. Милита играла съ нимъ, какъ со старою собакою. Хосефина относилась къ нему довольно тепло, потому что онъ напоминалъ ей своимъ присутствіемъ о хорошихъ временахъ въ Римѣ. Но несмотря на это, Котонеръ боялся поселиться въ домѣ друга, догадываясь о буряхъ, омрачавшихъ жизнь его. Онъ предпочиталъ свой свободный образъ жизни, къ которому приспособился съ гибкостью паразита. За дессертомъ онъ слушалъ, одобрительно кивая головою, степенныя бесѣды между учеными священниками и важными ханжами, а черезъ часъ послѣ этого перебрасывался смѣлыми шутками въ какомъ-нибудь кафе съ художниками, актерами и журналистами. Онъ зналъ весь свѣтъ. Ему было достаточно поговорить два раза съ художникомъ, чтобы перейти съ нимъ на ты и увѣрять его въ своей любви и искренномъ восхищеніи его талантомъ.

Когда Реновалесъ вошелъ въ мастерскую, Котонеръ очнулся отъ дремоты и вытянулъ короткія ноги, чтобы привстать съ кресла.

– Тебѣ разсказали, Маріано?.. Великолѣпное блюдо! Я состряпалъ имъ пастушескую похлебку. Онѣ пальчики облизали.

Котонеръ съ восторгомъ говорилъ о своемъ кулинарномъ искусствѣ, какъ-будто всѣ заслуги исчерпывались этимъ. Затѣмъ въ то время, какъ Реновалесъ передавалъ лакею шляпу и пальто, Котонеръ, интересовавшійся въ качествѣ любопытнаго близкаго друга всѣми подробностями жизни своего кумира, сталъ разспрашивать его про завтракъ съ иностранцемъ.

Реновалесъ развалился на подушкахъ глубокаго, словно ниша, дивана между двумя шкафами. Разговоръ о Текли невольно заставилъ ихъ вспомнить объ остальныхъ римскихъ пріятеляхъ, художникахъ всевозможныхъ національностей, которые двадцать лѣтъ тому назадъ шли по своему пути съ гордо поднятою головою, словно гипнотизированные надеждою. Реновалесъ спокойно заявилъ въ качествѣ отважнаго борца, неспособнаго на фальшивую скромность и лицемѣріе, что онъ одинъ достигъ высокаго положенія. Бѣдный Текли былъ профессоромъ; его копія Веласкеса была терпѣливымъ трудомъ вьючнаго животнаго.

– Неужели? – спросилъ Котонеръ съ сомнѣніемъ. – Она такъ плоха?

Онъ старался изъ эгоизма не отзываться ни о комъ дурно, сомнѣвался въ злѣ и слѣпо вѣрилъ въ похвалы, сохраняя такимъ образомъ репутацію добраго человѣка, открывавшую ему доступъ всюду и облегчавшую ему жизнь. Образъ венгерца не выкодилъ изъ его головы, наводя его мысли на цѣлый рядъ завтраковъ до отъѣзда Текли изъ Мадрида.

– Здравствуйте, маэстро.

Это былъ Сольдевилья; онъ вышелъ изъ-за ширмы съ заложенными за спину руками, выпяченною впередъ грудью въ модномъ бархатномъ жилетѣ гранатоваго цвѣта и высоко поднятою головою, подпертою невѣроятно высокимъ крахмальнымъ воротникомъ. Его худоба и маленькій ростъ вознаграждались длиною бѣлокурыхъ усовъ, которые торчали по обѣимъ сторонамъ розоваго носика такъ высоко, точно стремились слиться съ волосами, лежавшими на лбу въ видѣ жалкихъ, тощихъ прядокъ. Сольдевилья былъ любимымъ ученикомъ Реновалеса, «его слабостью», какъ говорилъ Котонеръ. Маэстро пришлось выдержать нѣсколько крупныхъ сраженій, чтобы добиться для своего любимца пенсіи въ Римѣ; послѣ этого онъ давалъ ему нѣсколько разъ награды на выставкахъ.

Реновалесъ любилъ его, какъ родного сына; можетъ-быть тутъ игралъ значительную роль контрастъ между его собственною грубостью и слабостью этого дэнди, всегда корректнаго и любезнаго. Сольдевилья спрашивалъ во всемъ совѣта у своего учителя, хотя не обращалъ большого вниманія на эти совѣты. Критикуя своихъ товарищей по профессіи, онъ дѣлалъ это всегда съ ядовитою кротостью и съ чисто женскою ехидностью. Реновалесъ смѣялся надъ его внѣшностью и манерами, и Котонеръ всегда вторилъ ему. Сольдевилья былъ фарфоровой вазой, всегда блестящей, безъ единой пылинки; ему слѣдовало мирно спать гдѣ-нибудь въ углу. Охъ, ужъ эти молодые художники! Оба старыхъ пріятеля вспоминали свою безпорядочную молодость – веселую богему, длинныя бороды и огромныя шляпы, всѣ свои оригинальности, которыми они хотѣли отличаться отъ прочихъ смертныхъ и образовать свой особый міръ. Молодые, вновь испеченные художники приводили двухъ старыхъ ветерановъ въ бѣшенство, точно измѣнники; они были корректны, осторожны, неспособны ни на какія безумныя выходки и подражали изяществу разныхъ бездѣльниковъ съ видомъ государственныхъ чиновниковъ и канцеляристовъ, работающихъ кистью.

Раскланявшись съ маэстро, Сольдевилья ошеломилъ его непомѣрною похвалою. Онъ былъ въ восторгѣ отъ портрета графини де Альберка.

– Это одно великолѣпіе, маэстро! Это ваше лучшее произведеніе… а вы еще не сдѣлали и половины работы.

Эта похвала тронула Реновалеса. Онъ всталъ, оттолкнулъ въ сторону ширму и вытащилъ на середину комнаты мольбертъ съ огромнымъ портретомъ, повернувъ его прямо къ свѣту.

На сѣромъ фонѣ была изображена дама въ бѣломъ платьѣ, съ величественнымъ видомъ красавицы, привыкшей ко всеобщему поклоненію. Эгретка изъ перьевъ съ брилліантами, казалось, дрожала надъ ея вьющимися, золотисто-бѣлокурыми волосами; кружева декольте красиво лежали на округлостяхъ ея груди; руки въ перчаткахъ выше локтя держали роскошный вѣеръ, а одна рука поддерживала еще край темнаго плаща на шелковой подкладкѣ огненнаго цвѣта, спадавшій съ ея обнаженныхъ плечъ. Нижняя часть фигуры была пока намѣчена только углемъ на бѣломъ холстѣ. Голова была почти окончена, гордые, нѣсколько холодные глаза, казалось, глядѣли на трехъ мужчинъ, но за обманчивою холодностью ихъ чувствовался страстный темпераментъ, потухшій вулканъ, готовый ежеминутно вспыхнуть.

Это была высокая, стройная женщина съ очаровательною и въ мѣру полною фигурою; видно было, что прелести второй молодости поддерживаются въ ней гигіеной и беззаботностью ея высокаго положенія. Въ углахъ ея глазъ лежала, однако, складка усталости.

Котонеръ любовался ею со своего мѣста со спокойствіемъ чистаго человѣка, невозмутимо критикуя ея красоту и чувствуя себя выше всякаго искушенія.

– Она очень похожа. Ты отлично схватилъ ея выраженіе, Маріано. Это именно она. Какая видная и интересная она была раньше!

Реновалеса, повидимому, задѣло, это замѣчаніе.

– Она и теперь видная и интересная, – сказалъ онъ враждебнымъ тономъ: – она вполнѣ сохранилась.

Котонеръ не былъ способенъ спорить со своимъ кумиромъ и поспѣшилъ исправить свою ошибку.

– Да, да, она красивая бабенка, и очень элегантная. Говорятъ также, что у нея добрая душа, и она не можетъ спокойно видѣть страданій своихъ поклонниковъ. He мало развлекалась эта дама на своемъ вѣку!..

Реновалесъ снова разозлился, какъ будто слова эти оскорбляли его.

– Все это ложь и клевета, – сказалъ онъ мрачно. – Нѣкоторые молодые господа просто не могли переварить ея презрѣнія къ нимъ и пустили про нее эти гадкіе толки.

Котонеръ снова разсыпался въ объясненіяхъ. Онъ, вѣдь, ничего не зналъ, а только слышалъ, что люди говорятъ. Въ тѣхъ домахъ, гдѣ онъ обѣдалъ, дамы дурно отзывались о графинѣ Альберка… но, конечно, это можетъ-быть только женскія сплетни. Наступило молчаніе. Реновалесу хотѣлось, повидимому, перемѣнить разговоръ, и онъ набросился на своего ученика.

– А ты что же не работаешь? Я постоянно встрѣчаю тебя здѣсь въ рабочіе часы.

Онъ двусмысленно улыбался при этихъ словахъ, а молодой человѣкъ покраснѣлъ, оправдываясь и объясняя, что онъ много работаетъ ежедневно, но чувствуетъ потребность непремѣнно зайти въ мастерскую маэстро прежде, чѣмъ пройти въ свою. Онъ пріобрѣлъ эту привычку еще въ то время – лучшее въ его жизни, – когда онъ учился подъ руководствомъ великаго художника въ менѣе роскошной мастерской, чѣмъ эта.

– А Милита? Ты видѣлъ ее? – продолжалъ Реновалесъ съ добродушной улыбкою, въ которой звучало нѣкоторое ехидство. – Она не выдрала у тебя волосы за этотъ новый, съ ногъ сшибательный галстухъ?

Сольдевилья тоже улыбнулся. Онъ былъ въ столовой съ доньей Хосефиной и Милитой; послѣдняя, по обыкновенію, посмѣялась надъ нимъ, но безо всякой злобы. Маэстро зналъ, вѣдъ, что у него съ Милитой были чисто братскія отношенія.

Когда она была совсѣмъ крошкою, а онъ подросткомъ, Сольдевилья не разъ таскалъ ее на спинѣ по старой мастерской, а маленькій бѣсенокъ дергалъ его за волосы и награждалъ пощечинами своими рученками.

– Какая она славная! – прервалъ Котонеръ. – Она самая граціозная и симпатичная изо всѣхъ молодыхъ дѣвушекъ, что я знаю.

– А гдѣ нашъ несравненный Лопесъ де-Соса? – спросилъ опять маэстро ехиднымъ тономъ. – He заходилъ сегодня этотъ шофферъ, который сводитъ насъ съ ума своими автомобилями?

Улыбка исчезла съ лица Сольдевилья. Онъ поблѣднѣлъ, и глаза его загорѣлись нехорошимъ огнемъ. Нѣтъ, онъ не видалъ сегодня этого господина. По словамъ дамъ, онъ былъ очень занятъ починкою автомобиля, сломавшагося у него на дорогѣ въ окрестностяхъ Мадрида. Воспоминаніе объ этомъ другѣ семьи было, повидимому, тяжело молодому художнику и, желая избѣжать новыхъ намековъ, онъ попрощался съ маэстро. Надо воспользоваться двумя остающимися солнечными часами и поработать. На прощанье онъ высказалъ еще нѣсколько похвалъ потрету графини.

Друзья остались сидѣть вдвоемъ въ глубокой тишинѣ. Усѣвшись поглубже на диванѣ изъ персидскихъ матерій, Реновалесъ молча глядѣлъ на портретъ.

– Она придетъ сегодня? – спросилъ Котонеръ, указывая на портретъ.

Реновалесъ сдѣлалъ рукою недовольный жестъ. Сегодня или въ другой день. Отъ этой женщины немыслимо ожидать серьезнаго отношенія къ работѣ.

Онъ ждалъ ее теперь, но нисколько не удивился бы, если бы она не пришла. Онъ работалъ уже около мѣсяца, а она не приходила на сеансъ аккуратно два дня подрядъ. Графиня была очень занята; она была предсѣдательницею въ нѣсколькихъ обществахъ эманципаціи и распространенія просвѣщенія между женщинами, устраивала балы и лоттереи; скучая отъ отсутствія заботъ, она наполняла жизнь благотворительностью; ей хотѣлось, подобно веселой птичкѣ, быть одновременно всюду. Круговоротъ женскихъ сплетенъ увлекалъ ее и держалъ крѣпко; она не могла остановиться. У художника, не сводившаго глазъ съ портрета, вырвалось вдругъ восклицаніе восторга.

– Какая это женщина, Пепе! Какая модель для портрета!

Его глаза раздѣвали, казалось, красавицу, гордо глядѣвшую съ полотна во всемъ своемъ аристократическомъ величіи. Они старались проникнуть подъ шелкъ и кружева и увидѣть кожу и линіи тѣла, неясно обозначавшіяся подъ платьемъ. Воображенію художника сильно помогали обнаженныя плечи и начало упругихъ грудей, слегка намѣчавшихся подъ кружевами декольте и раздѣленныхъ нѣжною, темноватою полосою.

– Вотъ это самое я сказалъ и женѣ твоей, – простодушно заявилъ старый холостякъ. – Когда ты пишешь портреты красавицъ, какъ эта графиня, то видишь въ нихъ только модели, а не женщинъ.

– Ахъ, значитъ, Хосефина говорила съ тобою объ этомъ?

Котонеръ поспѣшилъ успокоить друга, боясь испортить его пищевареніе. Пустяки! Все это лишь нервничанье бѣдной Хосефины, видѣвшей все въ черномъ свѣтѣ.

Она намекнула во время завтрака на графиню Альберка и ея портретъ. Хосефина не долюбливала ея, повидимому, несмотря на то, что воспитывалась съ нею вмѣстѣ въ Sacre Coeur\'ѣ. Она смотрѣла на нее, какъ на всѣхъ остальныхъ женщинъ, и графиня была для нея страшиымъ врагомъ. Но Котонеру удалось успокоить ее и даже вызвать на ея губахъ слабую улыбку. Этимъ разговоромъ былъ положенъ конецъ всѣмъ ея подозрѣніямъ.

Но Реновалесъ не раздѣлялъ оптимизма друга. Онъ догадыьался о душевкомъ состояніи жены и понималъ теперь, почему она ушла съ завтрака и отправилась наверхъ плакать и призывать смерть. Хосефина ненавидѣла Кончу какъ всѣхъ женщинъ, входившихъ въ его мастерскую. Но это печальное впечатлѣніе скоро изгладилось въ душѣ художника, привыкшаго къ нервности жены. Вдобавокъ сознаніе супружеской вѣрности окончательно успокоило его. Совѣсть его была чиста, и Хосефина могла думать, что ей нравится, Она была несправедлива къ нему, и онъ покорно преклонялъ голову и безропотно терпелъ это рабство.

Желая отвлечь мысли отъ этого предмета, онъ заговорилъ объ искусствѣ. Онъ находился еще подъ впечатлѣніемъ разговора съ Текли, который только – что объѣхалъ всю Европу и былъ въ курсѣ того, что писали и думали знаменитые художники.

– Я сталъ стариться, Пепе. Ты думаешь, я не замѣчаю этого. Нѣтъ, не спорь. Я знаю, что еще не старъ въ сорокъ три года. Я хочу сказать, что закоснѣлъ на своемъ пути. Давно уже не создавалъ я ничего новаго. Все y меня выходитъ тоже самое. Ты знаешь, что разныя старыя жабы, завидующія моей славѣ, бросаютъ мнѣ въ лицо этотъ упрекъ, словно ядовитый плевокъ.

И съ эгоизмомъ великихъ художниковъ, которые постоянно считаютъ себя забытыми и подверженными зависти всего міра, маэстро жаловался на рабское состояніе налагаемое на него судьбою. Зарабатывать деньги! Какая ужасная цѣль для художника! Если бы міръ управлялся соотвѣтственно здравому смыслу, художники содержались-бы на счетъ государства, которое щедро оплачивало бы всѣ ихъ потребности и причуды. Тогда они были-бы свободны отъ матеріальныхъ заботъ. «Пишите, что хотите, и какъ хотите». При такихъ условіяхъ создавались-бы великія произведенія, и искусство шло-бы впередъ гигантсками шагами, не унижая себя лестью передъ невѣжественными богачами и вульгарною публикою. Но при современныхъ условіяхъ надо было много зарабатывать, чтобы быть знаменитымъ художникомъ, а деньги платились почти исключительно за портреты; приходилось открывать лавочку и пускать къ себѣ каждаго прохожаго безъ права выбора. Проклятая живопись! Для писателя бѣдность являлась заслугою, свидѣтельствуя о его честности и добродѣтели. Но художникъ долженъ былъ быть богатымъ; талантъ его оцѣнивался высотою заработка. Слава о его картинахъ соединяаась непремѣнно съ тысячами дуро. Говоря о его произведеніяхъ, публика прибавляла всегда: онъ зарабатываетъ столько-то, и для поддержанія этого богатства, неизмѣннаго спутника славы, приходилось работать сдѣльно и льстить богатой, но вульгарной публикѣ.

Реновалесъ говорилъ нервно. Иной разъ эта работа славнаго поденщика была еще терпима, когда моделями служили красивыя женщины или мужчины съ интеллигентнымъ выраженіемъ лица. Но приходилось, вѣдь, имѣть дѣло и съ грубыми людьми, богачами съ видомъ ломовыхъ извозчиковъ, толстыми дамами съ безжизненными лицами. Когда онъ позволялъ стремленію къ истинѣ одерживать надъ собою побѣду и изображалъ модель въ ея дѣйствительномъ видѣ, къ числу его враговъ прибавлялся еще одинъ новый, который платилъ съ недовольнымъ видомъ и разсказывалъ всюду, что Реновалесъ вовсе не такъ талантливъ, какъ говорятъ. Во избѣжаніе этого онъ лгалъ на полотнѣ, пуская въ ходъ пріемы, которыми пользовались менѣе талантливые художники, и эта двуличность сильно мучила его.

– Кромѣ того портреты вовсе не исчерпываютъ всей живописи. Это не называется живописью. Мы считаемъ себя художниками за умѣнье воспроизвести лицо, а лицо есть только часть тѣла. Мы смущаемся передъ нагимъ тѣломъ. Мы забыли о немъ. Мы говоримъ о немъ со страхомъ и уваженіемъ, какъ о церковномъ предметѣ, который достоинъ поклоненія, но котораго мы не видали вблизи. Все платья, да матеріи. Приходится плотно закутывать тѣло, отъ котораго мы бѣжимъ, какъ отъ заразы…

Реновалесъ остановился передъ портретомъ и пристально поглядѣлъ на него.

– А что, Пепе, – сказалъ онъ тихимъ голосомъ, инстинктивно взглянувъ предварительно на двери, изъ вѣчнаго опасенія, что жена услышитъ его художественные восторги, – Что, если-бы эта женщина раздѣлась, и я могъ-бы написать ее такою, какъ она есть въ дѣйствительности!

Котонеръ расхохотался съ видомъ хитраго монаха.

– Это было-бы великолѣпно, Маріано. Только она не захочетъ. Я увѣренъ, что она не пожелаетъ раздѣться, не смотря на то, что не разъ дѣлала это на глазахъ у своихъ кавалеровъ.

Реновалесъ замахалъ руками въ знакъ протеста.

– А почему не захочетъ! Что за рутина! Что за косность!

Онъ воображалъ съ эгоизмомъ артиста, что міръ созданъ лишь для художниковъ, а всѣ остальные люди должны служить имъ моделями. Это непонятное цѣломудріе вызывало въ немъ негодованіе. Охъ, нѣтъ теперь древнегреческихъ красавицъ, спокойно служившихъ скульпторамъ моделями, или венеціанскихъ дамъ съ янтарною кожею, увѣковѣченныхъ Тиціаномъ, или граціозныхъ фламандокъ Рубенса или миніатюрныхъ, пикантныхъ красотокъ Гойи! Красота скрылась навсегда за завѣсою лицемѣрія и ложнаго стыда. Дамы позволяли любоваться собою по очереди нѣсколькимъ любовникамъ, открывали голое тѣло своимъ безчисленнымъ кавалерамъ болѣе чѣмъ для созерцанія его и тѣмъ не менѣе краснѣли при мысли о женщинахъ прежнихъ временъ, которыя вели себя гораздо скромнѣе, но не стыдились обнажать передъ людьми великое твореніе Бога – цѣломудренную наготу.

Реновалесъ снова растянулся на диванѣ и сталъ шопотомъ говорить съ Котонеромъ, поглядывая изрѣдка на дверь, словно онъ боялся быть услышаннымъ.

Онъ уже давно мечталъ о великомъ произведеніи. Оно было уже создано его воображеніемъ въ мельчайшихъ подробностяхъ. Онъ видѣлъ его, закрывая глаза, такимъ какъ оно должно было быть. Картина должна была изображать Фрину, знаменитую аѳинскую красавицу, которая показывается паломникамъ въ голомъ видѣ на дельфійскомъ берегу. Всѣ больные люди Греціи шли по берегу моря къ знаменитому храму въ надеждѣ на божественное исцѣленіе отъ своихъ болѣзней; тутъ были параличные съ искривленными руками и ногами, и прокаженные съ отвратительными опухолями, и больные водянкою, и блѣдныя женщины, измученныя женскими болѣзнями, и дрожащіе старики и молодые люди – калѣки отъ природы; все здѣсь было: огромныя головы, лица сведенныя страданіями, изсохшія руки, безформенныя, какъ у слоновъ, ноги, однимъ словомъ всѣ уродства въ природѣ, все отчаяніе и скорбь людская были на лицо. Но при видѣ Фрины, красота которой была національною гордостью въ Греціи, паломники останавливаются и глядятъ на нее, повернувшись спиною къ храму, который выдѣляется своими мраморными колоннами на фонѣ темныхъ горъ. А красавица, тронутая этою печальною поцессіею, желаетъ утѣшать несчастныхъ людей, бросить въ ихъ жалкіе ряды пригоршню здоровья и красоты и сбрасываетъ съ себя одежду, позволяя имъ любоваться своимъ роскошнымъ тѣломъ. Бѣлое и блестящее, оно выдѣляется изящною линіею ея живота и острыми сосками крѣпкой груди на фонѣ темной лазури моря. Вѣтеръ развѣваетъ ея волосы, извивающіеся по чуднымъ плечамъ изъ слоновой кости, на подобіе золотыхъ змѣй; волны, замирающія у ея ногъ, обдаютъ ее звѣздочками пѣны, отъ ласкъ которой содрогается все ея тѣло отъ янтарной шеи до розовыхъ ступней. Мокрый песокъ, ровный и блестящій, какъ зеркало, смутно отражаетъ ея роскошную наготу. А паломники падаютъ въ пылу восторга на колѣни и протягиваютъ къ смертной богинѣ руки, воображая, что красота исцѣлитъ ихъ болѣзни.

Реновалесъ выпрямился, схвативъ Котонера за руку при описаніи будущей картины, а другъ одобрительно кивалъ головою; этотъ проектъ пріятеля произвелъ на него глубокое впечатлѣніе.

– Прекрасно! Божественно, Маріанито!

Но послѣ этого восторженнаго возбужденія маэстро снова упалъ духомъ.

Привести въ исполненіе этотъ планъ было очень трудно. Пришлось-бы поселиться на берегу Средиземнаго моря, гдѣ-нибудь въ Каталоніи или Валенсійской провинціи, выстроить маленькій баракъ на томъ самомъ мѣстѣ, гдѣ вода замираетъ на пескѣ съ блестящими переливами, и возить туда женщинъ за женщинами хотя-бы сотню, если понадобится, для изученія ихъ бѣлой наготы на лазури неба и моря, пока не попадется наконецъ божественное тѣло, достойное Фрины.

– Это очень трудно, – шепталъ Реновалесъ: – право, очень трудно! Пришлось-бы бороться со многими препятствіями.

Котонеръ склонилъ голову съ видомъ человѣка, который все понимаетъ.

– Есть еще одна, главная причина, – сказалъ онъ шопотомъ, пугливо поглядывая на дверь. – Я думаю, что Хосефина не одобритъ мысли объ этой картинѣ съ обиліемъ натурщицъ.

Маэстро склонилъ голову.

– О если-бы ты зналъ, Пепе! Если-бы ты видѣлъ мою жизнь!

– Я все знаю, – поспѣшно сказалъ Котонеръ: – или, вѣрнѣе, я догадываюсь. Можешь не разсказывать мнѣ.

Къ желанію избѣжать непріятныхъ разсказовъ друга у него примѣшивался въ значительной степени эгоизмъ и боязнь нарушить свое тихое спокойствіе чужими страданіями, возбуждавшими въ немъ лишь слабый интересъ.

Реновалесъ заговорилъ послѣ долгаго молчанія. Онъ часто размышлялъ о томъ слѣдуетъ-ли артисту быть женатымъ или нѣтъ. Нѣкоторые художники, со слабымъ и неустойчивымъ характеромъ, нуждались въ нравственной поддержкѣ подруги жизни и въ семейной атмосферѣ.

Реновалесъ охотно вспоминалъ первые мѣсяцы брака; но послѣ этого брачныя узы тяжело давили его. Онъ не отрицалъ любви; пріятное общество женщины необходимо въ жизни, но съ извѣстными передышками, безъ обязательнаго условія совмѣстной жизни. Художники, какъ онъ, должны быть свободны; это его твердое убѣжденіе.

– Ахъ, Пепе, если-бы я былъ подобно тебѣ полнымъ хозяиномъ своего времени и труда, мнѣ не пришлось бы думать о томъ, что скажутъ люди, когда я пишу то или другое. Какія великія произведенія создалъ-бы я тогда!

Этотъ разбитый жизнью человѣкъ собирался добавить еще что-то, но дверь мастерской открылась, и лакей Реновалеса, маленькій человѣкъ съ яркимъ румянцемъ на щекахъ, доложилъ звучнымъ голосомъ:

– Сеньора графиня.

Котонеръ вскочилъ съ своего мѣста однимъ прыжкомъ. Такія дамы не любятъ встрѣчать публику въ мастерской. Куда скрыться? Реновалесъ помогъ ему отыскать пальто, шляпу и трость, разбросанныя, по обыкновенію, по разнымъ угламъ комнаты,

Маэстро вытолкнулъ друга въ дверь, ведущую въ садъ. Затѣмъ, оставшись одинъ, онъ подбѣжалъ къ старому венеціанскому зеркалу и поглядѣлъ на себя, приглаживая рукою свои кудрявые, посѣдѣвшіе волосы.

V

Графиня вошла, громко шурша шелкомъ и кружевами и принеся съ собою въ комнату смѣшанный запахъ разныхъ эссенцій, напоминающій благоуханіе южнаго сада.

– Здравствуйте mon cher maitre.

Она глядѣла на маэстро черезъ лорнетку въ черепаховой оправѣ на золотой цѣпочкѣ, и сѣро-янтарные глаза ея пріобрѣтали сквозь стекла упорно-вызывающее выраженіе, въ которомъ свѣтились одновременно и ласка, и насмѣшка.

Маэстро не долженъ сердиться на нее за опозданіе. Она очень жалѣла, что является неаккуратно, но, вѣдь, она – самая занятая женщина въ Мадридѣ. Чего только не сдѣлала она послѣ завтрака! Просмотрѣла и подписала бумаги съ секретаршей «Женской Лиги», переговорила съ плотникомъ и подрядчикомъ (простыми людьми, глядѣвшими на нее, вылупивъ глаза), которымъ были заказаны трибуны для публики на предстоящій благотворительный праздникъ въ пользу несчастныхъ работницъ, побывала у предсѣдателя Совѣта министровъ, который принималъ ее, несмотря на свое важное положеніе, какъ самый галантный кавалеръ, и цѣловалъ ей руку, точно въ менуэтѣ. Сегодняшній день потерянъ, не правда-ли, maitre? Свѣтъ уже плохъ для работы. Кромѣ того она не привезла горничной, чтобы помочь ей раздѣться.

Она указывала лорнеткою на дверь маленькой комнаты, служившей для моделей уборной и раздѣвальней; тамъ хранилось ея вечернее платье и огненный плащъ, которые она одѣвала для позированія.

Реновалесъ бросилъ украдкою взглядъ на входную дверь мастерской и принялъ дерзкій, галантно-хвастливый видъ, какъ во времена своей вольной и шумной молодости въ Римѣ.

– Объ этомъ не заботьтесь, Конча. Если разрѣшите, то я послужу вамъ за горничную.

Графиня закатилась громкимъ хохотомъ, откинувшись назадъ и обнаживъ при этомъ бѣлую шею, которая вздрагивала отъ смѣха.

– Вотъ такъ потѣха! Какъ, однако, расхрабрился нашъ маэстро! Вы не понимаете такихъ вещей, Реновалесъ. Вы умѣете только писать; въ остальномъ вы неопытны…

И въ ея тонкой ироніи чувствовалось нѣкоторое состраданіе къ художнику, который былъ далекъ отъ всего мірского и славился своей супружескою вѣрностью. Это задѣло его, повидимому, и отвѣтивъ графинѣ довольно рѣзко, онъ взялся за палитру и сталъ готовить краски. He надо переодѣваться; скоро станетъ темно, и онъ употребитъ лучше остающееся время на отдѣлку головы.

Конча сняла шляпу и стала поправлять прическу передъ тѣмъ самымъ венеціанскимъ зеркаломъ, къ которому подбѣжалъ передъ ея приходомъ художникъ.

Ея поднятыя руки красиво обрамляли бѣлокурые волосы; Реновалесъ любовался сзади красотою ея плечъ, видя въ тоже время спереди отраженіе ея лица и груди въ зеркалѣ. Она весело напѣвала, поправляя волосы, и пристально и невозмутимо глядѣла на отраженіе своихъ глазъ.

Цвѣтъ ея волосъ былъ неестественно блестящъ и ярокъ. Художникъ былъ увѣренъ въ томъ, что волосы ея накрашены, но цвѣтъ ихъ ничуть не терялъ отъ этого въ его глазахъ. Венеціанскія красавицы у старинныхъ художниковъ тоже красили волосы.

Графиня усѣлась въ креслѣ неподалеку отъ мольберта. Она чувствовала себя усталою и была рада, что не надо стоять на ногахъ, какъ маэстро требовалъ вовремя большихъ сеансовъ. Реновалесъ отвѣчалъ односложно, пожимая плечами. Все равно, пусть сидитъ, какъ ей нравится. День потерянъ. Онъ будетъ отдѣлывать только лобъ и волосы. Она можетъ спокойно отдыхать и глядѣть, куда угодно.

Маэстро тоже не очень охотно работалъ въ этотъ день. Въ немъ клокотала глухая злоба. Онъ былъ оскорбленъ ироническимъ тономъ графини, видѣвшей въ немъ особеннаго человѣка, какой-то рѣдкій экзепляръ, и считавшей его неспособнымъ на то, что дѣлали разные дураки, вертѣвшіеся вокругъ нея; многіе изъ нихъ, судя по людскимъ сплетнямъ, были ея любовниками. Странная женщина, холодная и вызывающая! Реновалесъ чувствовалъ желаніе броситься на нее, какъ оскорбленный самецъ, поколотить ее, вылить на нее свое презрѣніе, словно на самую доступную женщину, и дать ей почувствовать свое мужское превосходство.

Изъ всѣхъ женщинъ, съ которыхъ онъ писалъ портреты, ни одна не волновала его художественный инстинктъ такъ, какъ эта. Онъ былъ увлеченъ ея живостью, граціею и почти дѣтскимъ легкомысліемъ, но слегка сострадательный тонъ ея вызывалъ въ немъ чувство ненависти. Онъ былъ въ ея глазахъ лишь добрымъ, но совершенно простымъ малымъ, одареннымъ, по странной прихоти Природы, художественнымъ талантомъ.

Реновалесъ отвѣчалъ на ея презрѣніе, ругая ее мысленно. Хороша у нея репутація! Въ обществѣ недаромъ отзывались о ней дурно. Пріѣзжая на сеансъ не иначе, какъ запыхавшись и на спѣхъ, она являлась, можетъ-быть, прямо со свиданія съ кѣмъ-нибудь изъ молодежи, постоянно вертѣвшейся вокругъ нея въ надеждѣ вкусить прелести ея вызывающей и пышно расцѣтшей красоты.

Но стоило только Кончѣ заговорить нѣжно-довѣрчивымъ тономъ, жалуясь на клевету, которую распускали про нее, и выказать ему хоть нѣкоторое довѣріе, точно старому другу, какъ мысли маэстро немедленно принимали иное направленіе. Графиня становилась въ его глазахъ идеальной, возвышенной женщиной, обреченной на жизнь въ пустомъ и бездушномъ высшемъ обществѣ. Всѣ распускаемые про нее толки были злою клеветою и ложью разныхъ завистииковъ. Ей слѣдовало быть подругою возвышеннаго человѣка, художника.

Реновалесъ зналъ ея исторію изъ дружескихъ бесѣдъ, которыя они нерѣдко вели вдвоемъ. Конча была единственною дочерью гранда, важнаго юриста и бѣшеннаго политикана, занимавшаго не разъ постъ министра въ самыхъ реакціоныхъ кабинетахъ временъ Изабеллы II. Она воспитытывалась въ Sacre Coeur, какъ Хосефина, которая прекрасно помнила свою буйную подругу, несмотря на то, что та была на четыре года моложе ея. «У насъ не было большей шалуньи и сорванца, чѣмъ Кончита Саласаръ; это былъ форменный бѣсенокъ». Въ этихъ словахъ услышалъ про нее Реновалесъ впервые. Затѣмъ, когда онъ переселился съ супругой изъ Венеціи въ Мадридъ, они узнали, что Конча перемѣнила свою фамилію на титулъ графини де Альберка, выйдя за мужъ за человѣка, который по возрасту свободно могъ бы быть ей отцомъ.

Мужъ ея служилъ при дворѣ и исполнялъ съ величайшею добросовѣстностью всѣ обязанности испанскаго гранда, гордясь положеніемъ королевскаго слуги. Онъ страдалъ оригинальной маніей, а именно добивался полученія всѣхъ европейскихъ орденовъ; какъ только его награждали новымъ орденомъ, онъ заказывалъ свой портретъ масляными красками и позировалъ въ парадной формѣ, весь въ лентахъ и крестахъ. Жена смѣялась, глядя на его маленькую, лысую и важную фигурку въ высокихъ сапогахъ, съ длинною саблей, съ осыпанною орденами грудью и прижатой къ бедру шляпой съ бѣлыми перьями.

Въ періодъ тяжелой и замкнутой жизни Реновалеса съ женою отголоски объ успѣхахъ въ свѣтѣ красавицы графини де Альберка не разъ долетали черезъ газеты до бѣднаго дома художника. Ни одинъ аристократическій вечеръ или обѣдъ не проходилъ безъ того, чтобы въ числѣ гостей не фигурировало въ первой очереди ея имя. Кромѣ того ее называли «просвѣщенной» женщиною, пространно расписывая ея литературное и классическое образованіе, которымъ оиа была обязана своему «знаменитому», покойному отцу. А на ряду съ этими вѣстями долетали до художника на легкихъ крыльяхъ мадридскихъ сплетенъ другіе слухи, ясно дававшіе понять, что графиня де Альберка старалась утѣшиться, убѣдившись въ томъ, что сдѣлала крупную ошибку, выйдя замужъ за старика.

При дворѣ ее не любили за эту репутацію.

Графъ не пропускалъ ни одного придворнаго торжества, пользуясь удобнымъ случаемъ, чтобы выставить на показъ свои ордена, а жена оставалась дома, ненавидя эти церемоніи. Реновалесъ не разъ слышалъ, какъ графиня, разодѣтая въ роскошное платье и усыпанная брильянтами, увѣряла, что смѣется надъ своимъ міромъ, что держится втайнѣ иныхъ убѣжденій… что она въ сущности – анархистка! Слушая ее, Реновалесъ хохоталъ, какъ всѣ мужчины, надъ тѣмъ, что называлось въ обществѣ оригинальностями графини де Альберка.

Когда Реновалесъ вторично добился успѣха и вернулся въ качествѣ знаменитаго художника въ модные салоны, гдѣ бывалъ въ молодости, онъ сразу обратилъ вниманіе на графиню, которая пользовалась репутаціей «просвѣщенной» дамы и считала своимъ долгомъ окружать себя знаменитыми людьми. Хосефина не выѣзжала теперь съ мужемъ въ свѣтъ. Она была больна, и выѣзды утомляли ее. Слабость ея была настолько велика, что она не могла даже ѣздить лѣчиться на воды, какъ совѣтовали врачи.

Графиня зачислила художника въ свою свиту, обижаясь, кагда онъ не являлся натея jonr fixe\'ы. Какъ онъ неблагодаренъ къ такой искренней почитательницѣ, какъ она! Графинѣ было очень пріятно представлять его подругам#ъ, словно новую брошку. «Художникъ Реновалесъ – знаменитый маэстро».

На одномъ изъ этихъ jonr fixe\'овъ графъ обратился къ художнику съ важнымъ видомъ человѣка, обремененнаго мірскими гючестями:

– Конча желаетъ, чтобы вы написали ея портретъ, и я, какъ всегда, хочу, чтобы желаніе ея было исполнено. Назначьте сами, когда можете начать сеансы. Она боится обращаться къ вамъ лично и просила меня сдѣлать это. Я знаю цѣну, которую вы берете за портреты. Только постарайтесь пожалуйста… чтобы она осталась довольна.

И замѣтивъ сдержанное отношеніе Реновалеса, оскорбленнаго такою грансеньорскою щедростью, графъ добавилъ въ видѣ дальнѣйшей милости:

– Если у васъ хорошо выйдетъ портретъ Кончи, то послѣ вы напишете и мой. Я жду только японскаго ордена Большой Хризантемы. Въ министерствѣ иностранныхъ дѣлъ мнѣ сказали, что грамота придетъ на этихъ дняхъ.

Реновалесъ принялся за портретъ графини. Работа затянулась по винѣ этой легкомысленной дамы, являвшейся постоянно слишкомъ поздно подъ предлогомъ множества занятій. Очень часто художникъ не бралъ кисти въ руки, потому что они болтали весь сеансъ. Иной разъ маэстро молча слушалъ, а она молола языкомъ безъ умолку, насмѣхаясь надъ знакомыми дамами и разсказывая о ихъ недостаткахъ, интимныхъ привычкахъ, или секретной любви; она говорила съ наслажденіемъ, какъ будто всѣ женщины были ея врагами. Но иногда она останавливалась вдругъ посреди подобнаго повѣствованія и говорила съ цѣломудреннымъ жестомъ и ироніей въ голосѣ:

– Но я, навѣрно, шокирую васъ своими разсказами, Маріано! Вы, вѣдь, такой хорошій мужъ и отецъ семейства, такой добродѣтельный господинъ!..

У Реновалеса являлось тогда бѣшеное желаніе задушить ее. Она смѣла насмѣхаться, видя въ немъ какого-то особеннаго человѣка, что-то въ родѣ монаха. Желая сдѣлать ей больно и отплатить хорошенько за насмѣшки, онъ рѣзко выпалилъ однажды въ отвѣтъ на ея безжалостныя слова:

– Но про васъ тоже говорятъ разныя вещи, Конча, Говорятъ… кое-что очень нелестное для графа.

Онъ ожидалъ вспышки возмущенія или бурнаго протеста, но отвѣтомъ ему послужилъ веселый, искренній смѣхъ, огласившій всю мастерскую и долго не унимавшійся. Затѣмъ графиня впала въ меланхолію, изобразивъ «непонятую женщину». Она была очень несчастна. Ему она могла открыть свою душу, потому что онъ былъ искреннимъ другомъ. Она вышла замужъ совсѣмъ дѣвочкой, это было роковою ошибкою. Въ мірѣ было кое-что получше, чѣмъ блескъ богатства и роскоши и графская корона, взволновавшая ея молодую голову.

– Мы имѣемъ право хоть на маленькую. долю любви, а если не любви, такъ по крайней мѣрѣ радостей. Какъ вы полагаете, Маріано?

Конечно онъ согласенъ съ нею! И маэстро произнесъ это такимъ тономъ, глядя на Кончу такими пылкими глазами, что она расхохоталась надъ его наивностью и погрозила пальцемъ.

– Смотрите, маэстро. Хосефина – моя подруга, и, если вы позволите себѣ что-нибудь, я все разскажу ей.

Реновалеса оскорбляла эта перемѣнчивость въ ней. Конча напоминала ему птицу, безпокойную, вѣчно порхающую и капризную, которая то подсаживалась къ нему, сообщая ему теплоту пріятной близости, то улетала далеко, задѣвая его крыльями насмѣшки.

Иной разъ графиня обращалась съ нимъ дерзко и оскорбляла художника съ первыхъ же словъ, какъ случилось и въ этотъ день.

Они долго сидѣли молча; онъ работалъ съ разсѣяннымъ видомъ, а она слѣдила за его кистью, удобно усѣвшись въ креслѣ и наслаждаясь пріятною неподвижностью.

Но графиня де Альберка была неспособна долго молчать. Она постепенно разболталась, по обыкновенію, не обращая вниманія на угрюмость художника и болтая изъ потребности оживить своимъ смѣхомъ и говоромъ монастырскую тишину мастерской.

Маэстро выслушалъ отчетъ о ея трудахъ въ качествѣ предсѣдательницы «Женской Лиги» и о ея великихъ планахъ для святого дѣла эманципаціи женскаго пола. Попутно, побуждаемая страстью поднимать на смѣхъ всѣхъ женщинъ, она изображала въ каррикатурномъ видѣ своихъ сотрудницъ въ великомъ дѣлѣ: никому неизвѣстныхъ писательницъ, учительницъ, озлобленныхъ своимъ уродствомъ художницъ, писавшихъ только цвѣты и голубковъ; все это были бѣдныя женщины въ старомодныхъ платьяхъ, висѣвшихъ на нихъ, словно на жерди, и въ самыхъ экстравагантныхъ шляпахъ. Эта женская богема, возмущавшаяся своею судьбою, гордилась тѣмъ, что Конча предсѣдательствуетъ въ Обществѣ, и выпаливала черезъ каждыя два слова звонкій титулъ «графиня», льстя себѣ самой дружбою съ такою высокопоставленною особою. Графиня де Альберка искренно хохотала надъ своею свитою почитательницъ съ ихъ оригинальностями и причудами.

– Да, я знаю, что это такое, – сказалъ Реновалесъ, впервые нарушая свое молчаніе. – Вы, женщины, хотите уничтожить насъ, править мужчинами, которыхъ вы ненавидите.

Графиня весело смѣялась и вспоминала о бѣшеномъ феминизмѣ нѣкоторыхъ изъ своихъ почитательницъ. Большинство изъ нихъ были безобразны и презирали женскую красоту, какъ проявленіе слабости. Имъ хотѣлось, чтобы у женщинъ впредь не было тонкой тальи, пышной груди, чтобы онѣ были костлявы, мускулисты, способны на всякую физическую работу и свободны отъ рабскихъ узъ любви и продолженія рода человѣческаго. Это была открытая война женскому красивому, пухлому тѣлу!

– Какой ужасъ! Неправда ли, Маріано? – продолжала она. – Женщины, худыя, какъ палки, съ плоскою грудью и боками, стриженыя, съ мозолистыми руками будутъ конкуррировать съ мужчинами во всемъ рѣшительно! И это называется эманципаціей! Если бы это осуществилось, мужчины живо привели бы насъ въ порядокъ энергичными мѣрами.

Нѣтъ, она не изъ такихъ. Она желала женщинамъ успѣха и торжества, но путемъ культивированія женскихъ прелестей и чаръ. Если отнять у нихъ красоту, что же останется? Конча желала, чтобы женщины были равны мужчинамъ по уму, но превышали ихъ по красотѣ.

– Я вовсѣ не ненавижу мужчинъ, Маріано. Я – настоящая женщина, и мужчины нравятся мнѣ… къ чему скрывать это!

– Я знаю, Конча, знаю, – сказалъ художникъ съ хитрою улыбкою.

– Что вы можете знать? Ложь и сплетни, которыя распускаются про меня, потому, что я не умѣю лицемѣрить и не корчу поминутно серьезной физіономіи.

Испытывая потребность въ дружескомъ состраданіи, какъ большинство женщинъ съ сомнительной репутаціей, она снова заговорила о своемъ тяжеломъ положеніи. Графа де Альберка Реновалесъ и самъ зналъ; это былъ добрый старый маніакъ, думавшій только о своихъ орденахъ. Онъ окружалъ ее заботами и вниманіемъ, но былъ для нея форменнымъ нулемъ. Главнаго не хватало въ ея жизни: сердца… любви.

Она закатывала глаза къ потолку въ стремленіи къ чистой любви, которое вызвало бы на лицѣ каждого человѣка улыбку сомнѣнія; но Реновалесъ не зналъ графини.

– Въ такомъ положеніи, – говорила она медленно, съ затуманеннымъ взоромъ: – нѣтъ ничего страннаго, если женщина ищетъ любовь тамъ, гдѣ она попадается ей. Но я очень несчастна, Маріано. Я не знаю, что такое любовь; я никогда въ жизни не любила.

О, какъ счастлива была бы она, выйдя замужъ за интеллигентнаго человѣка – великаго артиста или ученаго! Мужчины, окружавшіе ее въ модныхъ гостиныхъ, были моложе и сильнѣе бѣднаго графа, но стояли въ умственномъ отношеніи еще ниже его. Она не была святою женщиною, это правда. Такому другу, какъ Маріано, она не смѣетъ лгать. Она развлекалась подобно многимъ, которыя слыли за воплощеніе добродѣтели; но эти развлеченія оставляли всегда въ ея душѣ осадокъ отвращенія и разочарованія. Она знала, что для другихъ женщинъ любовь была дѣйствительностью, но ей самой ни разу еще не удавалось встрѣтить въ жизни искренней любви.

Реновалесъ пересталъ работать. Солнечный свѣтъ не вливался больше въ окна. Стекла потускнѣли и подернулись матово-фіолетоьымъ тономъ. Наступили сумерки, и въ полумракѣ мастерской нѣжно блестѣли тамъ и сямъ, словно угасающія искры, край рамки, старое золото вышитаго знамени, а въ углахъ комнаты рукоятка шпаги и перламутровая отдѣлка витринъ.

Художникъ усѣлся подлѣ графини, наслаждаясь пріятнымъ ароматомъ духовъ, который окружалъ ее какъ бы атмосферою наслажденія.

Онъ былъ тоже несчастенъ и откровенно признавался въ этомъ, вѣря чистосердечно вь тихое отчаяніе графини. Въ его жизни не хватало кое-чего. Онъ былъ одинокъ. И, увидя на лицѣ Кончи удивленное выраженіе, онъ энергично ударилъ себя въ грудь.

Да, онъ одинокъ. Онъ предвидѣлъ, что Конча скажетъ ему: у него есть жена и дочь… О Милитѣ онъ не желалъ и говорить; онъ обожалъ дочь, она радовала его сердце. Чувствуя себя усталымъ послѣ работы, онъ находилъ пріятный отдыхъ, когда обнималъ свою дѣвочку. Но онъ былъ еще слишкомъ молодъ, чтобы довольствоваться радостями отеческой любви. Онъ желалъ большаго и не находилъ этого въ подругѣ жизни, которая была вѣчно больна и разстроена. Кромѣ того она не понимала и не могла понять мужа; это была обуза въ его жизни, угнетавшая его художественный талантъ.

Бракъ ихъ былъ основанъ лишь на дружбѣ и на чувствѣ благодарности за всѣ лишенія, которыя они перенесли вмѣстѣ. Онъ тоже обманулся, принявъ за любовь то, что было только юношескимъ увлеченіемъ. Онъ жаждалъ истинной страсти; ему хотѣлось жить въ соприкосновеніи съ родственною душою, любить возвышенную женщину, которая понимала бы его дерзкіе порывы и съумѣла бы пожертвовать своими мѣщанскими предразсудками въ пользу требованій искусства!

Онъ говорилъ оживленно, устремивъ взглядъ въ глаза Кончи, блестѣвшіе подъ послѣдними косыми лучащ солнца.

Но взрывъ жестокаго, ироническаго смѣха заставилъ его вдругъ остановиться; и графиня откинулась назадъ, слрвно избѣгая близости художника, который медленно наклонялся къ ней.

– Однако, вы смѣлы, Маріано! Вотъ оно! Еще немного, и вы объяснитесь мнѣ въ любви. Господи, вотъ каковы мужчины! Съ ними невозможно поговорить по дружбѣ и слегка пооткровенничать безъ того, чтобы они сейчасъ же не заговорили о любви. Если бы я дала вамъ волю, то вы черезъ минуту заявили бы, что я – вашъ идеалъ… и вы обожаете меня.

Реновалесъ, отодвинувшійся отъ нея и опомнившійся, почувствовалъ себя оскорбленнымъ ея насмѣшливымъ тономъ и сказалъ спокойно:

– А что, если бы я былъ увѣренъ въ этомъ? Что, если бы я дѣйствительно любилъ васъ?

Снова огласилась комната смѣхомъ графини, но теперь онъ звучалъ неестественно, раздражая слухъ своею фальшью.

– Какъ разъ то, чего я ждала! Форменное объясненіе въ любви! Это уже третье, что я выслушиваю сегодня. Неужели нельзя говорить съ мужчиной ни о чемъ иномъ, кромѣ любви?

Она встала, ища взглядомъ шляпу, но не помня, куда положила ее.

– Я ухожу, cher maitre. Здѣсь опасно оставаться. Я постараюсь приходить впредь пораньше, такъ, чтобы сумерки не заставали насъ въ мастерской. Это предательскій часъ… часъ глупостей.

Но художникъ не отпускалъ ея. Карета ея не была еще подана. Конча могла подождать немного. Онъ обѣщалъ сидѣть спокойно и не разговаривать, разъ это ей непріятно.

Графиня осталась, но не пожелала сѣсть опять въ кресло. Она сдѣлала нѣсколько шаговъ по комнатѣ и подняла крышку піанино, стоявшаго у окна.

– Поиграемъ-ка немного. Это успокоитъ насъ. Сидите смирно на своемъ мѣстѣ и не подходите, Маріано. Посмотримъ, умѣете-ли вы быть паинькой.

Пальцы ея опустились на клавиши, ноги нажали на педали, и глубокіе, мистичные, мечтательные звуки Largo religioso Генделя наполнили мастерскую. Мелодія разлилась по комнатѣ, окутанной уже полумракомъ сумерекъ, и проникла черезъ драпировки въ обѣ сосѣднія мастерскія, наполняя и ихъ своимъ крылатымъ шопотомъ, словно пѣніе органа, на которомъ играютъ невидимыя руки, въ пустомъ соборѣ, въ таинственный часъ сумерекъ.

Конча чувствовала себя растроганною; эта чисто женская сантиментальность и поверхностная чувствительность дѣлали изъ нея въ глазахъ друзей великую артистку. Музыка увлекала ее, и она дѣлала усилія, чтобы сдерживать невольныя слезы.

Но вдругъ она перестала играть и тревожно обернулась. Художникъ стоялъ позади нея; дыханіе его почти касалось ея шеи. Графинѣ захотѣлось выразить протестъ, отогнать его назадъ взрывомъ жестокаго смѣха, но она была не въ силахъ сдѣлать это.

– Маріано, – прошептала она: – идите на мѣсто. Будьте умнымъ и послушнымъ мальчикомъ. Иначе я разсержусь.

Она повернулась на стулѣ въ полуоборотъ, оперлась локтемъ о клавиши и застыла въ такой позѣ, лицомъ къ окну.

Они долго молчали; она сидѣла неподвижно, онъ стоялъ, глядя на ея лицо, которое обратилось въ бѣлое пятно въ сгущающемся полумракѣ.

Окно имѣло видъ тусклаго, голубоватаго четыреугольника. Вѣтви деревьевъ въ саду виднѣлись черезъ него въ видѣ извилистыхъ и подвижныхъ чернильныхъ линій. Въ глубокомъ безмолвіи мастерской слышался трескъ мебели, это дыханіе дерева, пыли и вещей во мракѣ и тишинѣ.

Таинственная обстановка сильно дѣйствовала на обоихъ; умирающій день какъ бы притупилъ ихъ мыслительную дѣятельность. Ихъ охватило пріятное, мечтательное настроеніе.

Конча вздрогнула отъ наслажденія.

– Маріано, отойдите, – произнесла она медленно, какъ будто слова стоили ей тяжелыхъ усилій. – Это очень мило… мнѣ кажется, что я вошла въ воду… и вода пріятно проникаетъ въ глубь моей души. Но это вѣдь нехорошо. Зажгите свѣтъ, маэстро. Свѣтъ, свѣтъ! Это не корректно.

Маріано не слушалъ ея. Онъ склонился и взялъ ея руку; рука была холодна и безжизненна, словно не чувствовала его пожатія. Онъ поцѣловалъ эту руку во вназапномъ порывѣ страсти и еле удержался отъ желанія укусить ее.

Графиня очнулась отъ забытья и встала съ гордымъ, оскорбленнымъ видомъ.

– Это ребячество, Маріано. Вы злоупотребляете моимъ довѣріемъ.

Но она сейчасъ же расхохоталась жесіокимъ смѣхомъ, словно почувствовала состраданіе къ бѣдному смущенному Маріано.

– Отпускаю вамъ это прегрѣшеніе, маэстро. Поцѣлуй руки ничего не означаетъ. Это обычное дѣло. Многіе цѣлуютъ мнѣ руку.

Равнодушіе ея было жестокимъ наказаніемъ для художника, который видѣлъ въ этомъ поцѣлуѣ первый шагъ къ завоеванію графини.

Конча продолжала искать въ темнотѣ выключатель, повторяя раздраженнымъ голосомъ:

– Зажгите свѣтъ! Но гдѣ же тутъ зажигается?

Въ комнатѣ вдругъ стало свѣтло, несмотря на то, что Маріано не пошевелился, и графиня не нашла выключателя. На потолкѣ мастерской засіяли три электрическихъ лампы, и освѣтились золоченыя рамы, блестящіе ковры, сверкающее оружіе, роскошная мебель и яркія краски картинъ.

Неожиданный, яркій свѣтъ ослѣпилъ обоихъ.

– Здравствуй! – произнесъ у двери чейто слащавый голосъ.

– Хосефина!

Графиня подбѣжала къ подругѣ, обняла ее порывисто и поцѣловала въ худыя щеки съ нездоровымъ румянцемъ.

– Чго это вы сидѣли въ темнотѣ? – продолжала Хосефина съ улыбкою, которую Реновалесь хорошо зналъ.

Конча застрекотала, какъ сорока. Знаменитый маэстро не пожелалъ зажигать свѣтъ; ему нравился полумракъ. Причуда художника! Они много разговаривали о милой Хосефинѣ, пока приходилось ждать кареты. Графиня говорила это, цѣлуя маленькую женщину, откидываясь назадъ, чтобы получше разглядѣть ее, и напыщенно повторяя:

– Но какъ ты авантажна сегодня! Ты выглядишь лучше, чѣмъ три дня тому назадъ.

Хосефина не переставала улыбаться. Большое спасибо… Карета ждетъ у подъѣзда. Лакей доложилъ ей объ этомъ, когда она спускалась внизъ, услышавъ звуки піанино.

Графиня заторопилась. Она вспомнила вдругъ о цѣломъ рядѣ неотложныхъ дѣлъ, перечислила кучу лицъ, ждавшихъ ее дома. Хосефина помогла ей одѣть шляпу и вуаль. Графиня ухитрилась поцѣловать при этомъ подругу еще нѣсколько разъ на прощанье.

– Прощай, ma chère. Прощай, mignomie. Помнишь школьное время? Ахъ, какъ мы были счастливы тогда!.. Прощайте, mattre.

Она остановилась еще у двери, чтобы поцѣловать Хосефину въ послѣдній разъ.

И въ видѣ заключенія, передъ тѣмъ, какъ удалиться, она воскликнула жалобнымъ тономъ жертвы, которая ищетъ состраданія:

– Я завидую тебѣ, chêrie. Ты по крайней мѣрѣ счастлива. Мужъ обожаетъ тебя… Маэстро, берегите ее; вы должны холить ее, чтобы она поправилась и окрѣпла. Берегите ее, или мы съ вами поссоримся.

VI

Реновалесъ кончилъ читать вечернія газеты въ постели, какъ онъ дѣлалъ обыкновенно, и взглянулъ на жену передъ тѣмъ, какъ погасить свѣтъ.

Хосефина не спала. Глаза ея были непомѣрно широко открыты и глядѣли на него упорно и враждебно, а прядки жидкихъ волосъ печально лежали на лбу, выбившись изъ подъ ночного чепчика.

– Ты не спишь? – спросилъ художникъ ласковымъ тономъ, въ которомъ звучало нѣкоторое безпокойство.

– Нѣтъ.

И послѣ этого односложнаго, рѣзкаго отвѣта Хосефина повернулась въ постели спиною къ мужу.

Реновалесъ не смыкалъ глазъ въ темнотѣ. Его мучилъ страхъ передъ этимъ тѣломъ, скрытымъ подъ одною простынею съ нимъ; оно лежало очень близко, но избѣгало всякаго соприкосновеніясъ нимъ, съежившись отъ явнаго отвращенія.

Бѣдняжка! Добрякъ Реновалесъ почувствовалъ угрызенія совѣсти. Она пробудилась въ немъ, словно хищный звѣрь, съ неумолимою силою и жестокостью, мучая его глубокимъ презрѣніемъ къ самому себѣ. Его сегодняшніе успѣхи у графини ровно ничего не стоили; это былъ лишь моментъ забвенія и слабости съ ея стороны. Графиня, навѣрно, забыла о немъ, а онъ твердо рѣшился не повторять своего преступленія.

Это было дѣйствительно недурно для отца семейства и человѣка зрѣлаго возраста! Какъ могъ онъ компрометировать себя любовными похожденіями, мечтать въ пріятномъ полумракѣ, цѣловать бѣлую руку, съ видомъ страстнаго трубадура! Боже мой, какъ посмѣялись бы друзья, увидя его въ такомъ положеніи!.. Надо было непремѣнно отдѣлаться отъ этого романтизма, который нападалъ на него по временамъ. Каждый человѣкъ долженъ идти по своему пути, подчиняясь судьбѣ, которая выпадаетъ ему на долю. Онъ былъ рожденъ для добродѣтельной жизни и долженъ былъ довольствоваться сравнительнымъ спокойствіемъ своего домашняго очага, находя въ рѣдкихъ радостныхъ минутахъ утѣшеніе отъ нравственныхъ страданій, причиняемыхъ ему болѣзнью жены. Онъ собирался довольствоваться впредь духовными радостями, упиваясь лишь мысленнымъ созерцаніемъ красоты на роскошныхъ банкетахъ, даваемыхъ ему игрою воображенія.

Онъ твердо рѣшилъ хранить супружескую вѣрность въ физическомъ отношеніи, несмотря на то, что это было равносильно вѣчнымъ лишеніямъ. Угрызенія совѣсти заставляли его видѣть въ минутной слабости цѣлое преступленіе и побуждали подвигаться въ постели поближе къ подругѣ жизни, какъ бы ища нѣмое прощеніе въ тепломъ соприкосновеніи съ ея тѣломъ.

Тѣло Хосефины, горѣвшее въ лихорадкѣ, отодвинулось, почувствовавъ его близость, точно моллюски, которые съеживаются и прячутся при малѣйшемъ прикосновеніи. Хосефина не спала; дыханія ея не было слышно. Она была, казалось, мертва, но Реновалесъ догадывался, что глаза ея открыты и брови нахмурены, и имъ овладѣлъ страхъ, словно онъ чувствовалъ опасность въ глубинѣ окутывавшаго ихъ мрака.

Реновалесъ тоже лежалъ теперь неподвижно, избѣгая соприкосновенія съ тѣломъ, которое безмолвно отталкивало его. Искреннее раскаяніе давало ему нѣкоторое утѣшеніе. Онъ твердо рѣшилъ никогда больше не забывать своего долга передъ женою и дочерью и не рисковать репутаціею серьезнаго, почтеннаго человѣка.

Онъ отказывался навсегда отъ дерзкихъ стремленій молодости и отъ жажды наслажденій. Судьба его была рѣшена, и онъ долженъ былъ остаться такимъ, какъ былъ до сихъ поръ, т. е. писать портреты и все, что ему будутъ заказывать, зарабатывать деныи, поддѣлывать свое искусство подъ требованія капризной женщины, ради ея спокойстія, и смѣяться надъ тѣмъ призракомъ, который тщеславіе людское называетъ славою. Слава! Это была лоттерея, гдѣ всѣ шансы на выигрышъ были связаны вкусами будущихъ поколѣній; но кто могъ опредѣлить заранѣе художественные вкусы и склонности будущихъ людей? Они будутъ можетъ-быть высоко цѣнить то, что онъ дѣлалъ теперь съ отвращеніемъ, и презрительно смѣяться надъ тѣмъ, къ чему онъ такъ стремился. Самое важное было жить спокойно и какъ можно дольше въ мирѣ и довольствѣ. Дочь выйдетъ замужъ. Можетъ-быть зятемъ его будетъ любимый ученикъ, этотъ Сольдевилья, такой скромный и вѣжливый, безумно влюбленный въ строптивую Милиту. А если не Сольдевилья, то Лопесъ де-Соса, ярый спортсменъ, влюбленный въ свои автомобили. Хосефина предпочитала послѣдняго за то, что онъ не обнаруживалъ ни какихъ художественныхъ талантовъ и не собирался посвятить себь живописи. Самъ Реновалесъ тихо состарится, борода его посѣдѣетъ, какъ у Вѣчнаго Отца, пойдутъ внуки, Хосефина воскреснетъ въ атмосферѣ ласковой заботливости, которою онъ окружитъ ее, и освободится отъ своихь нервовъ, достигнувъ того возраста, когда разстройства женскаго организма перестаютъ дѣйствовать на нервы и настроеніе.

Эта картина патріархальнаго счастья льстила самолюбію художника. Онъ умеръ бы, не отвѣдавъ пріятныхъ жизненныхъ плодовь, но зато со спокойною душою, не вкусивъ и великихъ страстей.

Подъ впечатлѣніемъ этихъ пріятныхъ иллюзій, художникъ сладко задремалъ. Онъ видѣлъ себя старикомъ съ розовыми морщинами и сѣдыми волосами, подлѣ него стояла милая, здоровая, живая старушка съ аккуратно причесанными, бѣлоснѣжными волосами, а вокругъ нихъ прыгали и играли внуки, цѣлая толпа ребятъ; одни вытирали носы, другіе валялись по полу, животомъ кверху, словно котята; старшіе съ карандашемъ въ рукахъ, рисовали каррикатуры на стараго дѣдушку и бабушку, и всѣ нѣжно кричали хоромъ: – Милый дѣдушка! Дорогая бабушка!

Реновалесъ засыпалъ, и картина эта постепенно затуманивалась. Фигуры уже исчезли, а ласковые возгласы звучали все слабѣе и слабѣе.

Но вдругъ они снова стали громче и ближе, только теперь они звучали жалобно и болѣзненно, словно стоны животнаго, которое чувствуетъ въ горлѣ ножъ человѣка.

Художникъ испугался этихъ стоновъ и вообразилъ, что какое-то ужасное животное, ночное чудовище ворочается подлѣ него, не то хватая его щупальцами, не то толкая костлявыми лапами.

Реновалесъ проснулся. He очнувшись еще вполнѣ, онъ задрожалъ всѣмъ тѣломъ отъ страха и удивленія. Невидимое чудовище лежало подлѣ него, въ смертельной агоніи, раня его острыми конечностями своего тѣла. Хриплый ревъ его рѣзалъ тишину.

Страхъ заставилъ Реновалеса окончательно придти въ себя. Это Хосефина стонала. Она каталась по кровати, рыча и тяжело переводя дыханіе.

Художникъ повернулъ выключатель, и яркій свѣтъ лампы представилъ его глазамъ жену, корчившуюся въ нервномъ припадкѣ. Слабые члены ея были судорожно сведены, глаза – непомѣрно широко раскрыты, безжизненны и скошены, точно въ агоніи, губы – плотно сжаты, а въ углахъ рта виднѣлась пѣна бѣшенства.

Пораженный этою картиною, мужъ попробовалъ обнять ее и нѣжно прижать къ себѣ, какъбудто теплота его тѣла могла успокоить ее.

– Оставь… меня! – прохрипѣла она глухо. – Выпусти… Я ненавижу тебя…

Но несмотря на трвбованіе отпустить ее, Хосефина вцѣпилась въ мужа сама, впившись пальцами въ его шею, словно она хотѣла задушить его. Реновалесъ, почти не чувствовавшій этого давленія на своей атлетической шеѣ, добродушно шепталъ лишь въ отвѣтъ:

– Жми, жми, не бойся сдѣлать мнѣ больно! Облегчи нервы!

Руки ея, утомившіяся отъ безполезнаго сжиманія его мускулистаго тѣла, выпустили добычу съ нѣкоторымъ разочарованіемъ. Припадокъ продолжался еще нѣкоторое время, затѣмъ Хосефина выбилась изъ силъ, и полились слезы; только хрипъ въ груди и непрерывные потоки слезъ свидѣтельствовали о томъ, что она не потеряла сознанія.

Реновалесь соскочилъ съ кровати, бѣгая по комнатѣ въ комичномъ ночномъ туалетѣ, шаря во всѣхъ углахъ, самъ не зная зачѣмъ, и бормоча ласковыя слова утѣшенія.

Хосефина боролась съ нервными хрипами, стараясь отчетливо произносить отдѣльныя слова. Она говорила, закрывъ лицо руками. Художникъ сталъ прислушиваться, изумляясь грязнымъ словамъ, слетавшимъ съ устъ его Хосефины, точно горе, взволновавшее ея душу, вывело на поверхность уличныя грубости и гадости, дремавшія до сихъ поръ въ ея памяти.

– Эта баба… такая…! (И Хосефина произнесла классически-бранное слово съ такою непринужденностью, точно употребляла его всю жизнь). Безстыжая! Этакая…

И она выпаливала одни междометія за другими. Реновалесъ былъ въ ужасѣ, слыша эти слова въ устахъ жены.

– Но о комъ ты говоришь? Кто же это такой?

Она какъ-будто только и ожидала этихъ вопросовъ, приподнялась на постели, встала на колѣни, полуобнаживъ свое жалкое, костлявое тѣло, и пристально поглядѣла на него, потрясая слабою головою, вокругъ которой торчали короткія и жидкія прядки волосъ.

– Кто это можетъ-быть? Конечно, графиня де-Альберка! Эта важная дама въ перьяхъ! Ты точно съ неба упалъ. Ты ничего не знаешь! Бѣдненькій!

Реновалесъ ожидалъ этого; но услышавъ слова жены, онъ принялъ дерзкій видъ, чувствуя себя сильнымъ, благодаря раскаянію и сознанію, что говоритъ правду. Онъ поднесъ руку къ сердцу въ театральной позѣ и откинулъ назадъ волосы, не замѣчая всей комичности своей фигуры, отражавшейся въ большомъ зеркалѣ.

– Хосефина, клянусь тебѣ всѣмъ самымъ дорогимъ на свѣтѣ, что ты ошибаешься въ своихъ подозрѣніяхъ. Я не имѣю ничего общаго съ Кончей. Клянусь тебѣ нашей дочерью!

Больная еще больше разсердилась,

– He клянись! He лги! He называй моей дочери! Лгунъ! Лицемѣръ! Всѣ вы одинаковы.

Что, она – дура? Она прекрасно знала, что происходило вокругъ нея. Онъ – скверный мужъ, развратникъ. Она поняла это черезъ нѣсколько мѣсяцевъ послѣ свадьбы. Его воспитателями были только скверные пріятели, такая же богема, какъ онъ самъ. А эта баба тоже немногаго стоитъ. Хуже нея трудно найти въ Мадридѣ. Недаромъ смѣялись повсюду въ обществѣ надъ графомъ… Маріано и Конча стоили другъ друга; они снюхались и насмѣхались надъ нею въ ея собственномъ домѣ, во мракѣ мастерской.

– Она – твоя любовница, – говорила Хосефина съ ледяною злобою. – Признайся-ка лучше! Повтори мнѣ свои гадости о правахъ на любовь и на радости, о которыхъ ты разсуждаешь съ пріятелями въ мастерской. Ты прибѣгаешь къ подлому лицемѣрію, чтобы оправдать свое презрѣніе къ семьѣ и браку… ко всему. Имѣй мужество отвѣчать за свои поступки.

Но Реновалесъ былъ такъ ошеломленъ ея жестокими словами, дѣйствовавшими на него, точно удары хлыста, что умѣлъ только повторять, положивъ руку на сердце, съ покорнымъ видомъ человѣка, терпящаго несправедливость:

– Я невиненъ. Клянусь тебѣ. Ничего этого нѣтъ.

Онъ подошелъ къ кровати съ другой стороны и попробовалъ снова взять Хосефину за руку, въ надеждѣ успокоить ее теперь, когда она была менѣе взбѣшена, и ея рѣзкія слова прерывались слезами.

Но всѣ его старанія были тщетны. Хрупкое тѣло выскальзывало изъ его рукъ, отталкивая ихъ съ видимымъ отвращеніемъ.

– Оставь меня. He смѣй трогать. Ты мнѣ противенъ.

Мужъ ошибался, воображая, что она относится къ Кончѣ враждебно. О, она хорошо знала женщинъ! Она даже признавала (разъ мужъ такъ упорно клялся въ своей невинности), что между ними двумя ничего не произошло. Но если даже такъ, то это была заслуга Кончи, которой кавалеры надоѣли по горло; можетъ-быть даже графиня сохранила нѣкоторое чувство дружбы къ ней и не желала отравлять ея жизни. Но все сопротивленіе шло отъ Кончи, а не отъ него.

– Я тебя знаю. Ты знаешь, что я понимаю твои мысли и читаю ихъ по глазамъ. Ты вѣренъ мнѣ только изъ трусости. Просто удобный случай еще не представился. Но въ мысляхъ утебя однѣ лишь гадости. Твой внутренній міръ вызываетъ во мнѣ отвращеніе.

И не дожидаясь его протеста, жена снова напала на него, выкладывая всѣ свои наблюденія и подвергая его мельчайшіе поступки и слова критикѣ своего больного ума.

Она упрекала мужа въ томъ, что въ глазахъ его вспыхиваетъ огонекъ восторга, когда передъ мольбертомъ появляются красавицы дамы, заказавшія ему портретъ; у однихъ онъ расхваливалъ шею, у другихъ плечи. А съ какимъ благоговѣніемъ разглядывалъ онъ фотографіи и гравюры съ изображеніями голыхъ красавицъ, написанныхъ другими художниками, которымъ грязная натура побуждала его подражать.

– А если бы я ушла изъ дому! Если бы я исчезла! Твоя мастерская обратилась бы въ публичный домъ! Ни одинъ приличный человѣкъ не могъ бы войти сюда. У тебя всегда былабы въ запасѣ какая-нибудь безстыжая баба, чтобы писать съ нея разныя гадости.

Въ раздраженномъ голосѣ Хосефины звучали злоба и горькое разочарованіе передъ постояннымъ культомъ красоты у мужа, и притомъ на глазахъ у нея, больной, которая состарилась преждевременно и была безобразна въ физическомъ отношеніи; онъ не понималъ, что каждый порывъ его восторга причинялъ ей страданія, точно упрекъ, и расширялъ пропасть между ея печальною жизнью и идеаломъ, наполнявшимъ всѣ его мысли.

– Ты воображаешь, что я не знаю твоихъ мыслей? Я смѣюсь надъ твоею вѣрностью. Это ложь, лицемѣріе! По мѣрѣ того, какъ ты старишься, тобою овладѣваетъ одно бѣшеное желаніе. Если бы у тебя хватило смѣлости, ты сталъ бы бѣгать за этими животными съ красивыми тѣлесами, которыя ты такъ расхваливаешь… Ты – самый обыкновенный человѣкъ. Въ тебѣ нѣтъ ничего кромѣ грубости и матеріализма. Формы человѣческаго тѣла! И это называется быть художникомъ! Лучше бы я вышла замужъ за сапожника, простого и добраго. Такіе люди ходятъ по крайней мѣрѣ со своими бѣдными женами въ таверну обѣдать по воскресеньямъ и не знаютъ другихъ женщинъ.

Реновалеса стали раздражать эти нападки жены, основанныя на его мысляхъ, а не на поступкахъ. Это было хуже Святой Инквизиціи. Хосефина шпіонила за нимъ ежеминутно, не спускала съ него глазъ, слѣдила за его малѣйшими словами и жестами, проникала въ его мысли и ревновала его даже къ мыслямъ и увлеченіямъ.

– Замолчи, Хосефина… Это гадко… Я не смогу думать и работать при такихъ условіяхъ… Ты шпіонишь и преслѣдуешь меня даже въ моемъ искусствѣ.

Она презрительно пожимала плечами. Искусство! Она насмѣхалась надъ нимъ.

И она сноаа набрасывалась на живопись, высказывая раскаяніе въ томъ, что соединила свою судьбу съ жизнью артиста. Такіе мужчины, какъ онъ, не должны жениться на приличныхъ женщинахъ – хозяйственныхъ и домовитыхъ. Имъ слѣдовало оставаться холостяками или сходиться съ безпринципными женщинами, влюбленными въ свое тѣло и способными выставлять его всѣмъ на показъ, гордясь своею наготою.

– Я любила тебя, знаешь? – говорила она холодно: – я любила тебя, но теперь не люблю. А почему? Потому что я знаю, что ты не вѣренъ мнѣ, хотя бы ты клялся на колѣняхъ. Ты пришитъ къ моимъ юбкамъ, а мысли твои уходятъ далеко, очень далеко, въ погонѣ за обожаемою наготою. Въ твоей головѣ цѣлый гаремъ. Я думаю, что живу съ тобою одна, а, глядя на тебя, вижу, что домъ мой населенъ женщинами, которыя заполняютъ все и смѣются надо мною. Всѣ онѣ красивы, какъ врагъ рода человѣческаго, всѣ голы, какъ искуситель… Оставь меня, Маріано, не подходи. Я не желаю видѣть тебя. Потуши свѣтъ.

И видя, что маэстро не исполняетъ ея приказанія, она сама повернула выключатель. Въ темнотѣ слышно было, какъ она закутывается въ одѣяло, и трещатъ ея кости.

Реновалесъ остался въ глубокомъ мракѣ и, добравшись ощупью до кровати, улегся тоже. Онъ пересталъ просить и клясться; теперь онъ былъ раздраженъ и молчалъ. Въ немъ исчезло нѣжное состраданіе, заставлявшее его покорно переносить нервныя нападки жены. Чего она еще хочетъ отъ него? Чего ей надо? Онъ жилъ, какъ отшельникъ, сдерживая въ себѣ порывы здороваго человѣка, соблюдая отчасти по привычкѣ, отчасти изъ уваженія къ женѣ, чистоту и супружескую вѣрность, ища облегченія и утѣхи въ бурныхъ порывахъ воображенія… И это еще было преступленіемъ! Хосефина проникала въ его мысли своимъ болѣзненно-обостреннымъ воображеніемъ, слѣдила за теченіемъ ихъ, разрывала тайную завѣсу, за которою скрывались чудные банкеты его воображенія, доставлявшіе ему столько радостей въ часы одиночества! Даже умъ его подвергался преслѣдованію! У него лопнуло наконецъ терпѣніе. Онъ не могъ дольше выносить ревности этой женщины, ожесточенной потерею юношеской свѣжести.

Хосефина снова заплакала въ темнотѣ и судорожно застонала; простыня зашевелилась надъ ея хрипѣвшею грудью.

Но злость сдѣлала мужа жестокимъ и безчувственнымъ.

– Ной, ной, бѣдняжка, – думалъ онъ съ нѣкоторымъ злорадствомъ. – Выплачься хорошенько. Я тебѣ ни слова не скажу.

Хосефинѣ надоѣло молчаніе мужа, и она стала вставлять между стонами слова. Надъ нею смѣялись! Она постоянно подвергалась насмѣшкамъ! Какъ хохотали должно быть пріятели мужа и дамы, являвшіяся къ нему въ мастерскую, когда слышали его восторженныя похвалы женской красотѣ въ присутствіи больной и изможденной жены! Какую роль играла она въ этомъ домѣ, который выглядѣлъ, какъ роскошный пантеонъ, а былъ въ сущности очагомъ несчастья? Она была бѣдною экономкою, заботившеюся о комфортѣ художника. Сеньоръ воображалъ, что исполнялъ всѣ свои обязанности, не заводя любовницы, мало выходя изъ дому, и оскорбляя ее словами, дѣлавшими ее предметомъ насмѣшекъ! О, если бы была жива ея мать… Если бы братья ея не были эгоистами и не катались по міру изъ посольства въ посольство, наслаждаясь жизнью и оставляя безъ отвѣта ея письма, полныя жалобъ, находя, что она просто сумасшедшая, если чувствуетъ себя несчастною съ такимъ знаменитымъ и богатымъ мужемъ!

Реновалесъ въ темнотѣ сжималъ руками голову, возмущаясь такою несправедливостью.

– Мать ея! – думалъ онъ. – Слава Богу, что эта невыносимая дама плотно закупорена въ своей дырѣ! А братья ея! Безстыжіе типы, которые вѣчно клянчатъ у меня что-нибудь. Господи! Ангельскаго терпѣнія не хватаетъ, чтобы выносить эту женщину. Заберу себя хорошенько въ руки, чтобы отвѣчать ей холодностью и не забыть, что я – мужчина!

Онъ выливалъ на нее мысленно все свое презрѣніе, черпая въ этомъ силу оставаться спокойнымъ и безстрастнымъ. Стоитъ ли думать о ней серьезно? Женщина… да еще больная! У каждаго человѣка свой крестъ, и его крестомъ была Хосефина.

Но она какъ-будто догадалась о его мысляхъ, перестала плакать и заговорила медленно и отчетливо, тономъ жестокой ироніи.

– Отъ графини де-Альберка ты напрасно ждешь удовольствія. Предупреждаю тебя, что она насчитываетъ своихъ кавалеровъ дюжинами; молодость и изящество значатъ въ глазахъ женщинъ немного больше, чѣмъ художественный талантъ.

– А мнѣ что за дѣло до этого? – прорычалъ во мракѣ ночи голосъ Реновалеса, внезапно загорѣвшагося гнѣвомъ.

– Я тебѣ говорю это, чтобы ты не увлекался пріятными иллюзіями. Маэстро, вы потерпите фіаско. Ты очень старъ, голубчикъ. Годы проходятъ… Ты такъ старъ и такъ уродливъ, что познакомься я съ тобою въ такомъ видѣ, я ни за что не вышла бы за тебя замужъ, несмотря на всю твою славу.

Нанеся мужу этотъ ударъ, она удовлетворилась и успокоилась, перестала плакать и, повидимому, заснула.

Маэстро продолжалъ неподвижно лежать на спинѣ, заложивъ руки за голову и широко раскрывъ глаза. Мракъ передъ нимъ наполнился красными точками, которыя безпрерывно кружились, образуя огненныя, плавающія кольца. Гнѣвъ расшаталъ его нервы. Послѣдній ударъ не давалъ ему заснуть. Онъ былъ взволнованъ. и самолюбіе его было глубоко оскорблено. Ему казалось, что въ постели рядомъ съ нимъ лежитъ его злѣйшій врагъ. Онъ ненавидѣлъ эту жалкую фигуру, какъ будто въ ней заключалась вся желчь противниковъ, съ которыми ему приходилось сталкиваться въ жизни.

Онъ старъ! Онъ достоинъ презрѣнія! Онъ ничего не стоитъ въ сравненіи съ молодежью, вертѣвшеюся вокругъ графини де-Альберка. Это онъ-то, чье имя гремѣло во всей Европѣ, онъ, передъ которымъ блѣднѣли отъ волненія, глядя на него восторженными глазами, всѣ барышни, расписывающія вѣера, и акварелистки, умѣющія писать птицъ и цвѣточки!..

– Подожди, голубушка, покажу я тебѣ, кто изъ насъ правъ! – думалъ онъ, и жестокій смѣхъ беззвучно вырвался изъ его груди. – Увидишь тогда, что слава моя стоитъ кое-чего, и что я не такъ еще старъ, какъ ты воображаешь.

Онъ вспоминалъ съ наслажденіемъ, точно мальчишка, о сценѣ въ сумеркахъ, о поцѣлуѣ руки у графини, о своемъ пріятномъ забвеніи, о сопротивленіи Кончи и въ то же время видимой ея склоности къ нему; все это давало ему возможность слѣдовать дальше по этому пути. Реновалесъ уиивался этими воспоминаніями, одержимый жаждою мести.

Хосефина, повидимому, спала. Онъ повернулся въ постели и дотронулся нечаянно до ея тѣла. Это прикосновеніе вызвало въ немъ отвращеніе, точно жена была противнымъ животнымъ.

Онъ искренно считалъ ее своимъ врагомъ; она искалѣчила жизнь его, какъ художника, и мучила его, какъ человѣка. Онъ воображалъ теперь, что могъ бы создать поразительныя произведенія, если бы не эта женщина, угнетавшая его своимъ тяжелымъ нравомъ. Ея нѣмая критика, проницательные глаза, и узкая, мелочная мораль хорошо воспитанной барышни были помѣхою въ его дѣятельности и заставляли уклоняться отъ намѣченнаго пути. Ея нервные припадки и изводящее настроеніе подавляли его и отнимали силы и расположеніе къ труду. Неужели жизнь его никогда не измѣнится? Онъ съ ужасомъ думалъ о долгихъ, тяжелыхъ годахъ предстоящей жизни, о длинномъ жизненномъ пути, однообразномъ, пыльномъ, крутомъ, безъ малѣйшей тѣни, безъ отдыха, Ему предстояло подвигаться по нему впередъ въ тяжеломъ трудѣ, безъ всякихъ развлеченій и удовольствій, влача цѣпи долга передъ семьею; онъ былъ навѣки связанъ съ врагомъ, который непрерывно изводилъ его своими жалобами, несправедливостью и жестокимъ эгоизмомъ больного человѣка, шпіонилъ за нимъ инквизиторскими глазами въ тѣ минуты, когда мысли его сосредоточивались на сладкихъ мечтахъ, проникалъ въ тайники его ума, кралъ у него самыя сокровенныя мечты и издѣвался потомъ со злорадствомъ торжествующаго вора.

И такая предстояла ему жизнь!.. Боже мой! Нѣтъ – лучше уже умереть.

И тогда зародилась въ глубинѣ его ума, точно голубая, зловѣще засверкавшая искра, одна мысль, одно желаніе, и художникъ вздрогнулъ всѣмъ тѣломъ отъ искренняго удивленія:

– Ахъ, если бы она умерла!

Почему бы нѣтъ? Она была всегда больна, всегда печальна и постоянно отравляла свои мысли мрачными подозрѣніями. Онъ имѣлъ право на свободу, онъ могъ разорвать свои цѣпи, потому что былъ сильнѣйшимъ изъ нихъ двухъ. Онъ мечталъ всю жизнь о славѣ, и слава была обманчивымъ призракомъ, если она могла дать ему только холодное уваженіе публики, а не что-нибудь болѣе реальное. Передъ нимъ были еще долгіе годы интенсивной дѣятельности, онъ могъ задать себѣ еще колоссальный банкетъ наслажденія, могъ пожить, какъ нѣкоторые артисты, которымъ онъ завидовалъ и которые упивались мірскими прелестями, работая на полкой свободѣ.

– Ахъ, если бы она умерла!

Онъ вспоминалъ нѣкоторыя прочитанныя книги, въ которыхъ дѣйствующія лица тоже мечтали о чужой смерти, ради широкаго удовлетворенія своихъ стремленій и аппетитовъ.

Но онъ вдругъ очнулся, точно отъ гадкаго сна или тяжелаго кошмара. Бѣдная Хосефина!

Онъ пришелъ въ ужасъ отъ собственныхъ мыслей; его охватило дикое желаніе выжечь свою совѣсть, какъ раскаленное желѣзо выжигаетъ больное мѣсто, шипя при прикосновеніи. He чувство нѣжности гнало его обратно къ подругѣ жизни. Нѣтъ, онъ не переставалъ сердиться на нее. Но онъ думалъ о тяжелыхъ годахъ страданій и лишеній, которыя она перенесла, раздѣляя съ нимъ борьбу съ нуждою, безъ единой жалобы, безъ единаго протеста, терпя безропотно муки материнства, выкормивъ дочь, Милиту, которая отобрала у нея, казалось, все здоровье и разстроила ея жизнь. А онъ желалъ ея смерти! Нѣтъ, пусть живетъ! Онъ будетъ терпѣливо выносить все рѣшительно. Пусть лучше онъ умретъ первый.

Но тщетно старался художникъ забыть свою преступную мысль. Разъ зародившись, ужасное, чудовищное желаніе упорно не исчезало, отказываясь скрыться и замереть въ тайникахъ мозга, откуда оно явилось. Тщетно раскаивался Реновалесъ въ своей извращенности и стыдился гадкой мысли, желая подавить ее навсегда. Казалось, что внутри его выросло вдругъ второе существо, взбунтовавшееся противъ его приказаній, чуждое его совѣсти, противящееся всякому чувству состраданія, и это властное созданіе весело напѣвало ему въ уши, какъ бы обѣщая всѣ наслажденія въ мірѣ:

– Что, если бы она умерла? Ну-ка, маэстро! Что, если бы она умерла?

Часть вторая

I

Съ наступленіемъ весны Лопесъ де-Соса, «отважный спортсменъ», какъ называлъ его Котонеръ, сталъ являться въ особнякъ Реновалеса каждый вечеръ.

На улицѣ за рѣшеткою останавливался автомобиль въ сорокъ лошадиныхъ силъ, его послѣднее пріобрѣтеніе, о которомъ онъ говорилъ съ искреннею гордостью; этотъ огромный экипажъ, покрытый оливковою эмалью, давалъ задній и передній ходъ, управляемый опытною рукою шоффера, въ то время, какъ владѣлецъ проходилъ черезъ садъ въ домъ художника и являлся въ мастерскую, одѣтый въ синій костюмъ и фуражку съ большимъ, блестящимъ козырькомъ. Видъ у него былъ всегда самый развязный, какъ у моряка или отважнаго путешественника.

– Здравствуйте, донъ Маріано. Я пріѣхалъ за дамами.

Милита спускалась внизъ въ длинномъ сѣромъ пыльникѣ и бѣлой шляпкѣ съ густою синею вуалью. За нею шла мать въ такомъ же нарядѣ; маленькая фигурка ея выглядѣла совсѣмъ ничтожною въ присутствіи дочери, подавлявшей ее, казалось, своимъ здоровьемъ и крѣпостью. Реновалесъ очень одобрялъ это катанье. Хосефина жаловалась на слабость въ ногахъ, заставлявшую ее часто просиживать цѣлыми днями неподвижно въ креслѣ. Всякій моціонъ былъ ей непріятенъ; ей очень нравилось поэтому катиться въ моторѣ, пожиравшемъ огромныя разстоянія, и долетать до дальнѣйшихъ концовъ Мадрида безъ всякаго напряженія, какъ будто она не выходила изъ дому.

– Наслаждайтесь хорошенько, – говорилъ хуложникъ, радуясь пріятной перспективѣ остаться дома въ полномъ одиночествѣ и не чувствовать подлѣ себя присутствія враждебно-настроенной супруги. – Поручаю ихъ вамъ, Рафаэлито. Только не очень увлекайтесь быстрою ѣздою, слышите?

И Рафаэлито дѣлалъ жестъ протеста, словно оскорбляясь, что кто-нибудь можетъ сомнѣваться въ его осторожности. Съ нимъ нечего безпокоиться.

– А вы что же не покатаетесь съ нами, донъ Маріано? Бросьте свою работу. Мы недалеко поѣдемъ сегодня.

Но художникъ всегда отказывался, отговариваясь массою работы. Кроме того ему не нравилась такая быстрая ѣзда, при которой приходилось закрывать глаза, почти не видя окружающей природы, затуманенной облаками пыли и мелькавшей, какъ въ калейдоскопѣ. Онъ предпочиталъ спокойно любоваться природою, не торопясь и мирно изучая ее. Вдобавокъ душа его не лежала ко всему современному; онъ старился, и эти новшества были ему не по вкусу.

– Прощай, папа.

Милита приподнимала вуаль и протягивала отцу красныя, чувственныя губы, обнажая при улыбкѣ бѣлые зубы. За этимъ поцѣлуемъ слѣдовалъ другой, холодный, церемонный и равнодушный отъ долгой привычки; новостью было только то, что Хосефина избѣгала теперь поцѣлуевъ мужа, какъ вообще всякаго соприкосновенія съ нимъ.

Трое катающихся уходили. Хосефина шла, вяло опираясь на руку Рафаэлито, какъ будто она тащила съ трудомъ свое слабое тѣло; лицо ея было такъ блѣдно, точно вся кровь отлила отъ него.

Оставаясь одинъ въ мастерской, Реновалесъ чувствовалъ себя, какъ мальчишка на каникулахъ. Онъ работалъ легко и громко распѣвалъ пѣсни, съ наслажденіемъ прислушиваясь къ отзвукамъ ихъ въ высокой комнатѣ. Котонеръ, входя, часто заставалъ его за пѣніемъ неприличныхъ пѣсенъ, выученныхъ въ Римѣ, и спеціалистъ по папскимъ портретамъ улыбался, какъ старый сатиръ, и подтягивалъ пріятелю, апплодируя по окончаніи этой мальчишеской выходки.

Венгерецъ Текли, навѣщавшій Реновалеса часто по вечерамъ, уѣхалъ на родину со своей копіей съ картины Las Meninas, послѣ того, какъ онъ неоднократно поднесъ на прощанье руки Реновалеса къ сердцу, и напыщенно назвалъ его maestrone. Портрета графини де-Альберка не было уже въ мастерской. Онъ былъ вставленъ въ роскошную раму и красовался въ салонѣ модной дамы, возбуждая восторгъ ея почитателей.

Иной разъ, когда Хосефина съ дочерью уходили, и глухой стукъ колесъ мотора затихалъ вдали съ послѣдними звуками гудка, маэстро съ пріятелемъ начинали говорить о Лопесъ де-Соса. Это былъ добрый малый, глуповатый, но славный. Таково было мнѣніе Реновалеса и его стараго друга. Лопесъ де-Соса гордился своими усами, придававшими ему нѣкоторое сходство съ германскимъ императоромъ, и, садясь, всегда заботился о томъ, чтобы выставить на показъ руки, умышленно кладя ихъ на колѣни такъ, чтобы всѣ оцѣнили ихъ невѣроятные размѣры, напряженныя вены и крѣпкіе пальцы. Темою его разговоровъ служили постоянно атлетическія упражненія; онъ хвастался передъ обоими художниками, точно принадлежалъ къ другой расѣ, разсказывая о своихъ успѣхахъ въ фехтованьѣ, о подвигахъ въ борьбѣ, о тяжелыхъ гиряхъ, которыя онъ поднималъ безъ малѣйшаго усилія, о стульяхъ, черезъ которые онъ перепрыгивалъ, даже не прикасаясь къ нимъ. He разъ прерывалъ онъ обоихъ художниковъ, расхваливавшихъ великихъ людей въ области искусства, чтобы сообщить имъ о послѣдней побѣдѣ какого-нибудь знаменитаго автомобилиста, получившаго первый призъ на гонкахъ. Онъ зналъ на память имена всѣхъ европейскихъ чемпіоновъ, которые добились лавровъ безсмертія, прыгая, бѣгая, стрѣляя голубей, подкидывая ногами мячи или дѣйствуя холоднымъ оружіемъ.

Однажды вечеромъ онъ явился въ мастерскую Реневалеса, со сверкающими отъ возбужденія глазами и показалъ ему телеграмму.

– Донъ Маріано, я купилъ Мерседесъ. Меня извѣщаютъ о высылкѣ ея.

На лицѣ художника отразилось полное недоумѣніе. Что это за существо съ женскимъ именемъ? Изящный Рафаэлито снисходительно улыбнулся.

– Это лучшая фирма. Мерседесъ лучше Панаръ. Весь свѣтъ знаетъ это. Нѣмецкая фирма. Стоитъ около шестидесяти тысячъ франковъ. Второго такого автомобиля, какъ мой, не будетъ въ Мадридѣ.

– Ну, что же, поздравляю.

И художникъ пожалъ плечами и снова принялся за работу. Лопесъ де-Соса былъ богатъ. Отецъ его, владѣлецъ фабрики консервовъ, оставилъ ему послѣ смерти крупное состояніе, которымъ сынъ распоряжался разумно, не играя въ карты (это никогда), не имѣя содержанокъ (у него не было времени для такой ерунды) и разрѣшая себѣ тратить деньги только на спортъ, который укрѣпляетъ здоровье. У него были собственныя конюшни и гаражъ, гдѣ онъ держалъ экипажи и автомобили, показывая ихъ друзьямъ, съ видомъ знатока и артиста. Это былъ его музей. Кромѣ того у него было нѣсколько великолѣпныхъ выѣздовъ, потому что новыя увлеченія не позволяли ему забывать о старой пассіи, и онъ принималъ одинаково близко къ сердцу свои успѣхи въ автомобильномъ искусствѣ, какъ прежніе кучерскіе лавры. Время отъ времени, во дни параднаго боя быковъ или сенсаціонныхъ состязаній на Ипподромѣ, онъ получалъ первый призъ, правя шестью лошадьми, увѣшанными бубенчиками и кисточками и объявлявшими, казалось, всему міру о богатствѣ и славѣ своего хозяина.

Лопесъ де-Соса гордился своимъ образомъ жизни; онъ не дѣлалъ никакихъ глупостей, не держалъ любовницъ и посвящалъ себя цѣликомъ спорту и шику. Расходы его превышали доходы. Многочисленный персоналъ въ конюшнѣ и гаражѣ, лошади, бензинъ и его собственные туалеты поглотили уже добрую часть его состоянія. Но молодого человѣка ничуть не пугало это начало раззоренія, въ которомъ онъ прекрасно отдавалъ себѣ отчетъ, будучи разумнымъ человѣкомъ и хорошимъ управляющимъ, несмотря на свою расточительность. Это было увлеченіемъ его юныхъ лѣтъ; послѣ свадьбы онъ собирался сократить свои расходы. Онъ проводилъ всѣ вечера за чтеніемъ и не засыпалъ спокойно, не просмотрѣвъ предварительно свою классическую литературу (спортивныя газеты, каталоги автомобильныхъ фабрикъ и т. д.). Каждый мѣсяцъ дѣлалъ онъ новыя пріобрѣтенія заграницей, переводя туда десятки тысячъ франковъ и жалуясь съ видомъ серьезнаго, дѣлового человѣка на повышеніе курса, на непомѣрную пошлину, на ограниченность и близорукость скверныхъ правительствъ, тормозящихъ развитіе своихъ странъ. Каждый автомобиль сильно возросталъ въ цѣнѣ при переходѣ черезъ границу. И при такихъ условіяхъ политическіе дѣятели осмѣливались еще говорить о прогрессѣ и реформахъ!

Лопесъ де-Соса воспитывался въ іезуитской коллегіи де-Деусто и получилъ званіе адвоката. Но это вовсе не сдѣлало его набожнымъ. Наоборотъ, онъ былъ либераломъ и любилъ все современное. Онъ навсегда распрощался со своими добрыми наставниками, какъ только умеръ его отецъ, бывшій ярымъ приверженцемъ іезуитовъ, хотя продолжалъ относиться къ нимъ съ уваженіемъ, какъ къ своимъ прежнимъ учителямъ, признавая за ними великую ученость. Но современная жизнь ставила свои требованія. Онъ читалъ очень много и завелъ себѣ библіотеку, составленную по крайней мѣрѣ изъ сотни французскихъ романовъ. Онъ покупалъ всѣ парижскія новинки съ голыми женщинами на обложкѣ и съ безконечнымъ множествомъ иллюстрацій въ текстѣ, на которыхъ, подъ предлогомъ обрисовки греческихъ, римскихъ или египетскихъ нравовъ, рэзныя красавицы и эфебы изображались въ натуральномъ видѣ, одѣтые лишь въ шапки и ленты.

Лопесъ де-Соса былъ сторонникомъ свободы въ широкомъ смыслѣ слова. Тѣмъ не менѣе люди раздѣлялись вь его глазахъ на двѣ касты: на приличныхъ и неприличныхъ. Къ первымъ принадлежали всѣ аристократы, завсегдатаи клуба и нѣсколько лицъ, имена которыхъ появлялись въ газетахъ, что являлось неоспоримымъ доказательствомъ ихъ заслугъ. Остальные всѣ были въ его глазахъ сбродомъ; въ городѣ этотъ сбродъ былъ достоинъ презрѣнія и носилъ мѣщанскій характеръ, на большихъ дорогахъ же, гдѣ молодой спортсменъ катался на моторѣ, этотъ людъ былъ отвратителенъ и просто невыносимъ; онъ ругалъ владѣльца автомобиля самымъ грубымъ образомъ и грозилъ ему смертью каждый разъ, какъ какой-нибудь мальчишка попадалъ подъ колеса, съ злостнымъ намѣреніемъ дать себя раздавить и причинить непріятность приличному человѣку, или когда какой-нибудь рабочій въ блузѣ оставался глухъ къ упорному предупрежденію рожка, не желая уступать мотору дорогу, и тоже попадалъ подъ колеса… Очевидно, человѣкъ, зарабатывающій двѣ песеты въ день, желалъ быть важнѣе автомобиля, стоившаго нѣсколько цесятковъ тысячъ франковъ! Ну, что подѣлать съ такимъ темнымъ и глупымъ народомъ? А еще находились дураки, которые говорили о правахъ и революціяхъ!..

Котонеръ, который очень заботился о своемъ туалетѣ и поддерживалъ его съ большимъ трудомъ въ приличномъ видѣ для парадныхъ обѣдовъ и визитовъ, освѣдомлялся у Лопеса де-Соса съ искреннимъ удивленіемъ о прогрессѣ его гардероба.

– Сколько у васъ теперь галстуховъ, Рафаэль?

Около семисотъ; онъ недавно пересчиталъ ихъ. И стыдясь, что онъ не дошелъ до тысячи, молодой человѣкъ сообщалъ, что онъ собирается пополнить эготъ пробѣлъ въ туалетѣ во время ближайшаго путешесгвія вь Лондонъ, гдѣ были назначены автомобильныя гонки. Сапоги онъ получалъ изъ Парижа, но шилъ ихъ одинъ важный сапожникъ въ Швеціи, посгавщикъ короля Эдуарда. Брюки онъ насчитывалъ дюжинами и никогда не одѣвалъ одну пару больше восьми или десяти разъ; бѣлье поступало въ пользу его экономки почти новое; шляпы всѣ были изъ Лондона. Каждый годъ онъ дѣлалъ себѣ восемь фраковъ, которыхъ часто не одѣвалъ ни разу. Они были всевозможныхъ фасоновъ и покроя, чтобы служить смотря по обстоятельствамъ. Одинъ, напримѣръ, изъ матовой матеріи, съ длинными фалдами, строгій и суровый, былъ сшитъ по модной, иностранной картинкѣ, изображавшей дуэль, и надѣвался только въ торжественные дии, напримѣръ когда какой-нибудь пріятель просилъ его выступить, въ качествѣ безупречнаго и авторитетнаго человѣка, въ судѣ чести.

Портной удивлялся всегда его поразительному умѣнью и вѣрному глазу въ выборѣ матеріи и фасона. Всего Лопесъ де-Соса тратилъ на свой туалетъ около пяти тысячъ дуро въ годъ и говорилъ обоимъ художникамъ съ величайшимъ простодушіемъ:

– Порядочный человѣкъ не можетъ тратить меньше, если хочетъ одѣваться прилично!

Лопесъ де-Соса являлся въ домъ Реновалеса въ качествѣ хорошаго знакомаго послѣ того, что тотъ написалъ его портретъ. Несмотря на свои автомобили, шикарный туалетъ и знакомство съ титулованными особами, ему не удавалось прочно пустить корни въ высшемъ обществѣ. Онъ зналъ, что за нимъ водилось прозвище «маринованный красавчикъ» въ видѣ намека на отцовскую фабрику, и что барышни въ томъ кругу, гдѣ онъ бывалъ, ужасались мысли выйти замужъ за «молодого человѣка съ консервами», какъ его тоже называли въ обществѣ. Поэтому онъ очень гордился знакомствомъ съ Реновалесомъ.

Онъ попросилъ художника написать его портретъ и заплатилъ, не торгуясь, чтобы портретъ успѣлъ появиться на выставкѣ картинъ. Это былъ недурной способъ выдвинуться и втереться въ среду знаменитыхъ людей, съ которыхъ маэстро писалъ портреты. Затѣмъ онъ сошелся ближе съ маэстро, разсказывая повсюду о «своемъ пріятелѣ Реновалесѣ» такимъ естествениымъ тономъ, точно тотъ не могъ жить безъ него. Это обстоятельство сильно подняло его въ глазахъ знакомыхъ. Кромѣ того онъ относился къ маэстро съ искреннимъ уваженіемъ съ тѣхъ поръ, какъ тотъ, уставъ однажды выслушивать его скучныя повѣствованія про успѣхи въ фехтованьѣ, бросилъ кисть и, снявъ со стѣны старую шпагу, обмѣнялся съ нимъ нѣсколькими ударами.

– Браво, донъ Маріано! Вы не забыли того, чему выучились въ Римѣ.

Бывая часто въ домѣ художника, Лопесъ де-Соса скоро обратилъ вниманіе на Милиту, которая отвѣчала его брачнымъ идеаламъ. За недостаткомъ лучшаго, онъ могъ удовлетвориться положеніемъ зятя Реновалеса. Вдобавокъ послѣдній слылъ за очень богатаго человѣка. Въ обществѣ не мало говорили о высокой цифрѣ его заработка, и передъ художникомъ было еще много лѣтъ трудовой жизни, что должно было сильно увеличить его состояніе, единственною наслѣдницею котораго была дочь.

Лопесъ де-Соса сталъ ухаживать за Милитою, пустивъ въ ходъ всѣ свои чары. Онъ являлся каждый день въ новомъ костюмѣ, подкатывая къ особняку то въ роскошномъ экипажѣ, то на одномъ изъ своихъ моторовъ. Изящный молодой человѣкъ завоевалъ расположеніе матери, что было дѣломъ нелегкимъ. Такой мужъ подходилъ ея дочери. Художника она не желала имѣть зятемъ. Тщетно надѣвалъ Сольдевилья яркіе галстухи и шикарные жилеты; соперникъ затмевалъ его. А хуже всего было то, что супруга маэстро, относившаяся къ нему прежде съ отеческою любовью, хотя и говорила ему по старой памяти ты, но принимала его теперь холодно, словно желая отнять у него всякія иллюзіи относительно брака съ дочерью.

А насмѣшливая Милита улыбалась и не выказывала предпочтенія ни одному изъ своихъ послонниковъ: Она была, повидимому, равнодушна къ обоимъ. Художника, бывшаго ея другомъ дѣтства, она приводила иной разъ въ отчаяніе, то унижая его своими насмѣшками, то привлекая полною откровенностью, какъ въ тѣ давнія времена, когда они играли вмѣстѣ. Но въ то же время ей нравилось изящество Лопеса де-Соса, и она весело смѣялась съ нимъ. Сольдевилья опасался даже, что они переписываются, какъ женихъ съ невѣстою.

Реновалесъ былъ въ восторгѣ отъ того, какъ дочь водитъ за носъ обоихъ молодыхъ людей. Она была мальчишкой въ юбкѣ; ее скорѣе можно было назвать мужчиной, чѣмъ обоихъ поклонниковъ.

– Я знаю ее, Пепе, – говорилъ Реновалесъ Котонеру. – Ей надо предоставить полную волю, Какъ только она выскажется въ пользу того или другого, придется сейчасъ же повѣнчать ихъ. Она не изъ тѣхъ, что ждутъ. Если мы не выдадимъ ее замужъ скоро и по ея желанію, то она способна удрать съ женихомъ.

Отецъ вполнѣ понималъ желаніе Милиты поскорѣе выйти замужъ. Бѣдняжка видѣла много горя дома. Мать была вѣчно больна и изводила ее слезами, криками и нервными припадками; отецъ работалъ въ мастерской; единственною собесѣдницею служила ей противная Miss. Спасибо еще Лопесу де-Соса, что онъ увозилъ ихъ иногда кататься; головокружительная ѣзда успокаивала немного нервы Хосефины.

Самъ Реновалесъ отдавалъ предпочтеніе своему ученику. Онъ любилъ его почти какъ родного сына, и вынесъ не мало сраженій, чтобы добиться для него стипендіи и наградъ. Правда, Сольдевилья огорчалъ его иногда мелочною измѣною, потому что, завоевавъ себѣ нѣкоторое имя въ области искусства, занялъ независимую позицію, расхваливая за спиною маэстро все, что онъ считалъ достойнымъ презрѣнія. Но даже при этихъ условіяхъ мысль о бракѣ Сольдевилья съ Милитою была ему пріятна. Зять – художникъ, внуки – художники; родъ Реновалесъ продолжался бы въ династіи художниковъ, которые наполнили бы исторію блескомъ своей славы.

– Но знаешь, Пепе! Я боюсь, что дѣвочка выберетъ другого. Она – настоящая женщина, а женщины цѣнятъ только то, что видятъ – здоровье, молодость.

И въ словахъ маэстро звучала нѣкоторая горечь, какъ будто мысли его были далеки отъ того, что онъ говорилъ.

Затѣмъ онъ заговаривалъ о заслугахъ Лопеса де-Соса, какъ будто тотъ успѣлъ окончательно втереться въ семью.

– Онъ – славный малый, не правда ли, Пепе? Немного глупъ для насъ и не можетъ говорить десять минутъ безъ того, чтобы мы не начали зѣвать. Прекрасный человѣкъ… только не нашего круга.

Реновалесъ говорилъ съ нѣкоторымъ презрѣніемъ о крѣпкой, здоровой молодежи съ дѣвственнымъ умомъ, чуждымъ всякой культуры. Эти люди брали радости жизни приступомъ. Что это ча народъ! Гимнастика, фехтованіе, футболъ, верховая ѣзда, сумасшедшее катанье на автомобилѣ – вотъ что заполняло все ихъ время. И всѣ – отъ королей до послѣднихъ бѣдныхъ мѣщанъ – предавались этимъ дѣтскимъ развлеченіямъ, какъ будто цѣль человѣческой жизни состояла въ томъ, чтобы развивать мускулы, потѣть и интересоваться всѣми перипетіями спорта. Мозгъ оставался бездѣятельнымъ, и всѣ жизненныя силы сосредоточивались въ конечностяхъ тѣла. Умъ не культивировался и оставался окутаннымъ облакомъ дѣтской довѣрчивости. Современные люди застывали, казалось, въ четырнадцатилѣтнемъ возрастѣ и не шли дальше, удовлетворяясь моціономъ и развитіемъ мускуловъ. Многіе изъ нихъ не знали или почти не знали женщинъ въ такомъ возрастѣ, когда прежнія поколѣнія мужчинъ успѣвали уже пресытиться любовью. Все ихъ время уходило на безцѣльный спортъ; они не успѣвали думать о женщинахъ. Любовь должна была скоро объявить забастовку, не выдерживая конкурренціи со спортомъ. Молодые люди чуждались женщинъ и держались отдѣльно, находя въ атлетическихъ упражненіяхъ удовлетвореніе, которое отнимало у нихъ всякій интересъ къ инымъ удовольствіямъ. Это были большія дѣти co здоровыми кулаками. Они могли выступать на бояхъ быковъ, но глядѣли робко на приближающуюся женщину. Всѣ ихъ жизненныя силы уходили на физическія упражненія. Черепъ ихъ былъ пустъ, и весь разумъ сосредоточился, казалось, въ рукахъ. Но каковы могли быть результаты всего этого?.. Можетъ-быть, это новое направленіе служило залогомъ болѣе здороваго и сильнаго человѣчества, которое не будетъ знать ни любви, ни страстей, и признавать физическую близость между полами только съ цѣлью продолженія рода человѣческаго. А можетъ-быть этотъ культъ силы и совмѣстная жизнь мужчинъ, постоянно обнажающихъ свои тѣла другъ передъ другомъ и восторгающихся сильно развитыми мускулами, поведутъ къ гадкимъ извращеніямъ и воскресятъ древнеклассическія времена, когда атлеты, привыкшіе къ презрѣнію женщинъ, доходили до самыхъ унизительныхъ поступковъ.

– Мы съ тобою были не такіе. Правда, Пепе? – говорилъ Реновалесъ, весело подмигивая другу. – Мы въ юности меньше заботились о своей внѣшности, но давали больше удовлетворенія физическимъ потребностямъ. Мы не были такъ чисты тѣломъ, но душа наша стремилась не къ моторамъ и къ первымъ призамъ, а къ возвышеннымъ идеаламъ.

Онъ снова заговаривалъ о молодомъ франтѣ, пытавшемся втереться въ его семью, и насмѣхался надъ его направленіемъ.

– Если Милита отдастъ ему предпочтеніе, я не буду препятствовать этому браку. Главное тутъ, чтобы, молодые жили въ согласіи. Онъ – славный малый и пойдетъ подъ вѣнецъ чуть ли не цѣломудреннымъ. Но боюсь какъ бы онъ не сталъ увлекаться послѣ медоваго мѣсяца снова своимъ спортомъ; бѣдная Милита приревнуетъ его тогда къ этимъ увлеченіямъ, которыя поглотятъ, кстати сказать, добрую часть ея состоянія.

Иной разъ, несмотря на то, что свѣтъ былъ еще хорошъ для работы, Реновалесъ отпускалъ натурщика, если таковой имѣлся на лицо, бросалъ кисть и выходилъ изъ мастерской, возвращаясь скоро въ пальто и шляпѣ.

– Пепе, пойдемъ, прогуляемся.

Котонеръ прекрасно зналъ, куда вели эти прогулки.

Они шли вдоль рѣшетки парка Ретиро, спуспускались по улицѣ де Алькалй, медленно лавируя между группами гуляющихъ, изъ которыхъ нѣкоторые оборачивались и указывали собесѣдникамъ на маэстро. «Тотъ, что повыше, это художникъ Реновалесъ». Вскорѣ Маріано съ нетерпѣніемъ ускорялъ шаги и переставалъ разговаривать; Котонеръ угрюмо слѣдовалъ за нимъ, мурлыкая сквозь зубы. Подходя къ площади, старый художникъ зналъ, что они сейчасъ разстанутся.

– До завтра, Пепе, мнѣ въ эту сторону. Мнѣ надо повидать графиню.

Однажды онъ не ограничился этимъ краткимъ объясненіемъ. Отойдя на нѣсколько шаговъ, онъ вернулся къ товарищу и произнесъ съ нѣкоторымъ колебаніемъ:

– Послушай-ка: если Хосефина спроситъ, куда я хожу, не говори ей ничего… Я знаю, что ты и самъ не болтаешь лишняго, но она постоянно на сторожѣ. Я говорю тебѣ это, чтобы избѣжать объясненій съ нею. Она и Конча не терпятъ другъ друга… Бабье дѣло!

II

Въ началѣ весны, когда весь Мадридъ искренно повѣрилъ уже въ прочность хорошей погоды, и нетерпѣливые люди вынули изъ картонокъ свои лѣтнія шляпы, зима вернулась самымъ неожиданнымъ и измѣнническимъ образомъ. Небо затянулось облаками, и толстая пелена снѣга покрыла землю, потрескавшуюся отъ солнечнаго тепла, и сады, гдѣ распускались уже весеннія почки и первые цвѣты.

Каминъ снова запылалъ въ гостиной графини де-Альберка, привлекая своею пріятною теплотою всѣхъ гостей, являвшихся къ «знаменитой графинѣ» въ тѣ вечера, когда она была дома, никуда не выѣзжая и нигдѣ не предсѣдательствуя.

Однажды вечеромъ Реновалесъ съ восторгомъ отозвался о чудной картинѣ, которую представляли сады Монклоа. Онъ только что побывалъ тамъ и полюбовался роскошнымъ зрѣлищемъ. Лѣсъ былъ окутанъ бѣлою пеленою и погруженъ въ зимнее безмолвіе въ то время, какъ сѣмена готовились уже пустить ростки. Жаль только что фотографы-любители такъ наводнили лѣсъ, что портили повсюду чистоту снѣга своими штативами.

Графиня воспылала дѣтскимъ любопытствомъ. Ей хотѣлось посмотрѣть это; она рѣшила отправиться туда на слѣдующійже день. Тщегно пытались друзья отговорить ее отъ этой поѣздки, предупреждая о неустойчивости погоды. Слѣдующій день могъ быть солнечнымъ и теплымъ, и снѣгъ того гляди растаетъ. Эти рѣзкія перемѣны погоды дѣлали мадридскій климатъ предательскимъ.

– Все равно, – упрямо повторяла Конча. – Я рѣшила непремѣнно съѣздить въ Монклоа. Я не была тамъ уже нѣсколько лѣтъ. Это и немудрено при моемъ дѣятельномъ образѣ жизни.

Она рѣшила поѣхать туда утромъ… впрочемъ, нѣтъ, не утромъ. Она вставала поздно и принимала прежде всего членовъ «Женской Лиги», приходившихъ за совѣтомъ. Лучше послѣ завтрака. Жаль, что маэстро Реновалесъ работаетъ какъ разъ въ эти часы и не можетъ сопровождать ее! Онъ умѣетъ искренно восторгаться пейзажами, любоваться ими съ глубоко художественною чуткостью, и не разъ разсказывалъ ей о чудномъ видѣ, во время заката солнца, изъ садовъ Монклоа. Это зрѣлище было почти равно по красотѣ ясному вечеру въ Римѣ на Пинчіо. Художникъ галантно улыбнулся. Онъ сдѣлаетъ все возможное, чтобы быть на слѣдующее утро въ Монклоа и встрѣтиться тамъ съ графинею.

Графиня, повидимому, испугалась этого обѣщанія и бросила быстрый взглядъ на доктора Монтеверде. Но она жестоко обманулась въ надеждѣ получить упрекъ за легкомысліе и измѣну, такъ какъ докторъ остался вполнѣ равнодушнымъ.

Счастливый докторъ! Какъ ненавидѣлъ его маэстро Реновалесъ! Это былъ красивый молодой человѣкъ, хрупкій, какъ фарфоровая фигурка; черты его лица были чрезмѣрно красивы, что придавало физіономіи что-то каррикатурное. Черные, какъ воронье крыло, и блестящіе волосы съ синимъ отливомъ были расчесаны на проборъ надъ блѣднымъ лбомъ. Разрѣзъ мягкихъ бархатныхъ глазъ былъ нѣсколько узокъ; бѣлыя, какъ слоновая кость, глазныя яблоки заканчивались ярко-красными уголками; это были настояшіе глаза одалиски. Красныя губы алѣли изъ подъ закрученныхъ усовъ. Кожа его была матово-молочнаго тона, какъ цвѣтъ камеліи. Блестящіе зубы переливали перламутромъ. Конча глядѣла на него съ благоговѣйнымъ восторгомъ. Разговаривая, она постоянно посматривала на него, спрашивая взглядомъ его совѣта, сожалѣя внутренно, что онъ не проявляетъ деспотизма по отношенію къ ней, желая быть его слугой и чувствовать его авторитетъ надъ своимъ капризиымъ и непостояннымъ нравомъ.

Реновалесъ презиралъ его, сомнѣваясь въ томъ, что онъ – настоящій мужчина и высказывая на своемъ грубомъ жаргонѣ самыя ужасныя предположенія.

Монтеверде былъ докторомъ естественныхъ наукъ, и жаждалъ, когда освободится въ Мадридѣ каѳедра, чтобы выступить въ числѣ конкуррентовъ. Графиня де-Альберка взяла его подъ свое покровительство и съ упоеніемъ говорила о Монтеверде со всѣми серьезными господами, имѣвшими хоть небольшое вліяніе въ университетскомъ мірѣ. Въ присутствіи Реновалеса она разсыпалась всегда въ невѣроятныхъ похвапахъ доктору. Онъ былъ ученый человѣкъ. Ее особенно восхищало то, что вся ученость Монтеверде ничуть не мѣшала ему одѣваться съ утонченнымъ изяществомъ и быть красивымъ, какъ ангелъ.

– Такихъ чудныхъ зубовъ, какъ у Монтеверде, нѣтъ ни у кого, – говорила она, глядя на него въ лорнетку въ присутствіи постороннихъ.

Иной разъ она прерывала общій рааговоръ и выпаливала вдругъ, не замѣчая своей безтактности:

– Но видѣли-ли вы руки доктора? Онѣ изящнѣе моихъ и выглядятъ, какъ дамскія ручки.

Художникъ возмущался этимъ откровенностями Кончи, которая ничуть не стѣснялась присутствіемъ мужа.

Его поражало спокойствіе важнаго сеньора съ орденами. Что онъ слѣпъ, чтоли? Графъ повторялъ только всегда съ отеческимъ добродушіемъ:

– Ахъ эта Конча! Какъ она бываетъ откровенна иногда! He обращайте на нее вниманія, дорогой Монтеверде. Это ребячество, оригкинальности.

Докторъ улыбался. Его самолюбію льстила среда обожанія, которою окружала его графиня.

Онъ написалъ книгу по исторіи развитія животныхъ организмовъ, о которой графиня отзывалась съ восторгомъ. Художникъ слѣдилъ съ удивленіемъ и завистью за перемѣнами въ ея вкусахъ. Она перестала интересоваться музыкою, поэзіей и пластическимъ искусствомъ, занимавшими прежде ея непостоянный умъ, привлекаемый всѣмъ блестящимъ и звучнымъ. Она смотрѣла теперь на искусство, какъ на красивую и пустую игрушку, которая могла служить только для развлеченія въ дѣтскомъ періодѣ человѣчества. Времена мѣнялись; пора было стать серьезными и интересоваться наукой, чистой наукой. Она была покровительницею, добрымъ другомъ, совѣтникомъ ученаго человѣка. И Реновалесъ находилъ у нея въ гостиной на столахъ и на креслахъ извѣстныя ученыя книги; онѣ были разрѣзаны только на половину. Конча набрасывалась на нихъ съ любопытствомъ, лихорадочно перелистывала страницы и бросала книги отъ скуки и непониманія.

Гости ея – почти все старики, восторговавшіеся ея красотою и влюбленные въ нее безъ надежды – улыбались, спушая, какъ она говоритъ съ серьезнымъ видомъ о наукѣ. Нѣкоторые, пріобрѣвшіе видное имя на политическомъ поприще, наивно удивлялись ея разностороннему образованію. Чего только не знала эта женщина! Куда имъ до нея! Остальные господа – знаменитые врачи, профессора, ученые, которые давно не занимались наукою – относились къ ней тоже съ одобреніемъ. Для женщины она была недурно образована. А Конча подносила изрѣдка лорнетку къ глазамъ, чтобы насладиться красотою своего доктора, и говорила съ педатичною отчетливостью о протоплазмѣ, о размноженіи клѣтокъ, о канибализмѣ фагоцитовъ, о человѣкообразныхъ и собакообразныхъ обезьянахъ, о дископлацентарныхъ млекопитающихъ и о питекантропосѣ, разсуждая о тайнахъ жизни просто и фамильярно и повторяя непонятныя научныя слова, какъ-будто это были люди изъ хорошаго общества, пообѣдавшіе у нея наканунѣ.

Красавецъ Монтеверде стоялъ по ея мнѣнію, выше всѣхъ ученыхъ съ міровою славою. Книги ихъ, которыми такъ увлекался докторъ, вызывали у нея мигрень; тщетно пыталась она понять глубокія тайны этихъ крупныхъ томовъ. Но зато она прочитала книгу Монтеверде безчисленное множество разъ. Это было волшебное произведеніе, и она рекомендовала его для пріобрѣтенія всѣмъ своимъ знакомымъ, не шедшимъ въ чтеніи дальше романовъ или модныхъ журналовъ.

– Монтеверде – прекрасный ученый, – сказала графиня, разговаривая однажды вечеромъ наединѣ съ Реновалесомъ. – Онъ только начинаетъ жизнь, но я помогу ему, и онъ будетъ геніемъ. Онъ поразительно талантливъ. О, если-бы вы прочитали его книгу! Знаетели вы Дарвина? Навѣрно нѣтъ. Такъ онъ выше Дарвина, много выше.

– Еще-бы, – отвѣтилъ художникъ: – этотъ Монтеверде красивъ, какъ херувимъ, а Дарвинъ былъ безобразный дядя.

Графиня не знала, смѣяться ей или принять слова Реновалеса въ серьезъ, и кончила тѣмъ, что погрозила ему лорнеткою.

– Замолчите вы, гадкій! Сейчасъ видно, что вы – художникъ. Вы не можете понять нѣжной дружбы, чистыхъ отношеній, братской любви, основанной на серьезномъ, совмѣстномъ трудѣ.

Съ какою горечью смѣялся маэстро надъ этою чистою братскою любовью! Онъ ясно видѣлъ положеніе вещей, и Конча не отличалась достаточною осторожностью, чтобы скрывать свои чувства. Монтеверде былъ ея любовникомъ, занявъ мѣсто одного музыканта; во времена этого счастливца Конча только и разговаривала о Бетховенѣ и Вагнерѣ, точно это были ея старые пріятели. А до музыканта она жила съ однимъ молодымъ герцогомъ, красивымъ малымъ, который выступалъ, по приглашенію, на бояхъ быковъ и убивалъ несчастныхъ животныхъ, отыскавъ предварительно влюбленнымъ взоромъ графиню де-Альберка, которая нагибалась изъ ложи, съ бѣлою мантильею и гвоздиками на головѣ. Съ докторомъ она жила почти открыто. Стоило только послушать, какъ злобно отзывались о немъ завсегдатаи дома графини, утверждая, что онъ – дуракъ, и книга его ничто иное, какъ пестрый костюмъ Арлекина, и состоитъ изъ чужихъ мыслей, понахватанныхъ у разныхъ ученыхъ и плохо даже подтасованныхъ, благодаря невѣжеству доктора. Эти гости, оскорбленные въ своей старческой и молчаливой любви, тоже завидовали побѣдѣ молодого человѣка, отбившаго у нихъ кумиръ, передъ которымъ они молча благоговѣли, оживляясь старческою страстью.

Реновалесъ возмущался самимъ собою. Тщетно боролся онъ со своимъ увлеченіемъ, побуждавшимъ его ходить къ графинѣ каждый вечеръ.

– He пойду больше туда, – говорилъ онъ съ бѣшенствомъ по возвращеніи домой. – Хороша моя роль тамъ! Подпѣваю въ хорѣ старыхъ идіотовъ любовному дуэту. Подумаешь, стоитъ этого графиня!

Но на слѣдующій день онъ опять шелъ къ графинѣ. Всѣ его надежды были основаны на претенціозно-гордомъ отношеніи Монтеверде къ графинѣ, на презрѣніи, съ которымъ тотъ принималъ ея обожаніе. Эта кукла съ усами не могла не надоѣсть Кончѣ, и тогда она обратится къ нему, къ мужчинѣ.

Художникъ прекрасно понималъ происшедшую въ немъ перемѣну. Онъ сталъ другимъ и дѣлалъ величайшія усилія, чтобы дома не замѣтили этой перемѣны. Онъ признавалъ, что влюбленъ, и это сознаніе доставляло ему удовлетвореніе, какъ каждому пожилому человѣку, который видитъ во влюбленности признакъ молодости, возрожденіе къ новой жизни. Его толкнуло къ Кончѣ желаніе нарушить однообразіе своего существованія, подражать другимъ, отвѣдать прелестей измѣны и выглянуть изъ строгихъ и крѣпкихъ стѣнъ домашняго очага, который становился все тяжелѣе и невыносимѣе. Сопротивленіе графини приводило его въ отчаяніе и только раздувало страсть. Онъ самъ плохо разбирался въ своихъ чувствахъ; можетъ-быть это было неудовлетворенное животное чувство и оскорбленное самолюбіе; ему было больно и обидно встрѣтить отказъ, когда онъ впервые измѣнялъ добродѣтели, которой держался всегда съ дикою гордостыо, воображая, что всѣ блага земныя ждутъ его, знаменитаго человѣка, и ему стоитъ только протянуть руку, чтобы взять ихъ.

Онъ былъ униженъ и оскорбленъ этимъ крахомъ. Имъ овладѣвала глухая злоба каждый разъ, какъ онъ сравнивалъ свои сѣдые волосы и глаза въ морщинахъ съ красивою мордочкою этого младенца-ученаго, сводившаго графиню съ ума. Ахъ, эти женщины! Чего стоилъ ихъ восторгъ и преклоненіе передъ наукою! Все это сплошная ложь. Онѣ поклонялись таланту только подъ красивой, юношеской наружностью.

Упорный характеръ Реновалеса побуждалъ его дѣлать все возможное, чтобы сломить сопротивленіе графини. Безъ малѣйшаго раскаянія вспоминалъ онъ о сценѣ съ женою ночью въ спальнѣ и о презрительныхъ словахъ ея, предупреждавшихъ о невозможности успѣха у графини. Но презрѣніе Хосефины только подбодряло его упорнѣе стремиться къ достиженію цѣли.

Конча одновременно отталкивала и привлекала его. Несомнѣнно, что любовь художника льстила ея самолюбію. Она смѣялась надъ его объясненіями въ любви, обращая ихъ въ шутку и отвѣчая ему такимъже тономъ. «Будьте посерьезнѣе, маэстро. Этотъ тонъ вамъ не подходитъ. Вы – великій человѣкъ, геній. Предоставьте лучше молодежи принимать видъ влюбленныхъ студентовъ». Но когда онъ, взбѣшенный тонкою ироніею, клялся мысленно, что не вернется къ графинѣ никогда больше, она, повидимому, догадывалась объ этомъ, принимала ласковый тонъ и привлекала къ себѣ художника такою привѣтливостью, которая сулила ему скорый успѣхъ.

Если онъ чувствовалъ себя оскорбленнымъ и умолкалъ, она сама заговаривала о любви и о вѣчной страсти между людьми съ возвышеннымъ умомъ; эти чувства были основаны, по ея мнѣнію, на единствѣ мысли. И она не прерывала этихъ завлекательныхъ рѣчей, пока маэстро не проникался снова довѣріемъ къ ней и не предлагалъ ей опять своей любви, получая въ отвѣтъ добродушную и въ то же время насмѣшливую улыбку, словно онъ былъ большимъ, но неразумнымъ ребенкомъ.

Такъ жилъ маэстро, то окрыляемый надеждою, то впадая въ отчаяніе; Конча то привлекала, то отталкивала его, но онъ не могъ оторваться отъ этой женщины, какъ будто она заворожила его. Онъ искалъ, точно школьникъ, случая остаться съ нею наединѣ, выдумывалъ предлоги, чтобы являться къ ней въ неурочные часы, когда гости не приходили, и блѣднѣлъ отъ досады, заставая у нея доктора и замѣчая атмосферу неловкости и натянутости, которую создаетъ своимъ присутствіемъ всякій непрошенный, назойливый гость.

Слабая надежда встрѣтиться съ графинею въ Монклоа и погулять съ нею наединѣ часъ или два, вдали отъ круга невыносимыхъ старичковъ, таявшихъ вокругъ нея отъ слюняваго обожанія, не давала ему покоя всю ночь и все слѣдующее утро, какъ будто онъ шелъ дѣйствительно на любовное свиданіе. Идти или нѣтъ? Можетъ-быть ея обѣщаніе означало простую прихоть и было давно забыто? Реновалесъ написалъ письмо одному бывшему министру, съ котораго писалъ портретъ, съ просьбою не пріѣзжать на сеансъ, и взялъ послѣ завтрака извозчика, прося гнать лошадь во всю мочь, словно онъ боялся опоздать.

Онъ прекрасно зналъ, что Конча пріѣдетъ въ Монклоа не ранѣе, чѣмъ черезъ нѣсколько часовъ, если явится вообще. Но сумасшедшее и совершенно неосновательное нетерпѣніе не давало ему покоя. Онъ воображалъ почему-то, что явившись раньше, онъ ускоритъ этимъ пріѣздъ графини.

Онъ вышелъ на площадку передъ маленькимъ дворцомъ Монклоа. Извозчикъ уѣхалъ обратно въ Мадридъ вверхъ по аллеѣ, конецъ которой терялся подъ сводомъ голыхъ деревьевъ.

Реновалесъ сталъ прогуливаться одинъ по площадкѣ. Солнце сіяло на небольшомъ кусочкѣ голубого неба, обрамленномъ густыми облаками. Всюду, куда не проникали лучи его, чувствовался рѣзкій холодъ. Тающій снѣгъ обильно капалъ съ вѣтвей и стекалъ по стволамъ деревьевъ внизъ къ подножью ихъ. Лѣсъ плакалъ, казалось, отъ удовольствія подъ ласками солнца, уничтожавшаго послѣдніе остатки бѣлой пелены.

Художника окружало величественное безмолвіе природы, предоставленной самой себѣ. Сосны качались подъ порывами вѣтра, наполняя пространство звуками арфы. Площадка была окутана ледяною тѣнью деревьевъ. Наверху надъ фронтономъ дворца плавно кружились искавшіе солнца голуби вокругъ стараго флагштока и классическихъ бюстовъ, почернѣвшихъ отъ непогоды и времени. Уставъ летать, они опускались на балконы съ заржавѣвшими перилами и украшали старое зданіе букетами бѣлыхъ перьевъ, придавая ему оригинальную прелесть. Посреди площадки находился фонтанъ въ видѣ мраморнаго лебедя съ задранною къ небу головою, изъ которой вздымалась большая струя воды, усиливая своимъ журчаньемъ впечатлѣніе ледяного холода, чувствовавшагося въ тѣни.

Реновалесъ гулялъ, давя въ тѣнистыхъ мѣстахъ тонкій ледъ, трещавшій подъ его ногами. Онъ подошелъ къ полукруглой желѣзной балюстрадѣ, замыкающей площадку съ одной стороны. За рѣшеткою изъ черныхъ вѣтвей, на которыхъ распускались первыя почки, виднѣлась на горизонтѣ горная цѣпь Гуадаррамы – снѣжные призраки, сливавшіеся съ клубами облаковъ. Далѣе обозначались темныя, поросшія соснами вершины горъ Пардо, а слѣва склоны холмовъ, на которыхъ пробивалась первая травка, зеленая съ желтоватыми переливами.

У ногъ маэстро разстилались поля Монклоа, сады старинной разбивки, аллея вдоль рѣчки. По дорогамъ внизу катились роскошные экипажи. Солнце отражалось на ихъ лакированной поверхности, точно огненная кисть. Луга и молодая зелень лѣсовъ выглядѣли блестящими и чисто вымытыми отъ таянія снѣга. Нѣжная зелень всѣхъ тоновъ отъ темнаго до желтоватаго улыбалась изъ-подъ снѣга, чувствуя первыя ласки солнца. Вдали слышались частые ружейные выстрѣлы, раскатывавшіеся въ тихомъ пространствѣ звучнымъ эхомъ. Это были охотники въ лѣсахъ Деревенскаго Домика. Среди темныхъ стволовъ деревьевъ, на зеленомъ фонѣ луговъ сверкала вода подъ теплыми лучами солнца; то были небольшіе прудики, ручейки, лужи, образовавшіеся отъ таянія и блестѣвшіе, словно огромные мечи, затерянные въ травѣ.

Реновалесъ почти не глядѣлъ на пейзажъ, который ничего не говорилъ сегодня его сердцу. Голова его была занята иными заботами. Онъ слѣдилъ глазами за приближающеюся изящною каретою и пошелъ ей навстрѣчу. Это Конча!.. Но карета проѣхала мимо, не останавливаясь и катясь медленно и величественно. Реновалесъ увидѣлъ въ окнѣ фигуру старой, закутанной въ мѣха дамы съ впалыми глазами и искривленнымъ ртомъ. Голова ея покачивалась въ тактъ ѣздѣ отъ старческой дряхлости. Карета удалилась по направленію къ маленькой церкви около дворца, и художникъ снова остался одинъ.

Охъ, Конча, навѣрно, не пріѣдетъ. У Реновалеса появилось предчувствіе, что онъ тщетно ждетъ ее.

Нѣсколько дѣвочекъ въ рваныхъ башмакахъ и съ жидкими напомаженными волосами стали бѣгать по площадкѣ. Реновалесъ не замѣтилъ, откуда онѣ выбѣжали. Это были, можетъ-быть, дѣти сторожа.

По аллеѣ подходилъ стражникъ съ ружьемъ за спиною и рожкомъ на боку. За нимъ шелъ какой-то лакей, въ черномъ, съ двумя огромными датскими догами сѣро-голубого цвѣта, которые выступали съ чувствомъ собственнаго достоинства, мѣрно и осторожно, гордясь своею внушительною внѣшностью. Но экипажей не было видно. Ахъ ты, Господи!

Сидя на каменной скамьѣ, маэстро вынулъ изъ кармана маленькій альбомъ, который всегда носилъ при себѣ, и сталъ набрасывать фигуры дѣвочекъ, бѣгавшихъ вокругъ фонтана. Это было хорошимъ средствомъ для сокращенія тяжелаго ожиданія. Онъ зарисовалъ всѣхъ дѣвочекъ по очереди, затѣмъ въ группахъ, пока онѣ не исчезли за дворцомъ. За отсутствіемъ развлеченій, Реновалесъ всталъ со скамьи и сдѣлалъ нѣсколько шаговъ, шумно постукивая каблуками по землѣ. Ноги его зазябли, а тщетное ожиданіе привело его въ ужасное надтроеніе. Онъ усѣлся на другой скамейкѣ подлѣ лакея въ черномъ, державшаго собакъ у своихъ ногъ. Доги неподвижно сидѣли, со спокойнымъ видомъ важныхъ людей и глядѣли своими умными, сѣрыми, мигающими глазами на господина, который внимательно поглядывалъ на нихъ и водилъ карандашомъ по альбому, лежавшему у него на колѣняхъ. Художникъ рисовалъ собакъ въ разныхъ позахъ, такъ увлекшись работою, что онъ забылъ о причинѣ, приведшей его сюда. Это были очаровательныя животныя! Реновалесъ любилъ всѣхъ животныхъ, въ которыхъ красота соединялась съ силою. Если бы онъ жилъ одинъ и по своему вкусу, то непремѣнно обратилъ-бы свой особнякъ въ зоологическій садъ.

Ho лакей съ собаками ушелъ, и Реновалесъ снова остался одинъ. Мимо него медленно прошло нѣсколько влюбленныхъ парочекъ и исчезло за дворцомъ по направленію къ нижнимъ садамъ. За ними прошла толпа семинаристовъ въ развѣвающихся рясахъ, оставивъ послѣ себя спеціальный запахъ здоровыхъ, цѣломудренныхъ и грязныхъ тѣлъ, свойственный конюшнямъ и монастырямъ. А графиня все еще не являлась!

Художникъ снова подошелъ къ балюстрадѣ. Онъ рѣшилъ ждать еще не дольше получаса. Становилось поздно. Солнце стояло еще высоко, но пейзажъ изрѣдка затуманивался. Облака, сдерживавшіяся до сихъ поръ на горизонтѣ, вырвались, казалось, на свободу и катились по небу, принимая фантастическія формы и жадно носясь по небесному своду въ бурныхъ клубахъ, какъ будто они старались поглотить огненный шаръ, медленно скользившій по лазуревому атласу.

Но вдругъ Реновалесъ почувствовалъ что-то вродѣ удара, какой-то уколъ въ сердце. Никто не дотрагивался до него; онъ почуялъ что-то своими возбужденными нервами. Онъ былъ увѣренъ, что графиня близко, что она идетъ. И обернувшись, онъ дѣйствительно увидѣлъ, что она спускается вдали по аллеѣ, вся въ черномъ, въ мѣховой жакеткѣ, съ маленькою муфтою и въ шляпкѣ съ вуалью. Ея высокій, изящный силуэтъ выдѣлялся на фонѣ желто-бурой земли, между стволами деревьевъ. Карета ея медленно катилась обратно по аллеѣ, вѣроятно, чтобы подождать наверху у школы земледѣлія.

Встрѣтившись съ художникомъ посреди площадки, Конча протянула ему маленькую руку въ перчаткѣ, сохранившую теплоту муфты, и направилась съ нимъ къ балюстрадѣ.

– Я внѣ себя отъ бѣшенства… меня сейчасъ до смерти разозлили. Я не собиралась придти, совершенно забывъ о васъ, честное слово. Но выйдя отъ предсѣдателя совѣта министровъ, я вспомнила о васъ. Я была увѣрена, что встрѣчу васъ здѣсь и пріѣхала, чтобы вы разогнали мое дурное настроеніе.

Реновалесъ видѣлъ, какъ сверкали нехорошимъ блескомъ ея глаза подъ вуалью, и какъ были искривлены злобою ея красивыя губы.

Она говорила быстро, желая излить поскорѣе гнѣвъ, накопившійся въ ея груди и не обращая вниманія на окружающую обстановку, какъ будто сидѣла дома въ гостиной.

Она пріѣхала прямо отъ премьера, къ которому заѣзжала по дѣлу. У графа было одно страстное желаніе, отъ осуществленія котораго зависѣло его счастье и душевное спокойствіе. Бѣдный Пако (мужъ ея) мечталъ объ орденѣ Золотого Руна. Только этого не хватало ему для полнаго комплекта крестовъ, орденовъ и лентъ, которыми онъ увѣшивалъ свою персону отъ живота до шеи, не оставляя непокрытымъ ни одного миллиметра на этой славной поверхности. Получивъ Золотое Руно, онъ могъ спокойно умереть. Кажется, почему бы не исполнить высшимъ сферамъ желанія Пако, который былъ такъ добръ, что не могъ обидѣть и мухи? Что стоило дать ему эту игрушку и осчастливить бѣдняжку?

– Нѣтъ на свѣтѣ друзей, Маріано, – говорила графиня съ горечью. – Премьеръ этотъ – дуракъ, который забылъ старыхъ друзей, какъ только занялъ постъ предсѣдателя совѣта министровъ. А еще вздыхалъ, словно теноръ изъ зарзуэлы, ухаживая за мною (да, да, правда!), и собирался лишить себя жизни, видя, что я нахожу его дуракомъ и буржуа!.. Сегодня онъ былъ попрежнему любезенъ. Жалъ мнѣ руки, закатывалъ глаза къ небу. «Дорогая Конча, безподобная Конча» и всякія другія сладости. Совсѣмъ, какъ въ совѣтѣ, когда онъ поетъ, точно старая канарейка. Однимъ словомъ, Золотого Руна бѣдному Пако не получить. Премьеру очень жаль, но во дворцѣ не желаютъ этого.

И какъ будто она впервые попала въ это мѣсто, графиня устремила злобный взглядъ на темные холмы, откуда слышались выстрѣлы.

– А потомъ еще удивляются, почему люди возмущаются. Я – анархистка, слышите, Маріано? Я чувствую себя съ каждымъ днемъ все больше и больше революціонеркою. He смѣйтесь, пожалуйста, это вовсе не шутка. Бѣдный Пако – святой агнецъ и пугается, когда слышитъ мои слова. «Голубушка, подумай, что ты товоришь. Мы должны быть въ хорошихъ отношеніяхъ съ дворцомъ». Но я протестую. Я знаю этихъ людей, это все одна дрянь. Почему не дать моему Пако Золотого Руна, если онъ такъ желаетъ имѣть его. Повѣрьте, маэстро, что наша трусливая и покорная Испанія бѣситъ меня. Хорошо, если бы у насъ повторился французскій 93-ій годъ. Если бы я была одинока, безъ этой ерундовской фамиліи и положенія, то я выкинула бы здоровую штуку. Я бросила бы бомбу… или нѣтъ, схватила бы револьверъ и…

– Пафъ! – сказалъ художникъ энергичнымъ тономъ, расхохотавшись отъ души.

Конча сердито отвернулась.

– Нечего шутить, маэстро, не то я уйду или поколочу васъ. Это много серьезнѣе, чѣмъ вы думаете. Можете шутить по вечерамъ у меня въ гостиной.

Но она не выдержала серьезности и улыбнулась слегка, точно вспомнила что-то пріятное.

– Впрочемъ, я не во всемъ потерпѣла крахъ, – сказала она послѣ краткаго молчанія. – Я ушла не съ пустымиг руками. Предсѣдатель не хочетъ сдѣлать себѣ врага изъ меня и предложилъ мнѣ вмѣсто ягненка кое что иное, а именно провести въ депутаты любого по моему указанію при первыхъ-же дополнительныхъ выборахъ.

Реновалесъ широко раскрылъ глаза отъ удивленія.

– А для кого вамъ это, голубушка? Кому вы собираетесь преподнести депутатское званіе?

– Для кого! – повторила Конча тономъ насмѣшливаго удивленія. – Для кого! А какъ вы думаете, большое дитя? Конечно, не для васъ. Вы, вѣдь, ничего не знаете и не понимаете кромѣ своего искусства… Для Монтеверде, для доктора. Онъ сдѣлаетъ великія дѣла.

Тихая площадка огласилась громкимъ смѣхомъ художника.

– Дарвинъ – депутатъ! Дарвинъ будетъ рѣшать политическіе вопросы.

И онъ продолжалъ хохотать отъ этой комичной мысли.

– Смѣйтесь, смѣйтесь, гадкій. Открывайте пошире ротъ, потрясайте своею апостольскою бородою. Какъ вы очаровательны! Что же въ этомъ особеннаго?.. Да перестаньте же хохотать! Вы дѣйствуете мнѣ на нервы. Я уйду, если вы не перестанете.

Они долго молчали. Непостоянство ея птичьяго ума и легкомысліе заставили ее скоро забыть обо всѣхъ заботахъ. Она презрительно оглядѣлась по сторонамъ, желая унизить художника. Такъ вотъ чѣмъ онъ восторгался! Стоило того! Они медленно начали прогулку, спускаясь къ старымъ садамъ, лежавшимъ на склонѣ позади дворца. Путь ихъ велъ среди откосовъ, поросшихъ мхомъ, по чернымъ ступенькамъ пологаго спуска.

Ничто не нарушало тишины. Вода нѣжно шептала, стекая по стволамъ и образуя ручейки, которые змѣились внизъ по склону, исчезая въ травѣ. Въ тѣнистыхъ уголкахъ лежали еще мѣстами, словно хлопья бѣлой шерсти, кучи снѣга, уцѣлѣвшаго отъ солнца. Птицы наполняли воздухъ своимъ чириканьемъ, напоминавшимъ рѣзкій звукъ алмаза по стеклу. Около лѣстницъ цоколи изъ почернѣвшаго и изъѣденнаго камня говорили объ исчезнувшихъ статуяхъ и вазахъ, красовавшихся на нихъ въ былое время. Въ маленькихъ садахъ, разбитыхъ въ видѣ геометрическихъ фигуръ, зеленѣли на каждомъ уступѣ темные ковры газона. На площадкахъ пѣла вода, журча въ небольшихъ прудахъ, обнесенныхъ заржавѣвшими рѣшетками, или падая въ тройныя чаши высокихъ фонтановъ, оживлявшихъ одиночество своими безконечными жалобами. Всюду была вода: въ воздухѣ, въ почвѣ, наполняя все своимъ ледянымъ журчаньемъ и усиливая холодное впечатлѣніе отъ этого пейзажа, въ которомъ солнце выглядѣло, какъ красный мазокъ, не дававшій никакого тепла.

Графиня съ художникомъ прошли подъ темными сводами, среди огромныхъ, умирающихъ деревьевъ, обвитыхъ до вершинъ змѣящимися кольцами плюща, задѣвая за вѣковые стволы, покрытые отъ сырости зеленоватыми и бурыми корками. Дорожки шли по склону горы. Съ одной стороны ихъ высились откосы, съ вершины которыхъ доносился звонъ колокольчиковъ; время отъ времени появлялся на голубомъ фонѣ пространства неуклюжій силуэтъ лѣнивой коровы. По другой сторонѣ дорожки тянулись грубыя перила изъ столбиковъ, выкрашенныхъ въ бѣлый цвѣтъ, а за ними, въ глубинѣ, разстилались мрачныя, пустынныя лужайки съ ручьями, плакавшими день и ночь среди дряхлости и запустѣнія. Почва между деревьями была покрыта густымъ, колючимъ кустарникомъ. Стройные кипарисы и прямыя, крѣпкія сосны съ тонкими стволами образовали частую колоннаду, пропускавшую свѣтъ солнца – ложный, театральный свѣтъ, точно въ апоѳеозѣ, – который разукрасилъ почву золотыми полосами и темными линіями.

Художникъ восторженно расхваливалъ эти мѣста. По его мнѣнію, это былъ единственный художественный уголокъ въ Мадридѣ. Великій донъ Франсиско приходилъ сюда работать. Реновалесу казалось, что за первымъ поворотомъ дорожки они натолкнутся на Гойю, сидящаго передъ мольбертомъ, нахмурившись передъ какою-нибудь прелестною герцогинею, служащею ему моделью.

Современные туалеты не гармонировали съ этимъ фономъ. Реновалесъ заявилъ, что къ такому пейзажу подходятъ только яркій кафтанъ, напудренный парикъ, шелковые чулки и платье съ высокой тальей.

Графиня улыбнулась, слушая художника. Она оглядывалась кругомъ съ искреннимъ любопытствомъ. Этотъ уголокъ былъ дѣйствительно недуренъ, по ея мнѣнію; только ей вообще не нравилась деревня и ширь полей.

Въ ея глазахъ лучшимъ пейзажемъ было шелковое убранство гостиной, а что касается деревьевъ, то ей больше нравились декораціи на сценѣ Королевскаго театра съ пріятнымъ аккомпаниментомъ оркестра.

– Я не люблю полей, маэстро. Они наводятъ на меня скуку. Природа, когда ее предоставляютъ самой себѣ, очень неинтересна.

Они вышли на маленькую площадку съ прудомъ; пилястры вокругъ него свидѣтельствовали о томъ, что раньше тутъ была рѣшетчатая ограда. Вода, набухшая отъ растаявшаго снѣга, выливалась черезъ каменный порогъ и стекала тонкою пеленою внизъ по склону. Графиня остановилась, боясь замочить ноги. Художникъ пошелъ впередъ, выбирая мѣста посуше и ведя ее за руку, а она шла за нимъ, смѣясь надъ этимъ препятствіемъ и подбирая юбки.

Продолжая путь по сухой дорожкѣ, Реновалесъ не выпустилъ маленькой, нѣжной ручки, чувствуя черезъ перчатку ея пріятную теплоту. Конча не отнимала руки, словно не отдавала себѣ отчета въ прикосновеніи художника, но на губахъ и въ глазахъ ея засіяла легкая усмѣшка. Маэстро былъ въ смущеніи и нерѣшимости, не зная, что предпринять.

– Вы все такая же? – началъ онъ слабымъ голосомъ. У васъ нѣтъ ни малѣйшаго состраданія ко мнѣ?

Графиня залилась звонкимъ смѣхомъ.

– Вотъ оно. Я такъ и знала. Потому-то не хотѣлось мнѣ пріѣзжать. Еще въ каретѣ по дорогѣ сюда я говорила себѣ: «Напрасно ты ѣдешь въ Монклоа, матушка. Ты соскучишься. Тебя ждетъ тысячное объясненіе въ любви».

И она сейчасъ же перешла въ тонъ комическаго негодованія.

– Но серьезно, маэстро, неужели нельзя поговорить съ вами о чемъ-нибудь иномъ? Неужели женщины обречены непремѣнно выслушивать объясненія въ любви, какъ только заговорятъ съ мужчиной?

Реновалесъ запротестовалъ. Она могла говорить это кому угодно, только не ему, потому что онъ былъ искренно влюбленъ. Онъ клялся въ этомъ и готовъ былъ пасть на колѣни, чтобы она повѣрила. Онъ былъ безумно влюбленъ въ нее! Но она грубо оборвала его, прижавъ руку къ груди и засмѣявшись жестокимъ смѣхомъ.

– Да, да, я знаю эту пѣсню. Можете не повторять. Я знаю ее наизусть. «Вулканъ въ груди… не могу жить… Если не полюбишь меня, я лишу себя жизни…» Всѣ говорятъ одно и тоже. Никто не пробуетъ оригинальничать. Ради Христа, маэстро, не будьте такимъ пошлымъ. Человѣкъ, какъ вы, и говоритъ такія плоскія вещи.

Реновалесъ былъ ошеломленъ этимъ насмѣшливымъ выговоромъ. Но Конча, повидимому, сжалилась надъ нимъ и добавила ласковымъ тономъ:

– И зачѣмъ вы добиваетесь моей любви? Вы полагаете, что упадете въ моихъ глазахъ, если откажетесь отъ того, что каждый изъ моихъ близкихъ знакомыхъ почитаетъ своею обязанностью? Я очень расположена къ вамъ, маэстро, я люблю ваше общество. Мнѣ было бы очень жаль поссориться съ вами. Я люблю васъ, какъ друга, перваго, лучшаго. Я люблю васъ, потому что вы – добрый, большой ребенокъ, бородатый бебе, который совсѣмъ не знаетъ свѣта, но талантливъ, очень талантливъ. Мнѣ хотѣлось поговорить съ вами наединѣ, чтобы высказать все это на полной свободѣ. Я люблю васъ, какъ никого на свѣтѣ. Вы внушаете мнѣ довѣріе, какъ никто. Мы – друзья, братъ съ сестрой, если хотите… Но не стройте же печальной физіономіи! Развеселитесь немного! Засмѣйтесь тѣмъ веселымъ смѣхомъ, который радуетъ мнѣ всегда душу, знаменитый маэстро!

Но художникъ мрачно уставился въ землю, сердито навивая длинную бороду на пальцы правой руки.

– Все это ложь, Конча, – сказалъ онъ грубо. – Правда только то, что вы влюблены, что вы безъ ума отъ этой куклы Монтеверде.

Графиня улыбнулась, какъ будто слова эти льстили ей.

– Ну, конечно. Вы правы, Маріано. Мы любимъ другъ друга. Я увѣрена, что люблю его, какъ никогда никого не любила на свѣтѣ. Я никому не говорила этого; вы первый, который слышитъ это отъ меня, потому что вы – мой другъ. Я не знаю, что дѣлается со мною въ вашемъ присутствіи, но я должна все говорить вамъ. Мы любимъ другъ друга, или, вѣрнѣе, я люблю его гораздо сильнѣе, чѣмъ онъ меня. Къ моей любви примѣшивается въ значительной степени чувство благодарности. Я не увлекаюсь иллюзіями, Маріано. Мнѣ тридцать шесть лѣтъ! Только вамъ я рѣшаюсь открыть свои года. Я не утратила красоты, я берегу и холю себя, но онъ много моложе меня. Еще нѣсколько лѣтъ разницы, и я могла бы быть ему почти матерью…

Она помолчала немного, словно испугавшись этой разницы въ годахъ между нею и любовникомъ, и добавила вдругъ, снова оживляясь:

– Онъ тоже любитъ меня, это я вижу. Я – его совѣтчица, вдохновительница. Онъ говоритъ, что я даю ему силы для работы, что онъ будетъ, благодаря мнѣ, великимъ человѣкомъ. Но я люблю его больше, гораздо больше. Въ нашихъ чувствахъ другъ къ другу почти такая-же разница, какъ въ нашемъ возрастѣ.

– А почему вы не любите меня? – спросилъ маэстро слезливымъ тономъ. – Я обожаю васъ. Ваша роль перемѣнилась-бы. Я окружилъ бы васъ вѣчнымъ поклоненіемъ, а вы позволяли-бы обожать и ласкать себя, видя меня у своихъ ногъ.

Конча снова засмѣялась, грубо передразнивая сдавленный голосъ, страстные жесты и пылкій взглядъ художника.

– «А почему вы не любите меня?..» Маэстро, не будьте ребенкомъ. Такихъ вещей не спрашиваютъ. Любовь не понимаетъ приказаній. Я не люблю васъ, какъ вы того желаете, потому что это не можетъ-быть. Довольствуйтесь тѣмъ, что вы – первый изъ моихъ друзей. Знайте, что я позволяю себѣ откровенничать съ вами, какъ ни съ кѣмъ – даже съ Монтеверде. Да, да, я говорю вамъ иногда вещи, которыхъ никогда не скажу ему.

– Это все хорошо! – воскликнулъ художникъ въ бѣшенствѣ. – Но мнѣ этого мало. Я хочу обладать вашимъ тѣломъ, вашей красотою. Я изголодался. Истинная любовь…

– Маэстро, возьмите себя въ руки, – сказала она съ напускнымъ цѣломудріемъ. – Я узнаю васъ. Опять вы отпускаете неприличія… какъ всегда, впрочемъ, когда вы раздѣваете мысленно женщину… Я уйду! Я не желаю больше выслушивать васъ.

И она добавила матерински-урезонивающимъ тономъ, точно хотѣла успокоить вспыльчиваго собесѣдника:

– Я не такая сумасшедшая, какъ думаютъ. Я осторожно обдумываю послѣдствія своихъ поступковъ. Маріано, оглядитесь кругомъ, посмотрите хорошенько. У васъ жена, у васъ дочь – невѣста, вы скоро можете стать дѣдушкой. А вы еще думаете о такихъ глупостяхъ! Я не могла бы согласиться на ваше предложеніе даже, если бы любила васъ… Какой ужасъ! Обманывать Хосефину, свою школьную подругу! Бѣдняжка такая славная, милая, добрая… постоянно болѣетъ. Нѣтъ, Маріано, никогда. На такія вещи можно идти только, когда мужчина свободенъ. У меня не хватаетъ мужества полюбить васъ. Друзья и больше ничего…

– Такъ не будемъ же и друзьями! – воскликнулъ Реновалесъ порывисто. – Я не буду больше приходить къ вамъ, я не буду видѣть васъ. Я сдѣлаю невозможное, чтобы забыть васъ. Это невыносимая пытка. Я буду спокойнѣе, не видя васъ.

– Вы не сдѣлаете этого, – сказала Конча нѣжно, но твердо, увѣренная въ своей силѣ. – Вы останетесь подлѣ меня, если дѣйствительно меня любите, и будете лучшимъ изъ моихъ друзей… Перестаньте быть ребенкомъ, маэстро. Вы увидите, что дружба принесетъ намъ обоимъ много радостей, вопреки вашимъ ожиданіямъ. Вы будете видѣть съ моей стороны то, чего не имѣетъ никто изъ остальныхъ – чистую дружбу и довѣріе.

И съ этими словами она взяла художника подъ руку, довѣрчиво опершись на него и поднявъ на него глаза, въ которыхъ свѣтилось что-то загадочное и таинственное.

До нихъ долетѣли звуки моторнаго рожка, и глухой стукъ мягкихъ колесъ прорѣзалъ воздухъ. Внизу по дорогѣ полнымъ ходомъ промчался автомобиль. Реновалесъ попытался разглядѣть сѣдоковъ, выглядѣвшихъ на далекомъ разстояніи, словно кукольныя фигурки. Можетъ-быть на мѣстѣ шоффера сидѣлъ Лопесъ де-Соса, а двѣ заднія фигурки въ вуаляхъ были жена и дочь маэстро.

Мысль, что Хосефина промчалась внизу, не видя его, не замѣтивъ, что онъ здѣсь и, забывъ все на свѣтѣ, молитъ графиню о любви, глубоко взволновала его и вызвала угрызенія совѣсти.

Они долго стояли неподвижно, опершись на перила изъ бѣлыхъ столбиковъ и глядя сквозь колоннаду деревьевъ на блестящее темно-красное солнце, которое медленно опускалось, освѣщая горизонтъ заревомъ пожара. Свинцовыя тучи какъ-бы поняли, что оно умираетъ, и набрасывались на него съ дерзкою жадностью.

Конча любовалась закатомъ солнца, какъ рѣдкимъ зрѣлищемъ.

– Поглядите на это огромное облако, маэстро. Какое оно черное! Точно драконъ!.. Нѣтъ, это гиппопотамъ. Посмотрите на его лапы. Онѣ круглыя, точно башни. Какъ оно подвигается! Сейчасъ поглотитъ солнце! Вотъ уже! Готово, поглотило.

Пейзажъ темнѣлъ. Солнце исчезло во внутренностяхъ чудовища, заполнявшаго горизонтъ; волнистая линія спины чудовища окрашивалась серебромъ, а животъ вздулся, словно распертый яркимъ свѣтиломъ, и выпустилъ изъ себя снопъ блѣдныхъ лучей. Затѣмъ, сжигаемое этимъ пищевареніемъ, огромное облако разсѣялось, разорвалось на черные хлопья, и красный дискъ снова очистился, заливъ свѣтомъ небо и землю и населивъ безпокойными огненными рыбками воду въ прудахъ.

Опершись на перила рядомъ съ графиней, Реновалесъ съ наслажденіемъ вдыхалъ запахъ ея духовъ, чувствуя пріятную теплоту и упругость ея тѣла.

– Пойдемте назадъ, маэстро, – сказала она съ нѣкоторымъ безпокойствомъ. – Мнѣ холодно. Кромѣ того съ такимъ спутникомъ, какъ вы, нельзя быть ни минуты спокойною.

Она ускоряла шаги, догадываясь, благодаря своей опытности въ обхожденіи съ мужчинами, что дольше оставаться съ Реновалесомъ наединѣ опасно. Она прочла на его блѣдномъ и взволнованномъ лицѣ приближеніе грубаго и бурнаго порыва страсти.

На одной площадкѣ они встрѣтили медленно спускавшуюся парочку. Молодые люди тѣсно прижимались другъ къ другу, не рѣшаясь идти въ открытомъ мѣстѣ обнявшись, но намѣреваясь, очевидно, сдѣлать это за первымъ поворотомъ дорожки. Онъ несъ свернутый плащъ подъ мышкою съ дерзкимъ, вызывающимъ видомъ галантнаго молодого человѣка въ старинной комедіи; она, маленькая и блѣдная, была привлекательна только молодостью и шла, кутаясь въ жалкую пелерину и поднявъ на своего собесѣдника большіе, ясные глаза.

– Студентикъ съ портнихой, – сказалъ Реновалесъ, когда тѣ прошли. – Они посчастливѣе насъ съ вами, Конча. Ихъ прогулка пріятнѣе.

– Мы старимся, маэстро, – сказала графиня искусственно-печальнымъ тономъ, исключая, очевидно, себя и наваливая всю тяжесть лѣтъ на спутника.

Реновалесъ попробовалъ протестовать въ послѣдній разъ.

– А почему бы и мнѣ не быть такимъ же счастливымъ, какъ этотъ студентъ? Развѣ я не имѣю права на счастье? Конча, вы не знаете меня. Вы забываете, кто я, привыкши обращаться со мною, какъ съ ребенкомъ. Я – Реновалесъ, знаменитый художниктъ. Весь свѣтъ знаетъ меня.

Онъ говорилъ о своей славѣ съ вульгарною нескромностью, раздражась все больше изъ-за холодности этой женщины, хвастаясь своею славою, точно красивымъ плащомъ, который ослѣплялъ женщинъ и заставлялъ ихъ падать къ его ногамъ. И такой человѣкъ, какъ онъ, не выдерживалъ конкурренціи жалкаго докторишки!

Графиня сострадательно улыбалась. Въ глазахъ ея тоже свѣтилось нѣкоторое сожалѣніе. Глупый! Большое дитя! Какъ наивны бываютъ великіе люди!

– Да, вы – великій человѣкъ, маэстро. Я горжусь вашей дружбой. Я признаю даже, что она возвышаетъ меня… Я люблю васъ, я преклоняюсь предъ вашимъ талантомъ.

– He преклоняйтесь, Конча, любите меня! Отдайтесь мнѣ! Сольемся во едино!.. Я жажду полной пюбви.

Она продолжала смѣяться.

– Ахъ голубчикъ, любовь!

Глаза ея сверкали ироніей. Онъ не зналъ женщинъ. Любовь не признаетъ талантовъ. Любовь невѣжественна и хвалится своею слѣпотою, понимая только благоуханіе молодости и цвѣтущей жизни.

– Мы будемъ друзьями и только, Маріано. Вы привыкнете и найдете удовлетвореніе въ чувствѣ дружбы… Не будьте матеріалистомъ. He вѣрится даже, что вы художникъ. Будьте идеалистомъ, маэстро, истиннымъ идеалистомъ.

И она продалжала говорить съ высоты своего состраданія, пока они не разстались у ея кареты.

– Такъ – мы друзья, Маріано… только друзья, но зато искренніе.

Когда Конча уѣхала, Реновалесъ вышелъ въ полумракѣ сумерекъ изъ Монклоа, возбужденно жестикулируя и сжимая кулаки. Въ немъ снова вспыхнулъ гнѣвъ, и онъ ругалъ мысленно графиню, освободившись теперь отъ любовной покорности и ослѣпленія, которыя овладѣвали имъ въ ея присутствіи. Какъ она насмѣхалась надъ нимъ! Какъ посмѣялись-бы его друзья, увидя его покорнымъ и безвольнымъ въ рукахъ женщины, которая принадлежала на своемъ вѣку многимъ мужчинамъ! Гордость не позволяла ему отказаться отъ желанія побѣдить ее, во чтобы то ни стало, хотя-бы цѣною униженій или грубости. Онъ видѣлъ долгъ чести въ томъ, чтобы сдѣлать ее своею, хотя-бы одинъ разъ, а затѣмъ отомстить, оттолкнувъ ее, бросивъ къ своимъ ногамъ и сказавъ съ видомъ властелина: «Вотъ какъ я поступаю съ тѣми, которыя сопротивляются мнѣ».

Но онъ скоро отдалъ себѣ отчетъ въ своей слабости. Онъ понялъ, что всегда будетъ побѣжденъ этою женщиною, которая относилась къ нему холодно, была неспособна потерять голову и видѣла въ немъ низшее существо. Разочарованіе заставило его вспомнить о домашнемъ очагѣ, о больной женѣ, о чувствѣ долга передъ нею, и душа его наполнилась сладостно-горькимъ сознаніемъ приносимой жертвы и тяжелаго жизненнаго креста.

Рѣшеніе было принято. Онъ бѣжитъ отъ этой женщины и никогда больше не увидитъ ея.

III

И онъ дѣйствительно не увидѣлъ ея, не увидѣлъ цѣлыхъ два дня. На третій-же день ему пришло голубое письмецо въ длинномъ конвертѣ, продушенное знакомыми духами, которые всегда волновали его.

Графиня жаловалась на его отсутствіе въ ласковыхъ, дружескихъ выраженіяхъ. Ей надо было непремѣнно повидать его и многое сказать ему. Это было настоящее любовное письмо, которое художникъ поспѣшно спряталъ, боясь, какъ-бы оно не возбудило въ домашнихъ подозрѣнія относительно того, чего еще не было.

Реновалесъ былъ возмущенъ.

– Я пойду къ ней, – говорилъ онъ, ходя взадъ и виередъ по мастерской: – но только для того, чтобы высказать ей въ двухъ словахъ всю правду и положить дѣлу конецъ. Если она воображаетъ, что можетъ играть мною, то очень ошибается. Она не знаетъ того, что я умѣю быть каменнымъ, когда хочу.

Бѣдный маэстро! Въ то время, какъ онъ рѣшался твердо выполнить свое намѣреніе и выдержать характеръ, тихій голосъ нашептывалъ ему пріятные совѣты:

– Ступай скорѣе. Пользуйся временемъ. Она, можеть быть, раскаялась и ждетъ тебя. Она будетъ твоею.

И художникъ помчался возбужденно въ домъ графини. Но онъ ничего не добился. Она высказала ласково-печальнымъ тономъ сожалѣніе, что не видѣла его такъ долго. Она вѣдь, такъ любитъ его! Потребность видѣть его не давала ей покоя, тѣмъ болѣе, что она боялась, не дуется-ли онъ на нее послѣ поѣздки. Они провели около двухъ часовъ въ ея личномъ кабинетѣ, пока не начали собираться старые друзья графини – ея безмолвные почитатели. Позже всѣхъ явился Монтеверде со спокойномъ видомъ человѣка, которому нечего бояться.

Художникъ ушелъ отъ графини, удостоившись лишь два раза поцѣловать ей руку. Дальше этого законнаго поцѣлуя графиня упорно не пускала его. Каждый разъ, какъ онъ пытался пробраться выше по рукѣ, красавица удерживала его повелительнымъ жестомъ.

– Перестаньте, маэстро, или я разсержусь и не буду больше принимать васъ наединѣ. He нарушайте же уговора!

Реновалесъ протестовалъ. Никакого уговора не было. Но Конча мигомъ успокаивала его, спрашивая про Милиту, расхваливая ея красоту, справляясь о здоровьѣ бѣдной Хосефины, такой доброй и милой, и обѣщая скоро навѣстить ее. Маэстро смущался, чувствуя угрызенія совѣсти и не рѣшаясь приставать вновь, пока тяжелое впечатлѣніе не сглаживалось.

Онъ сталъ бывать у графини по прежнему, испытывая потребность часто видѣться съ нею. Онъ привыкъ выслушивать изъ ея устъ непомѣрныя похвалы своей художественной дѣятельности.

Иной разъ въ немъ пробуждался пылкій, независимый характеръ прежнихъ временъ, и у него являлось желаніе разорвать эти постыдныя цѣпи. Эта женщина точно околдовала его. Она вызывала его къ себѣ изъ-за малѣйшаго пустяка, наслаждаясь, повидимому, его страданіями и играя имъ какъ куклой. Она говорила съ невозмутимымъ цинизмомъ о своей любви къ Монтеверде, какъ будто тотъ былъ ея законнымъ супругомъ. Она испытывала потребность разсказывать кому-нибудь подробности своей интимной жизни, какъ властное чувство откровенности побуждаетъ преступниковъ сознаваться въ преступленіяхъ. Она посвящала маэстро постепенно въ тайны своей любви и разсказывала, не краснѣя, мельчайшія подробности свиданій, которыя происходили часто у нея-же въ домѣ. Она и докторъ пользовались слѣпотою графа, который былъ совсѣмъ подавленъ неудачею съ Золотымъ Руномъ, и испытывали нездоровое наслажденіе отъ страха быть застигнутыми.

– Вамъ я все говорю, Маріано. He понимаю, что это дѣлается со мною въ вашемъ присутствіи. Я люблю васъ, какъ брата. Нѣтъ, не брата… какъ друга, вѣрнаго друга.

Оставаясь одинъ, Реновалесъ приходилъ въ ужасъ отъ откровенности Кончи. Она вполнѣ отвѣчала своей репутаціи – симпатична, красива, но безъ всякихъ нравственныхъ принциповъ. Что касается себя самого, то онъ ругалъ себя на оригинальномъ жаргонѣ изъ періода богемы въ Римѣ, сравнивая себя со всѣми рогатыми животными, какія приходили ему въ голову.

– Я не пойду туда больше. Это позоръ. Хорошую роль я играю тамъ, нечего сказать!

Но стоило ему не ходить къ графинѣ два дня, какъ являлась Мари, горничная француженка Кончи, съ надушеннымъ письмецомъ, или оно приходило по почтѣ, скандально выдѣляясь среди остальной корреспонденціи маэстро.

– Ахъ, какая женщина! – думалъ Реновалесъ, торопливо пряча пригласительную записку. – Какъ она неосторожна! Въ одинъ прекрасный день ея письма попадутся на глаза Хосефинѣ.

Котонеръ, который слѣпо обожалъ своего кумира и считалъ его неотразимымъ, воображалъ, что графиня де-Альберка безъ ума отъ маэстро, и печально покачивалъ головою.

– Это плохо кончится, Маріано. Ты долженъ порвать съ этой женщиной. Ты нарушаешь спокойствіе домашняго очага. Тебя ждетъ много непріятностей.

Письма Кончи быди всегда одинаковы – полны жалобъ на его кратковременное отсутствіе. «Cher maitre, я не могла спать эту ночь, думая о васъ»… Она подписывалась всегда «ваша почитательница и вѣрный другъ Coquillerosse»; это прозвище было принято ею для переписки съ маэстро.

Она писала ему безпорядочно, въ самые разнообразные часы, слѣдуя импульсу фантазіи и вѣчно разстроенныхъ нервовъ. Иной разъ она помѣчала письма тремя часами утра; ей не спалось, она соскакивала съ постели и, чтобы убить время, исписывала четыре страницы своимъ мелкимъ почеркомъ, съ невѣроятною легкостью пера, разсказывая другу про графа, про болтовню знакомыхъ дамъ, сообщая послѣднія сплетни про членовъ «великаго дома», и жалуясь на холодность своего доктора. Иной-же разъ она ограничивалась четырьмя лаконическими строчками, призывая его въ отчаяніи: «Приходите немедленно, Маріано. У меня къ вамъ очень спѣшное и важное дѣло».

Маэстро бросалъ тогда свою работу и бѣжалъ съ ранняго утра къ графинѣ; она принимала его въ постели, въ продушенной спальнѣ, куда не входилъ уже много лѣтъ господинъ съ орденами.

Художникъ прибѣгалъ въ тревогѣ, опасаясь ужасныхъ событій, а Конча встрѣчала его, безпокойно ворочаясь подъ вышитою простынею и поправляя золотыя прядки волосъ, выбивавшіяся изъ подъ ея ночного чепчика съ кружевами. Она говорила безъ умолку, безсвязно, какъ поютъ птицы, какъ будто утренняя тишина вызывала полную путаницу въ ея мысляхъ. Ей пришли въ голову великія идеи; ей приснилась ночью оригинальнѣйшая научная теорія, которая должна была привести Монтеверде въ восторгъ. И графиня серьезнымъ тономъ излагала эту теорію маэстро, а тотъ качалъ головою, не понимая ни слова и искренно сожалѣя, что такія чудныя губы произносятъ такую ерунду.

Иной разъ она разсказывала ему о рѣчи, которую собиралась произнести на благотворительномъ вечерѣ Женскаго Общества въ качествѣ предсѣдательницы. И вытаскивая изъ подъ простыни руки, выточенныя, точно изъ слононовой кости, съ невозмутимымъ спокойствіемъ, которое выводило Реновалеса изъ себя, Конча доставала съ сосѣдняго столика нѣсколько исписанныхъ карандашомъ страницъ, прося добраго друга, чтобы онъ сказалъ, кто – величайшій художникъ въ мірѣ, такъ какъ она не знала этого и оставила пустое мѣсто, чтобы заполнить его со словъ маэстро.

Послѣ непрерывной часовой болтовни, во время которой Реновалесъ молча пожиралъ графиню глазами, она приступала наконецъ къ важному дѣлу, къ отчаянному письму, заставившему маэстро бросить работу. Дѣло шло всегда о жизни и смерти! Честь ея зависѣла отъ согласія мазстро. Иной разъ она просила его размалевать вѣеръ какой-нибудь важной иностранкѣ, желавшей увезти изъ Испаніи на память хоть небольшое произведеніе кисти знаменитаго маэстро. Эта дама обратилась къ ней съ просьбой наканунѣ вечеромъ, на дипломатическомъ балу, зная о ея дружбѣ съ Реновалесомъ. Въ другой разъ она призывала его, чтобы попросить этюдъ или картинку изъ тѣхъ, что заполняли всѣ углы его мастерской, для какой-нибудь благотворительной лоттереи Женскаго Общества въ пользу бѣдныхъ женщинъ, утратившихъ добродѣтель, которымъ графиня и ея подруги считали своимъ долгомъ помочь.

– He стройте гримасъ, маэстро, не упрямьтесь. Эго непріятная сторона дружбы. Всѣ воображаютъ, что я имѣю большое вліяніе на знаменитаго художника, и обращаются ко мнѣ по стоянно съ просьбами, ставя меня въ неловкое положеніе… Васъ не знаютъ. Люди не имѣютъ понятія о томъ, какой вы гадкій и непокорный!

И она протягивала ему руку для поцѣлуя, съ нѣкоторымъ сожалѣніемъ. Но чувствуя прикосновеніе его теплыхъ губъ и щекотку отъ бороды на мягкой бѣлой рукѣ, она начинала сопротивляться, смѣясь и вздрагивая

– Оставьте меня, Маріано. Я закричу! Я позову Мари. Больше я васъ никогда не приму въ спальнѣ. Вы недостойны довѣрія. Угомонитесь, маэстро, или я все разскажу Хосефинѣ.

Являясь иногда къ графинѣ по ея отчаянному письму, Реновалесъ находилъ ее блѣдною, съ темными кругами подъ глазами, какъ-будто она плакала всю ночь. При видѣ маэстро у нея снова появлялись на глазахъ слезы. Причиною ихъ были всегда любовныя огорченія изъ-за холодности Монтеверде. Онъ не показывался цѣлыми днями и избѣгалъ даже встрѣчи съ нею. Охъ, ужъ эти ученые! Онъ даже сказалъ ей однажды, что женщины служатъ помѣхою въ серьезныхъ занятіяхъ. А она то сходила по немъ съ ума, покорялась ему, какъ прислуга, терпѣла всѣ его прихоти и капризы и обожала его пылкою страстью женщины, которая старше своего любовника и отдаетъ себѣ отчетъ въ своемъ невыгодномъ положеіни.

– Ахъ, Реновалесъ, не влюбляйтесь никогда. Это форменный адъ. Вы не знаете, какъ счастливы люди, когда свободны отъ этихъ мукъ.

Но маэстро оставался безчувственнымъ къ ея слезамъ. Взбѣшенный ея откровенностями, онъ ходилъ по комнатѣ, сердито жестикулируя, точно дома въ мастерской, и говорилъ грубо и рѣзко, словно съ женщиною, которая открыла ему всѣ свои секреты и слабости. Чортъ возьми! Что ему за дѣло до всего этого? Она смѣетъ звать его для такихъ вещей!.. Но Конча жалобно вздыхала въ постели! Она была совсѣмъ одинока и очень несчастна. Маэстро былъ ея единственнымъ другомъ, отцомъ, братомъ. Кому же ей повѣдать свои горести, какъ не ему? И оживляясь изъ за молчанія маэстро, который чувствовалъ себя въ концѣ концовъ растроганнымъ ея слезами, она собиралась съ духомъ и высказывала свое желаніе. Реновалесъ долженъ былъ повидатьси съ Монтеверде и хорошенько отчитать его, чтобы тотъ одумался и не заставлялъ ее больше страдать. Докторъ глубоко уважалъ Реновалеса и былъ однимъ изъ его искреннѣйшихъ почктателей. Конча была твердо увѣрена въ томъ, что двухъ словъ маэстро будетъ достаточно для обращенія Монтеверде въ покорнаго агнца. Реновалесъ долженъ былъ показать, что она не одинока, что у нея есть защитникъ, что никто не смѣетъ безнаказанно смѣяться надъ нею.

Но она не успѣла высказать своей просьбы до конца, какъ художникъ въ бѣшенствѣ забѣгалъ вокругъ кровати, размахивая руками и отчаянно ругаясь.

– Чортъ побери! Только этого не доставало. Въ одинъ прекрасный день вы попросите, чтобы я вычистилъ ему сапоги. Да вы съ ума сошли, матушка! Что вы воображаете? Хватитъ вамъ графа въ видѣ объекта для насмѣшекъ. Оставьте меня въ покоѣ.

Но графиня металась по постели, громко заливаясь слезами отчаянія. Нѣтъ у нея друзей! Маэстро такой же, какъ другіе. Если онъ не исполнитъ ея желанія, то она положитъ конецъ ихъ дружбѣ. Обѣщать и клясться онъ умѣетъ, а когда дѣло доходитъ до маленькой жертвы, онъ сейчасъ на попятный.

И графиня хмурилась и принимала ледяной и грозный видъ оскорбленной королевы, обнажая при этомъ нечаянно свое бѣлое тѣло. Теперь она хорошо знала его и видѣла, что жестоко ошибалась, разсчитывая на его помощь. Смущенный ея гнѣвомъ, Реновалесъ пытался объясниться, но она дерзко останавливала его.

– Исполните вы мою просьбу илинѣтъ? Разъ… два…

Да, онъ исполнитъ ея желаніе; онъ уже такъ опустился, что еще одно униженіе ровно ничего не значитъ. Онъ отчитаетъ доктора и пвыскажетъ ему въ лицо упрекъ за пренебреженіе къ такому счастью. (Эти иослѣднія слова онъ произносилъ вполнѣ чистосердечно, и голосъ его дрожалъ отъ зависти). Что еще угодно отъ него грозной повелительницѣ? Она могла требовать, не стѣсняясь. Если нужно, онъ вызовегь графа со всѣми его орденами на дуэль и убьетъ его, чтобы дать ей свободу и возможность навѣки соединиться съ поганымъ докторишкой.

– Шутъ гороховый! – говорила Конча, радостно улыбаясь. – Вы симпатичны и милы, какъ никто, но всетаки скверный человѣкъ. Подойдите, сюда, гадкій.

И отодвинувъ прядку его волосъ, она поцѣловала художника въ лобъ, смѣясь надъ дѣйствіемъ своего поцѣлуя. Ноги его задрожали, а руки попытались обнять теплое, продушенное тѣло, которое ускользало отъ него подъ тонкую простыню.

– Я васъ только въ лобъ поцѣловала, – кричала Конча протестующимъ тономъ. – Это былъ братскій поцѣлуй, Маріано! Перестаньте же, вы дѣлаете мнѣ больно. Я закричу! Я позову горничную!

И она дѣйствительно закричала, признавая свою слабость и чувствуя, что должна скоро уступить дикому и властному напору. Рѣзкіе звуки электрическаго звонка наполнили извилистые корридоры внутреннихъ покоевъ. Дверь открылась, и вошла Мэри въ бѣломъ передникѣ и чепцѣ, серьезная и сдержанная. Привычка видѣть и понимать все дѣлала ея блѣдное, слегка улыбающееся лицо безстрастнымъ и совершенно равнодушнымъ.

Графиня протянула Реновалесу руку съ ласковымъ спокойствіемъ, какъ-будто приходъ горничной помѣшалъ ихъ прощанью, и высказала сожалѣніе, что онъ такъ скоро уходитъ. Вечеромъ они увидятся въ Королевскомъ театрѣ.

Когда художникъ вдохнулъ на улицѣ свѣжій воздухъ и очутился среди людей, ему показалось, что онъ очнулся отъ кошмара. Онъ чувствовалъ отвращеніе къ самому себѣ. «Ты – форменный дуракъ, маэстро». Онъ не могъ спокойно думать о своей слабости, побуждавшей его исполнять всѣ прихоти графини, и о глупомъ согласіи на посредничество между нею и любовникомъ. На лбу его горѣлъ еще поцѣлуй графини; онъ сохранялъ еще ясное ощущеніе атмосферы спальни, пропитанной ночнымъ дыханіемъ продушеннаго тѣла, Мысли его приняли оптимистическое направленіе. Шансы его стояли недурно. Предстоящій путь былъ непріятенъ, но велъ къ осуществлеиію его желаній.

Реновалесъ сталъ часто ходить въ театръ, потому что Конча требовапа этого, и проводилъ цѣлые вечера въ глубинѣ ея ложи, весело болтая съ нею. Милита смѣялась надъ перемѣною въ образѣ жизни отца, который имѣлъ обыкновеніе ложиться рано и приниматься за работу чуть не на разсвѣтѣ.

По болѣзни матери, молодая дѣвушка завѣдывала всѣмъ домомъ и помогала отцу надѣвать фракъ по вечерамъ, причесывая его и завязывая галстукъ среди веселаго смѣха и поцѣлуевъ.

– Папочка, да я не узнаю тебя! Ты совсѣмъ отбился отъ рукъ. Когда же ты возьмешь меня съ собою?

Но онъ всегда отговаривался подъ какимъ-нибудь предлогомъ. Профессія его требовала, чтобы онъ показывался въ свѣтѣ; художники должны бывать въ обществѣ. А дочку онъ возьметъ съ собою… какъ-нибудь въ другой день. Сегодня же ему необходимо пойти одному, чтобы поговорить съ цѣлой массой народа въ театрѣ.

Въ немъ произошла еще одна перемѣна, вьізвавшая со стороны Милиты веселые толки: папа сталъ молодиться.

Волосы его каждую недѣлю теряли въ длинѣ подъ непочтительными ножницами, и борода укорачивалась такъ сильно, что вскорѣ отъ густого лѣса, придававшаго маэстро страшный видъ, осталась только легкая растительность. Ему не хотѣлось сравняться по внѣшности съ остальными людьми; онъ желалъ сохранить въ нѣкоторой степени наружность артиста, чтобы публика узнавала въ немъ великаго Реновалеса. Но несмотря на это, онъ старался быть, по возможности, похожимъ на изящную и хорошо одѣтую молодежь, окружавшую графиню.

Этотъ переворотъ не прошелъ незамѣченнымъ и для другихъ людей. Ученики академіи художествъ указывали на него пальцемъ изъ райка въ оперѣ или останавливались ночью на тротуарѣ, когда онъ проходилъ въ блестящемъ цилиндрѣ на коротко остриженной головѣ и въ разстегнутомъ пальто, изъ подъ котораго виднѣлась накрахмаленная грудь фрачной рубашки. Наивные и восторженные молодые люди представляли себѣ великаго маэстро передъ мольбертомъ, дикимъ, суровымъ и неприступнымъ, какъ Микель-Анджело въ своей мастерской. Встрѣчая же его въ совсѣмъ иномъ видѣ, они съ завкстью слѣдили за нимъ глазами. «Какъ развлекается маэстро!» И они представляли себѣ, какъ важныя дамы ссорятся изъ-за него, и вѣрили чистосердечно, что ни одна женщина не можетъ противостоять чарамъ такого великаго художника.

Враги его – художники, шедшіе по его пятамъ – ругали Ренооанеса на чемгъ свѣтъ стоитъ. «Фигляръ, эгоистъ! Ему мало денегъ, теперь онъ втирается еще въ высшій свѣтъ, чтобы набрать побольше заказовъ на портреты и ставить свою подпись всюду, гдѣ только можетъ».

Котонеръ, остававшійся иногда въ особнякѣ, чтобы провести вечеръ съ Хосефиною и Милитою, провожалъ друга печальною улыбкою и укоризненно покачивалъ головою. «Плохо дѣло. Маріано женился слишкомъ рано. Чего онъ не дѣлалъ въ молодости, когда лихорадочио работалъ и стремился къ славѣ, то онъ дѣлаетъ теперь, почти на старости лѣтъ». Въ обществѣ смѣялись уже надъ нимъ, догадываясь о его пылкой страсти къ графинѣ де-Альберка – о любви безъ практическихъ результатовъ, побуждавшей его жить въ дружбѣ съ Кончею и Монтеверде, разыгрывая роль добродушнаго посредника и добраго и снисходительнаго папаши. Знаменитый маэстро, лишившійся своей внушительной наружности, обратился въ бѣднаго человѣка, о которомъ говорили съ состраданіемъ, сравнивая его съ Геркулесомъ, одѣтымъ въ женское платье и сидящимъ съ прялкою въ рукахъ у ногъ очаровательной красавицы.

Сталкиваясь постоянно съ Монтеверде у графини, онъ вошелъ съ нимъ въ тѣсную дружбу. Докторъ пересталъ быть въ его глазахъ глупымъ и несимпатичнымъ. Что-то въ Монтеверде напоминало Реновалесу о Кончѣ, и художникъ очень цѣнилъ это въ докторѣ. Нѣкоторые люди чувствуютъ такое влеченіе, безъ всякой ревности, къ мужьямъ своихъ любовницъ. Эти двое бывали вмѣстѣ въ театрѣ, дружелюбно разговаривали, и докторъ часто ходилъ по вечерамъ въ мастерскую художника. Эта дружба приводила публику въ полное недоумѣніе; въ обществѣ не могли понять, который изъ нихъ повелитель графини, а который воздыхатель, и всѣ воображали, что, въ силу молчаливаго согласія, всѣ трое жили въ лучшемъ изъ міровъ.

Монтеверде восхищался художникомъ, а тотъ относился къ нему съ отеческимъ превосходствомъ, благодаря своему возрасту и громкой славѣ, и пробиралъ доктора, когда графиня жаловалась на него.

– Охъ, уже эти женщины! – говорилъ докторъ съ досадою. – Вы не знаете, что это за народъ, маэстро. Онѣ только мѣшаютъ мужчинамъ, только портятъ ихъ карьеру. Вы достигли въ жизни успѣха, потому что не повзволяли женщинамъ брать верхъ надъ собою, никогда не заводили себѣ любовницъ и потому что вообще вы – замѣчательный человѣкъ и настоящій мужчина.

А бѣдный настоящій мужчина подозрительно глядѣлъ на Монтеверде, опасаясь не насмѣхаетсяли онъ. У художника являлось бѣшеное желаніе отдуть доктора за пренебрежительное отношеніе къ тому, къ чему самъ онъ стремился съ такою силою.

Конча стэновилась все откровеннѣе съ маэстро. Она признавалась ему въ такихъ вещахъ, которыхъ никогда не рѣшалась высказывать доктору.

– Вамъ я все говорю, Маріанито. Я не могу жить, не видя васъ. Знаете ли вы, о чемъ я думаю? Что докторъ напоминаетъ немного моего мужа, а вы – другъ сердца… He надѣйтесь всетаки… сидите смирно или я позову горничную. Я сказала, что вы – другъ сердца. Я слишкомъ люблю васъ, чтобы думать о тѣхъ гадостяхъ, о которыхъ вы мечтаете.

Иногда Реновалесъ заставалъ ее нервною и возбужденною; она говорила хриплымъ голосомъ и шевелила пальцами, словно царапала воздухъ. Весь домъ дрожалъ въ такіе дни. Мэри бѣгала беззвучными шагами изъ комнаты въ комнату на безпрерывные звонки; графъ ускользалъ на улицу, словно испуганный школьникъ. Конча скучала, чувствуя себя усталою и проклиная свою жизнь. Когда художникъ появлялся, она чуть не бросалась ему въ объятія:

– Возьмите меня отсюда, Маріанито. Я скучаю, я умираю. Эта жизнь изводитъ меня. Мой мужъ! Его и считать нечего… Знакомыя… Эти дуры перемываютъ всѣ мои косточки, какъ только я поверну спину. Докторъ!.. Непостоянный человѣкъ и флюгарка!.. Наши старые друзья – всѣ дураки. Маэстро, сжальтесь надо мною. Увезите меня далеко отсюда. Вы должны знать другой міръ; художники все знаютъ…

О, если бы она не была такъ на виду въ обществѣ, и Реновалеса не зналъ бы весь Мадридъ! Она находилась въ такомъ нервномъ возбужденіи, что строила сумасшедшіе планы. Ей хотѣлось выходить по ночамъ подъ руку съ Реновалесомъ – она въ накидкѣ и съ платочкомъ на головѣ, онъ въ плащѣ и шапкѣ. Онъ былъ-бы ея кавалеромъ; она шла бы, подражая походкою и манерами уличнымъ женщинамъ; они отправлялись бы вмѣстѣ, словно два ночныхъ голубка, въ самыя скверныя мѣста Мадрида, пили бы вмѣстѣ, безчинствовали… Онъ защищалъ бы ее, какъ галантный кавалеръ, и они отправлялись бы вмѣстѣ въ участокъ кончить ночь.

Художникъ былъ въ ужасѣ. Что за сумасшествіе! Но она настаивала на своемъ.

– Смѣйтесь, смѣйтесь, маэстро. Открывайте пошире ротъ… гадкій. Что тутъ особеннаго? Вы, со своими длинными волосами и мягкими шляпами – простой, благонравный буржуа, со спокойною уравновѣшенною душою, и не способны ни на какія оригинальныя развлеченія.

Вспоминая о влюбленной парочкѣ, которую они видали вмѣстѣ въ Монклоа, Конча дѣлалась сантиментально-грустною. Ей нравилось тоже «разыгрывать гризетку», гулять подъ руку съ маэстро, точно скромная портниха со студентикомъ, и кончать вечера въ дешевомъ ресторанѣ; онъ качалъ бы ее на качеляхъ, а она визжалабы отъ удовольствія, взлетая въ воздухъ и опускаясь, съ развѣвающимися вокругъ ногь юбками… Это даже очень мило, маэстро. Это простое… деревенское удовольствіе!

Какъ жаль, что ихъ обоихъ такъ хорошо знаютъ въ городѣ! Но что они прекрасно могли сдѣлать, это переодѣться и побѣжать какъ-нибудь утромъ въ нижніе кварталы, напримѣръ въ Растро, словно молодая парочка, которая хочетъ завести торговое заведеніе. Въ этой части Мадрида ихъ не знала ни одна душа. – Согласны, маэстро?

Маэстро соглашался со всѣмъ этимъ. Но на слѣдующій же день Конча принимала его, смущенно кусая губы, и въ концѣ концовъ заливалась громкимъ смѣхомъ, вспоминая о своихъ глупыхъ планахъ.

– Какъ вы посмѣялись должно-быть надо мною! Я иногда совсѣмъ сумасшедшая!

Реновалесъ не скрывалъ своего мнѣнія. Да, она дѣйствительно не совсѣмъ въ своемъ умѣ. Но это сумасшествіе, державшее его постоянно между надеждою и отчаяніемъ, привлекало его къ графинѣ, благодаря ея веселымъ шуткамъ и быстро проходящему гнѣву, тогда, какъ то, другое сумасшествіе, преслѣдовавшее его дома, неумолимое, упорное, безмолвное, отталкивало его съ непобѣдимымъ отвращеніемъ, слѣдя за нимъ всюду слезящимися глазами съ нездоровымъ блескомъ, сверкавшими враждебно, точно сталь, какъ только онъ пытался подойти поближе изъ чувства состраданія или раскаянія.

Какую невыносимо-тяжелую комедію разыгрывалъ Реновалесъ дома! Въ присутствіи дочери и знакомыхъ ему приходилось разговаривать съ женою. Избѣгая глядѣть ей въ глаза, онъ окружалъ ее заботами и нѣжно выговаривалъ за упорное неисполненіе совѣтовъ врачей. Въ началѣ доктора говорили о неврастеніи, затѣмъ къ ней прибавилась сахарная болѣзнь, еще болѣе ослаблявщая больную. Маэстро жаловался на пассивное сопротивленіе Хосефины всѣмъ врачебнымъ средствамъ. Она исполняла предписанія втеченіе нѣсколькихъ дней и затѣмъ отказывалась отъ нихъ съ упорнѣйшимъ равнодушіемъ. Ей лучше, чѣмъ думаютъ всѣ. Страданія ея могутъ быть вылѣчены отнюдь не докторами.

По ночамъ, въ спальнѣ, супруговъ окружала мертвая тишина. Между тѣлами ихъ вставала, казалось, свинцовая преграда. Здѣсь они могли обходиться безъ лжи и глядѣть другъ на друга съ нѣмою враждебностью. Ночная жизнь была для нихъ пыткою, и тѣмъ не менѣе оба они не рѣшалчсь измѣнить своего существованія. Тѣла ихъ испытывали потребность въ общей кровати, подчиняясь въ этомъ старой привычкѣ. Рутина связывала ихъ съ этою квартирою и обстановкою, напоминая имъ счастливые годы молодости.

Реновалесъ засыпалъ крѣпкимъ сномъ здороваго человѣка, уставшаго отъ работы. Послѣднія мысли его были заняты графинею. Онъ видѣлъ ее въ атмосферѣ туманнаго полумрака, который предшествуетъ сну, и засыпалъ, раздумывая о томъ, что онъ скажетъ ей на другой день, и мечтая о ней соотвѣтственно своимъ желаніямъ. Онъ видѣлъ ее стоящею на высокомъ пьедесталѣ во всемъ величіи ея наготы и побѣждающею знаменитыя, мраморныя статуи своею живою красотою. Просыпаясь и протягивая руки, онъ дотрагивался до маленькаго, съежившагося тѣла жены, горѣвшаго въ лихорадкѣ или холоднаго, какъ смерть. Реновалесъ понималь, что она не спитъ. Хосефина не смыкала глазъ всю ночь, но не шевелилась, какъ-будто всѣ ея силы и вниманіе сосредоточились на чемъ-то, что она пристально разглядывала въ темнотѣ. Она производила впечатлѣніе трупа. Для Реновалеса она была препятствіемъ, свинцовою тяжестью, призракомъ, который отталкивалъ графиню, когда та склонялась къ нему, готовясь упасть… И гадкое желаніе его, чудовищная мысль снова просыпались во всемъ своемъ безобразіи, властно заявляя, что они не умерли, а только скрылись временно въ тайникахъ ума, чтобы воскреснуть съ еще большею жестокостью и назойливостью.

– Почему бы нѣтъ! – дерзко спрашивалъ безжалостный демонъ, населяя воображеніе Реновалеса золотыми иллюзіями.

Художника ожидали всѣ блага въ мірѣ – любовь, слава, счастье, новая артистическая дѣятельность, вторая молодость доктора Фауста – все рѣшительно, если только сострадательная смерть придетъ ему на помощь и разорветъ цѣпи, связывающія его съ болѣзнью и печалью.

Но ужасъ и страхъ немедленно заявляли протестъ противъ этихъ гадкихъ мыслей. Несмотря на то, что Реновалесъ жилъ, какъ невѣрующій человѣкъ, душа его оставалась религіозною и побуждала его призывать въ трудныя минуты жизни всѣ сверхъестественныя и чудесныя силы, какъ-будто онѣ были обязаны приходить ему на помощь: «Господи, освободи меня отъ этихъ ужасныхъ мыслей. Избавь отъ искушенія. Пусть не умираетъ она, пусть живетъ, хотя бы я погибъ».

И на слѣдующій день раскаяніе гнало его къ докторамъ, его близкимъ пріятелямъ, для подробныхъ разспросовъ, Онъ переворачивалъ весь домъ, организуя лѣченіе по широко задуманному плану и распредѣляя лѣкарства по часамъ. Но затѣмъ онъ сразу успокаивался и возвращался къ своей работѣ, къ художественнымъ стремленіямъ, къ любовнымъ мечтамъ, не вспоминая о своихъ планахъ и считая, что жизнь жены спасена наконецъ.

Однажды Хосефина явилась послѣ завтрака къ нему въ мастерскую; при видѣ ея, художника охватило нѣкоторое безпокойство. Давно уже жена не входила къ нему въ рабочіе часы.

Она не пожелала сѣсть и остановилась у мольберта, не глядя на мужа и говоря медленно и робко. Реновалесъ даже испугался этой простоты и естественности.

– Маріано, я пришла поговорить съ тобою о дѣвочкѣ.

Она рѣшила выдать дочь замужъ. Все равно, это должно было совершиться, и, чѣмъ скорѣе, тѣмъ лучше. Ей оставалось недолго жить; она хотѣла спокойно закрыть глаза, зная что дочь хорошо пристроена.

Реновалесъ нашелъ необходимымъ запротестовать; но протестъ его звучалъ слишкомъ бурно и порывисто, чтобы быть искреннимъ. Чортъ возьми! Умереть! А зачѣмъ ей умирать? Она чувствуетъ себя теперь лучше, чѣмъ когда-либо раньше! Единственное, что она должна была дѣлать, это исполнять предписанія врачей.

– Я скоро умру, – повторила она холодно. – Я умру, и ты успокоишься наконецъ. Ты прекрасно знаешь это.

Художникъ попробовалъ было запротестовать съ еще большимъ жаромъ, но глаза его встрѣтились съ холоднымъ взглядомъ жены. Тогда онъ покорно пожалъ плечами. У него не было охоты спорить съ женою, и надо было сохраанить спокойствіе, чтобы поработать и выйти послѣ завтрака по важнымъ дѣламъ.

Хорошо, продолжай. Милита выходитъ замужъ. Но за кого же?

Желаніе поддержать свой авторитетъ и выказать нѣкоторую иниціативу, а также любовь къ ученику побудили его заговорить о Сольдевильѣ. Это онъ счастливый кандидатъ? Онъ – славный малый съ хорошею будущностью и обожаетъ Милиту. Стоитъ только поглядѣть, какъ онъ, бѣдный, огорчается, когда она обходится съ нимъ сухо. Изъ него вышелъ бы несомнѣнно прекрасный мужъ.

Хосефина прервала болтовню мужа рѣзкимъ, ледянымъ голосомъ:

– Я не желаю для дочери мужа – художника. Ты прекрасно знаешь это. Достаточно примѣра матери.

Милита выйдетъ замужъ за Лопеса де-Соса. Это было рѣшеннымъ дѣломъ. Молодой человѣкъ поговорилъ съ Хосефиною и, заручившись ея согласіемъ, собирался просить у художника руки дочери.

– Но любитъ ли его Милита? He ошибаешься ли ты, Хосефина, думая, что такія дѣла могутъ рѣшаться. по твоему желанію?

– Любовь не играетъ тутъ никакой роли. Милита согласна и хочетъ выйти замужъ. Вдобавокъ, она – твоя дочь и одинаково согласилась бы выйти замужъ и за Сольдевилью. Ей нужна только свобода, чтобы жить подальше отъ матери, вдали отъ моихъ вѣчныхъ страданій… Она не высказываетъ и даже не сознаетъ этого, но я догадываюсь о ея желаніяхъ.

И какъ-будто говоря о дочери, она не могла выдержать характера, Хосефина поднесла руку къ глазамъ, вытирая тихія слезы.

Реновалесъ прибѣгнулъ къ рѣзкой вспышкѣ, чтобы выйти изъ затрудненія. Все это ерунда, выдумки больного воображенія! Она должна думать о томъ, чтобы хорошенько лѣчиться, а не объ иныхъ вещахъ! Къ чему эти слезы? Ей хочется выдать дочь замужъ за этого господина съ автомобилями? Ладно. He хочется? Тоже ладно. Пусть Милита остается дома.

Пусть все будетъ, какъ она желаетъ. Никто не будетъ противорѣчить ей. Онъ согласенъ на то, чтобы свадьба была отпразднована, какъ можно скорѣе, и незачѣмъ совѣтоваться съ нимъ. Онъ желаетъ только покоя, ему нужно работать и выйти по одному дѣлу. И видя, что Хосефина выходитъ изъ мастерской, чтобы выплакаться въ одиночествѣ, онъ запыхтѣлъ отъ удовольствія, радуясь, что такъ хорошо вышелъ изъ тяжелаго положенія.

Лопесъ де-Соса былъ, по его мнѣнію, подходящимъ мужемъ для Милиты. Онъ – симпатичный молодой человѣкъ!.. Въ сущности не все ли равно, кто будетъ его зятемъ. У него не было свободнаго времени для такихъ пустяковъ. Голова его полна совсѣмъ иныхъ заботъ.

Онъ призналъ Лопеса де-Соса въ качествѣ будущаго зятя и просидѣлъ много вечеровъ дома, чтобы придать семейнымъ сборищамъ патріархальный характеръ. Милита болтала съ женихомъ въ одномъ углу гостиной. Котонеръ блаженствовалъ, наслаждаясь спокойнымъ пищевареніемъ и стараясь вызвать своею бесѣдою слабую улыбку на лицѣ супруги маэстро, которая сидѣла въ углу, дрожа отъ холода. Реновалесъ въ домашнемъ костюмѣ читалъ газеты, наслаждаясь пріятною атмосферою мирнаго очага. О, если бы графиня увидѣла его!

Однажды вечеромъ въ тостиной было произнесено имя графини де-Альберка. Милита перебирала въ памяти, съ юношескою жадностью, всѣхъ близкихъ знакомыхъ, важныхъ дамъ, которыя не могли пропустить ея свадьбы безъ роскошнаго подарка!

– Конча что-то не заходитъ, – сказала молодая дѣвушка. – Давно уже не видали мы ея.

Наступило тяжелое молчаніе, какъ-будто имя графини принесло съ собою ледяной холодъ. Котонеръ замурлыкалъ сквозь зубы, принявъ разсѣянный видъ. Лопесъ де-Соса взялъ съ рояля ноты и заговорилъ о музыкѣ, чтобы перемѣнить разговоръ. Онъ тоже былъ, повидимому, въ курсѣ дѣла.

– Она не приходитъ, потому что не должна приходить, – сказала Хосефина изъ своего угла. – Твой отецъ старается видѣть ее ежедневно, чтобы она не забыла о насъ.

Реновалесъ поднялъ голову въ знакъ протеста, какъ-будто его разбудили отъ тихаго сна. Глаза Хосефины были пристально устремлены на него, безъ гнѣва, но съ жестокой насмѣшкой. Въ нихъ свѣтилось такое же презрѣніе, какъ въ ту памятную ночь. Она не сказала ничего больше, но маэстро прочелъ въ этихъ глазахъ:

– Нечего, нечего, голубчикъ. Ты сходишь по ней съ ума, ты бѣгаешь за нею, но она принадлежитъ другимъ. Я хорошо знаю ее… Я все знаю. О, какъ смѣются люди надъ тобою! Какъ я смѣюсь! Какъ я презираю тебя».

IV

Въ началѣ лѣта состоялась свадьба дочери Реновалеса съ изящнымъ Лопесомъ де-Соса. Цѣлые столбцы въ газетахъ были заполнены описаніемъ этого событія; по выраженію нѣкоторыхъ журналистовъ «слава и блескъ искусства соединялись съ величіемъ богатства и аристскратіи». Никто не вспоминалъ прозвища Маpинованный Красавчикъ.

Маэстро Реновалесъ устроилъ пышную свадьбу. У него была только одна дочь, и онъ хотѣлъ выдать ее замужъ съ царственною пышностью, чтобы Мадридъ и вся Испанія говорили объ этомъ событіи, и на Милиту упалъ-бы лучъ славы, завоеванной ея отцомъ.

Списокъ подарковъ былъ очень великъ. Всѣ близкіе знакомые маэстро, элегантныя дамы, великіе политическіе дѣятели, знаменитые художники и даже королевскія особы фигурироваии въ немъ со своими подношеніями. Вещей хватило бы на цѣлую лавку. Двѣ почетныхъ мастерскихъ были обращены въ нарядный базаръ со столиками, уставленными подарками. На эту выставку тканей и драгоцѣнностей являлись всѣ подруги Милиты, даже самыя дальнія и забытыя, поздравляя ее и блѣднѣя отъ зависти.

Графиня де-Альберка тоже прислала подарокъ, огромный, видный, словно не желала пройти незамѣченною среди друзей дома. Докторъ Монтеверде былъ представленъ на выставкѣ подношеній скромною вещицею, несмотря на то, что онъ никогда не видѣлъ молодыхъ, и его связывала съ семьею только дружба съ маэстро.

Вѣнчаніе состоялось въ особнякѣ. Въ одной изъ мастерскихъ была устроена часовня. Все, касающееся религіозной церемоніи, было предоставлено Котонеру, который былъ въ восторгѣ, что можетъ выказать свое вліяніе на важныхъ лицъ церкви.

Устройствомъ алтаря занялся самъ Реновалесъ; ему хотѣлось, чтобы рука художника чувствовалась во всемъ, даже въ малѣйшихъ деталяхъ. На фонѣ старыхъ ковровъ красовался старинный образъ, средневѣковой крестъ и всѣ предметы культа, наполнявшіе его мастерскія въ видѣ декоративныхъ украшеній; съ нихъ стерли пыль, сняли паутину, и тѣмъ вернули имъ прежнее религіозное значеніе.

Цвѣты наводнили весь особнякъ маэстро своими пестрыми волнами; Реновалесъ хотѣлъ наполнить ими весь домъ и заказалъ ихъ въ Валенсіи и Мурсіи, не жалѣя денегъ. Гирлянды тянулись надъ дверьми и по карнизамъ оконъ и образовали огромные букеты и вѣтки надъ столами и по угламъ. Цвѣты покачивались даже въ видѣ языческихъ гирляндъ между колоннами фасада, возбуждая любопытство публики, останавливавшейся по ту сторону рѣшетки; женщины въ плащахъ и мужчины съ большими корзинами на головахъ глядѣли на это новшество, разинувъ ротъ и воображая, что въ этомъ домѣ происходитъ что-то особенное, судя по бѣготнѣ лакеевъ, которые вносили въ домъ пюпитры и два контрабаса въ лакированныхъ футлярахъ.

Реновалесъ бѣгалъ по дому съ ранняго утра, на груди его красовались двѣ ленты и созвѣздіе золотыхъ и блестящихъ орденовъ, покрывавшее одну сторону его фрака. Котонеръ тоже нацѣпилъ знаки разныхъ папскихъ орденовъ. Маэстро разглядывалъ себя съ удовольствіемъ во всѣхъ зеркалахъ, любуясь также и другомъ. Нельзя было ударить лицомъ въ грязь. Такого торжества имъ не придется больше увидать. Реновалесъ постоянно приставалъ къ другу съ разспросами, чтобы убѣдиться, все-ли готово. Маэстро Педаса, близкій пріятель Маріано, дирижировалъ оркестромъ, въ которомъ участвовали лучшіе музыкачты Мадрида – большею частью профессора консерваторіи. Хоръ былъ прекрасенъ, но выдающихся голосовъ было мало, потому что большинство артистовъ разъѣхалось. Время года было неподходящее, и театры были закрыты…

Котонеръ докладывалъ другу о своихъ хлопотахъ. Ровно въ десять часовъ утра пріѣдетъ нунцій, монсеньоръ Орланди, большой пріятель его и очень важное лицо, несмотря на относительно молодые годы; Котонеръ познакомился съ нимъ въ Римѣ, когда тотъ былъ еще прелатомъ. Двухъ словъ художника было достаточно, чтобы нунцій оказалъ ему эту великую честь и повѣнчалъ дѣтей. Друзья всегда могутъ пригодиться. И папскій портретистъ, довольный, что можетъ выйти хоть не надолго изъ ничтожества, ходилъ по комнатамъ, дѣятельно распоряжаясь всѣмъ; маэстро слѣдовалъ за нимъ, одобряя распоряженія друга.

Въ одной мастерской поставили столы для завтрака и отвели мѣсто для оркестра. Остальныя комнаты были предназначены для пріема гостей. Все-ли готово? Оба художника глядѣли на алтарь съ коврами матовыхъ тоновъ и канделябрами, крестами и другими предметами изъ стариннаго матоваго золота, которое поглощало, казалось, свѣтъ, не возвращая его. Все было готово. Стѣны мастерскихъ были увѣшаны старинными тканями и гирляндами цвѣтовъ, скрывавшими отъ глазъ пестрые этюды маэстро и неоконченныя картины, все языческія произведенія, которыя не могли быть терпимы въ строгой, выдержанной комнатѣ, обращенной въ часовню. Полъ былъ на половину устланъ яркими персидскими и арабскими коврами. Противъ алтаря были поставлены два молельника съ высокимъ передкомъ, а за ними всѣ роскошные стулья мастерской для наиболѣе важныхъ гостей; тутъ были и бѣлыя кресла XVIII вѣка съ изображеніями пастушескихъ сценъ на сидѣньяхъ, и большія кресла изъ рѣзного дуба, и венеціанская мебель, и темные стулья съ безконечно высокими спинками – однимъ словомъ цѣлый магазинъ старинной мебели.

Но вдругъ Котонеръ, отступилъ въ ужасѣ. Боже, какой недосмотръ! Счастье, что онъ углядѣлъ еще во время. Въ глубинѣ мастерской, противъ алтаря, стоявшаго у самаго окна, красовалась ярко освѣщенная утреннимъ свѣтомъ, огромная, бѣлая, обнаженная фигура женщины, закрывавшей одною рукою женскія тайны и прижимавшей другую руку къ груди. Это была Венера Медицейская, великолѣпная мраморная статуя, привезенная Реновалесомъ изъ Италіи. Языческая красавица бросала, казалось, вызовъ своею блестящею бѣлизною тусклому колориту священныхъ предметовъ, выставленныхъ напротивъ на алтарѣ. Оба художника такъ привыкли къ этой статуѣ, что прошли много разъ мимо, не обративъ на нее никакого вниманія, несмотря на то, что нагота ея выглядѣла болѣе дерзкою и торжествующею теперь, когда мастерская была обращена въ часовню.

Котонеръ расхохотался.

– Вотъ вышелъ бы скандалъ, если бы мы не замѣтили ея!.. Что сказали бы дамы! Мой другъ Орланди подумалъ бы, навѣрно, что ты сдѣлалъ зто намѣренно… онъ считаетъ тебя немного вольнодумцемъ. Ну-ка, голубчикъ, поищемъ, чѣмъ-бы закрыть эту даму.

Порывшись хорошенько въ безпорядкѣ мастерскихъ, они нашли индійскую ситцевую тряпку съ изображеніями слоновъ и цвѣтовъ лотоса и накинули на голову богинѣ, покрывъ ее до самыхъ ногъ. И въ такомъ загадочномъ видѣ осталась Венера стоять, точно сюрпризъ для приглашенныхъ.

Гости начали съѣзжаться. За рѣшеткою передъ особнякомъ слышалось ржанье лошадей и стукъ захлопываемыхъ дверецъ. Издали подкатывали все новые и новые экипажи. Въ вестибюлѣ шуршали шелковыя платья, и лакеи разрывались на всѣ стороны, принимая верхнее платье, выдавая на него номерки, какъ въ театрѣ, и вѣшая его въ комнатѣ, обращенной въ раздѣвальню. Котонеръ командовалъ лакеями въ потертыхъ фракахъ, съ бакенбардами и бритыми усами. Реновалесъ же улыбался, изящно раскланиваясь на всѣ стороны, привѣтствуя дамъ, пріѣзжавшихъ въ бѣлыхъ или черныхъ мантильяхъ, и пожимая руки мужчинъ, изъ которыхъ многіе были въ блестящей формѣ.

Художникъ чувствовалъ себя растроганнымъ передъ этимъ наплывомъ важныхъ гостей, проходившихъ нѣсколько чопорно по его гостинымъ и мастерскимъ. Шуршанье юбокъ, шелестъ вѣеровъ, привѣтствія гостей, похвалы его художественному вкусу сливались въ его ушахъ воедино, точно пріятная музыка. Всѣ являлись, сіяя отъ удовольствія быть на виду, какъ на парадныхъ представленіяхъ въ театрѣ. Хорошая музыка, присутствіе нунція, приготовленія къ роскошному завтраку и увѣренность въ томъ, что имена, а можетъ-быть и портреты ихъ появятся на слѣдующій день въ какой-нибудь аристократической газетѣ, доставляли всѣмъ гостямъ много удовольствія. Свадьба Эмиліи Реновалесъ была крупнымъ событіемъ.

Среди элегантной, непрерывно колеблющейся и запрудившей весь особнякъ толпы виднѣлось нѣсколько человѣкъ молодожи, высоко поднимавшихъ фотографическіе аппараты для моментальныхъ снимковъ. Всѣ тѣ, которые относились къ художнику не очень дружелюбно изъ-за высокихъ цѣнъ, содранныхъ имъ за портреты, великодушно прощали ему теперь эту алчность. Этотъ артистъ жилъ, какъ важный баринъ… А Реновалесъ ходилъ взадъ и впередъ, пожимая гостямъ руки, говоря любезности, разговаривая безсвязно и не зная, за что приняться. Попавъ на минутку въ вестибюль, онъ увидѣлъ уголокъ сада, залитаго солнцемъ и засаженнаго цвѣтами, а по другую сторону рѣшетки черную массу – веселую и восторженную толпу. Онъ вдохнулъ запахъ розъ и дамскихъ духовъ, и грудь его расширилась отъ пріятнаго наплыва оптимизма. Жизнь – великое дѣло! Бѣдная толпа за рѣшеткою напомнила ему о скромномъ происхожденіи. Боже мой! Какъ высоко онъ поднялся! Онъ чувствовалъ благодарность къ этимъ богатымъ бездѣльникамъ, поддерживавшимъ его благосостояніе, заботился о томъ, чтобы ни въ чемъ не было недостатка и постоянно приставалъ изъ-за этого къ Котонеру. Но тотъ отвѣчалъ ему дерзкимъ тономъ власть имущаго. Мѣсто Реновалеса тамъ, у приглашенныхъ. Нечего приставать къ нему, онъ и самъ знаетъ свое дѣло. И повертываясь спиною къ Маріано, онъ отдавалъ приказанія прислугѣ и указывалъ дорогу пріѣзжающимъ, распознавая гостей съ перваго взгляда. «Пожалуйте, господа».

Пріѣхала группа музыкантовъ. Котонеръ направилъ ихъ по заднему корридору, чтобы они добрались до своихъ пюпитровъ, не толкаясь среди публики. Затѣмъ онъ выругалъ нѣсколькихъ поварятъ, привезшихъ послѣднія блюда къ завтраку слишкомъ поздно и проходившихъ среди нарядной толпы, высоко поднявъ надъ головами дамъ большія тростниковыя корзины.

Котонеръ покинулъ свой постъ только, когда на лѣстницѣ показалась шляпа съ золотыми кистями надъ блѣднымъ лицомъ, и затѣмъ шелковая ряса съ лиловыми пуговицамм и поясомъ и по обѣимъ сторонамъ рясы – двѣ другія, черныя и скромныя.

– О, монсиньоръ! Монсиньоръ Орланди! Здоровы-ли вы?

Котонеръ низко склонился и поцѣловалъ у него руку. Затѣмъ, съ тревогою справившись о его здоровьѣ несмотря на то, что они видѣлись наканунѣ, Котонеръ открылъ шествіе, прокладывая дорогу въ переполненныхъ гостями залахъ.

– Нунцій! Нунцій Его Святѣйшества!

Мужчины, какъ приличные люди, умѣющіе уважать высшую власть, перестали смѣяться и болтать съ дамами и склонились съ серьезнымъ видомъ, подхватывая блѣдную и красивую, точно у древней красавицы, руку нунція и прикладываясь губами къ огромному камню кольца. Дамы глядѣли влажными глазами на монсеньора Орланди, важнаго прелата, дипломата церкви, вышедшаго изъ старинной римской аристократіи, высокаго, худого брюнета съ мертвенно-блѣднымъ лицомъ и властными глазами, сверкавшими яркимъ блескомъ.

Въ движеніяхъ его была дерзкая, вызывающая гибкость, свойственная тореросамъ. Женскія губы съ жадностью прижимались къ его рукѣ, а онъ оглядывалъ загадочнымъ взоромъ ряды прелестныхъ затылковъ, склонившихся на его пути. Котонеръ шелъ впереди, прокладывая дорогу, гордясь своею ролью и уваженіемъ, внушаемымъ публикѣ его знаменитымъ пріятелемъ. Какое великое дѣло религія!..

Художникъ провелъ нунція облачаться въ уборную, гдѣ одѣвались и раздѣвались модели, а самъ остался ждать снаружи, изъ чувства деликатности. Но къ нему ежеминутно подбѣгали живые, женственно-вертлявые молодые люди изъ свиты монсеньора, которые относились къ нему съ нѣкоторымъ уваженіемъ, воображая, что онъ важное лицо. Они звали сеньора Котонера, прося помочь имъ отыскать разныя вещи, присланныя монсеньоромъ наканунѣ, пока художнику не надоѣли ихъ приставанія, и онъ не вошелъ тоже въ уборную, чтобы помочь своему знаменитому другу при облаченіи.

Толпа въ гостиныхъ заволновалась. Разговоры умолкли, и публика бросилась было къ двери, но разступилась сейчасъ же.

Невѣста шла подъ руку съ посаженнымъ отцомъ, господиномъ съ представительною наружностью. Она была вся въ бѣломъ: платье – цвѣта слоновой кости, вуаль – бѣлоснѣжная, цвѣты, точно изъ перламутра. Только здоровый румянецъ и розовыя губы нарушали общее впечатлѣніе бѣлизны. Она улыбапась на всѣ стороны безъ малѣйшей робости и смущенія, довольная торжествомъ и своею видною ролью. За ними шелъ женихъ, ведя подъ руку свою новую мамашу, супругу художника; Хосефина выглядѣпа совсѣмъ маленькою и тщедушною, съежившись въ своемъ парадномъ платьѣ, которое было ей слишкомъ велико, и растерявшись отъ шума и суеты, нарушившихъ ея однообразное существованіе.

А гдѣ былъ отецъ? Реновалесъ пропустилъ торжественное появленіе невѣсты въ залѣ; онъ былъ занятъ гостями. Въ углу комнаты его задержалъ чей-то веселый смѣхъ изъ-за вѣера. Кто-то дотронулся сзади до его плеча и, обернувшись, онъ увидѣлъ графа де-Альберка, ведшаго подъ руку жену. Графъ высказалъ ему свой восторгъ передъ художественнымъ убранствомъ мастерскихъ. Графиня тоже поздравила его насмѣшливымъ тономъ съ важнымъ переворотомъ въ его жизни. Пришла для него пора распрощаться съ молодостью.

– Вамъ отставка, дорогой маэстро. Скоро вы будете дѣдушкой.

Конча довольно засмѣялась, видя, какъ смутился и покраснѣлъ художникъ отъ ея сострательныхъ словъ. Но не успѣлъ Маріано отвѣтить графинѣ, какъ Котонеръ отозвалъ его. Что онъ тутъ дѣлаетъ? Женихъ съ невѣстою стоятъ у алтаря, монсеньоръ приступилъ къ вѣнчанію, а мѣсто отца все еще пусто. И Реновалесъ покорно проскучалъ полчаса, разсѣянно слѣдя за церковной церемоніей. Вдали въ задней мастерской громко заигралъ оркестръ изъ струнныхъ инструментовъ, и по комнатамъ разлилась звучными волнами среди благоуханія поблекшихъ розъ красивая, свѣтски-мистическая мелодія.

Одинъ нѣжный голосъ въ хорѣ другихъ, болѣе низкихъ и хриплыхъ, запѣлъ, держась пріятнаго ритма итальянскихъ серенадъ. Минутная растроганность овладѣла гостями. Котонеръ, державшійся у самаго алтаря, чтобы монсеньоръ не почувствовалъ въ чемъ-нибудь недостатка, былъ растроганъ музыкою, видомъ изящной толпы и театральною важностью, съ которою римскій аристократъ умѣлъ проводить религіозныя церемоніи. Глядя на красавицу Милиту, стоявшую на колѣняхъ, съ опущеннымъ подъ бѣлоснѣжною вуалью взоромъ, бѣдный неудачникъ усиленно мигалъ, чтобы скрыть слезы. Онъ чувствовалъ себя такъ глубоко растроганнымъ, какъ-будто выдавалъ замужъ родную дочь; это онъ-то, никогда не имѣвшій семьи!

Реновалесъ поднималъ голову, отыскивая взглядомъ графиню среди дамскихъ головъ въ бѣлыхъ и черныхъ кружевныхъ мантильяхъ. Иной разъ глаза графини встрѣчались съ его взглядомъ и загорались насмѣшкою, иной разъ они искали въ толпѣ доктора Монтеверде.

Художникъ сосредоточилъ ненадолго вниманіе на церемоніи. Какъ она затягивалась!.. Музыка умолкла. Монсеньоръ повернулся спиною къ алтарю и сдѣлалъ нѣсколько шаговъ къ молодымъ, протянувъ руки, точно онъ собирался говорить. Въ комнатѣ воцарилась глубокая тишина, и голосъ итальянца зазвучалъ въ этомъ безмолвіи со слащавою пѣвучестью, ища слова и замѣняя нѣкоторыя итальянскими выраженіями. Монсеньоръ объяснялъ молодымъ супругамъ ихъ обязанности и остановился, блистая ораторскимъ искусствомъ, на похвалахъ ихъ происхожденію. О мужѣ онъ сказалъ немного; тотъ принадлежалъ къ высшимъ классамъ, изъ которыхъ выходятъ вожаки людей, и долженъ былъ самъ знать свои обязанности. Она же была дочерью великаго художника съ міровою славою.

И заговоривъ объ искусствѣ, римскій прелатъ оживился, словно расхваливалъ свое собственное происхожденіе; въ словахъ его чувствовался глубокій и искренній восторгъ человѣка, проведшаго всю жизнь среди роскошныхъ, полуязыческихъ декорацій Ватикана. «Послѣ Бога, ничто на свѣтѣ не можетъ сравниться съ искусствомъ»… И послѣ этого утвержденія, создававшаго для невѣсты благородство происхожденія, значительно превышавшее весь аристократизмъ окружающей публики, монсеньоръ сталъ превозносить заслуги отца. Въ высокопарныхъ выраженіяхъ высказалъ онъ свой восторгъ передъ чистою любовью и христіанскою супружескою вѣрностью, соединявшими Реновалеса и его жену, которые почти достигли уже старости и несомнѣнно собирались прожить такъ же до самой смерти. Маріано склонилъ голову, боясь встрѣтить насмѣшливый взглядъ Кончи. Въ тишинѣ залы послышались сдавленныя рыданія Хосефины, спрятавшей лицо въ кружевной мантильѣ. Котонеръ счелъ необходимымъ одобрительно покачать головою для подкрѣпленія похвалъ прелата.

Затѣмъ оркестръ громко заигралъ Свадебный Маршъ Мендельсона. Стулья шумно раздвинулись, дамы обступили невѣсту, и поздравленія посыпались на нее среди общей давки, гдѣ каждый старался подойти первымъ. Шумъ и гамъ заглушили звуки оркестра. Монсеньоръ, утратившій всю свою важность съ окончаніемъ церемоніи, направился со своей свитой въ уборную, неэамѣченный публикою. Невѣста покорно улыбалась въ дамскихъ объятіяхъ, предоставляя подругамъ и знакомымъ звонко цѣловать себя. Она была поражена несложностью событія. И это все? Она уже повѣнчана?

Котонеръ замѣтилъ, что Хосефина пробирается въ толпѣ и возбужденно ищетъ кого-то взглядомъ, съ покраснѣвшимъ отъ волненія лицомъ. Инстинктъ предупредилъ его о надвигающейся опасности.

– Возьмите меня подъ руку, Хосефина. Пойдемте подышать воздухомъ. Здѣсь можно задохнуться.

Она взяла его подъ руку, но не вышла изъ комнаты, а увлекла его къ гостямъ, окружавшимъ Милиту, и остановилась, увидя наконецъ графиню де-Альберка. Осторожный художникъ вздрогнулъ. Это было именно то, чего онъ ожидалъ и боялся. Хосефина искала свою соперницу.

– Хосефина! Хосефина! Дождались мы съ тобою свадьбы Милиты!

Но осторожность его оказалась излишнею. Увидя подругу, Конча подбѣжала къ ней. «Дорогая моя! Какъ давно мы не видались! Поцѣлуемся… Ну, еще разокъ!» И она звонко поцѣловала ее, шумно и экспансивно обнимая подругу. Маленькая фигурка почти не сопротивлялась и покорно и безстрастно отдалась ласкамъ графини, печально улыбаясь и не смѣя протестовать по привычкѣ и строгому восиитанію. Она холодно вернула поцѣлуи, съ полнымъ равнодушіемъ. Она не чувствовала ненависти къ Кончѣ. Если не она, такъ другая; страшный, истинный врагъ находился въ самой душѣ ея мужа.

Уставъ отъ непрерывныхъ поздравленій, молодые весело прошли подъ руку среди гостей и исчезли подъ звуки свадебнаго марша.

Музыка умолкла, и гости набросились на столы, уставленные бутылками, закусками и сластями; лакеи суетились, не зная, какъ разорваться среди черныхъ рукавовъ и бѣлыхъ дамскихъ ручекъ, хватавшихся за тарелки съ золотымъ бордюромъ и перламутровые ножички сложенные у блюдъ. Это было цѣлое возстаніе; несмотря на свою благовоспитанность и веселое настроеніе, публика наступала другъ другу на шлейфы и работала локтями, какъ будто умирала отъ голода по окончаніи церемоніи.

Пыхтя и отдуваясь послѣ осады столовъ, гости разсыпались съ тарелками въ рукахъ по мастерскимъ, закусывая даже на алтарѣ. Прислуга не поспѣвала исполнять всѣ приказанія; молодежь хватала бутылки съ шампанскимъ и бѣгала взадъ и впередъ, поднося дамамъ бокалы. Столы подвергались грабежу. Лакеи поспѣшно уставляли ихъ новыми блюдами, но пирамиды бутербродовъ, фруктовъ и сластей живо расхватывались гостями, а бутылки исчезали. По двѣ-три пробки сразу непрерывно взлетали въ потолокъ.

Реновалесъ бѣгалъ, какъ лакей, съ тарелками и стаканами въ рукахъ, переходя отъ столиковъ, окруженныхъ людьми, въ углы, гдѣ сидѣло нѣсколько пожилыхъ дамъ. Графиня де-Альберка разыгрывала повелительницу и заставляла его бѣгать взадъ и впередъ по всевозможнымъ пустякамъ.

Реновалесъ замѣтилъ среди публики Сольдевилью, своего любимаго ученика. Онъ давно уже не видалъ его. Молодой человѣкъ выглядѣлъ печальнымъ, но утѣшадся, любуясь своимъ жилетомъ; этотъ модный жилетъ съ золотыми пуговицами изъ чернаго бархата съ цвѣтами произвелъ фуроръ среди молодежи.

Маэстро рѣшилъ нужнымъ сказать ему нѣсколько утѣшительныхъ сдовъ. Бѣдный мальчикъ! Въ первый разъ въ жизни художникъ далъ ему понять, что «посвященъ въ его тайну».

– Я желалъ своей дочери иного мужа, но эго не могло состояться. Работай, Сольдевильита! He пааай духомъ. Мы, художники, должны знать только одну любовь – къ живописи.

И довольный этими добродушными словами утѣшенія, Реновалесъ вернулся къ графинѣ.

Торжество кончилось въ полдень. Лопесъ де-Соса съ молодой женой появились одѣтыми въ дорогу: онъ – въ пальто изъ лисьяго мѣха, несмотря на жару, въ кожаной шапкѣ и высокихъ гетрахъ, Милита – въ длинномъ непромокаемомъ ватерпруфѣ, съ густою вуалью на головѣ, точно бѣглая одалиска.

У подъѣзда ихъ ждало послѣднее пріобрѣтеиіе жениха – моторъ въ восемьдесятъ лошадиныхъ силъ, купленный имъ спеціально для свадебнаго путешествія. Молодые должны были провести ночь аъ нѣсколькихъ стахъ километрахъ отъ Мадрида, въ Старой Кастиліи, гдѣ у Лопеса де-Соса было унаслѣдованное отъ родителей имѣніе, въ которомъ онъ ни разу еще не былъ.

Это былъ современный бракъ, какъ говорилъ Котонеръ; молодые должны были впервые очутиться наединѣ на большой дорогѣ, если не считать, конечно, спины скромнаго и молчаливаго шоффера. На слѣдующій же день они собирались выѣхать въ Европу и добраться до Берлина, а можетъ-быть и дальше.

Лопесъ де-Соса крѣпко пожималъ руки направо и налѣво съ гордымъ видомъ отважнаго иутешественника. Передъ отъѣздомъ онъ внимательно осмотрѣлъ авіомобиль.

Милита подставляла лицо для поцѣлуевъ, и унесла на вуали слезы матери.

– Прощай! Прощай, дочь моя!

И свадьба была кончена.

Реновалесъ остался вдвоемъ съ женою. Отсутствіе дочери усилило въ нихъ чувство отчужденности, расширивъ пропасть между ними. Они глядѣли другъ на друга угрюмо и печально, и ни чей голосъ не нарушалъ безмолвія въ домѣ и не служилъ имъ предлогомъ, чтобы переброситься нѣсколькими словами. Жизнь ихъ стала похожею на существованіе двухъ преступниковъ, которые ненавидятъ другъ друга, но скованы одною цѣпью и обречены на тягостную совмѣстную жизнь и даже на совмѣстное удовлетвореніе самыхъ низменныхъ физическихъ потребностей.

Въ надеждѣ избавиться отъ этого ужаснаго одиночества, обоимъ пришла въ голову мысль, поселить съ собою молодыхъ. Особнякъ былъ великъ, и мѣста хватило бы всѣмъ. Но Милита воспротивилась этому плану, деликатно, но упорно, и мужъ поддержалъ ее. Онъ не могъ жить вдали отъ своихъ конюшень и гаража. Кромѣ того онъ не могъ, не приведя тестя въ ужасъ, перевезти въ особнякъ свою драгоцѣнную коллекцію, свой большой музей изъ головъ убитыхъ быковъ и окровавленныхъ плащей знаменитыхъ матадоровъ; всѣ эти вещи вызывали восторгъ его друзей и чрезвычайно интересовали пріѣзжихъ иностранцевъ.

Когда художникъ съ женою остались вдвоемъ, имъ показалось, что они состарились въ одинъ мѣсяцъ на нѣсколько лѣтъ. Особнякъ казался имъ теперь еще болѣе пустымъ и громаднымъ; въ немъ царила гробовая тишина, точно въ старинныхъ заброшенныхъ зданіяхъ. Реновалесъ предложилъ Котонеру переѣхать къ нимъ жить, но неудачникъ отказался, струсивъ слегка. Онъ согласился обѣдать въ особнякѣ и проводить тамъ большую часть дня, но желалъ сохранить свободу и не могъ порвать со своими многочисленными знакомыми.

Въ разгарѣ лѣта Реновалесъ уговорилъ жену поѣхать, какъ всегда, на морскія купанья. Это была маленькая, мало извѣстная, рыбацкая деревенька въ Андалузіи, гдѣ художникъ написалъ немало картинъ. Ему было скучно въ Мадридѣ. Графиня де-Альберка уѣхала съ мужемъ въ Біаррицъ, а докторъ Монтеверде укатилъ за нею.

Супруги уѣхали, но пробыли на берегу моря не дольше мѣсяца. Маэстро успѣлъ написать не больше двухъ картинъ. Хосефина стала чувствовать себя хуже. По пріѣздѣ на море, въ здоровьѣ ея произошла сильная перемѣна къ лучшему. Она повеселѣла, стала просиживать цѣлыми часами на берегу, жарясь на солнцѣ съ безстрастною неподвижностью больной, жаждущей тепла, и безсмысленно любуясь чуднымъ моремъ, въ то время, какъ мужъ писалъ передъ нѣсколькими бѣдными рыбаками, обступившими его полукругомъ. Хосефина пѣла и улыбалась иногда маэстро, словно прощая ему все и желая забыть прошлое. Но вскорѣ она опять загрустила и почувствовала большую слабость во всемъ тѣлѣ. Веселый берегъ и пріятная жизнь на открытомъ воздухѣ стали вызывать въ ней отвращеніе, какъ свѣтъ и шумъ у нѣкоторыхъ больныхъ, ищущихъ утѣшенія въ глубинѣ алькова. Она соскучилась по своемъ печальномъ домѣ въ Мадридѣ. Тамъ ей было лучше; она чувствовала себя сильнѣе среди пріятныхъ воспоминаній и безопаснѣе отъ черной меланхоліи, грозившей постоянно овладѣть ею вновь. Кромѣ того она жаждала увидѣть дочь. Реновалесъ телеграфировалъ зятю по просьбѣ жены. Довольно имъ носиться по Европѣ, пусть вернутся домой. Мать соскучилась по Милитѣ.

Супруги вернулись въ Мадридъ въ концѣ сентября, а вскорѣ послѣдовали ихъ примѣру и молодые, довольные своимъ путешествіемъ, но еще болѣе довольные возвращеніемъ на родину. Самолюбіе Лопеса де-Соса страдало за границей при знакомствѣ съ болѣе важными людьми, чѣмъ онъ, подавлявшими его роскошью своихъ моторовъ, а женѣ его хотѣлось жить среди знакомыхъ, чтобы блистать своимъ богатствомъ. Она жаловалась на нелюбознательность людей заграницей, гдѣ никто не интересовался ею.

Хосефина оживилась отъ присутствія дочери. Милита пріѣзжала часто по вечерамъ на моторѣ съ шумомъ и трескомъ; въ Мадридѣ, покинутомъ въ это время года изящною публикою, ея роскошный экипажъ производилъ очень сильное впечатлѣніе. Она увозила мать кататься по пыльнымъ дорогамъ въ окрестностяхъ столицы. Иной разъ и Хосефина собиралась съ силами, побѣждала въ себѣ физическую вялость и ѣхала къ дочери (занимавшей квартиру въ бельэтажѣ на улицѣ Олозага), радуясь полному комфорту, окружавшему дочь.

Маэстро скучалъ. Заказовъ на портреты у него не было въ это время. Въ Мадридѣ ему нечего было дѣлать послѣ яркаго свѣта и чудныхъ красокъ Средиземнаго моря. Кромѣ того онъ скучалъ безъ Котонера, который уѣхалъ въ маленькій кастильскій городокъ съ историческимъ прошлымъ, гдѣ онъ пользовался заслуженнымъ почетомъ, удовлетворявшимъ его до комизма развитое чувство собственнаго достоинства; онъ жилъ во дворцѣ прелата и реставрировалъ самымъ возмутительнымъ образомъ нѣкоторыя картины въ соборѣ.

Одиночество обостряло въ Реновалесѣ воспоминаніе о графинѣ деАльберка. Она, со своей стороны, поддерживала это воспоминаніе ежедневными пространными письмами. Она писала ему и въ рыбацкую деревню, и теперь въ Мадридъ, желая знать его образъ жизни, интересуясь всѣми мельчайшими подробностями, разсказывая о своей собственной жизни на безконечномъ множествѣ страницъ и излагая въ каждомъ письмѣ цѣлый романъ.

Художникъ слѣдилъ за жизнью Кончи изъ минуты въ минуту, какъ будто она протекала на его глазахъ. Графиня писала ему про Дарвина, скрывая подъ этимъ прозвищемъ имя Монтеверде, жаловалась на его холодность, равнодушіе и снисходительно-сострадательный тонъ, которымъ онъ отвѣчалъ на ея страстныя ласки. «Ахъ, маэстро, я очень несчастна!» Иной разъ тонъ писемъ былъ самый оптимистическій. Графиня торжествовала, и художникъ читалъ между строчками о ея восторгѣ и догадывался о ея упоеніи минутами счастья, въ собственномъ домѣ, гдѣ она дерзко пренебрегала присутствіемъ слѣпого графа. И она разсказывала художнику обо всемъ съ безстыднымъ и отчаяннымъ довѣріемъ, словно онъ не былъ мужчиною и не могъ чувствовать ни малѣйшаго волненія отъ этихъ писемъ.

Въ послѣднихъ письмахъ Конча была внѣ себя отъ радости, Графъ находился въ Санъ-Себастіанѣ, чтобы попрощаться съ королемъ, исполняя высокую политическую миссію. Хотя онъ не былъ очень близокъ ко двору, его избрали въ качествѣ представителя высшей испанской аристократіи, чтрбы отвезти орденъ Золотого Руна какому-то князьку въ одно изъ самыхъ мелкихъ нѣмецкихъ государствъ. Бѣдный старикъ, не добившійся этого великолѣпнаго ордена для себя, находилъ утѣшеніе въ томъ, что везъ его другому съ большою торжественносгью. Реновалесъ чуялъ во всемъ этомъ руку графини. Письма ея сіяли счастьемъ. Она оставалась одна съ Дарвиномъ, такъ какъ старый графъ долженъ былъ долго пробыть за границей, и могла жить съ докторомъ, какъ мужъ съ женою, безъ всякаго риска и опасеній!

Реновалесъ читалъ эти письма только изъ любопытства; они не производили на него теперь глубокаго и продолжительнаго впечатлѣнія. Онъ привыкъ къ положенію довѣреннаго лица графини; страстныя чувства его къ ней охладѣли отъ откровенности этой женщины, повѣрявшей ему всѣ свои тайны. Единственное, чего онъ не зналъ въ ней еще лично, было ея тѣло; внутреннюю же жизнь ея онъ зналъ, какъ ни одинъ изъ ея любовниковъ. и она начинала уже надоѣдать ему. Отсутствіе графини и разстояніе наполняли его душу холоднымъ спокойствіемъ. По прочтеніи этихъ писемъ, онъ думалъ всегда одно и тоже: «Экая сумасшедшая! Что мнѣ за дѣло до ея секретовъ!»

Цѣлую недѣлю не получалъ онъ уже писемъ изъ Біаррица. Въ газетахъ писалось о путешествіи уважаемаго графа де-Альберка. Онъ находился уже въ Германіи, со всею своею свитою, готовясь нацѣпить благороднаго агнца на грудь князя. Реновалесъ хитро улыбался, но безъ зависти или волненія, при мысли о долгомъ молчаніи графини. Одиночество причинило ей, очевидно, много заботъ.

Но вдругъ, однажды вечеромъ, онъ получилъ отъ нея вѣсть самымъ неожиданнымъ образомъ. Онъ выходилъ подъ вечеръ изъ дому, чтобы прогуляться надъ Ипподромомъ вдоль канала и полюбоваться Мадридомъ съ этого возвышенія, когда у самой рѣшетки посыльный мальчикъ въ красномъ плащѣ подалъ ему письмо. Художникъ изумился, узнавъ почеркъ Кончи. Письмо состояло изъ четырехъ строчекъ, написанныхъ наспѣхъ нервною рукою. Конча только что пріѣхала съ горничною Мэри съ курьерскимъ поѣздомъ изъ Франціи и была одна дома. «Пріѣзжайте скорѣе… бросьте все… Серьезныя новости… я умираю!» И маэстро помчался къ ней, несмотря на то, что эта вѣсть о смерти не произвела на него сильнаго впечатлѣнія. Онъ привыкъ къ преувеличеніямъ графини и понималъ, что дѣло не можетъ-быть такъ страшно.

Въ роскошномъ домѣ графа де-Альберка царили пустота, полумракъ и пыльная атмосфера, какъ въ заброшенныхъ зданіяхъ. Изъ прислуги остался при домѣ только швейцаръ. У лѣстницы играли его дѣти, какъ будто не зная еще о пріѣздѣ хозяйки. Мебель была въ чехлахъ, лампы закутаны тряпками, бронза и зеркала глядѣли тускло подъ слоемъ пыли. Мэри открыла Реновалесу дверь и провела ero по темнымъ гостинымъ съ затхлою атмосферою и запертыми балконами; драпировки были всюду сняты, жалюзи спущены, и свѣтъ проникалъ только въ щелки.

Въ одной комнатѣ онъ наткнулся на нѣсколько неразобранныхъ сундуковъ, забытыхъ, очевидно, въ суматохѣ.

Въ концѣ этого путешествія, чуть ли не ощупью, по пустынному дому, Реновалесъ увидѣлъ пятно свѣта; это была дверь спальни графини, единственной комнаты, освѣщенной косыми лучами заходящаго солнца. Конча сидѣла у окна въ креслѣ, нахмуривъ брови. Глаза ея, блестѣвшіе въ угасавшемъ свѣтѣ, были устремлены вдаль.

Увидя художника, она порывисто вскочила съ кресла, протянула руки и побѣжала къ нему, словно ища помощи.

– Маріано! Маэстро! Онъ уѣхалъ… онъ бросилъ меня навсегда.

Она стонала, хваталась за него, прижимаясь головою къ его плечу и орошая его бороду слезами, стекавшими капля по каплѣ по ея щекамъ.

Реновалесъ былъ такъ пораженъ, что нѣжно оттолкнулъ ее и усадилъ вь кресло.

– Но кто уѣхалъ? Кто же это? Дарвинъ?

Да, именно онъ. Все кончилось. Графиня еле говорила. Слова ея прерывались судорожными рыданіями. Она дрожала всѣмъ тѣломъ отъ оскорбленной гордости. Онъ уѣхалъ въ разгарѣ счастья, когда она воображала, что держитъ его крѣпче, чѣмъ когда-либо, и когда они наслаждались впервые полною свободою. Она надоѣла важному сеньору; онъ еще любилъ ее, – стояло въ его письмѣ, – но жаждалъ свободы для продолженія научныхъ занятій. Онъ былъ пресыщенъ ея любовью, благодаренъ за всю ея доброту, но бѣжалъ, чтобы скрыться за границей и быть великимъ человѣкомъ, не думая больше о женщинахъ. Такъ писалъ онъ въ своемъ прощальномъ письмѣ. Но это ложь, сплошная ложь! Она догадывалась объ истинномъ положеніи вещей. Этотъ гадкій человѣкъ удралъ съ одной кокоткой, съ которой не сводилъ глазъ на плажѣ въ Біаррицѣ.

Это была безобразная ломака и каналья, которая сводила, вѣроятно, мужчинъ съ ума тайными прелестями грѣха. Приличныя женщины надоѣдали этому господину! Онъ считалъ себя, повидимому, также обиженнымъ тѣмъ, что ей не удалось добиться для него каѳедры и провести его въ парламентъ. Господи, неужели же она виновата въ этихъ неудачахъ? Она сдѣлала, вѣдь, все, что возможно.

– Ахъ, Маріано, мнѣ кажется, что я умираю. Это не любовь; я перестала любить его, я его ненавижу! Я взбѣшена, возмущена, мнѣ хотѣлось бы схватить этого подлеца, задушить его. Стоило безумствовать изъ-за него! Господи, гдѣ у меня были глаза?

Когда она увидѣла себя брошенной, ее охватило одно страстное, бѣшеное желаніе – броситься къ вѣрному другу, къ совѣтнику, къ брату, поѣхать въ Мадридъ къ Реновалесу и разсказать ему все, все рѣшительно! Она испытывала потребность исповѣдаться ему, сообщить даже нѣкоторые секреты, при одномъ воспоминаніи о которыхъ краска стыда заливала ей лицо.

Никто на свѣтѣ не любилъ ее безкорыстно, никто, кромѣ маэстро. И она пріѣхала къ нему за утѣшеніемъ и защитою, какъ будто осталась одна въ пустынѣ, во мракѣ ночи.

Эта потребность въ защитѣ еще болѣе усилилась въ присутствіи художника. Конча снова бросилась ему на шею, истерично рыдая, точно ее окружала опасность.

– Маэстро, только вы у меня остались. Маріано, вы – моя жизнь. Вы не бросите меня никогда? Вы всегда будете мнѣ братомъ?

Реновалесъ былъ ошеломленъ этой бурной сценой и возбужденіемъ женщины, которая прежде отталкивала его, а теперь вѣшалась ему на шею и не выпускала изъ своихъ объятій, несмотря на его старанія высвободиться. Онъ же оставался довольно холоднымъ. Его оскорбляло гордое отчаяніе графини, вызванное въ ней не имъ, а другимъ человѣкомъ.

Давно желанная женщина пришла къ нему сама, истерично отдавалась ему, жаждала, казалось, поглотить его, не отдавая себѣ отчета въ своихъ поступкахъ и дѣйствуя безсознательно, въ ненормальномъ возбужденіи. Но художникъ отступалъ въ неожиданномъ страхѣ, колеблясь и труся; ему было больно, что мечты его осуществлялись не естественнымъ путемъ, а подъ вліяніемъ разочарованія и оскорбленнаго самолюбія.

Конча прижималась къ нему, ища защиты въ его крупномъ тѣлѣ.

– Маэстро! Другъ мой! He покидайте меня! Вы – добрый человѣкъ!

Она закрывала глаза, цѣиовала его въ мускулистую шею, поднимала влажный взглядъ и искала въ полумракѣ его лицо. Они почти не видѣли другъ друга; въ комнатѣ царилъ таинственный полумракъ, предметы стушевывались, точно во снѣ. Это была такая же опасная обстановка, какъ въ тотъ памятный день въ мастерсксй.

Но вдругъ графиня отступила въ ужасѣ, убѣгая огъ маэстро, спасаясь въ самыхъ темныхъ углахъ и ускользая отъ его жадныхъ рукъ.

– Нѣтъ, это нѣть! Это принесетъ намъ одно несчастье! Мы будемъ друзьями… и только, друзьями навѣки!

Голосъ ея звучалъ искренно, но слабо и устало, какъ у несчастной жертвы, которая сопротивляется и пытается защитить себя, выбившись изъ силъ. Художникъ же, во мракѣ комнаты, чувствовалъ животное удовлетвореніе первобытнаго воина, который изголодался во время длиннаго похода по пустынѣ и насыщается обиліемъ всѣхъ прелестей вь завоеванномъ городѣ, дико рыча отъ удовольствія.

Когда онъ пришелъ въ себя, было уже поздно. Свѣтъ уличныхъ фонарей проникалъ въ комнату въ видѣ красноватыхъ и далекихъ отблесковъ.

Холодная дрожь пробѣжала по тѣлу художника, какъ будто онъ вышелъ изъ душистой и тихо шепчущей волны. Онъ не сознавалъ времени и чувствовалъ себя слабымъ и подавленнымъ, словно ребенокъ послѣ гадкаго поступка.

Конча охала и вздыхала. Какое безуміе! Все это произошло противъ ея воли; она предчувствовала крупныя непріятности. Къ мирному спокойствію, позволявшему ей неподвижно лежать и наслаждаться сознаніемъ принесенной жертвы, примѣшивался нѣкоторый страхъ.

Она первая вполнѣ овладѣла собою. На блестящемъ фонѣ окна появился ея силуэтъ. Она подозвала къ себѣ художника, который былъ сконфуженъ и не выходилъ изъ темнаго угла.

– Наконецъ-то… Это должно было свершиться, – произнесла она твердымъ голосомъ. – Это была опасная игра; она не могла кончиться иначе. Теперь я понимаю, что любила тебя, что ты – единственный, котораго я могу любить.

Реновалесъ подошелъ къ ней. Ихъ фигуры образовали одинъ общій силуэтъ на блестящемъ фонѣ окна, крѣпко обнявшись, точно онѣ желали слиться во едино.

Руки ея нѣжно раздвинули прядки волосъ на лбу художника… Она поглядѣла на него съ упоеніемъ, затѣмъ нѣжно и безконечно ласково поцѣловала въ губы, шепча тихимъ голосомъ:

– Маріанито, радость души моей… Я люблю, я обожаю тебя. Я буду твоей рабынею… He бросай меня никогда… Я вернусь къ тебѣ на колѣняхъ… Ты не знаешь, какъ я буду любить тебя. Ты не избавишься теперь отъ меня, ты самъ этого пожелалъ… художникъ мой ненаглядный… чудный мой уродъ… великанъ… кумиръ мой.

V

Однажды вечеромъ, въ концѣ октября, Реновалесъ замѣтилъ въ своемъ пріятелѣ Котонерѣ нѣкоторое безпокойство.

Маэстро часто шутилъ съ нимъ, разспрашивая о работахъ по реставрированію картинъ въ старомъ соборѣ. Котонеръ вернулся оттуда пополнѣвшимъ и веселымъ, нагулявъ себѣ немножко поповскаго жиру. Реновалесъ увѣрялъ, что другъ привезъ съ собою все здоровье канониковъ. Столъ епископа съ обиліемъ роскошныхъ блюдъ былъ для Котонера пріятнымъ воспоминаніемъ. У него текли слюнки, когда онъ описывалъ этотъ столъ и расхваливалъ добрыхъ священниковъ, которые, подобно ему, не знали никакихъ страстей и наслажденій, кромѣ тонкихъ кушаній. Реновалесъ хохоталъ, представляя себѣ простодушныхъ попиковъ, которые собирались днемъ послѣ службы у лѣсовъ художника, передъ картинами, восторгаясь его работою, и почтительныхъ прислужниковъ и прочихъ духовныхъ лицъ, которые не сводили глазъ съ устъ дона Хосе и поражались простотѣ художника – пріятеля кардиналовъ, – выучившагося живописи въ самомъ Римѣ.

Увидя его въ этотъ день послѣ завтрака серьезнымъ и молчаливымъ, Реновалесъ поинтересовался причиною зтого настроенія. Можетъ быть, его работою были недовольны? Или деньги всѣ вышли?… Котонеръ отрицательно покачалъ головою. Его собственныя дѣла шли хорошо. Онъ былъ озабоченъ состояніемъ Хосефины. Развѣ Реновалесъ ничего не видитъ?

Маэстро пожалъ плечами. У Хосефины ничего новаго – все только неврастенія, сахарная болѣзнь и другія хроническія страданія, отъ которыхъ она не желала лѣчиться, не слушая врачей. Она еще ослабѣла за послѣднее время, но нервы ея были, повидимому, спокойнѣе; она меньше плакала и упорно молчала, желая только сидѣть въ одиночествѣ гдѣ-нибудь въ углу, глядя передъ собою безсмысленнымъ взоромъ.

Котонеръ снова покачалъ головою. Его не удивлялъ оптимизмъ Реновалеса.

– Ты ведешь нехорошій образъ жизни, Маріано. Ты измѣнился за время моего путешествія. Я не узнаю тебя. Прежде ты не могъ жить безъ работы, а теперь ты цѣлыми недѣлями не берешь кисти въ руки. Ты куришь, поешь, ходишь взадъ и впередъ по мастерской и вдругъ срываешься съ мѣста, уходишь изъ дому и отправляешься… я-то знаю куда, и жена твоя подозрѣваетъ, навѣрно. Очень уже ты много развлекаешься, маэстро! А до всего остального тебѣ дѣла нѣтъ! Но, голубчикъ, спустись съ облаковъ, оглядись кругомъ, имѣй же состраданіе.

Добрый Котонеръ искренно возмущался жизнью друга; тотъ нервничалъ, внезапно уходилъ изъ дому и возвращался разсѣянный, со слабою улыбкою на губахъ и мутнымъ взоромъ, точно наслаждался мысленно чудными воспоминаніями.

Старый художникъ былъ очень озабоченъ упадкомъ силъ у Хосефины. Она страдала отъ страшнаго, прогрессирующаго истощенія, хотя организмъ ея, измученный долголѣтними страданіями, былъ, кажется, и безъ того уже истощенъ до послѣдней степени. Бѣдная женщина кашляла, и этотъ кашель не сухой, но мучительный и разнообразный, безпокоилъ Котонера.

– Надо непремѣнно пригласить врачей еще разъ.

– Пригласить врачей! – воскликнулъ Реновалесъ. – А къ чему, спрашивается? У насъ перебывалъ цѣлый медицинскій факультетъ, и все безъ толку. Она не слушается, ничего не исполняетъ, навѣрно, чтобы злить меня и дѣлать мнѣ наперекоръ. Нечего безпокоиться; ты не знаешь ея. Несмотря на всю ея слабость и чахлость, она проживетъ дольше тебя и меня.

Голосъ его дрожалъ отъ гнѣва, какъ-будто его злила тяжелая атмосфера дома, гдѣ онъ не зналъ иныхъ развлеченій кромѣ пріятныхъ впечатлѣній, приносимыхъ извнѣ.

Но Котонеръ настоялъ на томъ, чтобы онъ пригласилъ одного своего пріятеля врача.

Хосефина разсердилась, догадавшись объ опасеніяхъ, внушаемыхъ ея здоровьемъ. Она чувствовала себя хорошо. Все ея нездоровье состояло въ пустяшной простудѣ изъ-за перемѣны погоды. И въ глазахъ ея свѣтился оскорбительтельный упрекъ мужу за вниманіе, въ которомъ она видѣла одно лицемѣріе.

Когда, послѣ внимательнаго осмотра больной, врачъ и художникъ заперлись наединѣ въ кабинетѣ, докторъ помолчалъ въ нерѣшимости, словно боялся высказать свои мысли. Онъ не могъ сказать ничего опредѣленнаго; съ этимъ истощеннымъ организмомъ легко можно было ошибиться, такъ какъ жизиь теплилась въ немъ лишь чудомъ… Затѣмъ онъ обратился къ обычному уклончивому средству… Надо увезти больную изъ Мадрида… перемѣнить обстановку… дать ей подышать чистымъ воздухомъ.

Реновалесъ запротестовалъ. Куда же ѣхать въ началѣ зимы, когда она захотѣла вернуться домой даже лѣтомъ! Докторъ пожалъ плечами и написалъ рецептъ; видно было, что онъ прописываетъ лѣкарство только, чтобы не уйти безслѣдно. Онъ объяснилъ мужу нѣсколько симптомовъ для наблюденія ихъ въ больной и ушелъ, снова пожавъ плечами въ знакъ колебанія и безсилія.

– Да, почемъ знать! Можетъ-быть!.. Въ организмѣ человѣческомъ происходитъ иногда реакція, появіяется поразительная сила для борьбы съ болѣзнью.

Эти загадочныя слова утѣшенія испугали Реновалеса, Онъ сталъ слѣдить за женою потихоньку, прислушиваясь къ ея кашлю и внимательно приглядываясь къ больной, когда она не смотрѣла. Они устроили себѣ теперь отдѣльныя спальни. Послѣ свадьбы Милиты отецъ занялъ комнату дочери. Они разорвали рабскія узы, переставъ спать на одной постели и мучить другъ друга. Реновалесъ старался сгладить эту отчужденность, входя по утрамъ въ комнату жены.

– Хорошо-ли ты спала? He надо ли тебѣ чего-нибудь?

Жена встрѣчала его угрюмымъ и враждебнымъ взоромъ.

– Ничего.

И произнеся этотъ лаконическій отвѣтъ, Хосефина повертывалась въ постели спиною къ нему, чтобы выказать свое презрѣніе.

Художникъ переносилъ враждебное отношеніе жены съ кроткою покорностью, считая такое поведеніе своимъ долгомъ. Она могла, вѣдь, умереть! Но возможность скорой смерти оставляла его вполнѣ равнодушнымъ; онъ даже сердился на себя, какъ-будто въ немъ было два разныхъ существа, и упрекалъ себя въ жестокости и въ ледяномъ равнодушіи къ больной.

Однажды вечеромъ, у графини де-Альберка, послѣ дерзкихъ минутъ счастья, которымъ они бросали, казалось, вызовъ миру и спокойствію вернувшагося изъ заграницы гранда, художникъ робко заговорилъ о женѣ.

– Я буду приходить теперь рѣже. He удивляйся этому. Хосефина очень больна.

– Очень? – спросила Конча.

И Реновалесъ узналъ въ искрѣ, вспыхнувшей въ ея взглядѣ, что-то знакомое – какое-то голубое сіяніе, мелькавшее передъ его глазами съ адскимъ блескомъ во мракѣ ночей и мучившее его совѣсть.

– Нѣтъ, надо надѣяться, что все обойдется. Я думаю, что опасности нѣтъ.

Онъ чувствовалъ потребность лгать и искалъ утѣшенія въ томъ, что легко отзывался о болѣзни, воображая, что сознательный самообманъ избавитъ его отъ безпокойства. Онъ лгалъ, чтобы оправдать себя въ своихъ глазахъ, дѣлая видъ, что не знаетъ всего причиненнаго имъ зла.

– Это пустяки, – говорилъ онъ дочери, которая была взволнована видомъ матери и проводила у нея всѣ ночи. – Простая простуда отъ перемѣны погоды. Это пройдетъ, какъ только настанетъ тепло.

Онъ велѣлъ топить всѣ печи въ домѣ; въ комнатахъ было невыносимо жарко. Онъ громко заявлялъ твердымъ голосомъ, что жена простудилась, а внутренній голосъ нашептывалъ ему: «Это ложь, она умираетъ. Она умираетъ, и ты это знаешь».

Симптомы, о которыхъ предупредилъ его врачъ, появлялись теперь одинъ за другимъ съ педантичною точностью, ведя за собою смерть. Въ началѣ Реновалесъ замѣчалъ только постоянную лихорадку; температура повышалась каждый вечеръ, прерываясь сильнымъ ознобомъ. Затѣмъ начался проливной потъ по ночамъ, отъ котораго простыни бывали совершенно мокры. У этого жалкаго тѣла, становившагося все болѣе хрупкимъ и тощимъ, какъ-будто огонь лихорадки пожиралъ послѣдніе остатки мускуловъ и жира, оставалась для защиты только кожа, которая тоже таяла отъ постояннаго пота. Кашель не давалъ ей покоя, нарушая тяжелыми хрипами тишину особняка; слабая фигурка металась, стараясь незамѣтно выкашлять то, что давило ей легкія. Больная жаловалась на постоянную боль въ нижней части груди. Дочь кормила ее, упрашивая, лаская и поднося ей ложку ко рту, точно ребенку; но больная возвращала пищу изъ-за кашля и тошноты, жалуясь на адскую жажду, которая жгла ей внутренности.

Такъ прошелъ мѣсяцъ. Реновалесъ, со своимъ оптимизмомъ, заставлялъ себя вѣрить тому, что болѣзнь не пойдетъ дальше.

– Она не умретъ, Пепе, – говорилъ онъ энергичнымъ тономъ, словно готовъ былъ поссориться съ каждымъ, кто не согласится съ нимъ. – Она не умретъ, докторъ. Развѣ вы не согласны со мною?

Докторъ, по обыкновенію, пожимая плечами въ отвѣтъ. «Можетъ-быть… Мыслимо». И ввиду того, что больная упорно отказывалась отъ врачебнаго осмотра, докторъ судилъ о болѣзни по симптомамъ, сообщаемымъ ему мужемъ и дочерью.

Несмотря на невѣроятную худобу, нѣкоторыя части тѣла Хосефины значительно увеличились въ объемѣ. Животъ вздулся; въ ногахъ замѣчалась странная особенность: на одной ногѣ, тощей и худой, кожа еле прикрывала кости, на которыхъ не осталось ни намека на жиръ, другая же, огромная, пополнѣла, какъ никогда, и подъ бѣлою, натянутою кожею ясно обрисовывались ярко-голубыя, змѣящіяся вены.

Реновалесъ наивно разспрашивалъ доктора. Что онъ полагалъ объ этихъ симтомахъ? Врачъ опустилъ голову. Ничего. Надо подождать. Природа часто подноситъ сюрпризы. Но затѣмъ, словно принявъ вдругъ рѣшеніе, онъ попросилъ позволенія прописать лѣкарство и увелъ подъ этимъ предлогомъ мужа въ кабинетъ.

– Я долженъ высказать вамъ всю правду, Реновалесъ… Я не могу дольше выносить этой сострадательной комедіи; она годится для другихъ людей. Вы, вѣдь, мужчина. Это скоротечная чахотка. Больная протянетъ нѣсколько дней, а можетъ-быть нѣсколько мѣсяцевъ, но умретъ несомнѣнно, и я не знаю средства помочь ей. Если угодно, созовите консиліумъ.

Она умираетъ! Реновалесъ былъ такъ пораженъ, какъ-будто мысль о такомъ исходѣ никогда не приходила ему въ голову. Она умираетъ! Когда докторъ вышелъ изъ комнаты твердыми шагами, съ видомъ человѣка, снявшаго съ себя тяжелую отвѣтственность, художникъ повторилъ мысленно эти слова. Но теперь они не производили на него никакого впечатлѣнія, оставляя его совершенно равнодушнымъ. Но неужели дѣйствительно можетъ умереть эта маленькая женщина, которая такъ угнетала его и такъ пугала, несмотря на свою слабость?

Онъ зашагалъ по мастерской, повторяя вслухъ:

– Она умираетъ? умираетъ!

Онъ. произносилъ эти слова, желая прочувствовать ихъ, застонать отъ горя, но ничто не помогало – онъ попрежнему оставался безчувственнымъ.

Хосефина умирала, а онъ былъ невозмутимъ! Онъ попробовалъ плакать, властно заставляя себя исполнить этотъ долгъ, замигалъ глазами, сдерживая дыханіе и стараясь охватить свое несчастіе воображеніемъ. Но глаза его остались сухими, легкія съ наслажденіемъ вдохнули воздухъ, непокорныя мысли не пропустили ни одного печальнаго образа. Это было чисто внѣшнее, поверхностное огорченіе, выливавшееся лишь въ словахъ, жестахъ и хожденіи по комнатѣ; душа же оставалась безчувственною, какъ-будто застыла въ мирномъ равнодушіи отъ увѣренности въ смерти жены.

Его сталъ мучить стыдъ за эту чудовищную жестокость. Тѣ причины, которыя побуждаютъ аскетовъ подвергать себя смертельнымъ наказаніямъ за грѣхи воображенія, погнали его теперь, въ сильномъ раскаяніи, въ комнату больной. Онъ твердо рѣшилъ не выходить оттуда, покорно сносить презрительное молчаніе жены и не покидать ея до послѣдней минуты, забывая о снѣ и о голодѣ. Онъ испытывалъ потребность очиститься какимъ-нибудь благороднымъ и великодушнымъ поступкомъ отъ своего страшнаго ослѣпленія.

Милита перестала проводить ночи при матери и вернулась домой, не доставивъ этимъ особеннаго удовольствія мужу, который былъ радъ неожиданному возвращенію къ жизни холостяка.

Реновалесъ не спалъ. Послѣ полуночи, когда уходилъ Котонеръ, онъ молча ходилъ по ярко освѣщеннымъ комнатамъ вблизи спальни и заглядывалъ изрѣдка въ комнату жены. Хосефина металась по постели, вся въ поту, то въ приступѣ жестокаго кашля, то въ тяжелой дремотѣ. Она такъ ослабѣла и съежилась, что тѣло ея еле виднѣлось подъ одѣяломъ, точно у ребенка. Остатокъ ночи маэстро проводилъ въ креслѣ, куря и широко открывъ глаза, но предаваясь тяжелой дремотѣ.

Мысли его уносились далеко. Тщетно стыдился онъ своей жестокости. Его околдовала, казалось, какая-то таинственная сила, уничтожавшая въ немъ раскаяніе. Онъ забывалъ о больной и спрашивалъ себя, что дѣлаетъ въ это время Конча; воображеніе рисовало ее обнаженною, въ минуты забвенія; онъ вспоминалъ ея слова, волненіе, ласки во время свиданій. Съ трудомъ отрываясь отъ этихъ мечтаній, онъ шелъ, точно искупляя грѣхи, къ двери спальни и прислушивался къ тяжелому дыханію больной. Лицо его было серьезно, но плакать онъ не могъ и тщетно старался изобразигь грусть на лицѣ.

Послѣ двухъ мѣсяцевъ болѣзни, Хосефинѣ стало тяжело лежать вѣ постели. Дочь поднимала ее, какъ перышко, и больная сидѣла въ креслѣ, крошечная, тщедушная, неузнаваемая; отъ лица ея остались только глазныя впадины и заострившійся носъ.

Котонеръ съ трудомъ сдерживалъ слезы при видѣ ея.

– Отъ нея ничего не осталось! – говорилъ онъ, уходя. – Никто не узналъ-бы ея теперь.

Тяжелый кашель отравлялъ больную. На губахъ показывалась бѣлая пѣна, которая застывала на углахъ рта. Глаза ея расширились и глядѣли какъ-то странно, словно видѣли больше, чѣмъ то, что окружало больную. О, эти глаза! Какой страхъ пробуждали они всегда въ Реновалесѣ!

Однажды вечеромъ они устремились на него съ выраженіемъ злобнаго упорства, которое приводило его всегда въ ужасъ. Эти глаза проникали въ его мозгъ и копались въ его мысляхъ.

Они были одни въ комнатѣ; Милита ушла домой, Котонеръ дремалъ на креслѣ въ мастерской. Больная выглядѣла въ этотъ вечеръ болѣе оживленною и словоохотливою и глядѣла съ нѣкоторымъ состраданіемъ на мужа, сидѣвшаго у ея постели.

Она умирала, она твердо знала, что умретъ. И послѣдній протестъ жизни, которой не хочется угаснуть, и страхъ передъ невѣдомымъ, вызвалъ слезы на ея глазахъ.

Реновалесъ шумно заспорилъ, желая скрыть свою ложь подъ громкимъ протестомъ. Что это она говоритъ о смерти? Она останется жива и проживетъ еще счастливо долгіе годы.

Хосефина ульбнулась, какъ-будто испытывала состраданіе къ нему. Она не обманывала себя; взоръ ея проникалъ глубже, чѣмъ его глаза; она чуяла то неосязаемое и невидимое, что окружало ее. И она заговорила слабымъ, но торжественнымъ голосомъ человѣка, который произноситъ послѣднія слова и въ послѣдній разъ изливаетъ душу.

– Я умру, Маріано, и раньше, чѣмъ ты думаешь… но позже, чѣмъ мнѣ хотѣлось. Я умру, и ты успокоишься наконецъ.

Онъ, онъ могъ желать ея смерти! Удивленіе и раскаяніе заставили его вскочить на ноги, возбужденно зажестикулировать и взволноваться такъ сильно, какъ-будто невидимыя руки грубо раздѣли его вдругъ.

– Хосефина, ты бредишь. Успокойся, ради Христа, не говори такихъ вещей.

Она улыбнулась, и лицо ея болѣзненно перекосилось; но оно сейчасъ же прояснилось, какъ у человѣка, который умираетъ въ полномъ сознаніи, безъ кошмаровъ и бреда. Она говорила съ искреннимъ, сверхчеловѣческимъ состраданіемъ, оборачиваясь назадъ на жалкую жизнь, покидая навсегда ея мутное теченіе, ступивъ уже одною ногою на берегъ вѣчнаго мрака, вѣчнаго мира.

– Мнѣ не хотѣлось умереть безъ того, чтобы не высказать тебѣ всего. Я умираю, зная все. He вскакивай… не протестуй. Ты знаешь мою власть надъ тобою. Много разъ видѣла я ужасъ въ твоихъ глазахъ при видѣ того, съ какою легкостью я читаю твои мысли… Давно уже убѣдилась я въ томъ, что все кончено между нами. Мы жили, какъ двѣ Божьихъ скотинки, ѣли вмѣстѣ, спали вмѣстѣ, помогали другъ другу по необходимости… но я заглядывала въ твой внутренній міръ, въ твое сердце… тамъ не было ничего, ни воспоминанія, ни искры любви. Я была для тебя женщиною, хорошею подругою, которая ведетъ хозяйство и избавляетъ тебя отъ мелкихъ жизненныхъ заботъ. Ты много работалъ, чтобы окружить меня комфортомъ, чтобы я была довольна и молчала, оставляя тебя въ покоѣ. Но любовь?.. Ея не было никогда. Многіе живутъ такъ, какъ мы… многіе, почти всѣ. Но я не могла; я воображала, что жизнь совсѣмъ не то. Мнѣ не жаль поэтому умирать… He выходи изъ себя, не кричи. Ты не виноватъ, мой бѣдный Маріано… Мы сдѣлали большую ошибку, поженившись.

Она говорила мягко и нѣжно, словно была уже въ другомъ мірѣ, не упоминая изъ великодушія о жестокости и эгоизмѣ въ той жизни, съ которою разставалась. Такіе люди, какъ онъ, были исключеніями; имъ слѣдовало жить одиноко, особою жизнью, какъ растутъ большія деревья, которыя высасываютъ изъ почвы весь сокъ и душатъ всякое растеніе, попавшее въ сферу ихъ корней. Но она сама была недостаточно сильна для такого одиночества; ея слабая натура нуждалась въ тихой нѣжности, во взаимной любви. Ей надо было выйти замужъ за обыкновеннаго человѣка, за простое существо, какъ она сама, безо всякихъ высшихъ стремленій, со скромными, обыденными требованіями. Художникъ же увлекъ ее за собою, сбилъ съ легкаго и обычнаго пути, по которому идетъ большинство людей, и она упала на полдорогѣ, состарившись въ расцвѣтѣ молодости и не вынеся этого пути, который превышалъ ея силы.

Реновалесъ волновался, не переставая протестовать.

– Какія глупости ты говоришь! Ты бредишь. Я всегда любилъ тебя, Хосефина. Я люблю тебя…

Но глаза ея заискрились гнѣвомъ и приняли жесткое выраженіе.

– Замолчи, не лги. Я знаю о кучѣ писемъ, спрятанныхъ въ шкафу за книгами въ твоей мастерской. Я прочитала всѣ по очереди. Я знала, куда ты пряталъ эти письма, когда ихъ было всего три. Теперь ты видишь, что я знаю все, касающееся тебя, что я имѣю власть надъ тобою, что ты ничего не можешь скрыть отъ меня. Я знаю о твоей любви…

У Реновалеса застучало въ вискахъ, и полъ зашатался подъ его ногами. Что за чародѣйство!.. Эта женщина обладала такимъ инстинктомъ, что обнаружила даже существованіе тщательно скрываемыхъ писемъ!

– Все это ложь! – закричалъ онъ энергично, чтобы скрыть свое смущеніе. – Никакой любви у насъ не было. Если ты читала эти письма, то знаешь не хуже меня, въ чемъ тутъ дѣло. У насъ чисто дружескія отношенія. Это просто письма полусумасшедшей подруги.

Больная печально улыбнулась. Въ началѣ это была дружба, даже меньше, нехорошее развлеченіе капризной бабы, которой нравилось играть знаменитымъ человѣкомъ и вызывать въ немъ юношескую страсть, Она хорошо знала подругу дѣтства и была увѣрена сперва, что дѣло не пойдетъ дальше. Ей было жаль только бѣднаго стараго графа, идіотски влюбленнаго въ жену. Но потомъ произошло что-то неожиданное, спутавшее всѣ ея расчеты и предположенія, что-то непонятное. Теперь Конча была любовницею мужа.

– He отрицай, это напрасно. Именно эта увѣренность убиваетъ меня. Я догадалась о происшедшемъ, увидя, какъ ты задумываешься со счастливою улыбкою на губахъ, словно упиваясь чудными мечтами. Я догадалась по твоему веселому пѣнію съ ранняго утрэ, какъ только ты просыпался, по запаху, который ты приносилъ съ собою и отъ котораго никогда не можешь отдѣлаться. Мнѣ не нужно больше писемъ. Мнѣ достаточно чувствовать этотъ запахъ измѣны и грѣшнаго тѣла, съ которымъ ты не разстаешься теперь. Ты, бѣдный, возвращался домой, воображая, что все остается за дверьми, а запахъ ея выдаетъ тебя… Мнѣ кажется, что я и сейчасъ чувствую его.

И она расширяла ноздри, вдыхая запахъ съ болѣзненнымъ выраженіемъ и закрывая глаза, какъ будто не желая видѣть тѣхъ картинъ, которыя онъ вызывалъ передъ ея глазами. Мужъ продолжалъ оправдываться, убѣдившись въ томъ, что у нея нѣтъ иныхъ доказательствъ его измѣны. Все это ложь, одна ложь!

– Нѣтъ, Маріано, – прошептала больная. – Она живетъ въ тебѣ, она наполняетъ твои мысли. Я вижу ее и сейчасъ. Прежде ея мѣсто было занято тысячью разрозненныхъ фантастическихъ образовъ, иллюзіями по твоему вкусу, голыми женщинами, нагими тѣлами, которымъ ты поклонялся. Теперь же она заполняетъ все; твои мечты воплотились въ живую женщину… Оставайтесь и будьте счастливы! Я ухожу… для меня нѣтъ мѣста на этомъ свѣтѣ.

Она помолчала немного, и глаза ея снова наполнились слезами, при воспоминаніи о первыхъ счастливыхъ годахъ совмѣстной жизни.

– Никто не любилъ тебя въ жизни такъ, какъ я, Маріано, – произнесла она съ тоскою и нѣжностью въ голосѣ. – Я смотрю теперь на тебя, какъ на чужоро, безъ любви и безъ ненависти. И тѣмъ не менѣе, не было на свѣтѣ женщины, которая любила бы мужа болѣе страстно, чѣмъ я тебя.

– Я обожаю тебя, Хосефина. Я люблю тебя такъ же, какъ при первомъ знакомствѣ. Помнишь?

Но голосъ его звучалъ фальшиво, несмотря на желаніе придать ему взволнованный тонъ.

– He старайся понапрасну, Маріано. Все кончено. Ни ты меня не любишь, ни во мнѣ не осталось ничего прежняго.

На лицѣ ея появилось выраженіе изумленія; она была сама удивлена, казалось, своимъ спокойствіемъ и всепрощеніемъ, своимъ полнымъ равнодушіемъ къ человѣку, причинившему ей столько страданій. Воображеніе рисовало ей огромный садъ съ цвѣтами, которые производили впечатлѣніе безсмертныхъ, а на самомъ дѣлѣ отцвѣтали и опадали съ наступленіемъ зимы. Мысли больной уходили дальше, за предѣлы холодной смерти. Снѣгъ таялъ, солнце снова сіяло, наступала новая весна, принося съ собою жизнь и любовь, и сухія вѣтви опять зеленѣли подъ свѣжею растительностью.

– Почемъ знать! – прошептала больная съ закрытыми глазами. – Можетъ быть ты вспомнишь обо мнѣ, когда я умру… Можетъ быть ты захочешь отъ меня чего-нибудь… и вспомнишь обо мнѣ… и почувствуешь благодарность къ той, которая такъ любила тебя. To, что теряешь, часто дѣлается желаннымъ.

Больная замолчала, утомившись отъ усилій, и погрузилась въ тяжелую дремоту, которая служила ей отдыхомъ. Послѣ этого разговора, Реновалесъ понялъ свою низкую и гадкую роль передъ женою. Она все знала и прощала ему. Она слѣдила за теченіемъ его любви, по каждому письму, по каждому движенію, догадываясь по его улыбкамъ о пріятныхъ воспоминаніяхъ, чуя постоянно запахъ грѣшнаго тѣла Кончи, пропитывавшій его платье, дыша можетъ-быть цѣлыми ночами, во время тяжкой безсонницы, атмосферою грѣха, которой никто не замѣчалъ, но которую она чуяла своимъ обостреннымъ чувствомъ. И она молчала! И умирала безъ протеста! И онъ не падалъ къ ея ногамъ, моля о прощеніи, а оставался безчувственнымъ, безъ единой слезы, безъ единаго вздоха!

Ему стало страшно оставаться съ нею наединѣ. Милита снова водворилась у родителей, чтобы ухаживать за матерью. Маэстро заперся въ мастерской, стараясь забыть за работою объ умирающемъ тѣлѣ, которое угасало подъ одною крышею съ нимъ.

Но тщетно мѣшалъ онъ краски на палитрѣ, брался за кисти, готовилъ полотно. Онъ только пачкалъ и мазалъ, не подвигаясь впередъ, какъ будто забылъ о своемъ искусствѣ, и невольно обертывался часто на дверь, опасаясь, какъ бы не вошла Хосефина, чтобы продолжать разговоръ, въ которомъ она такъ ясно обнаружила его низость и величіе своей собственной души. Художникъ возвращался наверхъ и подходилъ на цыпочкахъ къ двери спальни, чтобы убѣдиться въ томъ, что Хосефина лежитъ тамъ, еще болѣе похудѣвъ и слушая дочь съ улыбкою на лицѣ; отъ головы ея остался одинъ черепъ, еле прикрытый кожею.

Худоба ея была поразительна и не знала границъ. Когда больная исхудала, казалось, до полнаго истощенія, она стала съеживаться, какъ-будто за жиромъ и мускулами началъ таять жалкій скелетъ.

Иногда ее мучилъ бредъ. Съ трудомъ сдерживая слезы, дочь поддакивала ей, выслушивая фантастическія предположенія матери, планъ уѣхать далеко и поселиться съ Милитою въ саду, гдѣ нѣтъ ни мужчинъ, ни художниковъ… Особенно художниковъ…

Она прожила еще двѣ недѣли. Реновалесъ жаждалъ отдыха съ жестокимъ эгоизмомъ, тяготясь этимъ ненормальнымъ состояніемъ. Если уже ей суждено умереть, то пусть лучше умретъ поскорѣе, чтобы всѣ въ домѣ могли вздохнуть спокойно.

Смерть пришла однажды вечеромъ, когда маэстро лежалъ на диванѣ въ своей мастерской и читалъ продушенное письмецо съ нѣжными жалобами. Сколько дней они не выдались уже! Какъ здоровье больной? Конечно, его мѣсто было теперь дома, въ обществѣ косо взглянули бы на его визиты къ ней. Но какъ тяжела была эта временная разлука!

Но Реновалесъ не кончилъ чтенія. Въ комнату вошла Милита съ выраженіемъ испуга на лицѣ. Въ глазахъ ея свѣтился ужасъ, который смерть возбуждаетъ въ людяхъ на своемъ пути, хотя-бы они ждали ея прихода.

Голосъ Милиты прерывался. Мама… разюваривала съ нею… высказывала надежду на скорое путешествіе… и вдругъ захрипѣла… голова склонилась и упала на плечо… одинъ моментъ… потомъ ничего… совсѣмъ, какъ птичка!

Реновалесъ побѣжалъ въ спальню и встрѣтился по дорогѣ съ Котонеромъ, который бѣжалъ изъ столовой. Они застали Хосефину въ креслѣ; она сидѣла, съежившись и согнувшись; тѣло ея было дрябло и мягко, какъ тряпка. Все было кончено.

Милитѣ пришлось поддержать отца. Въ качествѣ сильной молодой женщины, она одна сохранила въ критическій моментъ спокойствіе духа и энергію. Реновалесъ позволилъ дочери дѣлать съ собою, что угодно, и прижался лицомъ къ ея плечу, въ театральной позѣ, великолѣпно изображая отчаяніе и разсѣянно держа въ рукѣ письмо графини.

– He падай духомъ, Маріано, – говорилъ Котонеръ сдавленнымъ отъ слезъ голосомъ. – Будь мужчиной. Милита, уведи отца въ мастерекую… Онъ не долженъ видѣть ея.

Маэстро позволилъ дочери увести себя, громко вздыхая, отдуваясь и тщетно стараясь заплакать. Слезы не являлись. Онъ не могъ сосредоточить вниманія на случившемся; его отвлекалъ внутренній голосъ, голосъ великаго искушенія.

Она умерла, и онъ былъ свободенъ. Онъ могъ спокойно идти по своему пути, быть себѣ полнымъ хозяиномъ, не считаясь ни съ какими препятствіями. Передъ нимъ лежала жизнь со всѣми наслажденіями, любовь безъ страха и опасеній, слава съ ея пріятными послѣдствіями!

Для него начиналась вторая жизнь.

Часть третья

I

Реновалесъ не возвращался домой до начала слѣдующей зимы. Смерть жены такъ поразила его, что онъ долго не могъ опомниться и проникнуться сознаніемъ, что онъ – полный хозяинъ своего положенія. Глядя, какъ онъ валяется въ мастерской на диванѣ, не работая, съ блуждающимъ взоромъ, точно видитъ сны на яву, Котонеръ искренно сокрушался о его состояніи. Кромѣ того старику было непріятно, что графиня стала часто бывать въ особнякѣ, по смерти Хосефины, навѣщая знаменитаго маэстро и свою дорогую Милиту.

– Ты долженъ уѣхать, – совѣтовалъ старый художникъ. – Ты свободенъ; тебѣ, вѣдь, все равно, гдѣ жить. А прокатиться слѣдуетъ, и подальше. Это развлечетъ тебя.

Реновалесъ уѣхалъ путешествовать, веселый и радостный, какъ студентъ. Впервые былъ онъ свободенъ отъ строгаго семейнаго надзора. Онъ былъ одинокъ, богатъ, хозяинъ себѣ и естественно считалъ себя счастливѣйшимъ человѣкомъ въ мірѣ. Дочь была замужемъ и жила своею семьею. Онъ наслаждался пріятнымъ одиночествомъ, не зная ни заботъ, ни обязанностей; едрнственными узами, да и то очень пріятными, были для него безконечныя письма Кончи, которыя онъ получалъ всюду въ пути. О, да будетъ благословенна свобода!

Онъ пожилъ въ Голландіи, изучая музеи, которыхъ никогда не видалъ; затѣмъ, съ непостоянствомъ перелетной птицы, спустился въ Италію, наслаждаясь втеченіе нѣсколькихъ мѣсяцевъ легкою, беззаботною жизнью, не работая, посѣщая мастерскія художниковъ, принимая съ удовольствіемъ заслуженныя почести тамъ, гдѣ онъ прежде боролся въ нуждѣ и безызвѣстности. Изъ Италіи онъ переѣхалъ въ Парижъ, а въ концѣ концовъ внялъ приглашеніямъ графини, которая проводила лѣто съ мужемъ въ Біаррицѣ.

Стиль Кончи въ письмахъ становился все болѣе настойчивымъ; по мѣрѣ продленія разлуки она предъявляла все большія требованія. Пора ему вернуться, хватитъ путешествовать. Она соскучилась, она любила его, не могла жить безъ него. Вдобавокъ она писала о мужѣ, старомъ графѣ, который присоединялся, по своей слѣпотѣ, къ мольбамъ жены, прося ее пригласить художника на лѣто въ Біаррицъ, гдѣ у нихъ была чудная вилла. Бѣдный маэстро долженъ былъ чувствовать себя глубоко несчастнымъ послѣ смерти жены, и добродушный грандъ считалъ своимъ долгомъ утѣшить его въ одиночествѣ. У нихъ въ домѣ маэстро долженъ былъ найти развлеченіе и новую семью.

Художникъ прожилъ все лѣто и часть осени въ пріятной атмосферѣ графскаго дома, какъ нарочно созданной для него. Прислуга уважала его, догадываясь, что онъ – настоящій хозяинъ. Графиня, истосковавшаяся въ долгой разлукѣ, была такъ дерзка въ пылу любви, что художнику приходилось сдерживать ея порывы и просить быть осторожнѣе. Благородный графъ де-Альберка относился къ Реновалесу съ искренней симпатіей и состраданіемъ. Бѣдный, знаменитый другъ! Какое горе потерять жену! И въ отчаянномъ жестѣ сеньора съ орденами отразился весь ужасъ передъ возможностью овдовѣть и лишиться супруги, которая дѣлала его такимъ счастливымъ.

Съ наступленіемъ зимы Реновалесъ вернулся въ свой особнякъ. Онъ не испыталъ ни малѣйшаго волненія, очутившись снова въ трехъ большихъ мастерскихъ и, пройдя по комнатамъ, которыя казались холоднѣе, больше и выше теперь, когда тишину ихъ нарушали только его шаги. Ему не вѣрилось, что прошелъ уже годъ. Все выглядѣло попрежнему, какъ-будто отсутствіе его длилось всего нѣсколько дней. Котонеръ прекрасно присмотрѣлъ за домомъ, наблюдая за работою швейцара съ женою и стараго лакея, убиравшаго мастерскія; эти люди составляли всю прислугу Реновалеса. Нигдѣ не было видно ни пылинки, въ комнатахъ не чувствовалось ни малѣйшей затхлости или спертой атмосферы. Все было чисто и блестѣло, словно жизнь никогда не прерывалась въ этомъ домѣ. Солнце и чистый воздухъ влились въ окна широкими струями и разогнали тяжелую атмосферу болѣзни и страданій, которая наполняла домъ при отъѣздѣ Реновалеса, чуявшаго тогда всюду невидимую руку Смерти.

Весь домъ обновился; онъ былъ похожъ на прежній, нз теперь все въ немъ было свѣжо и звучно, какъ въ только что выстроенномъ зданіи.

Внѣ мастерской ничто не напоминало Реновалесу объ умершей женѣ. Онъ не захотѣлъ войти въ ея спальню и даже не спросилъ, у кого ключъ отъ двери. Онъ спалъ въ комнатѣ дочери, на узенькой кровати Милиты, наслаждаясь своею скромною и простою жизнью въ этомъ роскошномъ, барскомъ особнякѣ.

Завтракалъ маэстро въ столовой на концѣ стола, покрытомъ салфеткою; роскошное убранство и громадные размѣры этой комнаты дѣйствовали на него подавляющимъ образомъ; все казалось ему теперь безполезнымъ и слишкомъ большимъ. Онъ разсѣянно глядѣлъ на кресло у камина, гдѣ часто сидѣла покойная. Это кресло съ удобными ручками, казалось, ждало возвращенія жалкой фигурки, дрожавшей, какъ птичка. Но художникъ не чувствовалъ ни малѣйшаго волненія. Онъ не могъ даже хорошенько возстановить въ памяти лица Хосефины. Оно мѣнялось столько разъ! Лучше всего онъ помнилъ маску скелета послѣднихъ дней, но эта вызывала въ немъ отвращеніе; онъ былъ такъ счастливъ и силенъ, что не желалъ портить настроенія печальными воспоминаніями.

Образъ Хосефины совершенно исчезъ изъ дому, улетучился навсегда, не оставивъ ни малѣйшаго слѣда на стѣнахъ, такъ часто служившихъ поддержкою для ея шатающагося тѣла, или на паркетѣ, еле чувствовавшемъ тяжесть ея слабыхъ ногъ. Хосефина была прочно забыта. А въ душѣ Реновалеса осталось отъ долгихъ лѣтъ брачной жизни только тяжелое чувство и непріятное воспоминаніе, побуждавшее его особенно глубоко наслаждаться прелестями новой жизни.

Первые дни въ одиночествѣ дома прошли для него въ глубокой и неизвѣданной доселѣ радости. Послѣ завтрака онъ растягивался въ мастерской на диванѣ и слѣдилъ за голубыми кольцами дыма сигары. Полная свобода! Онъ одинъ въ мірѣ! Жизнь лежала передъ нимъ безъ заботъ, безъ страха. Онъ могъ ходить, куда угодно, не опасаясь, что чьи-то глаза шпіонятъ за его поступками, или жестокіе упреки нарушатъ его душевный покой. Маленькая дверь мастерской, на которую онъ поглядывалъ преждесо страхомъ, не могла больше открываться и пропускать врага. Онъ могъ спокойно запереть ее и затвориться отъ всего міра, могъ открывать дверь и впустить къ себѣ если нравилось, бурную и шумную толпу; цѣлые батальоны голыхъ красавицъ, чтобы написать съ нихъ веселую вакханалію, или странныхъ баядерокъ съ черными глазами и обнаженнымъ животомъ, которыя танцовали бы плавно и страстно на коврахъ мастерской. Онъ могъ осуществить всѣ свои безсвязныя иллюзіи и чудовищную игру воображенія, все, о чемъ онъ мечталъ во времена рабства. Онъ не зналъ, конечно, гдѣ найти все это, да и не пытался искать. Съ него было достаточно увѣренности въ томъ, что онъ можетъ безпрепятственно осуществить свои мечты.

Это сознаніе полной свободы не только не толкало его на живую дѣятельность, а поддерживало въ немъ пріятное чувство безмятежнаго покоя и вполнѣ удовлетворяло его, не побуждая къ исполненію задуманныхъ плановъ. Прежде онъ метался въ бѣшенствѣ, тяготясь своими узами и воображая, что написалъ бы на свободѣ Богъ знаетъ что! Какую бурю негодованія поднялъ-бы онъ своими дерзкими порывами! О, если-бы онъ не былъ связанъ съ ограниченною мѣщанкою, которая желала вносить въ искусство такой-же строгій порядокъ и правила приличія, какъ въ расходы по хозяйству или визиты знакомымъ!

А теперь, когда мѣщанки не было, художникъ предавался сладкому бездѣлью, глядя, словно робкій влюбленный, на картины, начатыя годъ тому назадъ, и на забытую палитру и приговаривая съ ложною энергіею: «Подожду еще до завтра. Завтра начну».

А на слѣдующій день онъ валялся въ постели опять до двѣнадцати часовъ; наступало время завтрака, а Реновалесъ все не брался за кисти. Онъ читалъ иностранныя газеты и художественные журналы, интересуясь съ чисто профессіональнымъ любопытствомъ работою знаменитыхъ европейскихъ художниковъ и выставками картинъ. Его навѣщали иногда скромные товарищи по профессіи, и онъ жаловался, въ ихъ присутствіи, на дерзкіе порывы молодежи, на ихъ непочтительныя нововведенія въ искусствѣ. Въ сухомъ тонѣ его чувствовалось раздраженіе знаменитаго художника, который началъ стариться и воображаетъ, что истинное искусство умираетъ вмѣстѣ съ нимъ, и никто не пойдетъ по его стопамъ. Затѣмъ Реновалесъ сталъ обращать большое вниманіе на пищевареніе, совсѣмъ какъ Котонеръ, и наслаждаться послѣ ѣды пріятнымъ бездѣльемъ. Состоянія его съ избыткомъ хватало на спокойную, удобную жизнь. Дочь, составлявшая теперь всю его семью, должна была получить, по смерти отца, даже больше, чѣмъ ожидала. Довольно онъ поработалъ на своемъ вѣку. Живопись, подобно всѣмъ остальнымъ видамъ искусства, была лишь пріятнымъ обманомъ, изъ-за котораго люди волновались, какъ сумасшедшіе, доходя въ своемъ безуміи до смертельной ненависти. Какой идіотизмъ! Гораздо пріятнѣе пребывать въ тихомъ покоѣ, наслаждаясь радостями жизни, упиваясь простыми животными наслажденіями, чувствуя, что живешь. Что могли прибавить нѣсколько его работъ въ этихъ огромныхъ музеяхъ съ картинами, которыя преображались съ теченіемъ вѣковъ и не сохраняли можетъ-быть ни одного мазка отъ своего первоначальнаго вида? Какое дѣло человѣчеству, которое перемѣщается въ мірѣ каждые двѣнадцать вѣковъ и видѣло, какъ рушатся великія произведенія искусства изъ мрамора и гранита до того, что какой-то Реновалесъ создалъ изъ полотна и красокъ нѣсколько красивыхъ игрушекъ, которыя могутъ быть испорчены окуркомъ сигары, или порывомъ вѣтра, или каплею воды, просочившеюся черезъ стѣну?

Но этотъ пессимизмъ разсѣивался, когда кто-нибудь называлъ его «знаменитымъ маэстро», или когда имя его появлялось въ газетѣ, или какой-нибудь ученикъ или почитатель выказывали интересъ къ его работѣ.

Теперь онъ отдыхалъ, не успѣвъ еще оправиться отъ тяжелой утраты. Бѣдная Хосефина!.. Но онъ собирался много работать и чувствовалъ въ себѣ наплывъ силъ для созданія великихъ произведеній. И имъ овладѣвала безумная жажда работы; онъ перечислялъ задуманныя картины, считая ихъ крайне оригинальными. Ему приходили въ голову дерзкія сочетанія красокъ, и новые техническіе пріемы. Но эти намѣренія не шли дальше словъ и никогда не попадали на полотно. Пружины его воли, прежде такія упругія и крѣпкія, были теперь сломаны или разслаблены Реновалесъ не страдалъ и не стремился ни къ чему. Покойная жена унесла съ собою лихорадочную жажду работы и художественный подъемъ, оставивъ его въ блаженной атмосферѣ комфорта и покоя.

По вечерамъ, когда маэстро удавалось стряхнуть съ себя пріятную лѣнь и вялость, державшую его въ неподвижности, онъ шелъ къ дочери, если та находилась въ Мадридѣ, что бывало не всегда, такъ какъ Милита часто сопровождала мужа въ автомобильныхъ экскурсіяхъ. Затѣмъ онъ отправлялся къ графинѣ де-Альберка и просиживалъ у нея часто до полуночи.

Реновалесъ обѣдалъ тамъ ежедневно. Прислуга относилась къ нему съ уваженіемъ, догадываясь о его роли при графинѣ. Графъ привыкъ къ обществу художника и жаждалъ видѣть его не менѣе супруги. Онъ съ восторгомъ говорилъ о портретѣ, который Реновалесъ долженъ былъ написать съ него въ pendant къ портрету Кончи. Графъ ждалъ только полученія нѣкоторыхъ иностранныхъ орденовъ, которыхъ не доставало еще въ его славной коллекціи. Художника мучила немного совѣсть, когда онъ выслушивалъ простодушную болтовню добраго старика въ то время, какъ супруга его ласкала мээстро дерзкимъ взоромъ любви, наклонялась къ нему, словно желая упасть въ его объятія, и искала его ноги подъ столомъ.

И какъ только мужъ уходилъ изъ комнаты, она бросалась къ Маріано съ распростертыми объятіями, изголодавшись по немъ, не обращая вниманія на любопытство прислуги. Любовь среди риска и опасности доставляла ей, повидимому, особенное удовольствіе. Художникъ съ гордостью разрѣшалъ обожать себя. Онъ, который молилъ и преслѣдовалъ ее въ началѣ, занялъ теперь позицію пассивно возвышеннаго человѣка, принимая свысока обожаніе влюбленной и побѣжденной Кончи.

За недостаткомъ художественнаго подъема духа для работы, Реновалесъ ирибѣгнулъ для поддержанія своей славы къ офиціальнымъ почестямъ, оказываемымъ выдающимся художникамъ. Онъ откладывалъ со дня на день великое, новое твореніе, которое должно было окружить его имя новымъ сіяніемъ. Онъ предполагалъ приступить къ знаменитой картинѣ съ Фриною на берегу моря, какъ только наступитъ лѣто, и онъ сможетъ уѣхать въ рыбацкую деревеньку, взявъ съ собою красавицу, которая послужила бы ему моделью. Можетъ-быть ему удастся уговорить графиню взять на себя эту роль. Почемъ знать!.. Конча сама довольно улыбалась каждый разъ, какъ онъ расхваливалъ ея роскошное нагое тѣло. Но пока маэстро желалъ, чтобы публика помнила его имя за прежніе труды и восхищалась имъ за ранѣе созданныя произведенія.

Онъ злился на газеты, которыя расхваливали молодыхъ художниковъ и упоминали о немъ только мелькомъ, какъ о человѣкѣ, прочно завоевавшемъ себѣ славу, или какъ о покойной знаменитости, картины которой красовались въ музеѣ Прадо. Реновалеса мучила глухая злоба, какъ у актера, который блѣднѣетъ отъ зависти, видя, что сцена занята другими.

Онъ желалъ работать, немедленно приняться за работу. Но время шло, а лѣнь все усиливалась и дѣлала его неспособнымъ къ труду. Руки стали вялыми и безжизненными; онъ скрывалъ это даже отъ ближайшихъ людей, стыдясь при воспоминаніи прежней легкости своей кисти.

– Это пройдетъ, – говорилъ онъ съ увѣренностью человѣка, который не сомнѣвается въ своихъ способностяхъ.

Давъ однажды волю воображенію, онъ сравнилъ себя съ безпокойными собаками, которыя страшны и опасны, когда голодны, и тихи и кротки, когда сыты. Онъ тосковалъ теперь по тяжелымъ временамъ, когда желанія его оставались неудовлетворенными, когда онъ не имѣлъ покоя для работы и нападалъ послѣ семейныхъ непріятностей на полотно, точно на врага, бѣшено бросая на него краски рѣзкими мазками. Даже по достиженіи славы и богатства не всѣ его желанія были удовлетворены. «О если-бы я имѣлъ покой! Если-бы я былъ полнымъ хозяиномъ своего времени! Если бы я жилъ одинъ, безъ семьи, безъ заботъ, какъ долженъ жить настоящій художникъ!» И что-же? Желаніе его было исполнено, ждать было нечего болыие, и все-таки его не покидала непобѣдимая лѣнь и полное отсутствіе всякихъ стремленій, какъ-будто онъ исписался, и раздраженіе и безпскойство служили для него источниками вдохновенія.

Его мучила жажда славы; когда имя его не появлялскь нѣсколько дней въ газетахъ, ему казалось, что онъ умеръ въ неизвѣстности, и что молодежь отвернулась отъ него, избравъ иные пути въ искусствѣ, поклоняясь другимъ маэстро, занеся его въ категорію устарѣлыхъ. Профессіональная гордость побудила его искать способъ выдвинуться, словно онъ былъ наивнымъ новичкомъ дѣла. Онъ, который такъ насмѣхался прежде надъ чисто формальными заслугами и рутиною академій, вспомнилъ теперь вдругъ, что его выбрали нѣсколько лѣтъ тому назадъ въ члены Академіи Художествъ послѣ одного изъ наиболѣе шумныхъ успѣховъ его.

Котонеръ былъ искренно пораженъ, услыхавъ о томъ, что Реновалесъ придаетъ теперь огромное значеніе этому непрошенному отличію, надъ которымъ всегда смѣялся прежде.

– Это были юношескія шутки, – важно отвѣтилъ маэстро. – Нельзя всегда реагировать на жизнь смѣхомъ. Надо быть серьезнымъ, Пепе; мы старимся, и нельзя всегда смѣяться надъ вещами, которыя очень почтенны по существу.

Кромѣ того, онъ обвинялъ себя въ некорректности. Достопочтенные академики, которыхъ онъ не разъ сравнивалъ со всевозможными животными, должны были удивляться, что онъ столько лѣтъ не занимаетъ отведеннаго ему мѣста. Надо заявить о своемъ желаніи вступить въ ряды активныхъ членовъ. По порученію Реновалеса Котонеръ забѣгалъ, подготовляя торжественное вступленіе друга и заботясь рѣшительно обо всемъ – отъ сообщенія вѣсти важнымъ господамъ для назначенія ими торжественнаго дня до подготовленія рѣчи новаго академика. Реновалесъ со страхомъ узналъ, что ему придется произнести вступительную рѣчь… Работа кистью и небрежное образованіе сдѣлали то, что онъ съ трудомъ могъ браться за перо и даже въ письмахъ къ графинѣ предпочиталъ изображать свою страстную любовь изящными картинками, а не буквами!..

Старый неудачникъ вывелъ его изъ затрудненія. Онъ хорошо зналъ родной Мадридъ. Тайны закулисной жизни столицы, скрывающіяся за газетными столбцами, были прекрасно извѣстны ему. Рѣчь Реновалеса должна была выйти не хуже другихъ.

И съ этою цѣлью Котонеръ привелъ однажды въ мастерскую своего друга нѣкоего Исидро Малтрана, маленькаго, уродливаго человѣка съ огромною головою и дерзкимъ апломбомъ въ манерахъ, что произвело сперва на Реновалеса отталкивающее впечатлѣніе. Онъ былъ одѣтъ недурно, но петлицы были грязны отъ пепла, и воротникъ пальто засыпанъ перхотью. Художникъ замѣтилъ, что отъ него пахло виномъ. Въ началѣ разговора Малтрана называлъ Реновалеса напыщенно маэстро, но послѣ нѣсколькихъ фразъ сталъ уже обращатеся къ нему по фамиліи съ самою невѣротною безцеремонностью и ходить по мастерской, какъ по своей квартирѣ, не глядя на ея художественное убранство, точно онъ провелъ здѣсь всю жизнь.

Составленіе академической рѣчи не представляло для Малтрана никакихъ затрудненій. Это была его спеціальность. Пріемъ новыхъ членовъ въ Академію и работы для господъ депутатовъ доставляли ему крупные доходы. Онъ понималъ, что маэстро нуждается въ его услугахъ. Это вполнѣ естественно! He можетъ-же художникъ составлять рѣчи!

Реновалесъ почувствовалъ симпатію къ Малтрана, несмотря на его нахальныя манеры, и гордо выпрямился съ сознаніемъ собственнаго достоинства. Конечно, если-бы надо было написать картину для предстоящаго торжества, то это было-бы по его части, но рѣчь!..

– Такъ по рукамъ. Вы получите свою рѣчь, – сказалъ Малтрана. – Это дѣло нетрудное, я знаю рецептъ. Мы поговоримъ о здравыхъ традиціяхъ, выскажемъ свое возмущеніе нѣкоторыми смѣлыми порывами неопытной молодежи, бывшими очень ко двору двадцать лѣтъ тому назадъ, когда вы начинали карьеру, но совершенно неумѣстными теперь… Вѣдь, слѣдуетъ лягнуть слегка модернизмъ, не правда-ли?

Реновалесъ улыбнулся. Онъ былъ очарованъ легкимъ тономъ, какимъ молодой человѣкъ говорилъ о его будущемъ произведеніи, и сдѣлалъ одобрительный жестъ рукою. Такъ, такъ… конечно… Въ мѣру пустить критику хорошо.

– Такъ планъ выработанъ, Реновалесъ: льстить старикамъ и не ссориться съ молодежью. Вы – настоящій маэстро. Увидите, что останетесь довольны моей работою.

И спокойно, словно приказчикъ, онъ заговорилъ о гонорарѣ прежде, чѣмъ маэстро упомянулъ объ этомъ. Плата за рѣчь составляла двѣ тысячи реаловъ; онъ уже назначилъ ее во время переговоровъ съ Котонеромъ. Это былъ невысокій тарифь, который онъ примѣнялъ только къ такимъ выдающимся и уважаемымъ людямъ, какъ маэстро.

– Надо жить, Реновалесъ. У меня есть сынъ.

Голосъ его зазвучалъ серьезно при этихъ словахъ, и на безобразномъ и циничномъ лицѣ появилось благородное выраженіе заботливой, отеческой любви.

– Я дѣлаю для сына, что могу, дорогой маэстро. Если понадобится, я пойду воровать. Это единственное дорогое мнѣ существо на свѣтѣ. Мать умерла отъ голода въ больницѣ. Я мечталъ сдѣлаться чѣмъ-нибудь, но малышъ не позволяетъ думать о глупостяхъ. Когда приходится выбирать между надеждою стать знаменитостью и возможностью поѣсть… то выбираешь послѣднее.

Но нѣжный, растроганный тонъ маленькаго человѣка скоро исчезъ, и Малтрана снова обратился въ дерзкаго торгаша, который проходитъ жизненный путь, закованный въ броню цинизма и подавленый горемъ, оцѣнивая каждый свой поступокъ на деньги. Они уговорились, что гонораръ онъ получитъ при сдачѣ рѣчи.

– А если вы напечатаете ее, какъ я надѣюсь, – сказалъ онъ, уходя: – то я прокорректирую ее безъ добавочной платы. Это только для васъ. Я – вашъ искренній поклонникъ.

Реновалесъ провелъ нѣсколько недѣль въ приготовленіяхъ къ торжеству, какъ будто оно было величайшимъ событіемъ въ его жизни. Графиня тоже принимала дѣятельное участіе въ приготовленіяхъ и старалась обставить торжество пышно и элегантно, чтобы оно походило на вступленіе новыхъ членовъ во Французскую Академію, не разъ описанное въ газетахъ и романахъ. Всѣ ея знакомые собирались присутствовать на немъ. Великій художникъ доженъ былъ прочитать свою рѣчь подъ сотнями любопытныхъ глазъ, среди шелеста вѣеровъ и сдержаннаго говора. Его огромный успѣхъ не могъ не возбуждать зависти у многихъ художниковъ, которые мечтали создать себѣ положеніе въ высшемъ обществѣ.

За нѣсколько дней до торжества Котонеръ передалъ другу свертокъ бумагъ. Это была копія рѣчи, переписанная великолѣпнымъ почеркомъ. Деньги были уже уплочены. Актерскій инстинктъ не позволялъ художнику ударить лицомъ въ грязь; цѣлый вечеръ шагалъ онъ по мастерскимъ, съ тетрадкою въ рукѣ, сопровождая громкое чтеніе энергичными жестами другой руки. Этотъ нахалъ Малтранита былъ способный малый! Художникъ былъ чуждъ всего, что не касалось живописи, и пришелъ въ восторгъ отъ этого литературнаго произведенія; оно состояло изъ ряда громкихъ восклицаній, къ которымъ примѣшивались знаменитыя имена – много именъ – изъ риторическихъ восторговъ и изъ историческихъ обобщеній, столь полныхъ и столь глубокихъ, что, казалось, человѣчество жило съ начала міра, думая только о рѣчи Реновалеса и регулируя свои поступки такимъ образомъ, чтобы онъ могъ уложить ихъ въ опредѣленныя рамки.

Художникъ чувствовалъ божественный подъемъ духа при краснорѣчивомъ повтореніи греческихъ именъ, изъ которыхъ многія нравились ему по звуку, несмотря на то, что онъ точно не зналъ, кому они принадлежали – великимъ скульпторамъ или поэтамъ-трагикамъ. Встрѣчаясь далѣе въ рѣчи съ Шекспиромъ и Данте, маэстро пріобрѣталъ нѣкоторый апломбъ. Объ этихъ онъ уже кое-что слыхалъ и зналъ, что они не занимались живописью, но должны были фигурировать въ каждой приличной рѣчи. А дойдя до того мѣста, гдѣ говорилось о современномъ искусствѣ, Реновалесъ почувствовалъ себя на твердой землѣ и улыбнулся съ видомъ превосходства. Малтранита немного понималъ въ этой области и разсуждалъ поверхностно, какъ профанъ. Но писалъ онъ все-таки хорошо, очень хорошо; самъ Реновалесъ не написалъ бы лучше… И онъ изучилъ свою рѣчь такъ основательно, что запомнилъ многое даже наизусть, упражняясь въ произношеніи наиболѣе трудныхъ именъ и спрашивая совѣтовъ у друзей, лучше образованныхъ, чѣмъ онъ.

– Я хочу отличиться, – говорилъ онъ простодушно. – Хотя я только художникъ, но не желаю, чтобы надо мною смѣялись.

Въ тсржественный день онъ позавтракалъ много раньше полудня. Предстоящая церемонія, которой онъ никогда въ жизни не видалъ, волновала его, и онъ почти не прикасался къ ѣдѣ. Къ возбужденію присоединилось еще непріятное чувство, которое появлялось у него каждый разъ, какъ надо было позаботиться о своемъ туалетѣ.

Въ теченіе долгихъ лѣтъ брачной жизни Реновалесъ привыкъ жить беззаботно, не занимаясь мелочами обыденной жизни. Когда приходилось одѣваться по парадному, руки жены или дочери быстро и легко помогали ему привести свою внѣшность въ порядокъ. Даже въ періодъ наибольшей вражды, когда они съ Хосефиной почти не разговаривали, Реновалеса окружалъ полнѣйшій порядокъ, поддерживаемый женою – прекрасною хозяйкою, которая избавляла его отъ всѣхъ домашнихъ заботъ.

Котонера не было въ Мадридѣ; лакей ушелъ къ графинѣ отнести нѣсколько пригласительныхъ билетовъ, потребованныхъ ею чуть не въ послѣднюю минуту для знакомыхъ. Реновалесъ рѣшилъ одѣться самъ. Зять и дочь должны были пріѣхать за нимъ въ два часа. Лопесъ де-Соса взялся отвезти тестя въ Академію на своемъ моторѣ, желая, очевидно, чтобы на него упалъ слабый лучъ яркой, офиціальной славы, которая должна была залить тестя.

Реновалесъ одѣлся послѣ нѣкоторой борьбы съ мелкими трудностями, происходившими отъ отсутствія привычки къ самостоятельному одѣванью. Онъ дѣйствовалъ съ неловкостью ребенка, который лишился вдругъ помощи матери. Когда же въ концѣ концовъ онъ съ удовольствіемъ взглянулъ въ зеркало и увидѣлъ свою фигуру въ черномъ фракѣ и прилично завязанномъ галстухѣ, у него вырвался вздохъ облегченія. Наконецъ-то!.. Теперь ордена и ленту. Но куда дѣвались эти важныя игрушки? Онъ не надѣвалъ ихъ со свадьбы Милиты. Эти вещи хранились всегда у бѣдной покойной. Гдѣ найти ихъ теперь? И боясь, что время уйдетъ, и дѣти застанутъ его неготовымъ, Реновалесъ сталъ быстро искать вещи по комнатамъ, пыхтя, ругаясь отъ нетерпѣнія и злясь, что приходится искать зря, неизвѣстно, гдѣ именно. Онъ прошелъ въ поискахъ въ уборную жены, въ нздеждѣ найти тамъ ордена, и сталъ нервно открывать двери большихъ шкафовъ, вдѣланныхъ въ стѣну. Но всюду висѣли платья и только платья.

Къ бальзамическому запаху дерева, наводившему на мысли о безмолвной тишинѣ полей, присоединилось тонкое, загадочное благоуханіе, говорившее о прошлыхъ временахъ, объ умершихъ красотахъ, объ исчезнувшихъ воспоминаніяхъ. Это было чтото похожее на ароматъ засушенныхъ цвѣтовъ. Запахъ шелъ отъ развѣшанныхъ въ шкафу платьевъ – бѣлыхъ, черныхъ, розовыхъ, голубыхъ, скромнаго или полинявшаго цвѣта, со старыми, пожелтѣвшими кружевами. Въ складкахъ ихъ сохранилось благоуханіе тѣла, которое они покрывали. Все прошлое покойной было собрано здѣсь. Съ суевѣрною тщательностью собрала она здѣсь платья разныхъ періодовъ своей жизни, какъ-будто боялась равстаться съ ними, бросить часть своей жизчи, своей кожи.

Художникъ глядѣлъ на нѣкоторыя изъ этихъ платьевъ съ такимъ волненіемъ, точно это были старые, забытые друзья, которые появились вдругъ самымъ неожиданнымъ образомъ. Одна розовая юбка напомнила ему чудныя времена въ Римѣ, голубое платье вызвало въ его памяти площадь Святого Марка, и ему почудился шепестъ голубиныхъ крыльевъ и, словно далекое жужжанье, шумный полетъ валкирій. Темныя и скромныя платья, изъ періода жестокой борьбы съ нуждою, висѣли отдѣльно въ глубинѣ шкафа, напоминая о принесенныхъ жертвахъ и о тяжелыхъ униженіяхъ. Одна соломенная шляпа съ красными цвѣтами, виноградными листьями и вишнями, веселая, какъ лѣтняя зелень въ лѣсу, улыбалась ему съ верхней полки. Ее онъ тоже зналъ! Много разъ впивался въ его лобъ ея зубчатый соломенный край, когда, въ часы заката, во время прогулокъ по окрестностямъ Рима, онъ наклонялся, обнимая свою жену за талью и ища ея губы, которыя дрожали отъ удовольствія; а вдали звенѣли колокольчики стадъ и жалобныя пѣсни пастуховъ.

О прошломъ говорилъ также, вызывая воспоминанія объ исчезнувшихъ радостяхъ, этотъ юношескій запахъ, сохранившійся въ запертомъ помѣщеніи и вырывавшійся теперь изъ шкаповъ волнами, точно газы стараго вина изъ запыленной бутылки. Чувства Реновалеса были сильно напряжены; запахъ этотъ опьянялъ его. Ему казалось, будто онъ упалъ въ озеро духовъ, которое стало захлестывать его своими волнами, играя имъ, точно безжизненнымъ тѣломъ. Это былъ ароматъ вернувшейся юности, ѳиміамъ счастливыхъ летъ, но, конечно, болѣе слабый и нѣжный, чѣмъ прежде, вызывавшій тоску по прежнимъ годамъ. Это было благоуханіе чудныхъ магнолій на тѣлѣ Хосефины, шелковистаго, легкаго пушка подъ скрещенными за головою руками, бѣлаго, дѣвственнаго живота, отливавшаго перламутромъ, однимъ словомъ всего того, что заставило Реновалеса воскликнуть въ порывѣ восторга вь первую ночь въ Римѣ:

– Я обожаю тебя, Хосефина. Ты красива, какъ маленькая Обнаженная Гойи. Ты – Обнаженная.

Сдерживая дыханіе, точно пловецъ, Реновалесъ проникалъ въ глубину шкаповъ, жадно протягивая руки и стремясь поскорѣе выбраться оттуда, вернуться снова на поверхность, на чистый воздухъ. Руки его натыкались на картонки, на пакеты съ лентами и старыми кружевами, не находя того, что искали. И каждый разь, какъ дрожащія руки перерывали старыя платья, мертвый и неопредѣленный запахъ, который онъ вдыхалъ больше воображеніемъ, чѣмъ обоняніемъ, отдѣлялся отъ вещей и окутывалъ его своими волнами.

У Реновалеса явилось желаніе уйти оттуда какъ можко скорѣе. Въ уборной не было орденовъ; вѣрнѣе всего, что они остались въ спальнѣ. И впервые послѣ смерти жены рѣшился онъ повернуть ключъ въ этой двери. Запахъ прошлаго не оставлялъ его и проникалъ, казалось, черезъ поры его тѣла. Реновалесу чудилось, будто его обнимаютъ чьи-то невидимыя, огромныя руки, протянутыя изъ безпредѣльной дали. Теперь ему не было страшно войти въ спальню.

Онъ вошелъ ощупью, подвигаясь въ темнотѣ къ окну; ставни заскрипѣли, и солнечный свѣтъ сразу влился въ комнату. Ослѣпленный эгимъ яркимъ Соѣтомъ, художникъ увидѣлъ, какъ блеститъ венеціанская мебель, словно нѣжно и привѣтливо улыбаясь ему.

Это была роскошная художественная обстановка. Послѣ годового отсутствія маэстро взглянулъ съ восхищеніемъ на большой шкапъ съ тремя ясными и блестящими зеркалами, какія выдѣлываются только въ Мурано, и на черное дерево съ мелкими инкрустаціями изъ перламутра и блестящихъ камней. Эта мебель была нагляднымъ доказательствомъ художественной изобрѣтательности древней Венеціи, находившейся въ постоянныхъ сношеніяхъ съ восточными народами. Покупка этой обстановки была великимъ событіемъ въ періодѣ его молодости, прихотью влюбленнаго человѣка, жаждавшаго оказать любимой женщинѣ княжескія почести, стоившія ему нѣсколькихъ лѣтъ тяжелыхъ сбереженій.

Роскошная обстановка сопровождала ихъ всюду. Они не разставались съ нею даже въ эпоху горькой нужды. Въ дни бѣдности, когда онъ работалъ на чердакѣ и Хосефина стряпала сама, когда у нихъ не хватало стульевъ, они ѣли съ одной тарелки, и Милита играла куклами изъ тряпокъ, въ жалкомъ альковѣ, выбѣленномъ известкою, стояла нетронутая и окруженная глубокимъ почетомъ мебель бѣлокурой супруги дожа, словно надежда на будущее, обѣщаніе лучшихъ временъ. И несчастная Хосефина, довѣрчивая въ своемъ простодушіи, благоговѣйно держала эти вещи въ чистотѣ, обожая ихъ и ожидая волшебнаго переворота, когда можно будетъ перенести ихъ во дворецъ.

Художникъ обвелъ спальню сравнительно спокойнымъ взоромъ, не находя въ ней ничего особеннаго или волнующаго. Предусмотрительный Котонеръ убралъ кресло, въ которомъ умерла Хосефина.

Роскошная, монументальная кровать изъ рѣзного чернаго дерева и блестящей мозаики выглядѣла довольно вульгарно, такъ какъ матрацы были свернуты и сложены въ кучу посрединѣ. Реновалесъ улыбнулся, вспомнивъ страхъ, не позволившій ему ни разу открыть дверь комнаты. Покойная не оставила здѣсь никакого слѣда по себѣ. Ничто не напоминало здѣсь Хосефины. Атмосфера была тяжелая и затхлая, пропитанная пылью и сыростью, какъ обыкновенно въ спертыхъ помѣщеніяхъ.

Время шло, и надо было искать ордена. Освоившись въ комнатѣ, Реновалесъ открылъ шкапъ, надѣясь найти ихъ тамъ. Такой же запахъ, какъ въ уборной, вырвался и изъ этого помѣщенія, только болѣе легкій, далекій, еле замѣтный. Вдругъ Реновалесу почудилось, что имъ овладѣла какая-то странная иллюзія. Но нѣтъ. Изъ глубины шкафа поднимался какъ-бы невидимый дымокъ, окутывая его ласковыми, плавными кольцами. Глаза его сейчасъже узнали на полкѣ футляры, которые онъ искалъ. Но онъ не протянулъ къ нимъ рукъ и застылъ въ неподвижности, увлекшись созерцаніемъ многихъ мелкихъ предметовъ, напомнившихъ ему Хосефину.

Она царила и тутъ и выходила ему навстрѣчу еще живѣе и опредѣленнѣе, чѣмъ изъ стараго платья. Перчатки ея сохранили, казалось, теплоту и форму рукъ, ласково игравшихъ въ былыя времена волосами маэстро. Воротнички ея напоминали ему прелестную шейку изъ слоновой кости, на которой у Реновалеса были любимыя, нѣжныя мѣстечки для поцѣлуевъ.

Руки его перевернули все съ болѣзненнымъ любопытствомъ. Старый, тщательно завернутый вѣеръ растрогалъ его, несмотря на свой жалкій видъ. На потертыхъ складкахъ его виднѣлись слѣды красокъ, остатокъ головки, написанной имъ, когда жена была ему только другомъ, и онъ почтилъ этимъ вниманіемъ сеньориту де-Торреалта, пожелавшую имѣть какую-нибудь работу молодого художника. Въ одномъ футлярѣ засверкали загадочнымъ блескомъ двѣ огромныхъ жемчужины, окруженныя брильянтами. Это былъ подарокъ изъ Милана, первая цѣнная вещь, купленная имъ женѣ на Соборной площади. Цѣлая масса денегъ, полученныхъ художникомъ отъ римскаго антрепренера, была вложена имъ въ эту роскошную игрушку, заставившую жену покраснѣть отъ удовольствія и поглядѣть на мужа съ искреннею благодарностью.

Перерывая жадными пальцами футляры, ленты, платки и перчатки, онъ наталкивался на воспоминанія, связанныя всегда съ его собственною личностью. Эта несчастная жила для него, только для него, какъ-будто личная жизнь ея была не въ счетъ и имѣла значеніе лишь въ связи съ его жизнью. Маэстро нашелъ, тщательно и благоговѣйно уложенныя, среди лентъ и картонокъ, фотографіи тѣхъ мѣстъ, гдѣ протекли ихъ молодые годы – римскихъ памятниковъ, холмовъ старой папской области, венеціанскихъ каналовъ; всѣ эти воспоминанія о прошломъ были, очевидно, очень дороги ей, потому что были связаны съ образомъ мужа. Въ бумагахъ онъ нашелъ засушенные цвѣты, хрупкіе и плоскіе; тутъ были и роскошныя розы, и скромные полевые цаѣточки, и сухія травы, все безъимянныя вещи, безъ всякой цѣнности. Но Реновалесъ догадывался о ихъ значеніи и понималъ, что цвѣты связаны съ какими-нибудь счастливыми минутами, совершенно забытыми имъ.

Портреты художника изъ разныхъ періодовъ его жизни выглядывали изо всѣхъ угловъ и изъ подъ горъ тонкихъ носовыхъ платковъ. Затѣмъ Реновалесъ увидѣлъ нѣсколько пакетовъ писемъ; чернила поблѣднѣли отъ времени. Художникъ изумился, взглянувъ на почеркъ; онъ былъ знакомъ ему и вызывалъ въ немъ неясныя воспоминанія, точно лицо человѣка, имя котораго невозможно вспомнить. Ахъ, какой дуракъ!.. Это былъ его-же собственный, некрасивый и неизящный почеркъ юныхъ лѣтъ, когда онъ умѣлъ легко дѣйствовать только кистью. Передъ нимъ лежалъ на желтой бумагѣ весь его романъ, всѣ его умственныя усилія для изложенія «красивыхъ вещей», точно онъ былъ литераторомъ. Всѣ письма были на лицо: и изъ досвадебнаго періода, когда, разставшись послѣ пріятнаго свиданія или разговора, они испытывали потребность изложить на бумагѣ то, чего не смѣли высказывать вслухъ, и другія, съ итальянскими марками, полныя хвастливыхъ объясненій въ любви, – маленькія записочки, которыя онъ посылалъ женѣ, когда уѣзжалъ на нѣсколько дней въ Неаполь или въ какой-нибудь мертвый городъ въ окрестностяхъ Рима. Далѣе письма изъ Парижа, адресованныя въ венеціанскій палаццо; въ этихъ онъ тревожно спрашивалъ о здоровьѣ малютки, желая знать, какъ идетъ кормленіе, и дрожа отъ страха передъ возможностью неизбѣжныхъ дѣтскихъ болѣзней.

Ни одно изъ его писемъ не было потеряно; всѣ были здѣсь, тщательно спрятанныя, продушенныя любовью, перевязанныя лентами, которыя служили какъ бы повязками прошлой жизни, обращенной въ мумію. Письма же Хосефины потерпѣли иную судьбу; ея любовь на бумагѣ разсѣялась, исчезла въ пустотѣ. Письма ея остались, забытыя, въ карманахъ стараго платья, сгорѣли въ отельныхъ комнатахъ, попали можетъ быть въ чужія руки, вызвавъ жестокій смѣхъ надъ наивною любовью молодой женщины. У него хранилось только нѣсколько писемъ, но и тѣ были не отъ жены, а отъ другой женщины. И при мысли объ этомъ Реновалесъ почувствовалъ угрызенія совѣсти, страшный стыдъ за свой дурной поступокъ.

Онъ читалъ первыя строки нѣкоторыхъ писемъ съ удивленіемъ, какъ будто они были написаны не имъ, и наивно изумлялся своему страстному стилю. И это было написано имъ самимъ!.. Какъ любилъ онъ въ то время свою Хосефину!.. Ему не вѣрилось даже, что эта любовь могла кончиться такъ холодно. Онъ удивлялся теперь своему равнодушію за послѣдніе годы, не помнилъ о непріятностяхъ ихъ совмѣстной жизни, видѣлъ свою жену только такою, какъ она была въ молодости, съ яснымъ лицомъ, серьезною улыбкою и восторженнымъ взглядомъ.

Реновалесъ продолжаль читать письмо за письмомъ съ такимъ увлеченіемъ, точно это былъ интересный романъ. Его радовала теперь собственная добродѣтель въ молодомъ возрастѣ, когда организмъ бурно предъявлялъ свои требованія, а онъ соблюдалъ чистоту и приверженность къ женѣ, единственной женщинѣ, которую зналъ послѣ свадьбы. Онъ испытывалъ радость, смѣшанную съ грустью, какъ дряхлый старикъ, увидѣвшій свой портретъ въ юномъ возрастѣ. И онъ былъ прежде такимъ! Въ глубинѣ души его заговорилъ тономъ упрека серьезный голосъ: «Да, такимъ… но тогда ты былъ хорошимъ, тогда ты былъ честнымъ человѣкомъ».

Онъ углубился въ чтеніе, не отдавая себѣ отчета въ томъ, что время идетъ. Вдругъ онъ услышалъ шаги въ сосѣднемъ корридорѣ, шуршанье юбокъ, голосъ дочери. На улицѣ ревѣлъ гудокъ; это дерзкій зять торопилъ его. Боясь быть застигнутымъ, онъ вынулъ изъ футляровъ ордена и ленты и поспѣшно заперъ шкапъ.

Академическое торжество оказалось для Реновалеса чуть не крахомъ. Графиня нашла, что онъ очень интересенъ. Лицо его было блѣдно отъ возбужденія, грудь – увѣшана звѣздами и орденами, передъ бѣлой рубашки перерѣзанъ нѣсколькими цвѣтнымм лентами. Но какъ только онъ всталъ среди всеобщаго любопытсва, съ тетрадкою въ рукѣ, и сталъ читать рѣчь, въ публикѣ поднялся шопотъ, вскорѣ чуть не заглушившій его голосъ. Онъ читалъ глухо и быстро, однообразно и скучно, точно школьникъ, который жаждетъ только кончить поскорѣе, не отдавая себѣ отчетавъ своихъ словахъ. Громкія репетиціи въ мастерской и тщательное изученіе театральныхъ жестовъ не принесли ему никакой пользы! Мысли его были, казалось, далеко, очень далеко отъ торжества, и глаза его видѣли только буквы. Нарядная публика разошлась, довольная тѣмъ, что собралась лишній разъ, но многія дамы посмѣялись надъ рѣчью, закрывшись газовыми вѣерами и радуясь, что могутъ косвенно пустить шпильку своей доброй пріятельницѣ графинѣ де-Альберка.

– Какой ужасъ, голубушка! Что это случилось съ маэстро?

II

Проснувшись на слѣдующее утро, маэстро Реновалесъ почувствовалъ неудержимое стремленіе къ свѣту, широкому пространству, свѣжему воздуху и вышелъ изъ дому вверхъ по аллеѣ Кастельяна къ холмамъ около дворца для Выставокъ.

Наканунѣ вечеромъ онъ обѣдалъ у графини де-Альберка, давшей, въ честь вступленія его въ Академію почти оффиціальный банкетъ, на которомъ присутствовало большинство важныхъ завсегдатаевъ ея дома. Графиня сіяла отъ удовольствія, какъ будто праздновался ея личный успѣхъ. Графъ окружалъ знаменитаго маэстро такимъ вниманіемъ, точно совершалось великое событіе въ его артистической дѣятельности. Онъ такъ преклонялся передъ всѣми внѣшними знаками отличія, что съ благогонѣніемъ глядѣлъ на академическую медаль, единственную, которой не хватало среди его крестовъ и орденовъ.

Реновалесъ плохо спалъ ночь. Шампанское за обѣдомъ у графини плохо подѣйствовало на него. Онъ вернулся въ свой особнякъ съ нѣкоторымъ страхомъ, какъ будто его ждало дома что-то ненормальное, чего онъ самъ хорошенько не понималъ. Онъ снялъ строгій фракъ, мучившій его нѣсколько часовъ, и легъ въ постель, изумляясь непонятному страху, не покидавшему его до порога дома. Онъ не находилъ теперь вокругъ себя ничего особеннаго; комната его выглядѣла такъ-же, какъ всегда. Онъ скоро уснулъ отъ усталости и отъ тяжелаго пищеваренія послѣ важнаго банкета, и ни разу не проснулся за ночь. Но сонъ его былъ тяжелъ и продолжителенъ, и снились ему видѣнія, отъ которыхъ онъ, навѣрно, стоналъ.

Поздно утромъ, когда его разбудили шаги лакея въ сосѣдней уборной, Реновалесь догадался по скомканнымъ и сбитымъ простынямъ, по каплямъ холоднаго пота на лбу и по чувству разбитости во всемъ тѣлѣ, что ночь прошла для него очень безпокойно, среди нервныхъ вздрагиваній и кошмара.

Мозгъ его, затуманенный еще сномъ, не могъ разобраться въ воспоминаніяхъ ночи. Онъ понималъ только, что видѣлъ во снѣ что-то тяжелое и печальное, и можетъ быть даже плакалъ. Единственное, что онъ запомнилъ твердо, было блѣдное лицо, выглядывавшее изъ чернаго тумана безсознательности, словно образъ, вокругъ котораго сосредоточились всѣ его мечты. Но это была не Хосефина; на лицѣ этомъ лежало выраженіе созданія изъ другого міра.

Ho по мѣрѣ проясненія его ума въ то время, какъ онъ мылся и одѣвался, и лакей помогалъ ему одѣвать пальто, Реновалесъ сопоставлялъ воспоминанія и рѣшилъ, что это была, вѣроятно, все-таки Хосефина… Да, это она. Теперь онъ вспоминалъ, что ему приснился ночью тотъ запахъ, который не покидалъ его наканунѣ ни на минуту, который помѣшалъ ему при чтеніи рѣчи въ Академіи и сопровождалъ его даже на банкетѣ, поднявъ между нимъ и Кончею легкую дымку, сквозь которую онъ глядѣлъ на графиню, не видя ея.

Свѣжій утренній воздухъ окончательно разогналъ туманъ въ его головѣ. При видѣ широкаго пространства, разстилающагося подъ холмами Выставки, мигомъ улетучились изъ его головы ночныя воспоминанія.

На площадкѣ около Ипподрома дулъ вѣтеръ съ горъ. Идя противъ вѣтра, Реновалесъ чувствовалъ въ ушахъ шумъ далекаго моря. Вдали, надъ красными крышами домиковъ и зимними тополями, голыми, какъ метлы, ярко сверкала бѣлоснѣжная, зубчатая цѣпъ Гуадаррамы на лазуревомъ пространствѣ. Огромныя, вершины ея, казалось, были сдѣланы изъ соли. Съ другой стороны лежала. углубившись въ складку почвы, вся масса города Мадрида съ его черными крышами и острыми башенками; весь городъ былъ подернутъ легкою дымкою, придававшею зданіямъ на заднемъ планѣ неясныя очертанія горъ.

Площадка, покрытая рѣдкою и жалкою травкою и твердыми, засохшими бороздами, сверкала мѣстами подъ солнцемъ. Обломки фаянсовыхъ плитокъ и старой посуды и жестянки изъ подъ консервовъ блестѣли на солнцѣ, точно драгоцѣннсти, среди черныхъ яичекъ, оставленныхъ прошедшими стадами.

Реновалесъ долго глядѣлъ на дворецъ для Выставокъ съ задней стороны. Желтыя стѣны его съ узорами изъ краснаго кирпича еле возвышались надъ вершинами холмовъ; плоскія цинковыя крыши блестѣли, какъ мертвыя озера; центральный куполъ, огромный и пузатый выдѣлялся на фонѣ неба своимъ чернымъ животомъ, точно аэростатъ, который собирается подняться. Изъ одного крыла большого дворца слышались звуки нѣсколькихъ трубъ, наигрывавшихъ печально-воинственную мелодію, которая сопровождаетъ обыкновенно топотъ лошадей на дрожащей землѣ, среди клубовъ пыли. У одной двери сверкали сабли, и отражалось солнце на лакированныхъ треуголкахъ.

Маэстро улыбнулся. Этотъ дворецъ былъ выстроенъ для художниковъ, а занималъ его теперь корпусъ жандармовъ. Искусство являлось сюда только разъ въ два года, отнимая тогда мѣсто у лошадей, поддерживающихъ порядокъ въ городѣ. Статуи ставились въ помѣщеніяхъ, гдѣ пахло фуражемъ и грубыми сапогами. Но это ненормальное состояніе продолжалось недолго; непрошеннаго гостя выгоняли, какъ только онъ кончалъ свою фальшивую роль носителя европейской культуры. Во дворцѣ снова водворялось національное начало, привилегированный классъ, кони святой власти, которые скакали галопомъ внизъ въ Мадридъ, когда нарушался время отъ времени священный покой въ этой клоакѣ.

Видъ чернаго купола напомнилъ художнику дни выставки, и въ памяти его возстановились образы лохматой и безпокойной молодежи, то привѣтливой и льстивой, то раздраженной и непримиримой, съѣзжавшейся со всѣхъ концовъ Испаніи съ самыми тщеславными мыслями и высылавшей впередъ свои картины. Реновалесъ улыбался при мысли о крупныхъ непріятностяхъ и минутахъ досады, которыя ему пришлось перенести подъ этою крышею, когда буйные плебеи искусства окружали его, напирая со всѣхъ сторонъ и преклоняясь передъ нимъ не столько за его произведенія, сколько за его вліятельное положеніе члена жюри. Въ глазахъ этой молодежи, слѣдившей за нимъ взоромъ, полнымъ страха и надежды, награды раздавались на выставкѣ никѣмъ инымъ, какъ имъ. Въ дни присужденія наградъ художники начинали волноваться при пріѣздѣ Реновалеса, выходили ему навстрѣчу въ галлереяхъ, привѣтствовали его съ преувеличеннымъ уваженіемъ и глядѣли на него масляными глазами, молча прося его протекціи. Нѣкоторые шли впереди, дѣлая видъ, что не замѣчаютъ его и громко крича: «Знаете, кто это? Реновалесъ. Первый художникъ въ мірѣ. Послѣ Веласкеса, онъ…». И подъ вечеръ, когда на колоннахъ ротонды вывѣшивались два листа со спискомъ лицъ, ѵдостоенныхъ награды, маэстро предусмотрительно исчезалъ, спасаясь отъ взрывовъ негодованія. Его дѣтская душа, свойственная каждому художнику, наивно трусила передъ недовольными его рѣшеніемъ. Каждый обнаруживалъ теперь свой истинный характеръ и сбрасывалъ личину лицемѣрія. Нѣкоторые прятались за колоннами, сконфуженные и пристыженные, и плакали при мысли о возвращеніи къ далекому, семейному очагу, при воспоминаніи о тяжелой, перенесенной нуждѣ, освѣщавшейся только надеждою, которая исчезла теперь. Другіе выпрямлялись, какъ пѣтухи, поблѣднѣвъ, съ раскраснѣвшимися ушами, и смотрѣли пылающимъ взоромъ на входъ во дворецъ, словно оттуда виденъ былъ претенціозный особнякъ съ греческимъ фасадомъ и золотою надписью. «Негодяй… это позоръ, что судьба молодежи съ хорошими задатками, вручается этакому исписавшемуся дяденькѣ, комедіанту, который не оставитъ по себѣ ничего порядочнаго». Именно эти минуты доставили ему много непріятностей и раздраженія въ его артистической дѣятельности. Каждый разъ, какъ до него доходила вѣсть о несправедливой критикѣ его творчества, о грубомъ отрицаніи его таланта или о тяжеломъ и безжалостномъ обвиненіи на столбцахъ какой-нибудь мелкой газеты, Реновалесъ вспоминалъ о ротондѣ этого дворца и о бурномъ волненіи артистическаго люда вокругъ листовъ съ его приговорами. Онъ думалъ съ изумленіемъ и искреннимъ состраданіемъ о слѣпотѣ молодежи, которая проклинала жизнь за временный неуспѣхъ и была готова отдать здоровье и веселое настроеніе въ обмѣнъ за жалкую славу, пріобрѣтаемую одною картиною и еще менѣе прочную, чѣмъ тлѣнное полотно. Каждая медаль служила ступенью вверхъ по лѣстницѣ; наградамъ придавалось такое же значеніе, какъ погонамъ у военныхъ… И онъ тоже былъ молодъ въ свое время, тоже отравилъ лучшіе годы своей жизни въ этой борьбѣ инфузорій, которыя ссорятся въ каплѣ воды, воображая, что могутъ завоевать весь міръ… Какое дѣло Вѣчной Красотѣ до военнаго тщеславія, до лихорадочнаго стремленія вверхъ по лѣстницѣ тѣхъ людей, которые желаютъ быть выразителями Ея?

Маэстро вернулся домой. Прогулка сгладила въ немъ воспоминаніе о тяжелой ночи. Тѣло его, разслабленное лѣнивою жизнью, сильно реагировало на здоровый моціонъ. Вь ногахъ бѣгали мурашки, въ вискахъ стучало, кровь разносила волну тепла по всему его тѣлу. Онъ былъ доволенъ своею жизненною силою и наслаждался пріятнымъ чувствомъ организма, который функціонируетъ правильно и гармонично.

Проходя по саду, Реновалесъ напѣвалъ сквозь зубы. Онъ улыбнулся женѣ швейцара, открывшей ему рѣшетку, и безобразной сторожевой собакѣ, ласково подошедшей, чтобы лизнуть его брюки, открылъ стеклянную дверь, и сразу попалъ изъ уличнаго шума въ глубокую, монастырскую тишину. Ноги его ступили на мягкіе ковры; безмолвіе нарушалось здѣсь только загадочнымъ дрожаніемъ картинъ, покрывавшихъ стѣны до потолка, легкимъ трескомъ рамокъ и чуть замѣтнымъ шелестомъ полотна отъ сквозного вѣтра. Все, что маэстро писалъ для упражненія или для удовольствія, оконченныя и неоконченныя произведенія, были собраны здѣсь въ нижиемъ этажѣ вмѣстѣ съ картинами и рисунками нѣкоторыхъ знаменитыхъ товарищей по профессіи и любимыхъ учениковъ.

Милита часто проводила здѣсь много времени, когда жила еще у родителей, любуясь выставкою картинъ, висѣвшихъ даже въ плохо освѣщенныхъ корридоріхъ.

Повѣсивъ въ прихожей шляпу и поставивъ въ уголъ трость, маэстро взглянулъ съ нѣкоторымъ удивленіемъ на акварель, какъ будто она выдѣлялась чѣмъ-нибудь среди окружающихь картинъ. Онъ самъ изумился тому, что она привлекла теперь его вниманіе, тогда какъ прежде онъ часто проходилъ мимо нея, не глядя. Картинка была недурна, но написана робкою, неопытною рукою. Чье это могло быть произведеніе? Можетъ быть Сольдевильи. Но подойдя поближе, Реновалесъ улыбнулся. Это была работа его собственной кисти. Много воды утекло съ тѣхъ поръ!.. Онъ сдѣлалъ усиліе, чтобы вспомнить, гдѣ и когда написалъ эту картинку, и пристально вглядѣлся въ прелестную женскую головку съ туманиымъ, мечтательнымъ взоромъ, спрашивая себя мысленно, кто послужилъ ему тогда моделью.

Но вдругъ онъ нахмурился и сконфузился отъ стыда. Что это съ нимъ сдѣлалось? Это былъ-же портретъ его жены, Хосефины изъ первыхъ временъ ихъ брачной жизни, когда онъ любовался ею и находилъ удовольствіе въ томъ, чтобы воспроизводить ея лицо на полотнѣ!

Онъ обвинилъ Милиту въ томъ, что картина висѣла въ прихожей, и рѣшилъ немедленно распорядиться, чтобы этотъ этюдъ убрали отсюда. Портрету жены было не мѣсто въ прихожей около вѣшалки.

Посяѣ завтрака онъ отдалъ лакею приказаніе, чтобы онь снялъ картину и повѣсилъ ее въ одной изъ гостиныхъ. Лакей сдѣлалъ жестъ изумленія.

– Но въ домѣ, вѣдь, такъ много портретовъ барыни! Вы столько разъ писали ее! Домъ полонъ ихъ…

Реновалесъ передразнилъ лакея. Такъ много! Такъ много! Онъ самъ зналъ, что много разъ писалъ портретъ жены… Внезапное любопытство погнало его вдругъ въ гостиную, гдѣ Хосефина принимала визиты. Онъ зналъ, что тамъ висѣлъ на почетномъ мѣстѣ большой портретъ жены, писанный имъ еще въ Римѣ: это была красивая женщина въ испанской кружевной мантильѣ, черной юбкѣ съ тремя воланами и съ черепаховымъ вееромъ въ маленькой рукѣ – настоящее произведеніе Гойи. Реновалесъ не могъ отвести глазъ отъ прелестнаго лица, оттѣненнаго черными кружевами и покрытаго благородною блѣдностью; темные глаза придавали ему восточный характеръ. Какъ хороша была въ то время Хосефина!

Реновалесъ открылъ окно, чтобы лучше разглядѣть портретъ, и свѣтъ разлился по темно-краснымъ обоямъ, заигравъ га золоченыхъ рамкахъ другихъ, болѣе мелкихъ картинъ.

Художникъ увидѣлъ тогда, что портретъ, похожій на произведеніе Гойи, былъ не единственный. Онъ съ удивленіемъ глядѣлъ на лицо жены, смотрѣвшее на него изо всѣхъ угловъ въ видѣ маленькихъ этюдовъ женщинъ изъ народа, или дамъ XVIII вѣка, или арабокъ, писанныхъ акварелью, или гречанокъ съ застывшею строгостью архаическихъ фигуръ Альмы Тадемы; все, что висѣло на стѣнахъ гостиной, было списано имъ съ лица Хосефины или сохраняло хоть небольшое сходство съ ея чертами, точно смутное воспоминаніе.

Онъ прошелъ въ сосѣднюю гостиную и тамъ тоже его встрѣтило написанное имъ лицо жены среди картинъ его пріятелей.

Но когда же онъ написалъ все это? Онъ самъ не помнилъ и изумлялся огромной работѣ, созданной безсознательно. Ему казалось теперь, что онъ провелъ всю жизнь, работая надъ портретами Хосефины…

И далѣе, во всѣхъ корридорахъ, во всѣхъ комнатахъ его встрѣчала жена въ самыхъ разнообразныхъ видахъ, хмурая и улыбающаяся, со свѣжимъ, красивымъ лицомъ или съ грустнымъ болѣзненнымъ выраженіемъ. Тутъ были и наброски, и простые рисунки углемъ, и неоконченные этюды головы на уголкѣ холста. Всюду встрѣчалъ Реновалесъ взоръ ея, слѣдившій за нимъ то съ тихою нѣжностью, то съ глубокимъ упрекомъ. Но гдѣ были все это время его глаза? Онъ жилъ посреди всего этого, ничего не замѣчая, проходилъ ежедневно мимо Хосёфины, не останавливая на ней взгляда. Жена его воскресла; теперь ему предстояло садиться за столъ, ложиться спать, расхаживать по дому не иначе, какъ подъ пристальнымъ взоромъ двухъ глазъ, проникавшихъ прежде въ его душу.

Покойная не умерла; она воскресла подъ его кистью и окружала его всѣмъ своимъ существомъ. Онъ не могъ сдѣлать шага безъ того, чтобы лицо ея не глядѣло на него откуда-нибудь, не привѣтствовало его у дверей, не звало его изъ глубины комнатъ.

Въ трехъ мастерскихъ изумленіе Реновалеса еще болѣе усилилось. Все его творчество, созданное либо для личнаго удовольствія, либо для упражненія, по неудержимому влеченію, не на продажу, было собрано здѣсь и служило воспоминаніемъ о покойной. Картины, ослѣплявшія посѣтителей своимъ совершенствомъ, висѣли внизу, въ предѣлахъ поля зрѣнія, или стояли на мольбертахъ среди роскошной мебели. Выше ихъ до самаго потолка тянулись этюды, воспоминанія, полотна, не вдѣланныя въ рамки, словно старыя и заброшенныя произведенія, и въ этой амальгамѣ творчества Реновалесъ узналъ съ перваго же взгляда загадочное лицо жены.

Онъ жилъ, не поднимая глазъ, привыкши ко всему окружающему; взглядъ его разсѣянно скользилъ, не останавливаясь на этихъ женщинахъ, слѣдившихъ за нимъ сверху, разныхъ по внѣшности, но одинаковыхъ по выраженію. А графиня приходила еще сюда нѣсколько разъ, ища близости съ нимъ въ одиночествѣ мастерской! И персидская ткань, наброшенная на копье надъ глубокимъ диваномъ, не могла скрыть ихъ отъ печальныхъ и проницательныхъ глазъ, которые множились наверху на стѣнахъ!

Желая заглушить въ себѣ голосъ раскаянія, Реновалесъ занялся подсчетомъ картинокъ, изображавшихъ хрупкую фигурку жены. Ихъ было такъ много, что цѣлая жизнь художника могла уйти на нихъ. Реновалесъ старался припомнить, когда и гдѣ написалъ ихъ. Въ первыя времена страстной любви у него была иотребность писать ее, неудержимое стремленіе переносить ка полотно все, что онъ видѣлъ съ наслажденіемъ, все, что онъ любилъ. Позже ему хотѣлось льстить ей, баюкать ее ласковымъ обманомъ, внушить ей увѣренность, что она – его единственное, художественное увлеченіе, и онъ писалъ съ нея портреты, мѣняя черты ея лица, слегка подурнѣвшаго отъ болѣзни, и затуманивая ихъ легкою дымкою идеализма. Онъ не могъ жить безъ работы и, подобно многимъ художникамъ, заставлялъ всѣхъ окружающихъ служить ему моделями. Дочь увезла съ собою въ новый домъ цѣлый возъ его произведеній – картинъ, набросковъ, акварелей и этюдовъ, изображавшихъ ее во всѣхъ видахъ съ тѣхъ временъ, когда она играла съ кошкою, пеленая ее въ тряпки, до того, какъ она обратилась въ красивую, смѣлую дѣвушку и принимала ухаживанье Сольдевильи и того, кто былъ теперь ея мужемъ.

Мать же осталась въ домѣ, воскресши изъ мертвыхъ, и окружала художника подавляющимъ количествомъ своихъ образовъ. Всѣ мелкія жизненныя событія послужили для Реновалеса сюжетомъ для картинъ. Онъ вспоминалъ, какой художественный восторгъ вызывалъ въ немъ обликъ жены каждый разъ, какъ онъ видѣлъ ее въ новомъ платьѣ. Цвѣтъ платья мѣнялъ ее, она становилась новой женщиной. Такъ утверждалъ онъ по крайней мѣрѣ, и жена принимала его горячія увѣренія за восторгъ и поклоненіе, тогда какъ на самомъ дѣлѣ онъ просто восхищался новою моделью.

Все существованіе Хосефины было увѣковѣчено кистью мужа. На одной картинѣ она шла въ бѣломъ платьѣ по лугу, нѣсколько напоминая поэтическій образъ Офеліи, на другомъ – въ большой шляпѣ съ перьями и вся усыпанная драгоцѣнностями, она выглядѣла, какъ солидная дама изъ буржуазной среды, сознающая свое богатство и довольство. Далѣе черныя драпировки служили фономъ для ея декольтированнаго бюста, на которомъ виднѣлись изъ подъ кружевъ слегка выдающіяся ключицы и крѣпкія и твердыя, словно два яблока, формы на груди. Еще далѣе рукава были засучены на ея слабыхъ рукахъ, и бѣлый передникъ покрывалъ всю ея фигуру отъ головы до ногъ. Между бровями ея лежала маленькая морщинка, выражавшая озабоченность, утомленіе и равнодушіе человѣка, которому некогда заботиться о своей наружности. Этотъ послѣдній портретъ относился къ тяжелому періоду ихъ совмѣстной жизни, когда Хосефина была дѣятельною хозяйкою дома, не держала прислуги, работала своими нѣжными руками на жалкомъ чердакѣ, стараясь, чтобы художникъ не зналъ недостатка ровно ни въ чемъ, и устраняя съ его пути всѣ мелкія жизненныя непріятности, которыя могли помѣшать его художественной дѣятельности.

Этотъ портретъ произвелъ на маэстро грустное впечатлѣніе, точно воспоминаніе среди полнаго довольства о пережитыхъ тяжелыхъ дняхъ. Чувство признательности къ самоотверженной подругѣ жизни снова привело его къ раскаянію.

– Ахъ, Хосефина!.. Хосефина!

Когда явился Котонеръ, онъ засталъ маэстро лежащимъ на диванѣ на животѣ; голова его покоилась на рукахъ, какъ-будто онъ спалъ. Котонеръ попробовалъ развлечь его разговорами о недавнемъ торжествѣ. Успѣхъ былъ огромный. Газеты писали о немъ и о его рѣчи, признавая за нимъ литературный талантъ и утверждая, что онъ могъ достигнуть на литературномъ поприщѣ такого же успѣха, какъ въ области живописи. Развѣ онъ не читалъ еще газетъ?

Реновалесъ отвѣтилъ ему усталымъ жестомъ. Онъ видѣлъ ихъ на столикѣ утромъ передъ уходомъ и замѣтилъ свой портретъ, окруженный столбцами съ его рѣчью, но оставилъ чтеніе похвалъ на болѣе позднее время. Онѣ ничуть не интересовали его. Голова его была занята иными мыслями… онъ былъ печаленъ.

Котонеръ сталъ тревожно разспрашивать его, опасаясь, не боленъ ли онъ, но Реновалесъ отвѣтипъ лишь вялымъ голосомъ:

– Я здоровъ. Это все только меланхолія. Мнѣ скучно отъ бездѣлія. Хочется работать, а силъ нѣтъ.

И вдругъ онъ указалъ рукою на портреты Хосефины, точно на новыя, только-что оконченныя произведенія.

Котонеръ удивился… Онъ зналъ ихъ всѣ; портреты висѣли здѣсь давно. Что это еще за новость?

Маэстро сообщилъ ему о своемъ недавнемъ открытіи. Онъ жилъ среди портретовъ, не замѣчая ихъ и открылъ ихъ существованіе только нѣсколько часовъ тому назадъ. Котонеръ засмѣялся.

– Ты не въ своемъ умѣ, Маріано. Ты живешь, не отдавая себѣ отчета въ окружающемъ. Поэтому ты не обратилъ даже вниманія на свадьбу Сольдевилья, который женился на одной очень богатой барышнѣ. Бѣдняга очень огорченъ тѣмъ, что ты – его учитель – не былъ на свадьбѣ.

Реновалесъ равнодушно пожалъ плечами. Что ему за дѣло до такой ерунды? Друзья долго молчали. Затѣмъ маэстро задумчиво и грустно поднялъ вдругъ голову, какъ-будто принялъ внезапно какоето рѣшеніе.

– Что ты полагаешь объ этихъ портретахъ, Пепе? – спросилъ онъ тревожнымъ тономъ. – Похожа она? He ошибся ли я, когда работалъ надъ ними? He видѣлъли я ее тогда въ невѣрномъ свѣтѣ?

Котонеръ расхохотался. Маэстро, и правда, не въ своемъ умѣ. Что это за вопросы! Портреты Хосефины были великолѣпны, какъ всякая работа его кисти. Но Реновалесъ настаивалъ на своемъ, томясь тяжелымъ сомнѣніемъ. Онъ желалъ знать, была-ли похожа Хосефина на этихъ портретахъ.

– Она какъ живая, – сказалъ старый неудачникъ. – Ты же знаешь, голубчикъ, что твое творчество особенно отличается точностью воспроизведенія жизни.

Онъ говорилъ твердымъ голосомъ, но въ душѣ его шевелилось сомнѣніе. Да, Хосефина была похожа на этихъ картинахъ, но на лицѣ ея лежалъ отпечатокъ чего-то особеннаго, идеальнаго. Черты ея лица были взяты изъ жизни, но облагорожены внутреннимъ свѣтомъ. Котонеръ всегда видѣлъ этотъ недостатокъ въ портретахъ, но промолчалъ.

– А была-ли она дѣйствительно красива? – настаивалъ маэстро. – Какого ты мнѣнія о ней, какъ о человѣкѣ? Скажи, Пепе… не стѣсняйся. Странное дѣло, но я не помню хорошенько, какъ она выглядѣла.

Котонеръ пришелъ въ недоумѣніе отъ этихъ вопросовъ и отвѣтилъ нѣсколько смущенно. Какъ сказать? Хосефина была очень добра, настоящій ангелъ; онъ всегда вспоминалъ о ней съ благодарностью и плакалъ по ней послѣ смерти, какъ по матери, несмотря на то, что она безъ малаго годилась ему въ дочери. При жизни она была всегда очень заботлива и внимательна къ нему, старому неудачнику.

– Я спрашиваю тебя не объ этомъ, – прервалъ его маэстро. – Я желаю знать, находилъ-ли ты ее красивою, была-ли она дѣйствительно хороша собою?

– Это да, – заявилъ Котонеръ рѣшительнымъ тономъ. – Она была красива… или вѣрнѣе, симпатична. Передъ смертью оиа подурнѣла немного. Оно и понятно… болѣзнь. Въ общемъ это былъ ангелъ.

Слова друга успокоили маэстро, и онъ долго не отрывалъ глазъ отъ своихъ произведеній.

– Да, она была очень хороша, – произнесъ онъ медленно, не отводя взгляда съ картинъ. – Теперь я признаю это, теперь я вижу ее лучше. Какъ странно, Пепе! Мнѣ кажется, будто я встрѣчаюсь сегодня съ Хосефиною послѣ долгаго путешествія. Я забылъ ее, я не помнилъ даже хорошенько ея лица.

Они снова помолчали, и снова маэстро обратился къ другу съ тревожнымъ вопросомъ.

– А любила она меня? Какъ ты полагаешь, любила она меня дѣйствительно? Неужели, правда, любовь дѣлала ее иногда такою странною?

Ha этотъ разъ Котонеръ могъ отвѣтить безъ колебаній, не то, что на предыдущіе вопросы.

– Любила-ли она тебя?.. До безумія, Маріано! Какъ ни одинъ человѣкъ не былъ любимъ на свѣтѣ! Все, что бывало между вами, происходило лишь отъ ревности, отъ избытка любви. Я знаю это лучше, чѣмъ кто-либо. Къ добрымъ друзьямъ, которые постоянно забѣгаютъ въ домъ, какъ старыя собаки, женщины относятся съ искреннимъ довѣріемъ и говорятъ имъ разныя вещи, о которыхъ не знаютъ мужья… Повѣрь мнѣ, Маріано: никто не полюбитъ тебя впредь такъ, какъ она. Ваши ссоры были лишь облаками, которыя быстро разсѣивались. Я убѣжденъ, что ты даже не пешнишь о нихъ. Что было прочно у васъ, такъ это именно любовь ея къ тебѣ. Я знаю это твердо. Знай, что она разсказывала мнѣ все рѣшительно, что я былъ единственный, кого она могла выносить послѣднее время передъ смертью.

Реновалесъ былъ, повидимому, доволенъ и встрѣтилъ эти слова друга радостнымъ взглядомъ.

Подъ вечеръ они вышли вдвоемъ погулять, направляясь къ центру Мадрида. Реновалесъ говорилъ о своей молодости, о жизни въ Римѣ, и вспоминалъ знаменитую коллекцію папскихъ портретовъ, писанныхъ Котонеромъ. Въ памяти его ясно сохранились разныя шутовскія продѣлки художниковъ, шумныя празднества, и, когда онъ вторично пріѣхалъ въ Римъ уже женатымъ, тпріятные вечера наединѣ съ Хосефиной въ маленькой, привѣтливой столовой въ квартиркѣ на улицѣ Маргутта; иногда приходилъ и старый неудачникъ съ товарищами по профессіи, чтобы выпить чашку чаю съ молодыми супругами. Начинались громкіе споры объ искусствѣ, вызывавшіе жалобы сосѣднихъ жильцовъ, а она, его Хосефина, не привыкшая еще къ роли хозяйки дома, безъ матери, одна среди мужчинъ, робко улыбалась всѣмъ, находя страшныхъ товарищей мужа, лохматыхъ, точно разбойники на большой дорогѣ, но наивныхъ и простодушныхъ, какъ дѣти, весьма симпатичными и интересными людьми.

– Хорошія то были времена, Пепе!.. Молодость цѣнишь только, когда она прошла.

Идя прямо, куда глаза глядятъ, пріятели увлеклись разговоромъ и дошли до Пуэрта дель Соль. Стало уже темно. Электрическіе фонари были всюду зажжены, и окна бросали на тротуары яркія пятна свѣта.

Котонеръ взглянулъ на часы на зданіи Министерства.

Развѣ маэстро не шелъ въ этотъ день обѣдать къ графинѣ де-Альберка?

Реновалесъ какъ-бы очнулся отъ забытья. Да, его ждутъ тамъ, слѣдовало-бы пойти… Но онъ не пойдетъ. Котонеръ неодобрительно поглядѣлъ на него; презрительное отношеніе къ чужому обѣду было въ глазахъ стараго паразита тяжелымъ проступкомъ.

Художникъ былъ не въ силахъ провести вечеръ въ обществѣ Кончи и ея мужа. Графиня вызывала въ немъ нѣкоторое отвращеніе, онъ чувствовалъ себя способнымъ грубо огтолкнуть дерзко и непрерывно пристававшую къ нему женщину и разсказать все мужу въ порывѣ откровенности. Эта жизнь втроемъ, въ которой графиня видѣла высшее счастье, была теперь въ глазахъ художника позоромъ и гадкою измѣною.

– Она невыносима, – сказалъ онъ, замѣтивъ изумленіе друга. – Я еле выношу ее. Пристаетъ, какъ кленовый листъ.

Реновалесъ ни разу не говорилъ еще съ Котонеромъ о своей связи съ графинею де Альберка, но тотъ и самъ понималъ, въ чемъ дѣло, и не нуждался въ объясненіяхъ.

– Но, вѣдь, она очень красива, Маріано, – сказалъ онъ. – Она – великая женщина. Ты знаешь, что я ставлю ее очень высоко. Вотъ кто могъ-бы послужить тебѣ моделью для картины съ Фриною.

Маэстро отвѣтилъ на невѣжество друга презрительнымъ взглядомъ. Ему хотѣлось унизить, опорочить графиню и оправдать этимъ свое равнодушіе.

– У нея только внѣшность хороша… лицо и фигура.

И наклонившись къ другу, онъ сказалъ ему тихимъ и серьезнымъ голосомъ, точно открывалъ тайну величайшаго преступленія:

– У нея острыя колѣни… Въ тѣлѣ ничего нѣтъ красиваго.

Котонеръ расхохотался, какъ старый сатиръ, и пришелъ въ восторгъ. Онъ велъ цѣломудренный образъ жизни и былъ счастливъ узнать тайные недостатки красавицы, которая была недостижима для него.

Маэстро не пожелалъ разставаться съ другомъ. Онъ нуждался въ его обществѣ и глядѣлъ на него съ нѣжностью и симпатіею, такъ какъ онъ напоминалъ ему чѣмъ-то Хосефину. Никто не зналъ ея такъ хорошо, какъ этотъ вѣрный другъ. Въ минуту грусти она довѣряла ему всѣ свои горести. Когда она выходила изъ себя отъ нервнаго раздраженія, отъ нѣсколькихъ словъ этого простодушнаго человѣка кризисъ разрѣшался моремъ слезъ. Съ кѣмъ ему и говорить о покойной, какъ не съ Котонеромъ?

– Пообѣдаемъ вмѣстѣ, Пепе. Пойдемъ въ итальянскій ресторанъ и закатимъ римскій банкетъ съ ravioli, picatta, какъ захочешь, и запьемъ одною или двумя бутылочками Chianti – сколько выпьешь. А на послѣдокъ выпьемъ пѣнистаго Asti. Оно вкуснѣе шампанскаго. Согласенъ, дружище?

Они взялись подъ руку и пошли дальше съ высоко поднятою головой и улыбкою на губахъ, словно два молоденькихъ, начинающихъ художника, которые отправляются праздновать продажу картины вкуснымъ обѣдомъ и вознаградить себя разокъ за тяжелую нужду.

Реновалесъ углубился въ свои воспоминанія, изливая ихъ въ бурномъ потокѣ словъ. Онъ говорилъ теперь объ одномъ ресторанѣ въ маленькой улицѣ въ Римѣ, сейчасъ за статуей Паскуино, недалеко отъ Governo Vecchio. Это былъ простой трактирчикъ, содержавшійся бывшимъ поваромъ одного кардинала. Атмосфера въ немъ царила почти такая, какъ въ церкви. Вѣшалки въ прихожей были всегда заняты шляпами художниковъ. Веселый смѣхъ молодежи дѣйствовалъ не особенно пріятно на постоянную публику ресторана – священниковъ изъ папской канцеляріи или пріѣхавшихъ на время въ Римъ, чтобы выхлопотать повышеніе по службѣ, и разныхъ адвокатишекъ въ засаленныхъ сюртукахъ, которые приходили съ кипами бумагъ изъ сосѣдняго Министерства Юстиціи.

– Какія тамъ были макароны! Помнишь, Пепе? Какъ любила ихъ бѣдная Хосефина!

По вечерамъ они приходили въ этотъ ресторанчикъ веселою гурьбою. Хосефина шла съ мужемъ подъ руку, а кругомъ нихъ добрые друзья, восторгавшіеся молодымъ художникомъ. Хосефина обожала тайны кулинарнаго искусства, традиціонные секреты роскошнаго стола князей церкви, вышедшихъ на улицу и являвшихся сюда въ маленькую залу со сводами. На бѣлой скатерти сверкало янтарное вино изъ Орвіето въ пузатыхъ бутылкахъ съ узкимъ горлышкомъ – густая, золотистая, монастырски сладкая жидкость. Этотъ напитокъ древнихъ папъ жегъ внутренности, какъ огонь, и не разъ кружилъ головы, покрытыя тіарами.

Въ лунныя ночи они отправлялись всей гурьбой въ Колизей полюбоваться колоссальными и чудовищными развалинами, залитыми голубыми лучами свѣта. Хосефина дрожала отъ страха, проникая подъ темные своды и пробиралась ощупью среди разбросанныхъ камней, пока не видѣла передъ собою тихой арены, заключавшей, казалось, трупы цѣлаго народа. Она думала объ ужасныхъ животныхъ, появлявшихся на этой аренѣ, и со страхомъ оглядывалась кругомъ. Вдругъ тишина оглашалась громкимъ ревомъ, и черный звѣрь выскакивалъ изъ темной глубины. Хосефина цѣплялась за мужа, визжа отъ ужаса, и всѣ начинали хохотать. Это Симпсонъ, одинъ художникъ изъ Сѣверной Америки, здоровенный дѣтина, бѣжалъ на четверенькахъ, бросаясь на товарищей съ дикимъ рычаньемъ.

– Помнишь, Пепе, – ежеминутно приговаривалъ Реновалесъ. – Какія хорошія то были времена! Какъ весело жилось тогда! Какимъ славнымъ товарищемъ была бѣдняжка, пока болѣзнь не стала изводить ее!

Они пообѣдали, разговаривая о своей молодости; образъ покойной непрерывно мелькалъ среди ихъ пріятныхъ воспоминаній. Послѣ обѣда они гуляли по улицамъ города до полуночи. Реновалесъ не переставалъ говорить о тѣхъ временахъ, вспоминая о Хосефинѣ, какъ будто онъ провелъ всю свою жизнь въ поклоненіи ей. Котонеру надоѣлъ этотъ разговоръ, и онъ попрощался съ маэстро. Что это за новая манія!.. Бѣдная Хосефина была очень мила, но нельзя-же говорить весь вечеръ о покойной, какъ-будто весь міръ полонъ воспоминаній о ней.

Реновалесъ заторопился домой и даже взялъ извозчика, чтобы вернуться поскорѣе. Онъ былъ такъ возбужденъ, точно его ждалъ тамъ кто-нибудь. Въ роскощномъ особнякѣ, прежде столь холодномъ и пустынномъ, казалось, виталъ теперь какой-то непонятный духъ, любимая душа, которая наполняла весь домъ, разливаясь всюду, точно благоуханіе.

Когда сонный лакей открылъ двери, первый взглядъ Реновалеса былъ направленъ на акварельный портретъ жены. Онъ улыбнулся, желая попрощаться съ головкою, которая пристально глядѣла на него.

Такою-же улыбкою привѣтствовалъ онъ всѣхъ Хосефинъ, встрѣтившихъ его со стѣнъ и выглянувшихъ изъ мрака, какъ только зажглись электрическія лампы въ комнатахъ и корридорахъ. Эти лица, на которыя онъ глядѣлъ утромъ со страхомъ и изумленіемъ, не возбуждали въ немъ теперь никакого безпокойства. Хосефина видѣла его, догадывалась о его мысляхъ и, навѣрно, прощала ему, Вѣдь, она была такъ добра всю жизнь!..

Рековалесъ остановился на минуту, раздумывая, не пойтили ему въ мастерскія и зажечь большія электрическія лампы. Тогда онъ могъ-бы увидѣть жену во весь ростъ, во всей ея прелести, поговорить съ нею, попросить у нея прощенія въ глубокой тишинѣ огромныхъ комнатъ… Но маэстро удержался отъ этого намѣренія. Что за безуміе. Что, онъ съ ума сошелъ?.. И онъ провелъ рукою по лбу, точно хотѣлъ прогнать изъ головы эти намѣренія. Попросту, вѣрно, Асти вскружилъ ему голову. Пора спать!

Улегшись на маленькой кровати дочери и оставшись во мракѣ, мазстро не могъ успокоиться. Ему не спалось, и было не по себѣ… Имъ овладѣло неудержимое желаніе выйти изъ комнаты и отправиться въ пустую спальню, какъ-будто только тамъ онъ могъ найти теперь отдыхъ и сонъ. О, какъ хотѣлось ему лечь снова на венеціанскую кровать, великолѣпную кровать бѣлокурой супруги Дожа, хранившую всю исторію его жизни! Хосефина не разъ стонала тамъ отъ любви; они часто засыпали тамъ оба, сообщая другъ другу въ полголоса тсвои мечты о славѣ и богатствѣ. Дочь ихъ родилась на этой кровати!..

Co свойственною ему страстностью маэстро взялъ свое платье и тихонько отправился въ спальню, точно боялся быть услышаннымъ лакеемъ, который спалъ въ сосѣдней комнатѣ.

Реновалесъ повернулъ ключъ осторожно, какъ воръ, и, войдя въ спальню на цыпочкахъ, при мягкомъ и нѣжномъ свѣтѣ стариннаго розоваго фонаря посреди потолка, тщательно разложилъ свернутые на пустой кровати матрацы. Ни простынь, ни подушекъ, ни постельнаго бѣлья у него не было. Въ комнатѣ, гдѣ давно никто не жилъ, было холодно. Какая пріятная предстояла ему ночь! Какъ хорошо могъ онъ поспать здѣсь! Онъ подложилъ подъ голову подушки съ дивана съ выпуклою золотою вышивкою, закутался въ пальто, легъ, не раздѣваясь, и потушилъ свѣтъ, желая не видѣть дѣйствительности и населить мракъ хотя лживыми, но пріятными образами воображенія.

На этихъ матрацахъ спала Хосефина; пружины ихъ испытали на себѣ тяжесть ея чуднаго тѣла. Реновалесъ вспоминалъ не Хосефину послѣднихъ временъ, больную, худую, истощенную постоянными физическими страданіями. Мысли его отгоняли этотъ печальный образъ и открывались только прекраснымъ иллюзіямъ. Та, которою онъ любовался мысленно, чей образъ не покидалъ его теперь, была другая Хосефина, первыхъ временъ ихъ совмѣстной жизни, и притомъ не такая, какою она была въ дѣйствительности, а какою онъ видѣлъ и писалъ ее.

Мысли его перескакивали черезъ мрачный и мучительный періодъ, назадъ отъ теперешней тоски по женѣ къ счастливымъ временамъ юности. Онъ не помнилъ также тягостныхъ лѣтъ нужды, когда оба они боролись, угрюмые и раздражительные, почти не будучи въ состояніи идти дальше вмѣстѣ по одному пути… Все это было теперь въ глазахъ Реновалеса мелкими жизненными непріятностями. Въ памяти его сохранились только добродушная улыбка, великодушіе и уступчивость жены изъ перваго періода ихъ любви. Какъ нѣжно прожили они вмѣстѣ часть жизни, лежа, обнявшись на кровати, гдѣ одиноко покоилось теперь его тѣло!

Художникъ вздрогнулъ отъ холода подъ легкимъ пальто. Въ этомъ ненормальномъ положеніи внѣшнія впечатлѣнія вызывали въ его головѣ соотвѣтственныя воспоминанія и отрывки прошлаго, какъ-бы вытаскивая ихъ на поверхность памяти. Холодъ напомнилъ ему о дождливыхъ ночахъ въ Венеціи, когда ливень не прекращался цѣлыми часами въ узкихъ улицахъ и пустынныхъ каналахъ, въ величественномъ безмолвіи города безъ лошадей и экипажей, въ глубокой ночной тишинѣ, нарушаемой лишь однообразнымъ плескомъ воды на мраморныхъ лѣстницахъ. А они двое лежали вмѣстѣ въ постели подъ теплой периной, среди мебели, которая еле виднѣлась во мракѣ.

Въ щели спущенныхъ жалюзи проникалъ въ комнату свѣтъ фонаря на маленькомъ сосѣднемъ каналѣ. По потолку тянулась полоса свѣта, а въ ней дрожало отраженіе стоячей воды съ непрерквно мелькавшими темными нитями. Крѣпко обнявшись и устремивъ глаза въ потолокъ, они любовались этою игрою свѣта и воды, догадываясь о сырости и мракѣ на водяной улицѣ, наслаждаясь взаимно теплотою и тѣснымъ прикосновеніемъ своихъ тѣлъ и эгоистично упиваясь этою близостью и пріятнымъ физическимъ самочувствіемъ. А вокругъ нихъ царила глубокая тишина, какъ будто весь міръ пересталъ существовать, и спальня ихъ была теплымъ оазисомъ среди холода и мрака.

Иной разъ зловѣщій крикъ прорѣзалъ безмолвное иространство. А-о-о-о! Это гондольеръ предупреждалъ встрѣчныхъ, подплывая къ повороту канала. По пятну свѣта, игравшему на потолкѣ, скользила крошечная черная гондола, игрушка мрака, на кормѣ которой склонялся надъ веслами гребецъ ростомъ съ муху. И при мысли о тѣхъ, что проѣзжали подъ дождемъ и ледянымъ вѣтромъ, они двое наслаждались особенно пріятнымъ чувствомъ, и еще тѣснѣе прижимались другъ къ другу подъ мягкою и пышною периною, а губы ихъ встрѣчались, нарушая тишину гнѣздышка дерзкими звуками юной любви.

Реновалесу не было холодно теперь. Онъ безпокойно метался на матрацахъ. Металлическая вышивка на подушкѣ впивалась ему въ лицо. Онъ протянулъ руки въ темнотѣ, и тишина огласилась упорнымъ, отчаяннымъ стономъ, жалобнымъ крикомъ ребенка, который требуетъ невозможнаго, капризно заявляетъ о своемъ желаніи получить луну:

– Хосефина! Хосефина!

III

Однажды утромъ маэстро вызвалъ къ себѣ наспѣхъ Котонера по очень важному дѣлу; тотъ прибѣжалъ, очень испуганный этою спѣшкою.

– Ничего не случилось, Пепе, – сказалъ Реновалесъ. – Скажи мнѣ только, гдѣ похоронена Хосефина.

Это желаніе постепенно вылилось въ опредѣленную форму втеченіе нѣсколькихъ ночей, проведенныхъ въ тяжелой безсонницѣ среди мрака въ спальнѣ.

Прошло уже больше недѣли съ тѣхъ поръ, какъ онъ переселился въ большую спальню, тщательно выбравъ среди постельнаго бѣлья, къ огромному удивленію прислуги, самыя поношенныя простыни, вызывавшія въ его головѣ своими вышитыми узорами пріятныя воспоминанія. Эти простыни не были продушены тѣмъ запахомъ, который такъ взволновалъ его при осмотрѣ шкаповъ. Но что-то было въ нихъ особенное, иллюзія, увѣренность въ томъ, что ткань эта много разъ соприкасалась съ дорогимъ тѣломъ.

Изложивъ Котонеру свое желаніе кратко и невозмутимо, Реновалесъ счелъ нужнымъ сказать нѣсколько словъ въ свое оправданіе. Ему было очень стыдно, что онъ не зналъ, гдѣ лежитъ прахъ Хосефины и не побывалъ еще на ея могилѣ. Смерть ея сдѣлала его тогда совсѣмъ безвольнымъ… затѣмъ онъ уѣхалъ въ длинное путешествіе!

– Ты, вѣдь, устроилъ все, Пепе. Ты, вѣдь, хлопоталъ тогда о похоронахъ. Скажи мнѣ, гдѣ она лежитъ. Пойдемъ къ ней вмѣстѣ.

До сихъ поръ онъ вовсе не интересовался останками покойной. Онъ вспоминалъ день похоронъ и свое искусственное огорченіе, побудившее его долго просидѣть въ углу мастерской, съ закрытымъ руками лицомъ. Бпижайшіе, избранные друзья, въ траурѣ, съ торжественно-мрачнымъ видомъ, проникали въ его убѣжище и растроганно пожимали ему руку. «He падай духомъ, Маріано! Соберитесь съ силами, маэстро!» А на улицѣ нетерпѣливо топали лошади, за рѣшеткою тѣснилась густая толпа, экипажи тянулись въ два ряда нескончаемою вереницею, теряясь вдали, и репортеры бѣгали взадъ и впередъ, записывая имена.

Весь Мадридъ присутствовалъ на похоронахъ… И Хосефину увезли медленно и торжественно, на лошадяхъ съ развѣвающимися перьями, среди лакеевъ смерти въ бѣлыхъ парикахъ и съ золочеными жезлами. А онъ долго не вспоминалъ о ней, не испытывалъ желанія увидѣть зловѣщій уголокъ, гдѣ она была скрыта навсегда подъ палящими лучами солнца, отъ которыхъ трескается земля, и подъ безконечными ночными дождями, которые пронизывали ея бѣдныя косточки. О, какой подлый онъ человѣкъ! О, какой гадкій! Какъ оскорблялъ онъ ея память!..

– Скажи мнѣ, гдѣ она лежитъ, Пепе…Сведи меня туда. Я хочу повидать ее.

Онъ умолялъ друга страстно, точно кающійся грѣшникъ, желая увидѣть ее сейчасъ-же, какъ можно скорѣе, словно человѣкъ при смерти, который требуетъ громкими криками отпущенія грѣховъ.

Котонеръ согласился ѣхать съ нимъ немедленно. Хосефина была похоронена на давно закрытомъ кладбищѣ Алмудена, Тамъ хоронили только тѣхъ, у кого давно были куплены мѣста. Котонеръ рѣшилъ похоронить бѣдную Хосефину около ея матери, въ той оградѣ, гдѣ чернѣло золото на плитѣ, покрывавшей останки «несчастнаго и геніальнаго дипломата». Ему хотѣлось, чтобы Хосефина покоилась среди своихъ родныхъ.

Реновалесъ нѣсколько волновался по дорогѣ на кладбище. Передъ его затуманеннымъ взоромъ мелькали за стеклами кареты улицы города; затѣмъ они съѣхали внизъ по крутому склону горы, мимо запущенныхъ садовъ, въ которыхъ спали подъ деревьями бродяги или причесывались на яркомъ солнцѣ женщины, переѣхали черезъ мостъ, далѣе по жалкимъ предмѣстьямъ съ низенькими домишками, по полямъ, вверхъ на гору и очутились въ кипарисовой рощѣ, обнесенной рѣшеткою, среди мраморныхъ зданій, ангеловъ съ распростертыми крыльями и трубой у рта, большихъ крестовъ, жертвенниковъ на треножникахъ, подъ ярко-голубымъ небомъ, которое улыбалось, казалось, относясь со сверхчеловѣческимъ равнодушіемъ къ волненію муравья, носившаго имя Реновалесъ.

Онъ шелъ къ ней, онъ долженъ былъ ступить сейчасъ на землю, служившую ея тѣлу послѣднимъ покровомъ, и подышать воздухомъ, въ которомъ сохранилась еще можетъ-быть доля ея теплоты, бывшей какъ-бы дыханіемъ души покойницы. Но что онъ скажетъ ей?

Войдя на кладбище, Реновалесъ взглянулъ на сторожа, угрюмаго и уродливаго человѣка съ пухлымъ и блѣднымъ, точно воскъ, лицомъ. Этотъ человѣкъ жилъ всегда вблизи Хосефины! У Реновалеса явился порывъ щедрости и признательности къ нему, и, если-бы не присутствіе Котонера, маэстро не удержался бы отъ того, чтобы отдать ему всѣ деньги, что были у него при себѣ.

Шаги двухъ друзей гулко отдавались въ глубокомъ безмолвіи. Ихъ окружила шумная тишина заброшеннаго сада, гдѣ было больше памятниковъ и статуй, чѣмъ деревьевъ. Они прошли по полуразрушенной колоннадѣ, гдѣ шаги ихъ отдавались страннымъ эхомъ, и по плитамъ, отъ которыхъ отскакивали глухіе звуки, какъ въ мрачныхъ и пустыхъ мѣстахъ. Невѣдомая пустота содрогалась въ своемъ одиночествѣ отъ легкаго прикосновенія жизни.

Мертвые, спавшіе здѣсь, умерли прочно, не оставивъ по себѣ даже воспоминаній и преданные полному забвенію. Они тлѣли и соединялись съ общею гнилью, утративъ свои имена и навѣки отдѣлившись отъ жизни; никто не являлся изъ сосѣдняго улья людскаго воскрешать своими слезами или подношеніями ихъ исчезнувшій мірской образъ или имя, подъ которымъ они были извѣстны втеченіе краткаго времени.

На крестахъ висѣли черные, растрепанные вѣнки; вокругъ нихъ роились насѣкомыя. Пышная и однообразная растительность, не знавшая тяжелыхъ человѣческихъ шаговъ, раскинулась повсюду, разворачивая корнями камни могилъ и сдвигая ступени лѣстницъ. Дожди постепенно размывали почву, которая проваливалась мѣстами. Нѣкоторыя плиты распались на куски, и въ трещины виднѣлись глубокія дырки, изъ которыхъ пахло сырой землею и гнилью.

Изъ опасенія, что рыхлая почва откроется вдругъ подъ ногами, Реновалесу съ другомъ приходилось идти осторожно, обходя пониженія почвы, гдѣ рядомъ съ ввалившеюся однимъ бокомъ плитою съ выцвѣтшею золотою надписью и стариннымъ гербомъ высовывался то маленькій черепъ со слабыми костями, то женская голова, въ черныя глазныя впадины которой непрерывно проходили длинною вереницею муравьи.

Художникъ шелъ взволнованно, испытывая глубокое разочарованіе; величайшіе идеалы его были поколеблены. Такъ вотъ какова жизнь!.. Такъ кончалась красота человѣческая! Какой былъ прокъ изо всехъ чудныхъ впечатлѣній и ощущеній его души, если вся его гордость должна была кончиться кладбишемъ.

– Вотъ здѣсь, – сказалъ Котонеръ.

Они шли теперь между тѣсными рядами могилъ, задѣвая при проходѣ старые вѣнки, которые разсыпались и опадали отъ ихъ прикосновенія.

На могилѣ Хосефины была воздвигнута простая гробница изъ бѣлаго мрамора, нѣсколько напоминавшая гробъ, который слегка возвышался надъ землею; въ дальней части ея высилось нѣчто вродѣ изголовья кровати, оканчивавшееся крестомъ.

Реновалесъ остался вполнѣ равнодушнымъ. Такъ здѣсь лежала Хосефина!.. Онъ прочелъ надпись нѣсколько разъ, не вѣря своимъ глазамъ. Это была она; на плитѣ красовалось ея имя вмѣстѣ съ краткою жалобою безутѣшнаго супруга, показавшеюся ему лишенною здраваго смысла, фальшивою и постыдною.

Онъ шелъ сюда, дрожа отъ волненія, боясь того ужаснаго момента, когда онъ очутится передъ послѣднимъ ложемъ Хосефины. Онъ думалъ, что когда подойдетъ къ могилѣ и ступитъ на почву, подъ которой покоятся ея останки, онъ не выдержитъ тяжелаго напряженія, расплачется, какъ ребенокъ, упадетъ на колѣни и разрыдается въ смертельномъ ужасѣ.

И что-же? Онъ стоялъ здѣсь, могила была у его ногъ, но глаза его оставались сухими и холодно и удивленно смотрѣли кругомъ.

Хосефина лежала здѣсь!.. Онъ вѣрилъ этому, благодаря утвержденію друга и высокопарной надписи на могилѣ, но ничто не говорило его душѣ о присутствіи покойной. Онъ оставался равнодушнымъ, съ любопытствомъ разглядывая сосѣднія могилы, испытывая лишь потребность насмѣхаться и видя въ смерти только діавольскую гримасу шута, который появляется въ послѣдній часъ жизни человѣческой.

По одну сторону Хосефины какой-то господинъ покоился подъ нескончаемымъ каталогомъ своихъ титуловъ и орденовъ, кто-то вродѣ графа де-Альберка, заснувшій во всемъ величіи своего высокаго положенія, ожидая трубнаго звука ангела, чтобы предстать передъ Господомъ Богомъ во всѣхъ своихъ лентахъ и орденахъ. По другую сторону покойной гнилъ генералъ подъ мраморною доскою, изображавшею пушки, ружья и знамена, какъ будто онъ хотѣлъ внушить смерти страхъ. Въ какомъ оригинальномъ сосѣдствѣ нашла Хосефина послѣдній покой! Соки всѣхъ этихъ тѣлъ смѣшивались въ землѣ и сливались воедино въ вѣчномъ поцѣлуѣ смерти, тогда какъ при жизни эти люди совсѣмъ не знали другъ друга. Эти двое мужчинъ были послѣдними властелинами тѣла Хозефины, ея вѣчными любовниками; они завладѣли ею прочно и навсегда, не заботясь о преходящихъ интересахъ живыхъ людей. О, какая жестокая насмѣшница смерть! И какъ холодно-цинична земля!

Ничтожество людское вызывало въ Реновалесѣ отвращеніе, грусть, презрѣніе… но онъ не плакалъ. Его глаза видѣли только внѣшнее, матеріальное; мысли его были вѣчно полны только формами видимаго. Глядя на могилу, онъ замѣчалъ только ея вульгарную простоту и стыдился этого. Здѣсь покоилась, вѣдь, его жена, супруга великаго художника.

Онъ рѣшилъ поговорить съ нѣкоторьши знаменитыми скульпторами, своими пріятелями, и воздвигнуть на могилѣ величественную гробницу съ плачущими статуями и оригинальными символами супружеской вѣрности, любви и нѣжности. Только такая гробница была-бы достойна супруги Реновалеса… И больше ничего; мысли его не шли дальше; воображеніе его не могло проникнуть сквозь твердый мраморъ въ тайну смерти. Самая могила была безмолвна и пуста, и въ окружающей обстановкѣ не было ничего, что трогало-бы душу художника.

Онъ оставался безчувственнымъ; ничто не нарушало его душевнаго спокойствія и не мѣшало ему видѣть дѣйствительности. Кладбище было некрасивымъ, печальнымъ и противнымъ мѣстомъ; въ атмосферѣ чувствовалось гніеніе. Реновалесу чудился далекій запахъ жаренаго мяса, приносимый вѣтромъ, который наклонялъ остроконечныя верхушки кипарисовъ и игралъ старыми вѣнками и кустами розъ.

Маэстро недружелюбно взглянулъ на молчаливаго Котонера. Тотъ былъ виноватъ, по его мнѣнію, въ его равнодушіи. Присутствіе друга стѣсняло его и связывало его душу. Котонеръ былъ другомъ, но не близкимъ человѣкомъ, и стоялъ стѣною между нимъ и покойною. Онъ раздѣлялъ ихъ съ женою и мѣшалъ тому безмолвному діалогу любви и прощенія, о которомъ мечталъ маэстро. И Реновалесъ рѣшилъ придти одинъ. Въ одиночествѣ кладбище могло показаться ему инымъ.

И онъ дѣйствительно пришелъ, пришелъ на слѣдующій же день. Сторожъ встрѣтилъ его привѣтливо, догадавшись, что это выгодный кліентъ.

Въ это тихое и ясное утро кладбище показалось художнику болѣе величественнымъ. Говорить ему было не съ кѣмъ; человѣческихъ звуковъ онъ не слышалъ кромѣ своихъ собственныхъ шаговъ. Онъ поднимался по лѣстницамъ, проходилъ по колоннадамъ, оставляя за собою свое равнодушіе, съ тревогою думая о томъ, что каждый шагъ уноситъ его дальше отъ живыхъ людей, что ворота съ угрюмымъ сторожемъ остались далеко позади, и что онъ единственный живой человѣкъ, единственный, который думаетъ и можетъ чувствовать страхъ въ этомъ зловѣщемъ городѣ съ тысячами созданій, окутанныхъ атмосферою тайны, дѣлавшею ихъ безсильными, среди глухихъ и странныхъ звуковъ невѣдомаго міра, который пугаетъ людей своею черною, бездонною пропастью.

Подойдя къ могилѣ Хосефины, Реновалесъ снялъ шляпу.

Ничего. Вѣтеръ шелестѣлъ листьями деревьевъ и розовыхъ кустовъ, терявшихся вдали за перекрестками кладбища. Нѣсколько птицъ чирикали на акаціи, надъ головою художника, и эти звуки жизни, заглушавшіе шелестъ пышной растительности, успокаивали художника и изгоняли изъ его души дѣтскій страхъ, который мучилъ его на пути къ могилѣ въ гулкой колоннадѣ.

Реновалесъ долго стоялъ неподвижно, углубившись въ созерцаніе мраморнаго ящика, косо освѣщеннаго лучами солнца; одна сторона его сверкала, какъ золото, другая – бѣлая – пріобрѣла въ тѣни голубоватый оттѣнокъ. Но маэстро вздрогнулъ внезапно, словно его окликнулъ чей-то голосъ… Это былъ ея голосъ. Онъ заговорилъ громко, испытывая непреодолимую потребность излить свои мысли въ крикахъ, нарушить чѣмъ-нибудь живымъ окружающую тишину смерти.

– Хосефина, это я… Ты прощаешь мнѣ?

Онъ чувствовалъ горячую потребность, точно ребенокъ, услышать голосъ изъ загробнаго міра, излить на свою больную душу бальзамъ прощенія и забвенія, упасть на землю, заплакать, унизиться, чтобы она услышала его рыданія и улыбнулась изъ глубины небытія, при видѣ глубокаго переворота, происшедшаго въ направленіи его ума. Ему хотѣлось сказать ей – и онъ говорилъ это себѣ въ порывѣ возбужденія, – что любитъ ее, что она воскресла въ его мысляхъ теперь когда онъ потерялъ ее навсегда, что теперешняя любовь его превзошла прежнюю – временъ ея земного существованія. Ему было стыдно стоять передъ ея могилою, стыдно неравенства судьбы.

Онъ просилъ у нея прощенія въ томъ, что живъ, что чувстауетъ себя сильнымъ и еще молодымъ, и любитъ ее нереальною любовью, съ безумною надеждою, тогда какъ отнесся къ ея смерти съ полнымъ равнодушемъ, сосредоточивъ всѣ свои мысли на другой женщинѣ и ожидая смерти жены съ преступнымъ нетерпѣніемъ. Подлый онъ человѣкъ! И онъ остался живъ! А она, добрая, нѣжная, ушла навсегда, сгнила и растворилась въ глубинѣ вѣчной, ненасытной земли.

Онъ плакалъ, плакалъ, наконецъ, горячими и искренними слезами, вызывающими прощеніе. Это были давно желанныя слезы. Теперь онъ чувствовалъ, что близокъ къ женѣ, что они почти слились воедино, что ихъ раздѣляеть только мраморная доска и немножко земли. Воображеніе рисовало ему жалкіе останки Хосефины, ея косточки, вѣроятно, покрытыя гнилью – эпилогомъ жизни, – и онъ любилъ и обожалъ ихъ искренно и страстно, болѣе, чѣмъ все земное. To, что было прежде его Хосефиною, не могло вызвать у него ни отвращенія ни ужаса. О, если бы онъ могъ открыть этотъ бѣлый ящикъ! Если-бы онъ могъ поцѣловать останки обожаемаго тѣла, унести ихъ съ собою, никогда не разставаться съ ними, какъ древніе съ домашними богами!.. Кладбище исчезло передъ нимъ, онъ не слышалъ болѣе ни чириканья птицъ, ни шелеста вѣтвей. Ему чудилось, будто онъ живетъ въ облакѣ и видитъ въ густомъ туманѣ только бѣлую гробницу съ мраморнымъ гробомъ, послѣднее ложе обожаемой женщины.

Она прощала ему. Фигура ея вставала передъ нимъ въ такомъ видѣ, какою она была въ молодости, какою она запечатлѣлась на портретахъ подъ его кистью. Глубокій взглядъ Хосефины былъ устремленъ на него, и этотъ взглядъ былъ такой-же, какъ въ первые годы ихъ любви. Художнику слышался ея полудѣтскій голосъ, часто смѣявшійся надо всякими пустяками въ счастливую эпоху жизни. Хосефина воскресла. Образъ покойной стоялъ передъ нимъ и былъ созданъ, навѣрно, изъ невидимыхъ частичекъ ея существа, витавшихъ надъ могилою, издали ея жизненнаго образа, колыхавшагося еще вокругъ ея бренныхъ останковъ и замедлившаго оторваться отъ нихъ окончательно и исчезнуть въ глубинахъ невѣдомаго міра.

Слезы его непрерывно лились въ тишинѣ, доставляя ему пріятное облегченіе. Голосъ, прерываемый тяжелыми вздохами, внушалъ птицамъ страхъ и заставлялъ ихъ умолкнуть. «Хосефина, Хосефина!» И эхо въ пустынной мѣстности гулко отвѣчало глухимъ и насмѣшливымъ рычаньемъ, отдаваясь между гладкими стѣнами мавзолеевъ и изъ дальнихъ концовъ колоннадъ.

Въ неудержимомъ порывѣ любви и раскаянія художникъ занесъ одну ногу черезъ заржавѣвшія цѣпи вокругъ могилы. Ему хотѣлось чувствовать близость жены, уничтожить то небольшое разстояніе, что раздѣляло ихъ, высмѣять смерть поцѣлуемъ воскресшей любви и искренней признательности за прощеніе…

Огромное тѣло маэстро покрыло бѣлую гробницу, онъ охватилъ ее распростертыми руками, точно хотѣлъ поднять съ земли и унести съ собою. Губы его съ жадностью прильнули къ верхней части надгробной плиты.

Ему хотѣлось опредѣлить на доскѣ мѣсто, покрывавшее лицо покойной; и, рыча, словно раненое хищное животное, онъ принялся осыпать его наугадъ поцѣлуями, дико потрясая головою, какъ будто онъ хотѣлъ разбить ее о крѣпкій мраморъ.

Губы его восприняли ощущеніе раскаленнаго солнцемъ камня; во рту появился отвратительный вкусъ пыли. Реновалесъ всталъ и выпрямился, словно пробудился отъ сна, и кладбище, доселѣ невидимое, сразу воскресло вокругъ него. Далекій запахъ жженаго мяса снова поразилъ его обоняніе.

Теперь онъ видѣлъ могилу такою, какъ наканунѣ. Онъ пересталъ плакать. Глубокое разочарованіе осушило его слезы, и вся горечь сосредоточилась въ душѣ. Какое ужасное пробужденіе!.. Хосефины не было здѣсь; его окружала одна пустота. Тщетно искалъ-бы онъ чудное прошлое на полѣ смерти. Воспоминанія не могли найти пищи въ этой холодной землѣ, гдѣ кишѣли черви и гнили человѣческія тѣла. О, куда пришелъ онъ въ поискахъ за иллюзіями! Въ какомъ вонючемъ навозѣ хотѣлъ онъ воскресить чудныя розы своихъ воспоминаній!

Воображеніе рисовало ему подъ непріятнымъ мраморомъ маленькій черепъ съ насмѣшливою гримасою, хрупкія кости, закутанныя въ остатки кожи, и это видѣніе оставляло его вполнѣ холоднымъ и равнодушнымъ. Какое ему, правда, дѣло до этихъ ужасовъ? Нѣтъ, Хосефины не было здѣсь. Она дѣйствительно умерла, и, если ему придется увидѣть ее когда-либо, то отнюдь не у ея могилы.

Онъ заплакалъ снова, но на этотъ разъ невидимыми слезами; онъ оплакивалъ въ душѣ свое горькое одиночество и невозможность обмѣняться съ Хосефиною мыслями. Онъ испытывалъ горячую потребность высказать ей столько вещей, которыя жгли ему душу! Какъ поговорилъ-бы онъ теперь съ женою, если бы таинственная сила вернула ему ее на одну мкнуту!.. Онъ сталъ бы молить ее о прощеніи, бросился бы къ ея ногамъ, оплакивая свое крупное заблужденіе, тяжелый обманъ, заставившій его равнодушно жить рядомъ съ нею и гоняться за призрачными иллюзіями, подъ которыми скрывалась одна пустота, а теперь томиться тоскою по безвозвратномъ и безумною любовью къ мертвой послѣ того, что онъ отнесся съ презрѣніемъ къ живой. Онъ поклялся бы ей тысячу разъ въ искренности этой посмертной любви и глубокой тоски, вызванной ея смертью. А потомъ онъ уложилъ бы ее обратно на вѣчное ложе и ушелъ бы со спокойною совѣстью послѣ потрясающей исповѣди.

Но это было невозможно, Они были обречены на вѣчное взаимное молчаніе. Художнику предстояло жить цѣлую вѣчность съ этою исповѣдью въ душѣ, подъ тяжелымъ гнетомъ ея, безъ малѣйшей возможности избавиться отъ нея. Хосефина ушла изъ міра съ злопамятствомъ и презрѣніемъ въ душѣ, забывъ о первыхъ временахъ любви, и никогда не могла узнать, что эти времена воскресли послѣ ея смерти.

Художникъ не могъ оглядываться назадъ. Хосефины не было на свѣтѣ и никогда не могло быть впредь. Что бы онъ ни дѣлалъ и ни думалъ, сколько бы ни проводилъ безсонныхъ ночей, призывая ее ласковою мольбою, сколько бы ни глядѣлъ на ея портреты, она ничего не могла узнать его о любви. А съ его смертью отчужденіе между ними должно было стать еще больше. Все, чего онъ не могъ высказать ей, должно было умереть вмѣстѣ съ нимъ, а они двое сгнить въ землѣ, чуждые другъ другу. Жалкое заблужденіе его уйдетъ въ вѣчность, и они никогда не смогутъ увидѣться, сблизиться, произнести спасителыюе слово. Они были заранѣе обречены на страшную и безконечную пустоту, по безграничному равнодушію которой незамѣтно скользили желанія и страданія людскія.

Несчастный художникъ бѣсился отъ безсилія. Какая жестокость окружала людей! Какой мрачный, неумолимо-насмѣшливый рокъ гналъ ихъ другъ къ другу, чтобы раздѣлить ихъ потомъ навѣки, навѣки!.. и не дать имъ возможности обмѣняться взглядомъ прощенія или однимъ словомъ, которое исправило бы ихъ заблужденія и позволило-бы имъ вернуться къ вѣчнымъ мечтамъ со спокойною душою.

Всюду ложь, всюду обманъ вокругъ человѣка, словно спасительная атмосфера, которая охраняетъ его на пути черезъ жизненную пустоту. И эта могила съ ея надписями была сплошнымъ обманомъ; здѣсь не было Хосефины; въ могилѣ лежали только жалкіе останки, такіе-же, какъ отъ другихъ людей, и никто не могъ узнать ихъ, даже онъ самъ, который такъ любилъ это тѣло прежде.

Отчаяніе заставило художника поднять глаза кверху на чистое, блестящее небо. О, это небо! Оно тоже было сплошнымъ обманомъ. Эта небесная лазурь съ золотыми лучами и капризными, игривыми облаками была лишь незамѣтною пленкою, обманомъ зрѣнія. За обманчивою паутиною, окутывавшею землю, находилось настоящее небо, безграничное пространство, и оно было черно и зловѣще-мрачно и сверкало горячими слезами, безконечными мірами-факелами вѣчности, въ пламени которыхъ жили рои невидимыхъ атомовъ. И ледяная, слѣпая и жестокая душа этого мрачнаго, безграничнаго пространства смѣялась надъ стремленіями и страстями людей и надъ ложью, которую люди создавали постоянно для укрѣпленія своего кратковременнаго существованія, въ желаніи продлить его иллюзіей о безсмертной душѣ.

Смерть разсѣивала всю эту ложь тѣмъ, что сталкивала людей съ жизненнаго пути, усѣяннаго иллюзіями, дѣлая это такъ же равнодушно, какъ теперь Реновалесъ раздавилъ и обратилъ ногами въ бѣгство вереницы муравьевъ, пробиравшихся по усѣянной костями травѣ.

Реновалесъ почувствовалъ потребность бѣжать изъ этого мѣста. Что онъ тутъ дѣлалъ? Что ему за дѣло до отчаянія и пустоты въ этомъ уголкѣ земли? Передъ тѣмъ, какъ уйти съ твердымъ намѣреніемъ никогда болѣе не возвращаться, онъ поискалъ около могилы цвѣтокъ или нѣсколько травинокъ, чтобы взять ихъ съ собою на память. Онъ прекрасно сознавалъ, что Хосефины не было тутъ, но онъ испытывалъ, какъ всѣ влюбленные, особое чувство ко всему, до чего дотрагивалась любимая женщина.

Онъ не пожелалъ сорвать пучекъ полевыхъ цвѣтовъ, пышно раскинувшійся въ ногахъ могилы. Ему хотѣлось имѣть цвѣты, растущіе у головы, и онъ сорвалъ нѣсколько бѣлыхъ бутоновъ у самаго креста въ надеждѣ, что корни этого куста касаются можетъ быть лица покойной и сохраняютъ въ лепесткахъ что-нибудь отъ ея глазъ, и губъ.

Онъ вернулся домой подавленный, грустный; мысли его притупились, въ душѣ была смерть.

Но въ теплой атмосферѣ особняка любимая женщина снова вышла ему навстрѣчу. Она окружала его, улыбалась изъ рамъ, стояла на большихъ портретахъ. Реновалесу чудилось ея теплое дыханіе, какъ будто всѣ эти портреты дышали одновременно, наполняя домъ роемъ воспоминаній, витавшихъ, казалось, въ воздухѣ. Все окружающее напоминало здѣсь о ней; все было пропитано этимъ неуловимымъ ароматомъ прошлаго. Тамъ наверху, на зловѣщемъ холмѣ, осталась жалкая оболочка, бренное одѣяніе Хосефины. Это не могло вернуться никогда. Да и къ чему? Реновалесъ чувствовалъ жену вокругъ себя. To, что осталось отъ нея въ мірѣ, сохранялось въ этомъ домѣ, какъ остается сильный запахъ въ надрѣзанномъ и брошенномъ яблокѣ… Впрочемъ, нѣтъ, и не въ домѣ. Покойная жила въ немъ, онъ носилъ и чувствовадъ ее въ себѣ, точно блуждающую душу изъ легенды, вселившуюся въ чужое тѣло и борящуюся за мѣсто съ душою, которой принадлежитъ земная оболочка. Недаромъ прожилъ онъ съ женою столько лѣтъ вмѣстѣ, связанный съ нею сперва любовью, потомъ привычкою. Втеченіе полужизни они тѣсно соприкасались тѣлами во время сна съ ногъ до головы, въ безсознательномъ состояніи, обмѣниваясь черезъ открытыя поры теплотою, которая отдѣляется отъ тѣла въ часы близости и напоминаетъ дыханіе души. Покойная жена унесла съ собою въ могилу часть жизни художника. Въ останкахъ ея, гнившихъ на пустынномъ кладбищѣ, было кое-что отъ мужа; а онъ въ свою очередь чувствовалъ, что что-то странное и таинственное приковываетъ его къ воспоминаніямъ о женѣ и заставляетъ его постоянно томиться тоскою и желаніемъ этого тѣла, которое было прежде дополненіемъ къ его тѣлу и исчезло теиерь въ пустотѣ небытія.

Реновалесъ заперся въ особнякѣ; его мрачный и угрюмый видъ наводилъ на лакея страхъ. Онъ отдалъ ему нѣсколько распоряженій. Если придетъ Котонеръ, надо сказать, что его нѣтъ дома, если принесутъ письма отъ графини, оставить ихъ въ прихожей въ старой вазѣ, гдѣ лежатъ ненужныя визитныя карточки, если графиня явится лично, не пропускать ее къ нему. Онъ желалъ быть одинъ и писать, не отвлекаясь. Даже обѣдъ онъ велѣлъ подавать себѣ въ мастерскую.

И онъ принялся работать одинъ, безъ модели, съ такимъ упорствомъ, что онъ простаивалъ передъ холстомъ до самыхъ сумерекъ. Случалось, что лакей, входившій въ мастерскую подъ вечеръ, находилъ завтракъ нетронутымъ на столѣ. Вечеромъ же, одинъ въ столовой, художникъ молча набрасывался на ѣду и угрюмо пожиралъ, по властной, животной потребности, все, что ему подавали, не разбирая, что онъ ѣстъ и устремивъ неподвижный туманный взоръ въ пространство.

Котонеръ, чувствовавшій себя слегка оскорбленнымъ тѣмъ, что ему былъ запрещенъ входъ въ мастерскую, являлся къ другу по вечерамъ и тщетно пытался развлечь его вѣстями изъ внѣшняго міра. Въ глазахъ маэстро свѣтилось что-то ненормальное, огонекъ безумія.

– Какъ подвигается твоя картина?

Реновалесъ отвѣчалъ уклончивымъ жестомъ.

– Она еще не готова… вотъ скоро.

Когда Котонеръ заговорилъ о графинѣ де-Альберка, Реновалесъ снова отвѣтилъ равнодушнымъ жестомъ. Старый художникъ разсказалъ о безпокойствѣ графини и объ удивленіи, вызванномъ у нея поведеніемъ маэстро. Она призвала его къ себѣ, чтобы разспросить про Маріано и пожаловаться ему съ влажными глазами на отсутствіе маэстро. Два раза явлалась она въ особнякъ, но не была допущена къ другу; она жаловалась на лакея и на эту таинственную картину. Хоть-бы онъ написалъ ей по крайней мѣрѣ и отвѣтилъ на письма, полныя нѣжныхъ жалобъ; она и не подозрѣвала, что ея письма еще не вскрыты другомъ и преданы полному забвенію среди груды пожелтѣвшихъ визитныхъ карточекъ. Но художникъ выслушивалъ все это, равнодушно пожимая плечами, какъ будто ему разсказывали о страданіяхъ на другой планетѣ.

– Пойдемъ провѣдать Милиту, – говорилъ онъ. – Театры закрыты сегодня.

Единственное, что связывало его съ внѣшнимъ міромъ въ теперешнемъ одиночествѣ, было страстное желаніе постоянно видѣть дочь и разговаривать съ нею, какъ будто онъ полюбилъ ее новою любовью. Милита была частью плоти Хосефины, она была выношена ею. Здоровьемъ и крѣпостью сложенія она походила на отца, и не напоминала матери ни одною чертою; но она была женщиною, и это тѣсно связывало ее съ обожаемымъ образомъ матери.

Реновалесъ таялъ отъ восторга передъ дочерью и улыбался отъ благодарности, видя съ какимъ участіемъ она относится къ его здоровью.

– Ты не боленъ-ли, паггочка? Ты похудѣлъ. И глаза твои мнѣ не нравятся… Ты слишкомъ много работаешь.

Но онъ успокаивалъ дочь, вытягивая свои сильныя руки и выпячивая впередъ крѣпкую грудь. Никогда еще не чувствовалъ онъ себя такъ хорошо. И онъ разспрашивалъ Милиту подробно, точно добродушный дѣдушка, о мелкихъ непріятностяхъ ея жизни. Мужъ ея проводилъ всѣ дни съ пріятелями, а она скучала дома и находила развлеченіе только въ томъ, что ходила въ гости или за покупками. И всѣ эти разсказы кончались неизбѣжно одною и тою же жалобою, о которой отецъ догадался съ первыхъ-же словъ. Лопесъ де-Соса былъ эгоистомъ и урѣзывалъ жену во всемъ. Онъ швырялъ деньги только на свои удовольствія и на себя и старался экономить на расходахъ жены. Впрочемъ, онъ любилъ ее. Милита не отрицала этого; у него не водилось ни любовницъ, ни мелкихъ супружескихъ измѣнъ. Положимъ, она и сама не такъ глупа, чтобы стерпѣть подобныя шутки! Но денегъ у него хватало только на лошадей и автомобили. Милита подозрѣвала даже, что онъ увлекается игрою; а бѣдной женѣ предоставлялось ходить чуть не голою и плакать и умолять каждый разъ, какъ присылали какой-нибудь ничтожный счетъ въ одну или двѣ тысячи песетъ.

Отецъ былъ для Милиты щедръ, какъ влюбленный ухаживатель. Онъ чувствовалъ себя способнымъ бросить къ ея ногамъ все, что онъ скопилъ за долгіе годы труда. Пусть будетъ счастлива, разъ любитъ мужа! Всѣ ея треволненія вызывали у него только презрительную улыбку. Велика штука деньги! Дочь Хосефины огорчалась изъ-за такихъ пустяковъ, когда у него было столько грязныхъ засаленныхъ, глупыхъ бумагъ, ради пріобрѣтенія которыхъ онъ столько трудился и къ которымъ относился теперь съ такимъ равнодушіемъ!.. Подобные разговоры кончались всегда горячими ласками и дождемъ громкихъ поцѣлуевъ этой взрослой дѣвочки, которая выражала свою радость тѣмъ, что непочтительно трепала отца, словно маленькаго ребенка.

– Папочка, какой ты добрый! Какъ я люблю тебя!

Однажды вечеромъ, выйдя отъ дочери въ обществѣ Котонера, Реновалесъ сказалъ другу нѣсколько загадочнымъ тономъ:

– Приходи ко мнѣ завтра утромъ. Я покажу тебѣ кое-что. Оно еще не готово, но я хочу, чтобы ты посмотрѣлъ… ты одинъ. Никто не сможетъ оцѣнить моей работы лучше тебя.

И онъ добавилъ съ видомъ художника, довольнаго своимъ произведеніемъ.

– Прежде я могъ писать только то, что видѣлъ передъ собою. Теперь я измѣнился. Это стоило мнѣ не малыхъ трудовъ… но ты самъ увидишь.

Въ голосѣ его звучало радостное торжество по поводу устраненньіхъ затрудненій и увѣренность въ созданіи великаго произведенія.

Котонеръ явился на слѣдующее утро спозаранку и съ любопытствомъ вошелъ въ запертую для всѣхъ мастерскую.

– Смотри! – сказалъ маэстро съ величественнымъ жестомъ.

Другъ посмотрѣлъ. Противъ свѣта стоялъ на мольбертѣ большой холстъ. Онъ былъ почти весь покрытъ сѣрымъ фономъ, на которомъ скрещивались и переплетались неясныя линіи, обнаруживавшія неувѣренное исканіе разныхъ контуровъ одного и того же тѣла. Сбоку было пестрое пятно, на которое маэстро указывалъ рукою; это было женская голова, рѣзко выдѣлявшаяся на однообразномъ фонѣ картины.

Котонеръ задумался. И это была дѣйствительно работа великаго художника? Въ ней не чувствовалось руки маэстро. He смотря на то, что Котонеръ былъ неважнымъ художникомъ, глазъ у него былъ вѣрный, и онъ сразу замѣтилъ неувѣренность, страхъ, неловкость, борьбу съ чѣмъ-то нереальнымъ, что ускользало отъ кисти и отказывалось подчиниться опредѣленной формѣ. Неестественность выраженія и изысканное преувеличеніе сразу бросались въ глаза; огромные глаза были чудовищно велики, ротъ малъ, почти какъ точка, кожа – блестящей, сверхъестественной бѣлизны. Только въ зрачкахъ проглядывало что-то особенное; глаза эти глядѣли издапека и свѣтились блескомъ, который сіялъ, казалось, на полотнѣ.

– Много я потрудился. Ни одна картина не доставила мнѣ столько страданій, какъ эта. А это еще только голова, т. е. самое легкое! Тѣло еще впереди; это будетъ божественная нагота, какой никто никогда не видалъ. И ты одинъ увидишь ее, только ты!

Старый неудачникъ не глядѣлъ больше на полотно. Онъ съ изумленіемъ перевелъ взглядъ на художника, не понимая ни картины, ни таинственной обстановки.

– И видишь, я писалъ безъ модели! Безъ живого созданія передъ глазами, – продолжалъ маэстро. – Я руководился только этими, но это лучше всего, самое наглядное, что можетъ быть.

Эти были всѣ портреты покойной, снятые со стѣнъ и разставленные на мольбертахъ и стульяхъ, образуя тѣсный кругъ около начатой картины.

Котонеръ былъ не въ силахъ дольше сдерживать свое изумленіе и прикидываться наивнымъ простякомъ:

– Ахъ! Такъ это!.. Такъ ты… хотѣлъ написать портретъ Хосефины!

Реновалесъ откинулся назадъ отъ сильнаго изумленія. Ну, да, Хосефину. А кого-же больше? Гдѣ у него глаза? И сердитый взглядъ его поразилъ Котонера до глубины души.

Тотъ снова взглянулъ на голову. Да, это она; но красота ея была не отъ міра сего; эта духовная, неестественная красота могла быть свойственна лишь новому человѣчеству, свободному отъ грубыхъ потребностей и послѣднихъ остатковъ вѣковыхъ животныхъ чувствъ. Старикъ глядѣлъ на безчисленные портреты прежнихъ временъ и узнавалъ черты лица Хосефины въ новомъ произведеніи, но здѣсь онѣ были озарены внутреннимъ свѣтомъ, который преображалъ краски и придавалъ лицу Хосефины что-то новое и странное.

– Узнаешь-ли ты ее наконецъ? – спросилъ маэстро, тревожно слѣдившій за впечатлѣніемъ, которое картина произвела на друга. – Похожа она? Скажи, вѣрно-ли я схватилъ сходство?

Котонеръ солгалъ изъ состраданія. Да, похожа, теперь онъ разглядѣлъ ее наконецъ… Только она здѣсь красивѣе, чѣмъ въ дѣйствительности… Хосефина никогда не была такъ красива.

Теперь Реновазесъ взглянулъ на друга съ удивленіемъ и состраданіемъ. Бѣдный Котонеръ! Несчастный неудачникъ! Парія искусства! Онъ не могъ подняться надъ толпою и не зналъ никакихъ стремленій кромѣ желанія насытиться. Что онъ понималъ въ такихъ вещахъ! Глупо спрашивать у него совѣта!..

Старикъ не узналъ Хосефины, и все-таки это былъ лучшій и самый точный ея портретъ.

Реновалесъ носилъ ея образъ въ душѣ; онъ видѣлъ его, какъ только сосредоточивалъ на немъ свои мысли. Никто не могъ знать Хосефины лучше его. Остальные забыли ее. Такою онъ видѣлъ ее… и такова она была въ дѣйствительности.

IV

Графинѣ де-Альберка удалось таки проникнуть однажды вечеромъ въ мастерскую маэстро.

Лакей видѣлъ, какъ она подъѣхала, по обыкновенію, въ наемномъ экипажѣ, прошла черезъ садъ, поднялась по лѣстницѣ вестибюля и вошла въ пріемную. Въ ея твердой походкѣ обнаруживалась рѣшимость женщины, которая идетъ къ цѣли прямо и не колеблясь. Онъ попробовалъ почтительно задержать ее, сѣменя на мѣстѣ и заступая ей дорогу каждый разъ, какъ она пробовала обойти его, передразнивая его слова. Сеньоръ работаетъ! Сеньоръ никого не принимаетъ! Какое строгое распоряженіе! И ни для кого не дѣлается исключеній! И она прошла прямо, грозно нахмуривъ брови. Глаза ея свѣтились холоднымъ гнѣвомъ и выражали твердую рѣшимость наградить лакея въ случаѣ надобности пощечиною и пройти въ мастерскую хотя-бы черезъ его трупъ.

– Ладно, ладно, голубчикъ, посторонитесь-ка лучше.

Гордый и раздраженный тонъ важной дамы внушилъ бѣдному лакею такой страхъ, что онъ не зналъ, какъ дольше противостоять этому вторженію шелковыхъ юбокъ и крѣпкихъ духовъ. Повернувшись неловко, красавица натолкнулась нечаянно на столъ изъ итальянской мозаики, на которомъ стояла старинная ваза. Взглядъ ея невольно скользнулъ по вазѣ.

Это продолжалось одинъ мигъ, не больше; но женскому любопытству было достаточно этого времени, чтобы узнать голубые конверты съ бѣлою каемкой, выглядывавшіе изъ груды карточекъ цѣльными кончиками или невзрѣзанными краями. Только этого недоставало!.. Блѣдность графини пріобрѣла зеленоватый оттѣнокъ, и важная дама продолжала путь съ такимъ бѣшенымъ видомъ, что лакей не посмѣлъ задерживать ее и остался стоять позади нея, смущенный и подавленный, опасаясь гнѣва Реновалеса.

Услышавъ громкій стукъ каблуковъ на паркетномъ полу и шуршанье юбокъ, Реновалесъ направился къ двери въ тотъ самый моментъ, когда графиня появилась въ мастерской съ трагическимъ выраженіемъ лица.

– Это я.

– Вы?.. Ты?..

Онъ не сразу могъ оправиться отъ волненія, страха и смущенія.

– Садись, – произнесъ онъ холодно,

Она сѣла на диванъ, а онъ остался стоять передъ нею.

Оба глядѣли нѣсколько изумленно, словно они не узнавали другъ друга послѣ разлуки, которая длилась недѣлями, а казалась имъ долголѣтнею.

Реновалесъ смотрѣлъ на нее холодно, и тѣло его не испытывало животной потребности, какъ-будто графиня была чужимъ человѣкомъ, отъ котораго желательно поскорѣе избавиться. Его удивляла зеленоватая блѣдность ея лица, презрительная складка губъ, жестокій, блестящій взглядъ и горбатый носъ, почти встрѣчавшійся съ губами. Графиня была сильно раздражена, но жестокое выраженіе исчезло изъ ея глазъ, какъ только она взглянула на друга.

Инстинктъ женщины успокоился съ перваго взгляда. Реновалесъ тоже измѣнился въ своемъ одиночествѣ. Длинные волосы и нечесанная борода обнаруживали въ немъ озабоченность и поглощеніе всѣхъ его мыслей одною неуклонною идеею, которая заставляетъ забывать о внѣшности.

Ревность графини мигомъ разсѣялась. Она подозрѣвала, что онъ увлекся другою женщиною, съ истиннымъ непостоянствомъ художника, и пришла, чтобы накрыть его на мѣстѣ преступленія. Она знала внѣшніе признаки влюбленности, потребность прихорашиваться, нравиться и доводить заботы о внѣшности до крайности.

Она разглядывала его неряшливый туалетъ довольными глазами, останавливаясь на грязномъ платьѣ, запущенныхъ рукахъ, отросшихъ ногтяхъ, выпачканныхъ красками, и на всѣхъ подробностяхъ, обнаруживавшихъ отсутствіе всякихъ заботъ о внѣшности. Несомнѣнно, что художникъ увлекся какою-нибудь кратковременною причудою, упорною прихотью. Взглядъ его сверкалъ лихорадочнымъ блескомъ, но не оправдывалъ ея подозрѣній.

Несмотря на эту успокаивающую увѣренность, Конча была склонна расплакаться, и заранѣе приготовленныя слезы съ трудомъ сдерживались ею на краю вѣкъ. Она поднесла руку къ глазамъ и откинулась съ трагическимъ видомъ въ уголъ дивана. Она была очень несчастна и глубоко страдала, проведя нѣсколько ужасныхъ недѣль. Что это такое въ самомъ дѣлѣ?.. Почему исчезъ онъ безъ единаго слова, безъ объясненія, когда она любила его сильнѣе, чѣмъ когда-либо, когда чувствовала себя способною бросить все, устроить огромный скандалъ и переселиться къ нему, чтобы быть его подругою и рабою?.. А письма, ея бѣдныя письма, даже не распечатывались, точно она была надоѣдливою просительницею и обращалась за подачками. А она-то провела столько безсонныхъ ночей, изливая въ этихъ письмахъ всю свою душу!.. Въ тонѣ ея звучало оскорбленное чувство писателя, горькое разочарованіе по поводу того, что остались неизвѣстными всѣ тѣ прелести, которыя она переносила на бумагу, съ довольною улыбкой, послѣ долгаго раздумья! О, эти мужчины! Какіе они жестокіе эгоисты! He стоятъ они женской любви!

Графиня продолжала плакать, и Реновалесъ глядѣлъ ня нее, точно на другую женщину. Она казалась ему теперь смѣшною. Слезы безобразили ее, согнавъ съ ея лица безстрастную улыбку красивой куклы.

Маэстро попробовалъ оправдываться, но не горячо, безъ особеннаго желанія убѣдить подругу и только, чтобы не показаться жестокимъ. Онъ много работалъ; пора было вернуться къ прежней трудовой, плодотворной жизни. Она забыла, видно, что онъ – художникъ съ довольно крупнымъ именемъ и имѣетъ свои обязанности передъ обществомъ. Онъ не принадлежалъ къ числу тѣхъ молодыхъ господъ, которые могли посвящать ей цѣлые дни и проводить всю жизнь у ея ногъ, точно влюбленные пажи.

– Надо быть серьезнымъ, Конча, – добавилъ онъ холодно-педантичнымъ тономъ. – Жизнь не игрушка. Я долженъ работать и работаю. Я и самъ не помню, какъ давно не выхожу уже отсюда.

Она сердито встала, отвела руки отъ глазъ и обличительно взглянула на него. Онъ лгалъ. Онъ выходилъ изъ дому, но не нашелъ нужнымъ ни разу зайти къ ней.

– Ты просто желаешь порвать со мною… Если бы ты зашелъ хоть на минутку, Маріано, чтобы дать мнѣ возможность убѣдиться въ томъ, что ты не измѣнился и попрежнему любишь меня. Но ты много разъ выходилъ изъ дому; тебя видѣли на улицѣ. Ты достаточно извѣстенъ въ Мадридѣ, чтобы не пройти по улицѣ незамѣченнымъ. По утрамъ ты ходилъ въ музей Прадо. Публика видѣла, какъ ты часами не сводилъ глазъ, точно идіотъ, съ одной картины Гойа, изображавшей голую женщину. Опять къ тебѣ возвращается прежняя манія, Маріано!.. Тебѣ и въ голову не пришло зайти ко мнѣ или отвѣтить на мои письма. Сеньоръ важничаетъ и доволенъ тѣмъ, что его любятъ. Онъ позволяетъ людямъ преклоняться передъ нимъ, точно онъ – кумиръ ихъ, и увѣренъ, что его будутъ любить тѣмъ больше, чѣмъ грубѣе онъ съ людьми! О, эти мужчины! Эти художники!

Она стонала, но въ голосѣ ея не звучало уже теперь раздраженіе, какъ въ первыя минуты. Увѣренность въ томъ, что ей не придется бороться съ вліяніемъ другой женщины, успокоила графиню, и она тихо жаловалась теперь только, какъ жертва, которая желаетъ пострадать вторично.

– Но сядь-же, – воскликнула она вдругъ среди рыданій, указывая на диванъ рядомъ съ собою. – Перестань стоять, иначе я подумаю, что ты хочешь выжить меня поскорѣе.

Художникъ сѣлъ, но довольно робко, избѣгая соприкосновенія съ нею и особенно съ ея руками, которыя инстинктивнс искали предлога ухватиться за него. Онъ догадывался о желаніи Кончи выплакаться на его плечѣ, забыть все и осушить улыбкою послѣднія слезы. Такъ происходило дѣло и въ другихъ случаяхъ, но Реновалесъ зналъ эту игру и демонстративно откинулся назадъ. Подобныя штуки не должны были повторяться, если-бы даже онъ желалъ возвращенія къ прежнему. Надо было высказать правду во чтобы то ни стало, положить навсегда конецъ ихъ сношеніямъ и сбросить съ плечъ тяжелое бремя.

Онъ заговорилъ мрачнымъ, прерывающимся голосомъ, устремивъ взоръ на паркетъ и не рѣшаясь поднять глазъ изъ страха встрѣтить взгядъ Кончи, которая – онъ чувствовалъ это – пристально уставилась на него.

Онъ уже давно собирался написать ей, но все боялся, что не съумѣетъ ясно изложить свои мысли, и этотъ страхъ заставлялъ его откладывать письмо со дня на день. Теперь-же онъ былъ очень радъ, что Конча явилась лично, и лакей оказался не въ силахъ задержать ее. Они должны были поговорить, какъ товарищи, и совмѣстно обсудить будущность. Пора положить конецъ глупостямъ. Они должны были сдѣлаться тѣмъ, о чемъ Конча мечтала въ прежнія времена, т. е. друзьями, и только. Она была красива и сохранила свѣжесть юности, но время не проходитъ безслѣдно, и онъ самъ чувствовалъ себя старикомъ и глядѣлъ на жизнь съ нѣкоторой высоты, какъ смотрятъ на воду въ рѣкѣ, не входя въ нее.

Конча изумленно глядѣла на художника, отказываясь понимать его слова. Что это за рѣчи?.. Послѣ краткаго вступленія Реновалесъ заговорилъ тономъ раскаянія о своемъ пріятелѣ графѣ де-Альберка, завоевавшемъ его уваженіе своимъ искреннимъ простодушіемъ. Совѣсть его не могла оставаться спокойною при видѣ искренней дружбы важнаго сеньора. Этотъ дерзкій обманъ въ его собственномъ домѣ, подъ одною крышею съ нимъ, былъ отвратительною подлостью. У Реновалеса не было силъ продолжать этотъ образъ жизни. Онъ и Конча должны были очиститься отъ гадкаго прошлаго путемъ дружескаго чувства, распрощаться навѣки, какъ любовники, безъ злопамятства и вражды, взаимно благодаря другъ друга за прошлое счастье и сохранивъ пріятное воспоминаніе о блаженныхъ минутахъ, какъ о близкихъ покойныхъ людяхъ…

Но смѣхъ Кончи, нервный, жестокій, нахальный прервалъ рѣчь художника. Она развеселилась при мысли, что мужъ ея служилъ предлогомъ для этого разрыва. Мужъ ея!.. И она закатывалась искреннимъ смѣхомъ, въ которомъ отражалось все ничтожество графа, полное отсутствіе уваженія къ нему со стороны жены, привычка устраивать свою жизнь соотвѣтственно своимъ капризамъ, совершенно не считаясь съ мнѣніями или мыслями этого человѣка. Мужъ не существовалъ для нея; она никогда не боялась его, никогда не думала о томъ, что онъ можетъ служить ей въ чемъ-либо помѣхою. А теперь любовникъ заговорилъ вдругъ о мужѣ, выдвинувъ его въ качествѣ оправданія для своего отступленія.

– Мой мужъ! – повторяла она, заливаясь жестокимъ смѣхомъ. – Бѣдняжка! Оставь его въ покоѣ; ему нѣтъ никакого дѣла до насъ съ тобою… He лги, не будь трусомъ. Говори же; твои мысли заняты чѣмъ-то инымъ. Я не знаю, чѣмъ именно, но чую, вижу что-то. О, если ты любишь другую!.. Если ты любишь другую!

Но глухая угроза замерла на ея губахъ. Ей достаточно было взглянуть на друга, чтобы убѣдиться въ несправедливости своихъ подозрѣній. Внѣшность его не говорила о любви; отъ него вѣяло полнымъ спокойствіемъ отдыхающаго человѣка безо всякихъ вожделѣній. To, что побуждало его отталкивать ее отъ себя, было либо прихотью его воображенія, либо нарушеннымъ равновѣсіемъ духовныхъ силъ. Эта увѣренность оживила графиню; она забыла свой гнѣвъ и заговорила нѣжнымъ тономъ, и въ горячихъ ласкахъ ея чувствовалась не только любовница, но и мать.

Вскорѣ она прижалась къ Реновалесу, обняла его за шею и съ наслажденіемъ запустила пальцы въ его густые, всклокоченные волосы.

Она не отличалась гордостью. Мужчины обожали ее, но она принадлежала душою и тѣломъ своему художнику, этому неблагодарному, который такъ лѣниво отвѣчалъ на ея любовь и причинялъ ей кучу непріятностей… Порывы нѣжности побуждали ее цѣловать его въ лобъ съ чистымъ и великодушнымъ бидомъ. Бѣдненькій! Онъ такъ много работалъ! Всѣ его напасти происходили отъ усталости, переутомленія, чрезмѣрной работы. Онъ долженъ былъ бросить кисти, жить спокойно, крѣпко любить ее, быть счастливымъ съ нею, давать отдыхъ своему уму; тогда разгладились бы морщины на его бѣдномъ лбу, подъ которымъ, точно за завѣсою, постоянной происходилъ мятежъ въ невидимомъ мірѣ.

– Дай мнѣ поцѣловать тебя еще разъ въ твой красивый лобъ, чтобы умолкли и уснули духи, которые живутъ подъ нимъ и не даютъ тебѣ покоя.

И она снова цѣловала красивый лобъ, съ наслажденіемъ прижимаясь губами къ бороздамъ и выпуклостямъ этой неровной поверхности, напоминающей вулканическую почву.

Долго звучалъ въ тихой мастерской ея ласковый слащавый голосъ, похожій на дѣтскій лепетъ. Она ревновала его къ живописи, жестокой дамѣ, требовательной и антипатичной, которая сводила, повидимому, ея бѣднаго мальчика съ ума. Дождется знаменитый маэстро того, что въ одинъ прекрасный день она явится въ масгерскую и подожжетъ ее со всѣми картинами. Графиня старалась привлечь его къ себѣ, усадить на колѣни и убаюкать, какъ ребенка.

– Ну-ка, донъ Маріанито. Посмѣйтесь немножко, потѣшьте свою Кончиту. Ну, посмѣйтесь же, гадкій!.. Смѣйся, или я побью тебя!

Онъ исполнилъ ея желаніе, но смѣхъ его звучалъ неестественно; онъ старался вырваться изъ ея рукъ, такъ какъ дѣтскія шутки графини, доставлявшія ему прежде большое удовольствіе, утомляли его теперь. Ея руки, ея губы, теплота ея тѣла, соприкасавшагося съ нимъ, оставляли его теперь равнодушнымъ и нисколько не возбуждали его. И онъ любилъ прежде эту женщину! И ради нея совершилъ онъ жестокое и непоправимое преступленіе, которое навѣки наложило на него тяжелое бремя угрызеній совѣсти!.. Какіе неожиданные сюрпризы подноситъ часто жизнь!

Холодность художника передалась въ концѣ концовъ и графинѣ. Она очнулась, казалось, отъ своего добровольнаго сна, отодвинулась отъ любовника и пристально поглядѣла на него властными глазами, въ которыхъ снова засверкала искра гордости.

– Скажи, что любишь меня! Скажи сейчасъ-же! Мнѣ нужно это!

Но тщетно старалась она выказать свою власть, тщетно склонялась къ нему, словно желала заглянуть внутрь его существа, Художникъ слабо улыбался и бормоталъ уклончивыя слова, не желая исполнить ея требованія.

– Скажи громко, такъ, чтобы я слышала… Скажи, что любишь меня… Назови меня Фриною, какъ раньше, когда ты бросался передо мною на колѣни и цѣловалъ все мое тѣло.

Но онъ ничего не сказалъ. Казалось, что онъ стыдится этого воспоминанія и склонилъ голову, чтобы не видѣть ее.

Графиня нервно вскочила съ мѣста и въ бѣшенствѣ остановилась посреди мастерской; руки ея были сжаты въ гнѣвѣ, нижняя губа дрожала, глаза сверкали зеленоватымъ блескомъ. У нея появилось желаніе разбить что-нибудь, упасть на полъ и корчиться въ судорогахъ. Она колебалась, разбить-ли ей одну арабскую чашу, стоявшую по близости, или обрушиться на склоненную голову художника и впиться въ нее ногтями. Гадкій человѣкъ! А она такъ любила его и прежде, и теперь еще, чувствуя себя связанною съ нимъ тщеславіемъ и привычкою!..

– Скажи, что любишь меня! – крикнула она. – Скажи немедленно! Да или нѣтъ?..

Но она опять не получила отвѣта. Наступило тяжелое молчаніе, Ею снова овладѣло подозрѣніе о новой любви, о другой женщинѣ, которая заняла ея мѣсто. Но кто это? Гдѣ найти ее? Женскій инстинктъ побудилъ ее обернуться, устремить взоръ на ближайшую дверь въ сосѣднюю пріемную, за которой была расположена настоящая мастерская, гдѣ работалъ обыкновенно маэстро. Таинственное наитіе толкнуло ее въ эту комнату. Тамъ!.. Навѣрно, тамъ!.. Художникъ побѣжалъ за нею, очнувшись отъ своей апатіи, какъ только она выбѣжала изъ комнаты; онъ торопливо слѣдовалъ за нею въ ужасѣ. Конча предчувствовала, что узнаетъ сейчасъ правду, жестокую правду, въ ея истинномъ освѣщеніи. И нахмуривъ брови отъ сильнаго напряженія ума, она застыла въ неподвижности передъ большимъ портретомъ, который царилъ, казалось, въ мастерской на лучшемъ мольбертѣ, на прекрасно освѣщенномъ мѣстѣ, несмотря на свой невзрачный тонъ.

Маэстро увидѣлъ на лицѣ Кончи тоже выраженіе сомнѣнія и удивленія, какъ у Котонера. Кто это такое?.. Ho y графини колебаніе длилось не такъ долго; женская гордость обострила ея чувства. Позади этой незнакомой головы она увидѣла цѣлую толпу глядѣвшихъ на нее старыхъ портретовъ.

О, какое глубокое изумленіе отразилось въ ея глазахъ! Какимъ холоднымъ и удивленнымъ взглядомъ смѣрила она художника съ ногъ до головы!

– Это Хосефина?

Онъ склонилъ голову въ знакъ безмолвнаго отвѣта. Но это молчаніе показалось ему самому трусостью; онъ почувствовалъ потребность крикнуть передъ этими портретами то, чего не смѣлъ и высказывать внѣ мастерской. Это было желаніе польстить покойной, вымолить у нея прощеніе, сознаться въ своей любви безъ надежды.

– Да, это Хосефина.

Онъ произнесъ эти слова, развязно сдѣлавъ шагъ впередъ и глядя на Кончу, точно на врага; эта враждебность въ его взглядѣ не прошла для нея незамѣченною.

Они ничего не сказали больше другъ другу. Графиня не могла говорить. Дѣйствительность перешла всѣ границы правдоподобнаго, понятнаго ей.

Онъ влюбился въ жену… послѣ ея смерти! Онъ заперся, какъ аскетъ, чтобы писать ее такою красавицею, какою она никогда не была при жизни!.. Жизнь подносила людямъ большіе сюрпризы, но такихъ вещей графинѣ никогда еще не приходилось видѣть.

Ей чудилось, будто она падаетъ и падаетъ подъ бременемъ изумленія. Когда она очнулась отъ этого состоянія, она почувствовала въ себѣ перемѣну. Ни жалобы, ни болѣзненнаго содроганія… Все окружавшее казалось ей въ высшей степени страннымъ – и комната, и человѣкъ, и картины. Это вышло изъ предѣловъ ея пониманія. Застань она здѣсь другую женщину, она расплакалась бы, застонала отъ огорченія, стала-бы биться въ судорогахъ на полу, полюбила бы маэстро еще сильнѣе, подзадориваемая ревностью. Но увидѣть соперницу въ умершей женщинѣ! И не только въ умершей… въ женѣ! Этотъ случай показался ей сверхъестественно смѣшнымъ. Ею овладѣло безумное желаніе расхохотаться. Но она не засмѣялась. Она вспомнила ненормальный взглядъ художника при встрѣчѣ въ мастерской. И теперь въ глазахъ его сверкала такая же искра.

Она почувствовала страхъ; страхъ передъ огромною, звучною комнатою, страхъ передъ человѣкомъ, молча разглядывавшимъ ее, какъ незнакомую. Да и сама Конча видѣла въ немъ теперь чужого.

Она взглянула на него еще съ состраданіемъ и нѣжностью, которыя всегда находятся у женщины при видѣ несчастья, хотя бы оно постигло совсѣмъ чужого человѣка. Бѣдный Маріано! Все было кончено между ними. Она не обратилась къ нему на ты и протянула на прощанье только пальцы правой руки въ перчаткѣ съ видомъ важной неприступной дамы. Они долго простояли такъ, разговаривая только глазами.

– Прощайте, маэстро. Берегите себя!.. He трудитесь провожать меня, я знаю дорогу. Продолжайте свою работу, пишите побольше…

Она нервно застучала каблуками по натертому паркету, по которому шла въ послѣдній разъ. И развѣвающіяся юбки въ послѣдній разъ оставили въ мастерской запахъ ея любимыхъ духовъ.

Оставшись одинъ, Реновалесъ вэдохнулъ свободнѣе. Его крупному заблужденію былъ положенъ конецъ. Единственное, что произвело на него непріятное впечатлѣніе во время этого свиданія, было колебаніе графини передъ портретомъ. Она узнала Хосефину скорѣе, чѣмъ Котонеръ, но тоже не сразу догадалась. Никто не помнилъ покойной, только въ его умѣ сохранился ея образъ.

Въ этотъ же самый день, до прихода стараго друга, маэстро принялъ еще одну посѣтительницу. Дочь его явилась въ мастерскую; Реновалесъ догадался о ея приходѣ по шумному веселью и духу кипучей жизни, которые предшествовали, казалось, молодой женщинѣ.

Она пришла повидать его, исполняя этимъ обѣщаніе, данное много мѣсяцевъ тому назадъ. Отецъ снисходительно улыбнулся, вспомнивъ жалобы, высказанныя ею послѣдній разъ, какъ они видѣлись. Она пришла только повидать его?..

Милита сдѣлала видъ, что не разслышала послѣдняго вопроса, и стала оглядываться въ мастерской, гдѣ она давно уже не была.

– Постой! – воскликнула она. – Да, это же мама!

Она глядѣла на портретъ съ нѣкоторымъ удивленіемъ, но художникъ остался доволенъ тѣмъ, что она такъ быстро узнала мать. Наконецъ-то! Недаромъ была она дочерью Хосефины! Кровь заговорила въ ней!.. Бѣдный маэстро не замѣтилъ быстраго взгляда дочери, скользнувшаго по остальнымъ портретамъ и давшаго ей путеводную нить.

– Тебѣ нравится? Похожа она? – спросилъ онъ тревожно, точно начинающій художникъ.

Милита отвѣтила довольно уклончиво. Да, ничего, только немного красивѣе, чѣмъ въ дѣйствительности. Ей не пришлось никогда видѣть мать такою.

– Это вѣрно, – сказалъ маэстро. – Ты не знала ея въ хорошія времена. Но такою она была до твоего рожденія. Твоя бѣдная мать была очень красива.

Но портретъ этотъ не произвелъ глубокаго впечатлѣнія на дочь. Онъ казался ей довольно страннымъ. Почему голова помѣщалась въ углу полотна? Что онъ собирался пририсовать къ головѣ? Что это за линіи?.. Маэстро уклонился отъ прямого отвѣта и слегка покраснѣлъ; отеческая стыдливость не позволила ему сообщить дочери о дальнѣйшихъ планахъ. Онъ самъ еще не зналъ, что напишетъ; надо было остановиться на какомъ-нибудь туалетѣ, который хорошо облегалъ-бы ея фигуру. Глаза его овлажнились въ приступѣ нѣжности, и онъ крѣпко поцѣловалъ дочь.

– Ты хорошо помнишь ее, Милита?.. Правда, что она была чудная женщина?

Грусть отца перешла и къ дочери, но у нея это длилось одинъ мигъ, не дольше. Ея цвѣтущее здоровье и радость жизни не давали грустнымъ впечатлѣніямъ прочно укрѣпляться въ ея душѣ. Да, чудная женщина. Она часто вспоминала мать… Милита говорила, вѣроятно, правду, но воспоминанія эти не были ни глубоки, ни тягостны, смерть казалась ей безсмысленною вещью, далекимъ и нестрашнымъ явленіемъ, которое не нарушало ея яснаго спокойствія и физическаго равновѣсія.

– Бѣдная мама! – добавила она ораторскимъ тономъ. – Для нея легче, что она умерла. Всегда больна, всегда печальна! При такой жизни лучше умереть.

Въ словахъ ея звучала нѣкоторая горечь – воспоминаніе о молодыхъ годахъ, проведенныхъ въ обществѣ вѣчно больной и нервной женщины, въ тяжелой атмосферѣ острой непріязни между родителями. Въ отношеніи Милиты къ покойной матери было что-то ледяное. Всѣмъ людямъ суждено умереть; слабые должны уходить раньше и уступать мѣсто сильнымъ. Это былъ безсознательный и жестокій эгоизмъ здоровой женщины. Эта неожиданная откровенность открыла вдругъ передъ Реновалесомъ душу дочери. Покойная хорошо знала ихъ обоихъ. Милита была его родною дочерью. Онъ тоже отличался такимъ эгоизмомъ здороваго человѣка и попралъ ногами слабое и хрупкое существо, искавшее въ немъ защиты. Бѣдной Хосефинѣ оставался теперь только онъ, раскаявшійся и влюбленный въ нее по гробъ жизни. Для остальныхъ людей она какъ-будто и не появлялась на свѣтъ; даже у дочери не сохрянилось тоски по покойной.

Милита повернулась къ портрету спиною, забывъ и о матери, и о произведеніи отца. Это лишь художественное увлеченіе! Она пришла по другимъ дѣламъ.

Она усѣлась рядомъ съ отцомъ почти такъ-же, какъ сидѣла недавно другая женщина. Ея теплый голосъ, звучавшій временами, какъ кошачье мурлыканье, ласкалъ Реновалеса. Папа, папочка… она очень несчастна. Она пришла повидать его и повѣдать свои горести.

– Знаю, тебѣ денегъ надо, – сказалъ маэстро, слегка раздраженный ея равнодушіемъ къ матери.

– Да, папочка, денегъ. Ты, вѣдь, знаешь. Я уже говорила тебѣ въ послѣдній разъ. Но не только это огорчаетъ меня. Рафаэль… мой мужъ! Это невыносимая жизнь!

И она разсказывала пустяшныя непріятности своего существованія. Чтобы не быть преждевременно вдовою, ей приходилось сопровождать мужа во время поѣздокъ въ автомобилѣ и интересоваться его экскурсіями, которыя прежде развлекали ее, а теперь стали невыносимы.

– Мы ведемъ жизнь бродягъ, папа. Вѣчно глотаемъ пыль и отмахиваемъ километры за километрами. А я такъ люблго Мадридъ, что не могу жить внѣ его.

Она усѣлась на колѣняхъ у отца и говорила, заглядывая ему въ глаза, поглаживая его волосы, трепля за усы, точно шаловливая дѣвчонка… почти такъ же, какъ та, другая.

– Кромѣ того, онъ большой скупердяй. Ему все равно, если я буду одѣта, какъ бѣдная мѣщаночка. Все кажется ему слишкомъ дорогимъ для меня. Папочка, помоги мнѣ въ затрудненіи; мнѣ нужно только двѣ тысячи песетъ. Эта сумма вывезетъ меня изъ бѣды, и я не буду приставать къ тебѣ съ новыми просьбами о деньгахъ. Пожалуйста, папочка милый. Дѣло въ томъ, что мнѣ сейчасъ нужны деныи. Я нарочно подождала до крайняго срока, чтобы не безпокоить тебя слишкомъ рано.

Реновалесу было не по себѣ подъ тяжестью дочери, сидѣвшей у него на колѣняхъ; эта пышная красавица расположилась у него, какъ дѣвочка. Ея дочерняя довѣрчивость раздражала его, а женскій запахъ напоминалъ тотъ запахъ, который разливался ночью по пустымъ комнатамъ его особняка и мучилъ его. Казалось, что Милита унаслѣдовала отъ покойной ея плоть.

Онъ оттолкнулъ дочь довольно грубо; она приняла это за отказъ. Лицо ея стало печально, глаза овлажнились, и отецъ раскаялся въ своей рѣзкости. Его удивляли эти постоянныя просьбы о деньгахъ. На что ей деньги? Онъ напомнилъ ей о прекрасныхъ свадебныхъ подаркахъ, о царской выставкѣ платьевъ и драгоцѣнностей, устроенной въ этой самой мастерской. Чего ей недоставало?.. Но Милита съ удивленіемъ глядѣла на отца. Co времени свадьбы прошло уже больше года, Видно, что отецъ ничего не понимаетъ въ подобныхъ вещахъ. Неужели она станетъ носить одни и тѣ же платья, шляпы или украшенія въ теченіе долгаго, безконечнаго періода времени… дольше двѣнадцати мѣсяцевъ? Какой ужасъ! Вѣдь, это мѣщанство! И отъ такой чудовищной перспективы на глазахъ ея показались нѣжныя слезки, къ великому ужасу маэстро.

Нечего плакать, Милита. Что ей нужно? Денегъ? На слѣдующій день онъ пошлетъ ей, сколько потребуется. Дома онъ держалъ всегда мало денегъ, надо было взять изъ банка… она не могла понять такихъ вещей. Но побѣда эта придала Милитѣ мужества, и она продолжала настаивать на своей просьбѣ съ поразительнымъ упорствомъ. Онъ обманывалъ ее и несомнѣнно не вспомнилъ бы о ней на слѣдующій день; она хорошо знала отца. Кромѣ того деньги были нужны ей сейчасъ-же. Это было дѣломъ чести (и она произносила эти слова съ самымъ серьезнымъ видомъ), страхомъ передъ знакомыми дамами, которыя могли узнать про ея долги.

– Давай сейчасъ же, папочка. He будь гадкимъ. He дѣлай себѣ развлеченія изъ того, чтобы злить меня. У тебя должны-быть деньги, много денегъ. Можетъ быть даже при себѣ. Постой-ка, гадкій папка, я обыщу тебя, я посмотрю твой бумажникъ… Пусти, пусти. Конечно, онъ при тебѣ… несомнѣнно при тебѣ.

Она шарила руками по груди отца, разстегнула его рабочую куртку и дерзко щекотала его при этомъ, стараясь попасть во внутренній карманъ. Реновалесъ сопротивлялся довольно вяло. Глупая! Это пропащее время! Все равно не найдетъ бумажника. Онъ никогда не носилъ его въ этой курткѣ.

– Вотъ онъ, лгунишка! – воскликнула она радостно, продолжая обыскивать отца. – Я нащупала его. Сейчасъ вытащу!.. Погляди.

Она была права. Художникъ забылъ, что вынималъ бумажникъ утромъ изъ стола, чтобы уплатить по счету, и по разсѣянности сунулъ его потомъ въ рабочую куртку.

Милита открыла его съ жадностью; это глубоко огорчило отца. О, эти женскія руки, дрожавшія при поискахъ денегъ! Онъ успокоился при мысли о крупномъ состояніи, которое скопилъ за жизнь, и о разноцвѣтныхъ бумагахъ, хранившихся въ одномъ изъ шкаповъ. Все это предназначалось для дочери и могло спасти ее можетъ быть отъ опасности, въ которую постоянно вовлекала ее жажда жизни, страсть къ украшеніямъ и мелкое женское честолюбіе.

Руки ея мигомъ завладѣли порядочнымъ количествомъ кредитныхъ билетовъ всевозможныхъ размѣровъ и сдѣлали изъ нихъ пачку, которую она сжала крѣпко пальцами.

Реновалесъ протестовалъ противъ ея насилія.

– Отдай деньги, Милита, не будь ребенкомъ. Ты оставляешь меня безъ гроша. Завтра я пришлю тебѣ сколько нужно; отдай теперь… Это-же форменный грабежъ.

Она уклонялась отъ него, выпрямилась во весь ростъ, отбѣжала отъ отца на почтительное разстояніе, высоко подняла руку надъ шляпою, чтобы спасти свою добычу, и громко разсмѣялась надъ своею шалостью… И не подумаетъ вернуть! Ни одной бумажки! Она не знала, сколько ихъ тутъ, но рѣшила пересчитать ихъ дома, убѣжавъ теперь поскорѣе, и потребовать на слѣдующій день недостающее.

Маэстро тоже расхохотался въ концѣ концовъ, заразившись ея весельемъ. Онъ бѣгалъ за Милитою, не желая поймать ее, грозилъ ей съ искусственною строгостью, называлъ ее воровкою, кричалъ о помощи. Такъ пробѣжали они по всѣмъ мастерскимъ. Передъ тѣмъ, какъ исчезнуть окончательно, Милита остановилась у послѣдней двери и властно подняла палецъ въ бѣлой перчаткѣ.

– Такъ завтра остальное. Смотри не забудь… Помни твердо, что это очень серьезное дѣло. Прощай, я жду тебя завтра.

И она исчезла, оставивъ въ отцѣ пріятное воспоминаніе о веселой бѣготнѣ въ мастерскихъ.

Конецъ дня прошелъ печально. Реновалесъ просидѣлъ до вечера передъ портретами жены, глядя на ея чрезмѣрно красивую голову, которая производила на него впечатлѣніе самаго удачнаго портрета. Мысли его окутывались мракомъ, надвигавшимся изо всѣхъ угловъ и застилавшимъ полотна. Только въ окнахъ мерцалъ еще слабый, туманный свѣтъ, перерѣзанный черными линіями вѣтокъ въ саду.

Онъ былъ одинокъ… одинокъ навсегда. Онъ пользовался, правда, любовью этой взрослой дѣвочки, которая только-что вышла изъ мастерской, веселая, безчувственная ко всему, что не льстило ея юношескому тщеславію и здоровой красотѣ. Онъ пользовался привязанностью этого стараго пса – Котонера, который не могъ жить, не видя его, но былъ неспособенъ посвятить ему всю свою жизнь и дѣлилъ свое время между нимъ и другими знакомыми, ревностно оберегая свою безшабашную свободу.

И это было все… Очень немного.

Старость приближалась. Онъ видѣлъ передъ собою рѣзкій, красноватый свѣтъ, который раздражалъ его глаза, и разстилавшійся передъ нимъ пустынный и однообразный путь отчаянія… а въ концѣ его смерть. Смерть! Каждый зналъ о ней; это была единственная твердая увѣренность у людей. И тѣмъ не менѣе люди проводили большую часть жизни, не думая, не вспоминая о ней.

Смерть походила на эпидеміи въ далекихъ странахъ, гдѣ люди гибнутъ милліонами. Объ этихъ эпидеміяхъ говорятъ, какъ о совершившихся фактахъ, но безъ ужаса или страха. «Еще далеко до насъ; нескоро доберется».

И самъ онъ не разъ говорилъ о смерти, но не проникаясь истиннымъ значеніемъ этого слова и чувствуя въ то же время, что онъ живетъ и связанъ съ жизнью иллюзіями и желаніями.

Смерть находилась въ концѣ жизненнаго пути; никто не могъ избѣжать встрѣчи съ нею, но всѣ откладывали это свиданіе. Тщеславіе, желанія, любовь, грубыя животныя потребности отвлекали людей отъ мысли о ней. Такъ лѣса, долины, голубое небо и извилистыя, зеркальныя рѣки занимаютъ путника и скрываютъ отъ него роковой конецъ странствія, черное, бездонное ущелье, къ которому ведутъ всѣ пути.

Для Реновалеса настали послѣдніе дни. Тропа его жизни стала пустынной и печальной, растительность бѣдной, роскошныя аллеи замѣнились сѣвернымъ мхомъ, жалкимъ и рѣдкимъ. До него долетало уже ледяное дыханіе мрачнаго ущелья, онъ видѣлъ его въ концѣ пути, шелъ прямо ко входу. Чудныя поля иллюзій съ цѣпями блестящихъ горъ, замыкавшихъ прежде горизонтъ, остались позади, а вернуться къ нимъ было невозможно. Никто не возвращается на этомъ пути назадъ.

Онъ провелъ полжизни въ борьбѣ за богатство и славу, надѣясь воспользоваться ими впослѣдствіи для наслажденія любовью… А смерть? Кто думалъ о такихъ вещахъ? Это было въ то время далекою и безсмысленною угрозою. Онъ считалъ себя предназначеннымъ для высокой миссіи; смерть не смѣла подступиться и придти раньше, чѣмъ работа его будетъ окончена. Ему предстояло еще въ то время много дѣла… И что же? Все было сдѣлано теперь и на его долю не оставалось человѣческихъ желаній. Bee y него было… Передъ нимъ не вставали больше химерическія укрѣпленія, которыя надо было взять штурмомъ. На очищенномъ отъ препятствій горизонтѣ виднѣлось только одно… забытая имъ смерть.

Онъ не желалъ видѣть ея. Передъ нимъ лежала еще довольно длинная часть пути, который могъ продлиться, смотря по силамъ путника, а y него были здоровыя ноги.

Но, о ужасъ! Идти впередъ втеченіе долгихъ лѣтъ, устремивъ взглядъ на мрачное ущелье, видя только его въ концѣ жизненнаго пути, и не имѣть возможности хоть на минуту избавиться отъ увѣренности, что именно ждетъ впереди, это было сверхчеловѣческою пыткою, которая несомнѣнно побудила бы его ускорить шаги и бѣжать бѣгомъ, чтобы кончить жизнь, какъ можно скорѣе.

Придите, обманчивыя облака, которыя застилаютъ горизонтъ, скрывая дѣйствительность, отравляющую хлѣбъ, омрачающую душу и заставляющую людей проклинать свое появленіе на свѣтъ!.. Приди, славный миражъ, который дѣлаетъ рай изъ мрачной пустыни послѣднихъ дней! Ко мнѣ, иллюзія!

И бѣдный маэстро искусственно раздувалъ послѣдній призракъ своихъ желаній, связывая съ любимымъ образомъ покойной всю силу своего воображенія и желая влить въ него новую жизнь частью своей жизни. Онъ хваталъ пригоршнями грязь прошлаго, всю массу воспоминаній, чтобы создать огромный, очень большой образъ, который занялъ бы всю дорогу, замкнулъ бы горизонтъ и скрылъ бы отъ него до послѣдней минуты мрачное ущелье въ концѣ пути.

V

Поведеніе маэстро Реновалеса вызвало удивленіе и даже негодованіе среди всѣхъ его друзей. Графиня де-Альберка тщательно подчеркивала въ разговорахъ со знакомыми, что ее не связывало съ художникомъ ничего кромѣ ледяныхъ и самыхъ церемонныхъ отношеній.

– Онъ сошелъ съ ума, – говорила она. – Его жизнь кончена. Отъ прежняго Реновалеса осталось одно воспоминаніе

Котонеръ со своею непоколебимою вѣрною дружбою приходилъ въ негодованіе, когда до его ушей долетали разные толки о знаменитомъ художникѣ.

– Вовсе онъ не пьянствуетъ. Все это ложь. He могутъ не сочинять ерунды про знаменитыхъ людей!

Онъ составилъ себѣ опредѣленное мнѣніе о Маріано и зналъ о его жаждѣ бурной жизни и о желаніи подражать молодежи, несмотря на вполнѣ зрѣлый возрастъ; Реновалесъ стремился познать тайны скверной жизни, о которой онъ не разъ слышалъ, не рѣшаясь принять въ ней участія.

Котонеръ относился къ образу жизни маэстро съ большимъ снисхожденіемъ. Несчастный!

– Охота тебѣ безобразничать! – говорилъ онъ другу. – Ты набросился на эти гадости такъ жадно, какъ добродѣтельный человѣкъ, который началъ стариться. Ты ставишь себя въ дурацкое положеніе, Маріано.

Но чувство искренней дружбы побудило его уступить просьбамъ маэстро и принять участіе въ его новой жизни. Онъ согласился наконецъ переселиться въ особнякъ и занять своимъ бѣднымъ скарбомъ одинъ изъ кабинетовъ Реновалеса, окруживъ художника отеческою заботливостью. Старый неудачникъ жалѣлъ друга. Это была самая обыкновенная исторія: «кто не перебѣсился смолоду, тотъ бѣсится на старости лѣтъ». Такъ и Реновалесъ, послѣ серьезной, трудовой жизни, бросился, словно подростокъ, въ бѣшеный круговоротъ, находя удовольствіе въ грубыхъ развлеченіяхъ и видя въ нихъ небывалыя прелести.

Котонеръ часто приставалъ къ нему съ упреками. Къ чему упросилъ его маэстро переселиться въ особнякъ?.. Все равно онъ бросалъ его цѣлыми днями одного въ домѣ, не желая брать съ собою, и оставлялъ его караулить особнякъ, точно вѣрнаго дворецкаго. Старый неудачникъ подробно разспрашивалъ про его жизнь. Ученики Академіи Художествъ, останавливавшіеся по вечерамъ у подъѣзда Академіи, часто видѣли, какъ Реновалесъ проходилъ по улицѣ Алкали, закутанный въ плащъ, съ таинственнымъ видомъ, который невольно привлекалъ всеобщее вниманіе,

– Это Реновалесъ. Вонъ тотъ въ плащѣ.

И они слѣдили съ любопытствомъ, возбуждаемымъ въ людяхъ каждымъ знаменитымъ именемъ, за его странствованіями по широкой улицѣ. Онъ шелъ, нигдѣ не останавливаясь, молча, какъ бы ожидая чего-то. Иной разъ, очевидно, утомившись отъ ходьбы, онъ садился въ кафе за столикъ, и любопытные ученики слѣдили за нимъ, заглядывая въ окна. Онъ опускался на стулъ съ подавленнымъ видомъ и устремлялъ туманный, неподвижный взоръ на стоявшую передъ нимъ рюмку, въ которой всегда было одно и то же – коньякъ. Онъ выпивалъ ее вдругъ залпомъ, платилъ и быстро выходилъ, какъ человѣкъ, принявшій невкусное лѣкарство. И снова пускался онъ на развѣдки, глядя жадными глазами изъ-подъ плаща на всѣхъ одинокихъ женщинъ, возвращаясь назадъ, чтобы идти слѣдомъ за особами на высокихъ каблукахъ, въ темныхъ, развѣвающихся юбкахъ, запачканныхъ уличною грязью. Въ концѣ концовъ онъ исчезалъ, повидимому, сдѣлавъ выборъ, слѣдуя по пятамъ за какою-нибудь женщиною, всегда болѣе или менѣе одинаковаго вида. Ученики знали уже вкусъ великаго художника; онъ предпочиталъ маленькихъ, слабыхъ, болѣзненныхъ женщинъ, граціозныхъ, точно вянущій цвѣтокъ, съ большими, затуманенными, грустными глазами.

Вокругъ имени маэстро создалась легенда о странномъ извращеніи чувствъ. Враги его охотно повторяли эту легенду въ мастерскихъ, а большая публика, которая не можетъ представить себѣ, чтобы знаменитые люди вели такой же образъ жизни, какъ всѣ остальные, и приписываетъ имъ всевозможныя причуды и чудовищныя привычки, стала съ наслажденіемъ говорить о маніи художника Реновалеса.

Во всѣхъ учрежденіяхъ, торгующихъ живымъ товаромъ, отъ приличныхъ квартиръ скромнаго буржуазнаго вида на лучшихъ улицахъ до вонючихъ и сырыхъ притоновъ, выбрасывающихъ свой товаръ по ночамъ на грязныя улицы, повторялась исторія одного господина, вызывавшая всюду искренній смѣхъ. Онъ являлся, закутанный въ плащъ, съ самымъ таинственнымъ видомъ, быстро слѣдуя за какою-нибудь несчастною женщиною въ шуршащихъ, накрахмаленныхъ юбкахъ. Онъ входилъ въ грязный подъѣздъ съ нѣкоторою боязнью, поднимался по крутой и извилистой лѣстницѣ, на которой пахло жильемъ, жадными руками торопилъ женщину обнажить тѣло, точно у него не хватало времени, и онъ боялся умереть раньше осуществленія своего желанія, и вдругъ бѣдной женщинѣ, которая съ безпокойствомъ слѣдила за его лихорадочнымъ молчаніемъ и голодомъ хищнаго животнаго, сверкавшимъ въ его глазахъ, приходилось съ трудомъ сдерживать смѣхъ. Художникъ безжизненно опускался на стулъ и весь уходилъ въ созерцаніе нагого тѣла, не слыша грубыхъ словъ, которыя вылетали изъ устъ изумленной женщины, не обращая вниманія на ея пригласительные жесты и пробуждаясь отъ этого состоянія только, когда оскорбленная въ своемъ самолюбіи женщина начинала снова одѣваться. «Еще, еще немного». Подобныя сцены кончались почти всегда жестомъ отвращенія, выражавшимъ горькое разочарованіе. Иной разъ живые манекены замѣчали въ глазахъ этого человѣка печальное и болѣзненное выраженіе, точно онъ собирался расплакаться. Въ такихъ случаяхъ онъ поспѣшно убѣгалъ, закутавшись въ плащъ, стыдясь самого себя, съ твердымъ рѣшеніемъ никогда болѣе не возвращаться въ такія мѣста и побороть въ себѣ демона голоднаго любопытства, который неизмѣнно пробуждалъ въ немъ при встрѣчѣ съ женщинами неудержимое желаніе разсмоьрѣть ихъ обнаженное тѣло.

Эти слухи долетали до ушей Котонера въ видѣ слабыхъ отголосковъ. Маріано! Маріано! Старый другъ не рѣшался высказывать ему въ лицо порицанія за ночную жизнь, изъ боязни вызвать бурю протеста со стороны вспыльчиваго маэстро. Надо было вліять на него осторожно. Но что открыто вызывало строгую критику со стороны стараго друга, это тѣ люди, которыми окружилъ себя художникъ.

Вторая, ложная весна жизни побуждала его искать общества молодежи, и Котонеръ ругался на пропалую, когда, по выходѣ изъ театра, заставалъ друга въ кафе среди новыхъ товарищей, большинство которыхъ годились ему въ сыновья. Это были почти исключительно начинающіе художники; нѣкоторые изъ нихъ были довольно талантливы, другіе же отличались только длиннымъ языкомъ; всѣ они гордились дружбою съ знаменитымъ человѣкомъ, находя, точно самолюбивые карлики, удовольствіе въ томъ, чтобы обходиться съ нимъ, какъ со старымъ пріятелемъ, насмѣхаясь даже надъ его слабостями. О, ужасъ!.. Нѣкоторые, наиболѣе нахальные шли даже такъ далеко, что говорили ему ты, относились къ нему, какъ къ старой развалинѣ и позволяли себѣ дѣлать сравненія между его творчествомъ и тѣми произведеніями, которыя они создадутъ со временемъ. «Маріано, искусство идетъ теперь по инымъ путямъ».

– Ну, какъ же тебѣ не стыдно! – возмущался Котонеръ. – Ты похожъ на школьнаго учителя среди малолѣтнихъ учениковъ. Стоило бы выдрать тебя хорошенько. Такой человѣкъ, какъ ты, и терпитъ дерзости этихъ мелкихъ людишекъ.

Реновалесъ отвѣчалъ старику невозмутимымъ добродушіемъ. Эти люди были очень симпатичны; они развлекали его, онъ находилъ въ нихъ юношескую радость жизни. Они ходили вмѣстѣ съ нимъ въ театръ, въ music-halls, къ женщинамъ, знали, гдѣ можно найти красивыхъ натурщицъ. Съ ними онъ могъ ходить во многія мѣста, гдѣ не рѣшался появляться одинъ. Его преклонные годы, серьезный видъ и физическое безобразіе проходили незамѣченными среди этой веселой компаніи.

– Они оказываютъ мнѣ большія услуги, – говорилъ бѣдный великій человѣкъ, подмигивая съ наивнымъ двусмысленнымъ видомъ. – Я развлекаюсь въ ихъ обществѣ. Кромѣ того, они учатъ меня многому… Мадридъ, вѣдь, не Римъ. Здѣсь почти нѣтъ моделей. Ихъ очень трудно найти, и эти ребята руководятъ мною.

И онъ подробно говорилъ о своихъ широкихъ художественныхъ планахъ – о картинѣ Фрины съ ея безсмертною наготою, которая снова воскресла въ его головѣ, и о любимомъ портретѣ, продолжавшемъ стоять на прежнемъ мѣстѣ и не подвигавшемся дальше головы.

Реновалесъ не работалъ. Потребность въ живой дѣятельности, заставлявшая его видѣть прежде въ живописи необходимый элементъ существованія, выливалась теперь въ словахъ, въ желаніи видѣть все, узнать «новыя стороны жизни».

Когда Сольдевилья, любимый ученикъ маэстро, являлся къ нему въ мастерскую, Реновалесъ осыпалъ его разспросами и требованіями:

– Ты несомнѣнно знаешь красивыхъ женщинъ, Сольдевильита. Ты долженъ быть очень опытенъ при твоей херувимской мордашкѣ. Возьми меня какъ-нибудь съ собою. Представь меня кому слѣдуетъ.

– Что вы, маэстро! – изумлялся молодой человѣкъ. – Да еще полгода нѣтъ, какъ я женился! Я никогда не провожу вечера внѣ дома!.. Что это вы шутите?

Реновалесъ отвѣчалъ ему взглядомъ презрѣнія. Что за человѣкъ этотъ Сольдевилья! Ни молодости… ни радости жизни! Онъ ушелъ весь въ пестрые жилеты и высокіе воротнички. И какой разсчетливый! He получивъ въ жены дочери маэстро, онъ женился на одной очень богатой барышнѣ. И сверхъ всего неблагодарный человѣкъ. Видя, что изъ Реновалеса ему не выдоить больше ровно ничего, онъ перешелъ на сторону его враговъ. Реновалесъ глубоко презиралъ его. Жаль, что онъ взялъ его подъ свое покровительство и доставилъ себѣ столько непріятностей… Все равно Сольдевилья не былъ художникомъ.

И маэстро обращался съ искреннею любовью къ своимъ ночнымъ товарищамъ, веселой, злоязычной и непочтительной молодежи, признавая за всѣми этими людьми художественный талантъ.

Слухи объ этой безпутной жизни долетали до дочери художника на крыльяхъ сплетенъ, окружающихъ каждаго знаменитаго человѣка.

Милита хмурилась и съ трудомъ сдерживала смѣхъ, глядя на эту перемѣну. Отецъ обратился въ форменнаго повѣсу.

– Папа!.. Папа!.. – говорила она комическимъ тономъ упрека.

А папаша старался оправдываться, какъ лживый шалунъ-мальчишка, и еще болѣе смѣшилъ дочь своимъ смущеніемъ.

Лопесъ де-Соса относился къ своему знаменитому тестю снисходительно. Бѣдный! Всю-то жизнь трудился онъ и терпѣлъ больную жену – очень добрую и симпатичную, но отравлявшую ему существованіе! Она прекрасно сдѣлала, что умерла, и маэстро былъ правъ, желая немного вознаградить себя за потерянное время.

Чувство взаимной симпатіи, свойственное всѣмъ людямъ, ведущимъ легкій и разсѣянный образъ жизни, побуждало спортсмэна защищать и поддерживать тестя и относиться къ нему съ большею симпатіею за его новыя привычки. Heчего сидѣть вѣчно взаперти въ мастерской, съ угрюмымъ видомъ пророка, и разсуждать о вещахъ, которыхъ почти никто не понимаетъ.

Зять съ тестемъ встрѣчались по вечерамъ въ театрѣ вь послѣднемъ антрактѣ или передъ послѣднимъ отдѣленіемъ въ music-hall\'ѣ, когда публика аккомпанировала пѣснямъ и канкану бурею дикаго рева и стукомъ каблуковъ. Они раскланивались, улыбались другъ другу, какъ старые пріятели, отецъ освѣдомлялся о здоровьѣ Милиты, и каждый присоединялся къ своей группѣ; зять шелъ въ ложу къ своимъ товарищамъ по клубу, одѣтымъ во фракъ, такъ какъ они являлись въ театръ съ почтенныхъ собраній, а художникъ отправлялся въ партеръ вмѣстѣ съ нѣсколькими длинноволосыми юношами, составлявшими его свиту.

Реновалесу доставляло удовольствіе, что Лопесъ де-Соса раскланивается съ самыми нарядными и дорогими кокотками и улыбается разнымъ дивамъ съ видомъ стараго пріятеля.

У молодого человѣка были превосходныя знакомства, и Реновалесъ видѣлъ въ этомъ косвенную заслугу зятя передъ нимъ.

Маэстро не разъ увлекалъ за собою Котонера отъ чопорныхъ собраній и сытныхъ, важныхъ обѣдовъ, на которыхъ тотъ бывалъ постоянно, чтобы не порвать связи съ обществомъ, составлявшимъ весь его капиталъ.

– Сегодня вечеромъ ты пойдешь со мною, – таинственно говорилъ ему маэстро. – Мы пообѣдаемъ, гдѣ захочешь, а потомъ я покажу тебѣ одну вещь… одну вещь…

Онъ велъ его въ театръ и нетерпѣливо ерзалъ на креслѣ, пока всѣ хористки не появлялись на сценѣ. Тогда онъ толкалъ локтемъ Котонера, который сидѣлъ, удобно развалившись на креслѣ, съ открытыми глазами, но въ состояніи пріятной дремоты послѣ сытнаго обѣда.

– Вотъ… смотри внимательно. Третья справа, маленькая… въ желтомъ плащѣ.

– Ну, вижу. И что же? – спрашивалъ другъ кислымъ тономъ, недовольный этимъ неожиданнымъ нарушеніемъ его пріятнаго состоянія.

– Вглядись внимательно. На кого она похожа? Кого она напоминаетъ тебѣ?

Котонеръ отвѣчалъ равнодушнымъ фырканьемъ. Должно-быть похожа на свою мать! Что ему за дѣло до такихъ вещей? Но онъ окончательно приходилъ въ себя, когда Реновалесъ высказывалъ, что находитъ въ ней сходство съ покойною женою, и возмущался отсутствіемъ наблюдательности у стараго пріятеля.

– Но, Маріано, гдѣ у тебя глаза? – возмущался въ свою очередь Котонеръ. – Ну, что можетъ быть общаго между бѣдной Хосефиною и этою метлою съ истасканною физіономіею? Стоитъ тебѣ увидѣть худую женщину, какъ тебѣ чудится Хосефина, и кончено дѣло.

Реновалесъ раздражался сперва, сердясь на друга за его слѣпоту, но въ концѣ концовъ соглашался. Очевидно, онъ ошибался, разъ Котонеръ не находилъ никакого сходства. Старикъ долженъ былъ помнить покойную лучше, чѣмъ онъ, потому что относился къ ней безпристрастно.

Но черезъ нѣсколько дней онъ снова приставалъ къ Котонеру съ таинственнымъ видомъ: «Мнѣ надо показать тебѣ кое что… пойдемъ со мною». И разставаясь съ веселою молодежью, которая раздражала стараго друга, Реновалесъ велъ его въ musichаll и показывалъ ему другую безстыжую женщину, которая скандально подкидывала ноги или виляла животомъ, обнаруживая подъ маскою гримма малокровную блѣдность.

– А эта? – умолялъ маэстро со страхомъ, какъ бы не довѣряя своимъ глазамъ. – Тебѣ не кажется, что въ ней есть что-то общее съ Хосефиною? Она не напоминаетъ тебѣ покойную?

Котонеръ приходилъ въ бѣшенство.

– Ты съ ума сошелъ. Ну, какое ты видишь сходство между бѣдняжкою, такою доброю, нѣжною, воспитанною и этою… безстыжею сукою?

Послѣ нѣсколькихъ неудачъ, поколебавшихъ въ немъ вѣру въ правильность воспоминаній, Реновалесъ не рѣшался больше обращаться къ другу за совѣтомъ. Стоило ему высказать желаніе пойти съ другомъ въ театръ, какъ Котонеръ мигомъ уклонялся.

– Опять открытіе? Довольно, наконецъ, Маріано, пора тебѣ выкинуть эти глупости изъ головы. Если люди узнаютъ объ этомъ, тебя примутъ за сумасшедшаго.

Ho несмотря на гнѣвъ старика, маэстро упорно настоялъ однажды на томъ, чтобы Котонеръ отправился съ нимъ вмѣстѣ посмотрѣть «Красавицу Фреголину», испанку, пѣвшую въ одномъ маленькомъ театрѣ въ нижнемъ кварталѣ. Имя ея крупнѣйшими буквами красовалось на всѣхъ углахъ Мадрида. Реновалесъ ходилъ ежедневно смотрѣть на нее втеченіе двухъ недѣль.

– Ты долженъ непремѣнно посмотрѣть ее, Пепе. Хотя бы одну минутку. Умоляю тебя… Надѣюсь, теперь то ты не скажешь, что я ошибся.

Котонеръ уступилъ горячей мольбѣ друга. Имъ пришлось долго ждать появленія на сценѣ «Красавицы Фреголины»; сперва шли танцы, потомъ пѣніе подъ аккомпаниментъ рычанья публики. Это чудо приберегалось для послѣдняго номера. Наконецъ, въ торжественной обстановкѣ, среди взволнованнаго шопота ожиданія, оркестръ заигралъ вступленіе, хорошо знакомое всѣмъ поклонникамъ дивы, розовый лучъ прорѣзалъ маленькую сцену, и изъ-за кулисъ выпорхнула «Красавица».

Это была маленькая, стройная женщина, худоба которой граничила съ изможденностью. Ея недурное лицо, нѣжное и грустное, было красивѣе фигуры. Изъ-подъ колоколообразной черной юбки съ серебряными нитями выглядывали хрупкія, худыя ноги, состоявшія почти изъ одной кожи да костей. Вымазанная бѣлилами кожа надъ газовою оборкою декольте слегка приподнималась на груди и на выступающихъ ключицахъ. Первое, что бросалось въ глаза, были ея глаза, ясные, большіе, дѣвственные, но не чистой, а испорченной дѣвушки. Временами въ нихъ вспыхивалъ огонекъ сладострастія, не мутившій, впрочемъ, ихъ ясной поверхности.

Она двигалась по сценѣ, какъ начинающая артистка, подбоченившись, угловато выставивъ локти, смущаясь и краснѣя, и въ этой позѣ она пѣла фальшивымъ голосомъ отвратительныя сальности, которыя рѣзко контрастировали съ ея кажущеюся робостью. Въ этомъ и состояла ея заслуга, и публика встрѣчала ея отталкивающія слова одобрительнымъ рычаньемъ, довольствуясь этими прелестями и не требуя, изъ уваженія къ ея священной неподвижности, чтобы она задирала ноги или виляла животомъ.

При появленіи ея художникъ толкнулъ друга локтемъ. Онъ не рѣшался заговорить, тревожно ожидая мнѣнія старика и слѣдя однимъ глазомъ за выраженівмъ его лица.

Другъ оказался великодушнымъ.

– Да… нѣкоторое сходство есть. Глазами… фигурою… манерами она напоминаетъ Хосефину; она даже очень похожа… Но что за обезьяньи гримасы она строитъ! Какія гадкія слова!.. Нѣтъ, это уничтожаетъ всякое сходство между ними.

И, словно его раздражало это сходство между милой покойницею и этою безголосою и противною дѣвченкою, Котонеръ насмѣшливо повторялъ всѣ циничныя выраженія, которыми оканчивались куплеты.

– Прелестно!.. Очаровательно!..

Но Реновалесъ оставался глухъ къ этой ироніи. He отрывая глазъ отъ «Фреголины», онъ продолжалъ толкать друга локтемъ и шептать:

– Это она, не правда ли?.. Совсѣмъ она; такая же фигура… Кромѣ того, Пепе, у этой женщины, видно, есть талантъ… и грація.

Но Котонеръ насмѣшливо качалъ головою. Конечно. И видя, что по окончаніи номера Маріано собирается остаться еще на второе представленіе и не встаетъ съ кресла, онъ рѣшилъ было распрощаться съ нимъ, но въ концѣ концовъ остался и поудобнѣе усѣлся въ креслѣ, съ намѣреніемъ подремать подъ музыку и говоръ публики.

Нетерпѣливое прикосновеніе маэстро вывело его изъ пріятныхъ мечтаній. «Пепе… Пепе». Тотъ повернулъ голову и сердито открылъ глаза. «Чего тебѣ?» На лицѣ Реновалеса появилась хитрая, медовая улыбка. Очевидно, маэстро собирался поднести ему какой-нибудь сюрпризъ въ сладкой оболочкѣ.

– Мнѣ пришло въ голову, что мы могли-бы зайти на минутку за кулисы и посмотрѣть ее вблизи…

Другъ отвѣтилъ ему съ искреннимъ негодованіемъ. Маріано воображалъ себя, повидимому, молодымъ человѣкомъ и не отдавалъ себѣ отчета въ своей внѣшности. Эта госпожа подниметъ ихъ на смѣхъ и разыграетъ роль цѣломудренной Сусанны, къ которой пристаютъ два старика… Реновалесъ замолчалъ, но вскорѣ опять заставилъ друга очнуться отъ дремоты.

– Ты могъ бы пойти одинъ, Пепе. Ты опытнѣе и смѣлѣе меня въ такихъ вещахъ. Ты можешь сказать ей, что я желаю написать съ нея портретъ. Понимаешь ли, портретъ за моею подписью!..

Котонеръ расхохотался надъ наивностью человѣка, дававшаго ему такое порученіе.

– Спасибо, сеньоръ. Я очень польщенъ вашимъ довѣріемъ, но не пойду за кулисы… Экій дуракъ!.. Да неужели ты серьезно воображаешь, что эта дѣвчонка знаетъ, кто такое Реновалесъ, или слышала когда-нибудь твое имя?

Маэстро изумился съ дѣтскимъ простодушіемъ.

– Голубчикъ, но вѣдь имя мое… не разъ повторялось въ газетахъ… а мои портреты… Скажи лучше прямо, что не желаешь итти.

И онъ замолчалъ, обидѣвшись на друга за отказъ и за предположеніе, что слава его не долетѣла до этого уголка. Друзья часто бываютъ глубоко несправедливы и выказываютъ неожиданное презрѣніе.

По окончаніи спектакля маэстро почувствовалъ потребность сдѣлать что-нибудь, не уйти безъ того, чтобы послать «Красавицѣ Фреголинѣ» какого-нибудь доказательства своего поклоненія. Онъ купилъ у цвѣточницы прелестную корзину, которую та собиралась унести домой, огорчившись, что торговля идетъ плохо въ этотъ вечеръ, и попросилъ немедленно отнести ее сеньоритѣ… «Фреголинѣ».

– Хорошо, Пепитѣ, – сказала женщина фамильярнымъ тономъ, точно та была ея близкою знакомою.

– И скажите ей, что это отъ сеньора Реновалеса… отъ художника Реновалеса.

Женщина покачала головою, повторяя имя. Хорошо, отъ Реновалеса. Она произнесла это имя совершенно равнодушно, какъ любое другое, и безъ малѣйшаго удивленія приняла отъ художника пять дуро на чай.

– Пять дуро! Дуракъ! – пробормоталъ Котонеръ, потерявъ всякое уваженіе къ маэстро.

Котонеръ не давалъ больше другу увлекать себя въ театръ. Тщетно разсказывалъ ему въ восторженномъ тонѣ Реновалесъ ежедневно про эту женщину, подробно распространяясь о перемѣнахъ въ ней въ зависимости отъ туалета. To она появлялась въ свѣтло-розовомъ платьѣ, очень похожимъ на одно платье, висѣвшее въ шкафу его особняка, то – въ огромной шляпѣ съ цвѣтами и вишнями, слегка напоминавшей маленькую соломенную шляпку, которая хранилась среди старыхъ вещей покойной. О, какъ ясно помнилъ онъ бѣдную Хосефину! И каждый вечеръ воспоминанія еще разжигались въ немъ видомъ этой женщины.

Въ виду нежеланія Котонера сопровождать его по вечерамъ, Реновалесъ ходилъ въ театръ смотрѣть на «Красавицу» вмѣстѣ съ нѣсколькими молодыми людьми изъ его непочтительной свиты. Эти ребята говорили о дивѣ съ почтительнымъ презрѣніемъ, какъ лиса въ баснѣ глядѣла на недоступный виноградъ, утѣшая себя тѣмъ, что онъ кислый. Они расхваливали ея красоту, которою любовались на разстояніи, и называли ее лилейною, святою красотою грѣха. Эта женщина была недоступна имъ; она вся сверкала драгоцѣнностями и, судя по слухамъ, имѣла могущественныхъ покровителей изъ среды молодхъ людей во фракахъ, являвшихся въ ложи къ послѣднему дѣйствію и ожидавшихъ ее у выхода, чтобы ѣхать вмѣстѣ ужинать.

Реновзлесъ сгоралъ отъ нетерпѣнія, не находя возможности познакомиться съ нею. Каждый вечеръ посылалъ онъ ей корзины цвѣтовъ или большіе букеты. Дива, очевидно, знала, отъ кого получаетъ эти подношенія, потому что искала глазами въ публикѣ этого некрасиваго и очень пожилого господина, удостоивая его милостивой улыбки.

Одкажды вечеромъ маэстро увидѣлъ, что Лопесъ де-Соса раскланивается съ пѣвичкою. Зять могъ, значитъ, познакомить его съ нею. И дерзко, потерявъ всякій стыдъ, Реновалесъ подождалъ его у выхода, чтобы попросить о помощи.

Ему хотѣлось написать ея портретъ; это была великолѣпная модель для одного задуманнаго имъ произведенія. Пробормотавъ это, маэстро покраснѣлъ, но зять засмѣялся надъ его робостью и выказалъ полную готовность помочь ему.

– Ахъ, Пепита! Красивая женщина, даже теперь, когда стала стариться. Если бы вы видѣли ее на попойкѣ, съ этимъ невиннымъ личикомъ институтки! Сосетъ, какъ губка! Настоящее животное!

Затѣмъ, съ самымъ серьезнымъ видомъ, онъ изложилъ тестю обстоятельства. Она жила съ однимъ изъ его пріятелей, провинціаломъ, который усиленно добивался популярности. Добрая часть его состоянія утекала при азартной игрѣ въ клубѣ, а остальную онъ спокойно предоставлялъ пожирать этой дѣвчонкѣ, дававшей ему нѣкоторую извѣстность. Лопесъ де-Соса поговоритъ съ нимъ, они – старинные пріятели. Вѣдь, папаша не замышляетъ ничего дурного, не правда-ли?.. Ее нетрудно будетъ уговорить. Эта Пепита обожала все оригинальное; она была слегка… романтична. Онъ объяснитъ ей, кто этотъ великій художникъ, и какая огромная честь служить ему натурщицею.

– He стѣсняйся деныами, – тревожно пробормоталъ маэстро. – Обѣщай все, что она пожелаетъ. He бойся оказаться слишкомъ щедрымъ.

Однажды утромъ Реновалесъ призвалъ къ себѣ Котонера и радостно сообщилъ ему большую новость.

– Она придетъ!.. Придетъ еще сегодня послѣ завтрака!

Старый пейзажистъ сдѣлалъ жестъ изумленія. «Кто придетъ»?

– Да «Красавица Фреголина»… Пепита. Зять сообщилъ мнѣ, что уговорилъ ее. Она придетъ сегодня въ три часа. Онъ самъ приведетъ ее.

И онъ съ отчаяніемъ оглядѣлся въ своей рабочей мастерской, которая была запущена за послѣднее время. Надо было навести порядокъ. Оба друга съ лакеемъ немедленно принялись за уборку большой комнаты.

Портреты Хосефины и послѣднее полотно съ одною ея головою были поставлены въ уголъ, лицомъ къ стѣнѣ. Маэстро самъ убралъ ихъ лихорадочными руками. Къ чему эти призраки, когда предъ нимъ должна была предстать дѣйствительность?.. На мѣстѣ ихъ онъ поставилъ большой бѣлый холстъ и взглянулъ на его дѣвственную поверхность съ искреннею надеждою. Чего только не создастъ онъ въ этотъ день! Онъ чувствовалъ въ себѣ небывалыя силы къ труду!..

Когда художники остались вдвоемъ, Реновалесъ обнаружилъ сильное безпокойство. Ему все казалось, что чего-то не хватаетъ для встрѣчи гостьи, которую онъ ждалъ съ большимъ нетерпѣніемъ. Цвѣтовъ не хватало; надо принести цвѣтовъ, наполнить ими всѣ старинныя вазы въ мастерской, создать пріятную, продушенную атмосферу.

Котонеръ помчался съ лакеемъ въ садъ, опустошилъ оранжерею и вернулся съ охапкою цвѣтовъ. Онъ былъ послушенъ и покоренъ, какъ настоящій другъ, но въ глазахъ его свѣтился насмѣшливый упрекъ. Все это для «Красавицы Фреголины»? Маэстро былъ, видно, не въ своемъ умѣ, впалъ въ дѣтство на старости лѣтъ. Можетъ-быть эта встрѣча заставитъ его очухаться!..

Но это было не все. Надо было приготовить на столикѣ въ мастерской сласти, шампанское и все, что Котонеръ найдетъ вкуснаго. Но тотъ предложилъ послать лакея, отговариваясь кучею работы для встрѣчи этой дѣвчонки съ невинною улыбкою и невѣроятными сальностями.

– Нѣтъ, Пепе, – умолялъ маэстро. – Пойди ты. Я не хочу, чтобы лакей зналъ объ этомъ. Онъ – сплетникъ… дочь моя постоянно пристаетъ къ нему съ разспросами.

Котонеръ ушелъ съ покорнымъ видомъ и, вернувшись черезъ часъ, увидѣлъ, что Реновалесъ приготовляетъ какія-то платья въ уборной для моделей.

Старый другъ положилъ свои пакеты на столъ, развернулъ бутылки и разложилъ сласти на старинныхъ тарелкахъ.

– Готово, баринъ, – сказалъ онъ насмѣшливо-почтительно. – He прикажете-ли еще чего-нибудь?.. Все семейство поднято на ноги изъ-за этой важной особы. Твой зять самъ привезетъ ее, я служу тебѣ, какъ лакей… не достаетъ только, чтобы ты вызвалъ дочь помочь ей раздѣться.

– Спасибо, Пепе, большое спасибо, – воскликнулъ маэстро съ дѣтскою признательностью, ничуть не обижаясь на насмѣшки друга.

Къ завтраку маэстро вышелъ въ столовую тщательно причесанный и одѣтый, съ закрученными усами, въ лучшемъ фракѣ и съ розою въ петлицѣ. Старикъ расхохотался отъ души. Только этого не хватало!.. Онъ съ ума сошелъ. Ну, и посмѣются же люди надъ нимъ!

Онъ еле дотронулся до ѣды и послѣ завтрака сталъ одиноко шагать по мастерскимъ. Какъ медленно тянулось время!.. Шагая взадъ и впередъ по тремъ комнатамъ, онъ смотрѣлъ при каждомъ поворотѣ на старинные часы изъ саксонскаго фарфора, стоявшіе на столикѣ изъ цвѣтного мрамора передъ большимъ венеціанскимъ зеркаломъ.

Уже три часа… У маэстро явилось подозрѣніе, что гостья не пріѣдетъ. Четверть четвертаго… половина четвертаго. Нѣтъ, она не пріѣдетъ, уже поздно. Такія женщины живутъ въ вѣчномъ круговоротѣ и не располагаютъ ни единою свободною минутою!

Но вскорѣ лослышались шаги, и вошелъ Котонеръ.

– Пріѣхали. Ну, твое желаніе исполнено… Поздравляю, маэстро… Веселись хорошенько. Мнѣ кажется, что ты достаточно пользовался моими услугами и не потребуешь, чтобы я оставался теперь.

Онъ ушелъ, дѣлая руками насмѣшливые прощальные жесты, и Реновалесъ дѣйствительно услышалъ вскорѣ голосъ Лопеса де-Соса, который медленно приближался, объясняя своей спутницѣ картины и мебель, приковывавшія ея вниманіе.

Они вошли. Въ глазахъ «Красавицы Фреголины» свѣтилось изумленіе. Величественная тишина мастерской произвела на нее, повидимому, глубокое впечатлѣніе. Этотъ барскій особнякъ былъ такъ великъ, такъ непохожъ на тѣ квартиры, что ей приходилось видѣть до сихъ поръ. Рѣдкая мебель и старинная солидная, чуть не историческая роскошь всей обстановки внушали ей страхъ! Она поглядѣла на Реновалеса съ уваженіемъ. Онъ казался ей теперь и болѣе благороднымъ и важнымъ сеньоромъ, чѣмъ тотъ госоодинъ, котораго она замѣчала иногда въ публикѣ со сцены. Онъ внушалъ ей страхъ, точно важная особа, непохожая на остальныхъ ея знакомыхъ. Къ этому чувству примѣшивалось еще уваженіе къ его богатству. Сколько денегъ должно было быть у господина, жившаго въ такой роскоши!

Увидя эту женщину вблизи, Реновалесъ тоже почувствовалъ себя взволнованнымъ.

Въ первую минуту у него явилось сомнѣніе. He ошибся ли онъ? Дѣйствительно ли похожа она на Хосефину?.. Бѣлила на лицѣ гостьи произвели на него непріятное впечатлѣніе. Видно было даже черезъ вуаль, что лицо покрыто цѣлымъ слоемъ бѣлой краски съ черными линіями подъ глазами. Та, другая не красилась. Но заглянувъ гостьѣ въ глаза, Реновалесъ снова увидѣлъ поразительное, трогательное сходство, и оно воскресило въ его памяти обожаемый образъ подъ густымъ слоемъ краски.

Дива принялась разглядывать висѣвшія на стѣнахъ картины. Какая прелесть! И все это была работа художника?.. У нея явилось желаніе тоже красоваться на картинѣ съ гордымъ, вызывающимъ видомъ. Неужели онъ, правда, собирается написать ея портретъ? И она гордо выпрямилась. Ей льстило, что ее находятъ красивою, и великій художникъ желаетъ запечатлѣть ея образъ на полотнѣ, чего не случалось съ нею до сихъ поръ.

Лопесъ де-Соса извинялся передъ зятемъ. Они опоздали изъ-за Пепиты. Съ такими женщинами вѣчно опаздываешь. Она ложилась спать подъ утро, и, пріѣхавъ за ней, онъ засталъ ее въ постели…

Затѣмъ онъ попрощался, понимая, что его присутствіе является здѣсь лишнимъ. Пепита была славная дѣвушка; его разсказы и роскошная обстановка дома совсѣмъ ослѣпили ее. Реновалесъ могъ смѣло дѣлать съ нею, что угодно.

– Ну, голубушка, теперь я уйду, а ты оставайся. Этотъ господинъ – мой папаша, я уже говорилъ тебѣ. Смотри, будь послушной.

И онъ ушелъ, сопровождаемый неестественнымъ смѣхомъ Пепиты и Реновалеса, которые встрѣтили это отеческое наставленіе неловкимъ весельемъ.

Наступило долгое и тяжелое молчаніе. Маэстро не зналъ, что сказать. Воля его была подавлена робостью и волненіемъ. Женщина была не менѣе взволнована. Эта огромная комната, такая величественная, такая безмолвная, съ ея тяжелою и дорогою роскошью, не походила ни на что, видѣнное ею до сихъ поръ и смущала ее. Ею овладѣлъ смутный страхъ человѣка, которому предстоитъ неопредѣленная операція. Ее пугали также горящіе, пристально устремленные на нее глаза этого человѣка и легкая дрожь въ его щекахъ и губахъ, точно его томила жажда…

Но она скоро оправилась отъ смущенія. Ей были знакомы такія минуты тяжелаго молчанія, которыя предшествуютъ въ одиночествѣ сближенію двухъ чужихъ людей. Она знала такія встрѣчи, которыя начинаются съ колебанія и кончаются бурною близостью.

Она оглядѣлась кругомъ съ развязною улыбкою профессіональной натурщицы, желая положить скорѣе конецъ этому неловкому положенію.

– Хотите начать? Гдѣ мнѣ раздѣться?

Реновалесъ вздрогнулъ, услышавъ ея голосъ, словно забылъ, что этотъ образъ можетъ говорить. Его поразила также простота, съ которою она устраняла всякую необходимость объясненій.

Зять хорошо обдѣлалъ свое дѣло, прекрасно вышколивъ ее и подготовивъ ко всевозможнымъ сюрпризамъ.

Маэстро провелъ ее въ уборную для натурщицъ, но остался самъ изъ осторожности въ мастерской, отвернувшись почему-то, чтобы не видѣть ничего въ пріоткрытую дверь. Долго длилось молчаніе, прерываемое только легкимъ шуршаніемъ снимаемаго платья и металлическимъ звукомъ пуговицъ и крючковъ. Вскорѣ изъ уборной послышался ея голосъ, звучавшій нѣсколько робко и глухо, точно издалека.

– А чулки тоже? Нужно снять ихъ?

Реновалесу была хорошо знакома стыдливость всѣхъ натурщицъ, когда онѣ раздѣваются въ первый разъ. Лопесъ де-Соса, искренно желавшій доставить папашѣ удовольствіе, внушилъ ей прочно, чтобы она обнажила все свое тѣло, и Пепита раздѣвалась, не спрашивая дальнѣйшихъ объясненій, съ видомъ человѣка, исполняющаго свой долгъ и полагая, что ея присутствіе здѣсь нужно только для этой цѣли.

Художникъ нарушилъ тогда молчаніе и безпокойно закричалъ. Она не должна раздѣваться до гола. Въ уборной лежитъ полный туалетъ. И, не оборачиваясь и просунувъ одну руку въ пріоткрытую дверь, онъ указалъ ей на все приготовленное – розовое платье, шляпу, туфли, чулки, рубашку…

Пепита запротестовала при видѣ этихъ вещей; ей было противно надѣвать чужое бѣлье и платье, и притомъ старое и поношенное.

– И рубашку тоже? И чулки тоже?.. Нѣтъ, довольно платья.

Но маэстро нетерпѣливо упрашивалъ ее. Все надо надѣть, это необходимо для его цѣли. Долгое молчаніе женщины послужило ему доказательствомъ того, что она поборола свое отвращеніе и надѣваетъ старое бѣлье.

Выйдя изъ уборной, она насмѣшливо улыбнулась, точно смѣялась надъ самою собою. Реновалесъ отошелъ назадъ, взволнованный и ослѣпленный ея видомъ; въ вискахъ у него стучало, картины и мебель покачнулись и словно закружились вокругъ него.

Бѣдная «Фреголина»! Прелестное чучело! Она съ трудомъ удерживалась отъ смѣха при мысли о бурѣ негодованія, которая поднялась бы въ театрѣ, если бы она появилась на сценѣ въ такомъ видѣ, и о насмѣшкахъ друзей въ случаѣ, если бы она пріѣхала на ужинъ въ этомъ старомодномъ туалетѣ. Она не застала этой моды, которая прошла двадцать лѣтъ тому назадъ и казалась ей теперь весьма старинною. Маэстро взволнованно прислонился къ спинкѣ кресла.

– Хосефина! Хосефина!

Это была она въ томъ видѣ, какъ образъ ея сохранился въ его памяти: Хосефина изъ времени чуднаго лѣта въ окрестностяхъ Рима, въ розовомъ платьѣ и соломенной шляпѣ, придававшей ей видъ прелестной крестьяночки изъ оперетки. Мода, надъ которою смѣялась теперь молодежь, была въ его глазахъ самою красивою и художественною изъ всѣхъ, изобрѣтенныхъ женскимъ вкусомъ модъ, потому что она напоминала ему весну его жизни.

– Хосефина! Хосефина!

Но онъ продолжалъ молчать. Эти возгласы зарождались и умирали въ его мысляхъ. Онъ не рѣшался ни шевелиться, ни говорить, точно боялся, что чудная иллюзія исчезнетъ тогда. Она же улыбалась и, повидимому, наслаждалась впечатлѣніемъ, производимымъ ею на маэстро; а увидя свое отраженіе въ зеркалѣ вдали, она нашла даже, что этоть оригинальный туалетъ нисколько не портитъ ея.

– Гдѣ мнѣ устроиться? Сѣсть или стоять?

Маэстро съ трудомъ могъ говорить; его сдавленный голосъ звучалъ хрипло. Она можетъ устроиться, какъ желаетъ… И она усѣлась въ креслѣ, въ такой позѣ, которая казалась ей въ высшей степени изящною – подперла одну щеку рукою и скрестила ноги, точно въ своей уборной, въ театрѣ; а изъ подъ юбки высунулась нога въ розовомъ, вышитомъ чулкѣ, въ той шелковой оболочкѣ, которая напоминала художнику другую, обожаемую ножку.

Это была она! Передъ нимъ была живая Хосефина, отъ которой исходилъ знакомый запахъ чуднаго тѣла.

Инстинктъ и привычка заставили его взяться за палитру и кисти, чтобы набросать контуры этой фигуры. О, рука старика, негибкая и дрожащая!.. Куда дѣвалась легкость его кисти, вѣрный глазъ, его поразительный талантъ? Неужели онъ, правда, писалъ прежде? Неужели онъ былъ дѣйствительно художникомъ Реновалесомъ?.. Онъ забылъ сразу все. Черепъ его казался пустымъ, рука парализованною, бѣлое полотно внушало ужасъ чегото невѣдомаго… Онъ не умѣлъ работать, не могъ работать. Всѣ его усилія были тщетны. Мысли его притупились. Можетъ-быть… въ другой разъ. Теперь у него стучало въ вискахъ, лицо было блѣдно, а уши такъ красны, точно изъ нихъ сейчасъ хлынетъ кровь. Языкъ изсохъ отъ страшной жажды.

«Красавица Фреголина» увидѣла, что онъ бросаетъ палитру и подходитъ къ ней съ видомъ хищнаго животнаго.

Но она не испугалась; такія распаленныя лица были знакомы ей. Животная вспышка входила, очевидно, въ программу; зять художника предупредилъ ее объ этомъ въ дружеской бесѣдѣ… Этотъ важный и видный сеньоръ былъ такой же, какъ всѣ мужчины; животныя чувства были одинаково свойственны и ему.

Онъ подошелъ къ ней съ распростертыми объятіями, крѣпко прижалъ къ себѣ, упалъ къ ея ногамъ со страстнымъ, глухимъ стономъ, точно задыхался. А она, добрая, сострадательная женщина старалась ободрить его, склонивъ голову и протянувъ губы съ банальноласковою и машинальною гримаскою, которая служитъ профессіональнымъ клеймомъ подобныхъ женщинъ.

Этотъ поцѣлуй окончательно свелъ маэстро съ ума.

– Хосефина! Хосефина!

Ароматъ счастливыхъ дней отдѣлялся отъ ея платья и окутывалъ это чудное тѣло. Это было ея платье, ея тѣло! Ему хотѣлось умереть у ея ногъ, задохнуться отъ горячаго желанія, которое невыразимо мучило все его существо. Это была она, ея глаза… Ея глаза! Но, поднявъ взглядъ и устремивъ его на нѣжные зрачки женщины, чтобы увидѣть свое отраженіе въ ихъ колеблющейся поверхности, онъ увидѣлъ два холодныхъ глаза, которые разглядывали его съ изумленіемъ и профессіональнымъ любопытствомъ, насмѣшливо наслаждаясь съ высоты своего невозмутимаго величія животнымъ опьянѣніемъ и безуміемъ человѣка, который стоналъ и лежалъ у ея ногъ.

Изумленіе заставило Реновалеса очнуться. Онъ почувствовалъ, что на плечи его опустилось что то ледяное, парализующее, и глаза его подернулись туманомъ разочарованія и отчаянія.

Сжималъ ли онъ, правда, Хосефину въ своихъ объятіяхъ?.. Это было ея тѣло, ея ароматъ, ея платье, ея блѣдное лицо, напоминавшее поблекшій цвѣтокъ… Но нѣтъ; это была не она! Эти глаза!.. Тщетно глядѣли они на него теперь иначе, испугавшись неожиданной реакціи въ немъ, тщетно смягчились, засіявъ нѣжностью, по привычкѣ ловкой профессіоналки. Напрасенъ былъ обманъ; онъ видѣлъ глубже, заглядывалъ въ эти ясныя окна до самой глубины и находилъ тамъ только пустоту. Души Хосефины тутъ не было. Запахъ тѣла женщины пересталъ сводить его съ ума, это была ложная эссенція. Передъ нимъ было лишь воспроизведеніе обожаемой вазы, душа же, ѳиміамъ улетучились навсегда.

Реновалесъ поднялся, отступилъ назадъ, глядя на женщину удивленными глазами, и упалъ на диванъ, закрывъ лицо руками.

Услыша его стоны, женщина испугалась и побѣжала въ уборную, чтобы сбросить зто платье и убѣжать. Этотъ господинъ былъ должно-быть сумасшедшій!

Маэстро плакалъ. Прощай, молодость! Прощайте, желанія! Прощай, иллюзія, чарующая сирена жизни, исчезнувшая навсегда! Безполезно искать, безполезно мучиться въ одиночествѣ жизни. Смерть прочно завладѣла имъ; онъ принадлежалъ отнынѣ ей, и только она могла воскресить его молодость. Весь этотъ самообманъ ни къ чему не велъ. He встрѣтить ему женщины, которая напоминала бы ему покойную, какъ эта продажная баба, которую онъ заключилъ въ свои объятія… и всетаки это была не она!

Столкнувшись лицомъ къ лицу съ дѣйствительностью въ эту минуту напряженія, онъ увидѣлъ, какъ навѣки исчезло то неопредѣленное что-то, что заключалось въ тѣлѣ его Хосефины, его Обнаженной, которая доставляла ему столько чудныхъ минутъ по ночамъ въ юные годы.

Глубокое, неизгладимое разочарованіе влило въ его тѣло ледяное спокойствіе смерти.

Падайте, огромныя башни иллюзіи! Рушьтесь, обманчивыя укрѣпленія, возведенныя страстнымъ желаніемъ путника украсить свой путь и закрыть горизонтъ!.. Дорога лежала теперь передъ нимъ открытая, сухая, пустынная. Напрасно присаживался бы онъ на краю дороги, задѣрживаясь въ пути, напрасно склонялъ бы голову, чтобы не видѣть ничего. Чѣмъ дольше оставался бы онъ сидѣть, тѣмъ дольше длились бы муки страха. Ему предстояло постоянное и непосредственное созерцаніе страшнаго конца послѣдняго странствія, конца, откуда нѣтъ возврата, чернаго, глубокаго ущелья смерти.

...

КОНЕЦЪ.

Примечания

1

Las Meninas (Придворныя дамы) – одна изъ лучшихъ картинъ Веласкеса.

2

Los Borrachos – пьяные. Примѣч. перев.

3

Onza – золотая монета въ 80 песетъ. Прим. перев.

Content

Бласко-Ибаньес Висенте Обнаженная

Висенте Бласко Ибаньесъ Обнаженная

Часть первая

I

II

III

IV

V

VI

Часть вторая

I

II

III

IV

V

Часть третья

I

II

III

IV

V