Гастон Леру

Дама в Черном

I. ГЛАВА, которая начинается с того, чем заканчиваются другие романы

Венчание Робера Дарзака и Матильды Станжерсон состоялось в парижской церкви Святого Николая 6 апреля 1895 года в очень узком кругу. Немногим более двух лет отделяло нас от тех событий, которые мне довелось описать. Событий настолько сенсационных, что читающая публика, безусловно, не успела еще позабыть за минувшее время знаменитую тайну Желтой комнаты.

Маленькая церквушка была бы, несомненно, переполнена толпой любопытных, желающих поглазеть на героев драмы, взволновавшей весь мир, но брачная церемония не предавалась огласке. В эту отдаленную приходскую церковь были приглашены только несколько друзей Робера Дарзака и профессора Станжерсона, на скромность которых можно было вполне положиться. Я был в их числе.

Явившись заблаговременно в церковь, я, разумеется, первым делом постарался отыскать Рультабиля. Немного разочарованный его отсутствием, так как кто-кто, а уж он-то должен был бы явиться, я присоединился к Анри-Роберу и Андре Гессу, которые вполголоса вспоминали наиболее интересные эпизоды Версальского процесса. Я рассеянно слушал их, оглядываясь кругом.

Боже мой, как печальна церковь Святого Николая! Угрюмая внутри и мрачная снаружи, вся в трещинах, грязная и дряхлая, но не той возвышенной дряхлостью веков, которая служит лучшим украшением камня, а нечистоплотной грязью, присущей кварталам Сен-Виктор и Бернардинцев.

Небо, кажущееся в этом месте более удаленным от земли, чем во всех других местах, изливает на церковь слабый свет. И в этой-то мрачной темноте, подходящей скорее для траура или отпевания покойников, должна была состояться свадьба Робера Дарзака и Матильды Станжерсон! Тяжелые предчувствия овладели моим сердцем, наполняя его тревогой.

Рядом со мной продолжали беседовать Анри-Робер и Андре Гесс. Первый из них признался, что, даже после благополучного исхода Версальского процесса, он перестал беспокоиться о судьбе молодой пары, лишь ознакомившись с официальным подтверждением смерти их неумолимого врага — Фредерика Ларсана.

Быть может, вы еще не забыли, как через несколько месяцев после оправдания Робера Дарзака произошла ужасная катастрофа с «Дордонью», трансатлантическим пакетботом, совершавшим регулярные рейсы из Гавра в Нью-Йорк. Туманной ночью на отмелях Ньюфаундленда «Дордонь» столкнулась с трехмачтовым бригом, нос которого протаранил ее машинное отделение. Парусник скрылся из виду, «Дордонь» сразу же пошла ко дну и затонула в течение десяти минут. Лишь тридцать пассажиров, каюты которых находились на палубе, успели спуститься в шлюпки. Они были подобраны пассажирским судном, немедленно доставившим их в Сен-Жак. В течение нескольких следующих дней океан еще продолжал отдавать свои жертвы, среди которых обнаружили и тело Ларсана. Документы, тщательно зашитые в его одежде, неопровержимо свидетельствовали, что Ларсан наконец-то умер.

Таким образом Матильда Станжерсон освободилась от своего тайного мужа, ужасного бандита Бальмейера, женившегося на ней под именем Жана Русселя, которого приобрела, благодаря простоте американских законов, в дни своей доверчивой молодости. Теперь он уже не встанет между Матильдой и тем, кого в течение долгих лет она так нежно и мужественно любила.

В «Тайне Желтой комнаты» я описал все подробности этого необычайного дела, одного из наиболее странных в анналах судебной практики. Оно, безусловно, имело бы трагическую развязку, если бы не вмешательство гениального восемнадцатилетнего репортера Жозефа Рультабиля, распознавшего в знаменитом агенте сыскной полиции Фредерике Ларсане самого Бальмейера.

Случайная смерть негодяя положила конец череде драматических событий и явилась одной из причин быстрого выздоровления Матильды Станжерсон, разум которой пошатнулся было в результате таинственных ужасов Гландье.

— Видите, мой дорогой, — говорил между тем Анри-Робер Андре Гессу, беспокойно блуждавшему глазами по церкви, — в жизни надо быть оптимистом. Все устраивается, даже беды мадемуазель Станжерсон и те преходящи. Но что вы все время оглядываетесь? Кого вы ищете? Вы ждете кого-нибудь?

— Да, — ответил Андре Гесс, — я жду Фредерика Ларсана.

Анри-Робер рассмеялся. Увы, я не мог смеяться так же живо и непосредственно, ибо предчувствие новой трагедии овладело мной при одной лишь мысли о Ларсане.

— Будет вам, Сэнклер, — махнул рукой Анри-Робер, заметив мое волнение, — вы разве не видите, что Гесс шутит?

— Не знаю, — вырвалось у меня.

Ну вот и я внимательно посматриваю вокруг, как это делает Андре Гесс. И действительно, Ларсана-Бальмейера все так часто считали умершим, что ему ничего не стоит воскреснуть еще разок.

— Посмотрите-ка, вот и Рультабиль, — воскликнул Анри-Робер, — пари держу, что он спокойнее вас.

— Пожалуй, он бледнее обычного, — заметил Андре Гесс.

Молодой репортер подошел и рассеянно пожал всем нам руки.

— Здравствуйте, Сэнклер, здравствуйте, господа. Я не опоздал?

Мне показалось, что голос его дрожит. Он сразу же уединился в углу и, опустившись на колени, принялся молиться. Я не знал, что Рультабиль набожен, и его молитва удивила меня. Когда он поднял голову, его глаза были полны слез. Он не скрывал их и не обращал внимания на то, что происходило вокруг. Он был еще полон своей молитвой и, может быть, своим горем. Но каким горем? Не он ли должен быть счастлив, присутствуя при этом союзе, столь желанном для всех? Разве счастье Робера Дарзака и Матильды Станжерсон не его заслуга?

Быть может, молодой человек плакал от счастья? Он поднялся с колен и скрылся в темноте между колоннами. Я не последовал за ним, так как видел, что он желает остаться один. В этот момент в церковь вошла Матильда Станжерсон под руку с отцом. Робер Дарзак следовал за ними.

Как же они переменились, все трое! Драма в Гландье слишком болезненно отразилась на этих достойных людях. Но, странная вещь, Матильда Станжерсон казалась еще более прекрасной. Конечно, она уже не представляла собой ту ожившую мраморную статую, то холодное античное божество, за которым слышался восхищенный шепот на официальных приемах Третьей республики, на которых положение отца заставляло присутствовать и дочь. Напротив, казалось, что судьба, заставившая ее так поздно искупить ошибки молодости, низвергла бедняжку в бездну отчаяния, чтобы лишить той каменной маски, за которой скрывалась нежная душа. И эта душа сияла теперь в ее глазах, полных счастливой печали, и на ее прекрасном мраморном лбу.

Что касается ее туалета, то должен признаться, что совершенно не помню его и не в состоянии даже определить цвета платья, в которое она была одета. Но зато я отчетливо вспоминаю странное выражение, которое приобрел ее взгляд, не нашедший среди нас Рультабиля. Она вновь овладела собой и наконец успокоилась, лишь заметив его силуэт за колоннами. Матильда улыбнулась ему и нам также.

— У нее все еще глаза сумасшедшей!

Я быстро обернулся, чтобы увидеть того, кто осмелился произнести эту фразу. Это был некто Бриньоль, личность, на мой взгляд, достаточно блеклая. Робер Дарзак, добрая душа, определил его своим помощником по лаборатории в Сорбонне. Бриньоль состоял в отдаленном родстве с женихом, других родственников которого мы не знали. Робер Дарзак родился в Провансе, рано потерял родителей и, не имея ни братьев, ни сестер, давно порвал все связи со своей родиной, от которой получил в наследство необычайную работоспособность, страстное желание добиваться успеха, большие способности и естественную потребность в любви и самопожертвовании, связавшую его с семьей профессора Станжерсона. Его мягкий акцент сперва вызывал улыбки студентов в Сорбонне, но затем они полюбили и своего профессора, и его южный говор.

Прошлой весной, то есть около года назад, Робер Дарзак представил Бриньоля профессору Станжерсону. Бриньоль приехал из Экса, где служил лаборантом, но был уволен за какой-то дисциплинарный проступок. Однако он вовремя вспомнил о своих родственных связях с господином Дарзаком, сел в парижский поезд и смог так разжалобить жениха Матильды Станжерсон, что тот нашел способ пристроить его к своим работам.

В то время здоровье Робера Дарзака было далеко не цветущим. Сказывались последствия невероятных событий в Гландье и судебных переживаний, но постепенно выздоровление Матильды и перспектива их близкой свадьбы должны были оказать благотворное воздействие на моральное и физическое состояние профессора. Однако мы заметили, что с появлением этого Бриньоля, чья помощь, по словам Дарзака, должна была принести ему большое облегчение, слабость молодого ученого только увеличилась. Наконец Бриньоль оказался прямо-таки символом невезенья. Один за другим во время совершенно безобидных опытов произошли два досадных несчастных случая. Во-первых, внезапно лопнула трубка Геслера, осколки которой могли серьезно поранить господина Дарзака, но поранили только Бриньоля, сохранившего с тех пор шрамы на руках. Второй случай мог закончиться совсем плачевно — взорвалась бензиновая горелка, над которой как раз склонился Робер Дарзак. Огонь опалил ему лицо. К счастью, все обошлось благополучно, хотя ресницы сильно обгорели, и в течение некоторого времени ослабевшее зрение с трудом выносило яркий солнечный свет.

После тайны замка Гландье самые простые события казались мне неестественными. Случайно зайдя за господином Дарзаком в Сорбонну, я стал невольным свидетелем последнего несчастного случая. Я сам проводил моего друга к аптекарю, а после и к доктору, а Бриньолю предложил оставаться в лаборатории, несмотря на его навязчивое желание сопровождать нас.

По дороге господин Дарзак поинтересовался, отчего я был так резок с этим беднягой Бриньолем. Я ответил, что питаю к нему неприязнь, потому что его манеры оставляют желать много лучшего. Но это, так сказать, вообще, а в частности — потому что считаю его ответственным за сегодняшний несчастный случай. Господин Дарзак попытался выяснить, в чем именно я вижу вину лаборанта, но я не смог ничего объяснить, и он рассмеялся. Однако он перестал смеяться, когда доктор сказал, что он едва не потерял зрение. Просто чудо, что ему удалось так дешево отделаться.

Беспокойство, которое вызывал у меня Бриньоль, было, без сомнения, смешным, и несчастные случаи больше не повторялись. Все же в глубине души я был предубежден против этого человека, полагая, что нездоровье господина Дарзака связано с его присутствием.

В начале зимы Робер Дарзак сильно кашлял, и мы все настаивали, чтобы он взял отпуск и отправился отдохнуть на юг. Доктор посоветовал Сан-Ремо. Он уехал в это райское местечко и уже через неделю писал нам, что чувствует себя значительно лучше.

«Я дышу, — писал он нам, — а в Париже я задыхался. У меня словно камень с груди сняли».

Несколько раз перечитав это письмо Робера Дарзака, я поделился своими опасениями с Рультабилем. Его также удивило, что господин Дарзак чувствовал себя плохо, находясь рядом с Бриньолем, и так хорошо — вдали от него.

Все эти сомнения были настолько сильными, что я не позволил бы Бриньолю отлучиться из Парижа, честное слово, бросился бы за ним вдогонку, вздумай он уехать. Но он никуда не отправился, напротив, под предлогом получения известий о господине Дарзаке все время совал свой нос к профессору Станжерсону. Однажды он даже встретился с мадемуазель Станжерсон, но я так охарактеризовал невесте Робера Дарзака этого лаборанта, что раз и навсегда внушил ей к нему отвращение. С чем себя и поздравил.

Господин Дарзак провел в Сан-Ремо четыре месяца и вернулся окончательно окрепшим. Но его глаза были еще слабы, и он должен был постоянно заботиться о них.

Рультабиль и я решили наблюдать за Бриньолем. Мы с радостью узнали, что свадьба должна быть отпразднована почти немедленно и что господин Дарзак увезет свою жену в дальнее путешествие, во всяком случае, подальше от Парижа и… от Бриньоля.

По возвращении из Сан-Ремо господин Дарзак спросил меня:

— Ну как обстоят дела с лаборантом? Успокоились вы на его счет?

— Нет, — ответил я.

Он еще раз посмеялся надо мною, отпустив несколько провинциальных шуток, до которых был большим охотником, когда обстоятельства позволяли ему веселиться. После возвращения с юга его речь вновь обрела былую сочность, а выговор опять засверкал изначальными красками.

Итак, он был счастлив! Но подлинных чувств Робера Дарзака в это время я не знал, так как между его возвращением и свадьбой мы почти не встречались.

На пороге церкви он показался нам преображенным. С понятной гордостью он выпрямил свою слегка сутулую спину. Счастье делало его прекраснее и выше.

— Можно сказать, что шеф на вершине блаженства, — усмехнулся Бриньоль.

Я отошел от этого человека, который внушал мне отвращение, и приблизился к господину Станжерсону, простоявшему всю церемонию со скрещенными на груди руками, ничего не видя и не слыша. По окончании пришлось даже похлопать его по плечу, чтобы вывести из задумчивости.

Когда все перешли в ризницу, господин Гесс вздохнул с облегчением.

— Наконец-то, — сказал он, — я дышу свободно.

— Что же мешало вашему дыханию, мой друг? — спросил Анри-Робер.

Тогда Андре Гесс признался, что до последней минуты опасался появление мертвеца.

— Думайте, что хотите, — сказал он, — а я не могу свыкнуться с мыслью, что Фредерик Ларсан согласился наконец-то умереть.

Мы все, кажется, человек десять, находились в ризнице. Свидетели расписывались в книгах, а остальные поздравляли новобрачных. Здесь было еще более сумрачно, чем в церкви, и, не будь помещение таким маленьким, можно было подумать, что из-за этой темноты я просто не заметил Жозефа Рультабиля. Но его здесь не было. Что бы это значило? Матильда уже два раза спрашивала о нем, и Робер Дарзак попросил меня поискать Рультабиля, что я и сделал. Но мне пришлось вернуться в ризницу без него. Журналист отсутствовал.

— Это странно, — сказал Робер Дарзак, — и совершенно необъяснимо. Вы всюду посмотрели? Быть может, он мечтает в каком-нибудь углу.

— Я искал его и звал, но безрезультатно, — ответил я.

Однако господин Дарзак этим не удовлетворился. Он захотел сам обойти церковь и был, во всяком случае, удачливее меня, так как узнал от какого-то нищего, стоявшего у порога, что молодой человек, по всем приметам Рультабиль, несколько минут назад вышел из церкви, сел в фиакр и уехал.

Когда Дарзак сообщил об этом своей жене, Матильда была чрезвычайно огорчена. Подозвав меня, она спросила:

— Мой дорогой Сэнклер, вы знаете, что через два часа мы уезжаем с Лионского вокзала. Найдите нашего молодого друга и приведите его ко мне.

— Постараюсь, — ответил я и немедленно отправился на поиски.

Побывав у Рультабиля на квартире, в редакции и в кафе Барро, где служебные дела часто заставляли его присутствовать в это время, на Лионский вокзал я вернулся, увы, ни с чем. Ни один из его коллег не смог сказать, где отыскать моего друга. Можете себе представить, как меня встретили на платформе. Господин Дарзак был опечален. Однако сообщить неприятное известие его жене выпало на мою долю, так как он занимался устройством путешественников. Дело в том, что профессор Станжерсон, направлявшийся в Ментону к Рансам, провожал новобрачных до Дижона, откуда молодые супруги должны были продолжить свою поездку вдвоем через Кюло и Сен-Дени.

Я попытался уверить Матильду, что Рультабиль непременно явится к отходу поезда, но при первых моих словах у нее на глазах показались слезы.

— Нет, нет, все кончено, он не приедет, — сказала она и поднялась в вагон.

И тут Бриньоль, видя волнение госпожи Дарзак, не удержался вновь.

— Посмотрите, — сказал он Андре Гессу, — я же говорил, что у нее глаза сумасшедшей. Да, Робер сделал ошибку, лучше было бы подождать.

Я вспоминаю чувство страха, внушенное мне этими словам Бриньоля. Он, без сомнения, был злым и завистливым человеком и не простил своему родственнику оказанной ему услуги — той должности подчиненного, которую господин Дарзак ему выхлопотал. У Бриньоля был желтоватый цвет лица и удлиненные черты, вытянутые сверху вниз. Высокий рост, длинные руки и ноги только усиливали это впечатление, но маленькие ступни и ладони казались почти элегантными.

Андре Гесс резко оборвал Бриньоля, после чего тот немедленно покинул вокзал, пожелав всего наилучшего молодым супругам. По крайней мере, я решил, что он ушел, так как больше его в тот день не видел.

Оставалось всего три минуты до отхода поезда. Мы все еще надеялись на приход Рультабиля и осматривали перрон, рассчитывая увидеть среди пассажиров нашего молодого друга. Как могло случиться, что он не появился в последнюю минуту? Как не бросился к нам, по своему обыкновению, расталкивая всех и не обращая внимания на протесты и возмущенные реплики? Что он делал? Уже закрывали дверцы и слышались призывы проводников: «В вагоны, господа, в вагоны!» Резкий свисток возвестил об отходе, отзвучал охрипший гудок паровоза, и поезд тронулся, А Рультабиля нет!

Мы были так опечалены и удивлены, что остались на перроне, забыв пожелать госпоже Дарзак счастливого пути. Дочь профессора Станжерсона бросила долгий взгляд на перрон и, когда поезд начал ускорять ход, она, окончательно убедившись в том, что не увидит своего молодого друга, протянула мне конверт.

— Для него, — сказала госпожа Дарзак.

И вдруг, с лицом, охваченным скорбью, и таким странным тоном, что я невольно вспомнил мрачные рассуждения Бриньоля, добавила:

— До свидания, друзья. Или, вернее, прощайте!

II. ГЛАВА, в которой речь идет о переменчивом настроении Жозефа Рультабиля

Возвращаясь с вокзала, я удивлялся овладевшей мною странной печали, не в силах угадать ее причину. После Версальского процесса, в котором я принимал непосредственное участие, тесная дружба связала меня с профессором Станжерсоном, его дочерью и Робером Дарзаком. Я должен был бы радоваться их свадьбе и полагал, что на мое угнетенное состояние оказало влияние отсутствие молодого репортера.

Станжерсоны и Дарзак считали Рультабиля своим спасителем. После того как Матильда вышла из клиники, где провела несколько месяцев в связи с нервным расстройством, и ознакомилась с ролью, которую сыграл этот юноша в драме, погубившей бы и ее, и всех, кого она любила и почитала, после того как она прочла стенограмму процесса, где Рультабиль выступил чудесным героем, Матильда Станжерсон окружила моего друга поистине материнской нежностью. Она интересовалась всем, что его касалось, пыталась вызвать Рультабиля на откровенность, узнать о нем больше, чем знал, например, я, и, может быть, больше, чем он сам. Она проявила тактичное, но упорное любопытство к его происхождению, о котором мы ничего не знали, и о котором он молчал с суровой гордостью.

Очень восприимчивый к нежному расположению этой несчастной женщины, Рультабиль, тем не менее, со своей стороны проявлял большую сдержанность и вежливость, которые меня удивляли, ибо я его знал как человека импульсивного и легко возбудимого, всегда цельного в своих симпатиях или антипатиях. Я неоднократно высказывал ему свое недоумение по этому поводу, но он лишь уклончиво напоминал о своей преданности некоему лицу, уважаемому им более всего на свете, для которого он готов пожертвовать всем, если судьба предоставит ему такой случай.

Бывали у него и моменты плохого настроения. Например, обрадовавшись сперва возможности проводить выходные дни у Станжерсонов, снявших на лето небольшое имение на берегу Марны у Шенвьера, так как жить в Гландье они больше не хотели, Рультабиль вдруг, неожиданно и беспричинно, отказался меня туда сопровождать. В результате, рассердившись за то огорчение, которое он причинил мадемуазель Станжерсон, я уехал один, оставив его в маленькой комнате, которую он снимал на углу бульвара Сен-Мишель и улицы господина Принца.

В одно из воскресений мадемуазель Станжерсон, раздосадованная его поведением, решила отправиться вместе со мной в Латинский Квартал, чтобы застать Рультабиля в его берлоге.

Рультабиль работал за маленьким столом. На мой стук в дверь он ответил энергичным: «Войдите», — но, увидев нас, резко вскочил и побледнел так сильно, что мы испугались, как бы ему не стало дурно.

— Боже мой! — воскликнула Матильда, бросаясь к нему.

Однако, как ни стремителен был ее порыв, Рультабиль оказался быстрее и успел прикрыть салфеткой лежавшие на столе бумаги. Матильда увидела этот жест и, удивленная, остановилась.

— Мы вам помешали? — спросила она с нежным упреком.

— Нет, — ответил он, — я уже окончил писать и покажу вам свою работу позже. Это пьеса в пяти актах, в которой я не нахожу развязки.

Он улыбнулся, быстро овладел собой и поблагодарил нас за то, что мы явились нарушить его одиночество. Он непременно хотел пригласить нас обедать, и мы втроем отправились в ресторан Фуайо в Латинском Квартале.

Какой прекрасный вечер! Рультабиль позвонил Роберу Дарзаку, и тот присоединился к нам во время десерта. Господин Дарзак был тогда еще относительно здоров, а Бриньоль еще не объявился в столице. Мы веселились, как дети.

Перед расставанием Рультабиль попросил прощения у мадемуазель Станжерсон за частые приступы меланхолии, объяснив все это плохим характером. Матильда поцеловала его, то же сделал Робер Дарзак. Растроганный Рультабиль не произнес ни слова, пока я провожал его домой. Но, прощаясь, пожал мне руку сильнее обычного. Смешной человек! Впрочем, если бы я знал… Теперь я обвиняю себя за то, что в ту пору судил его слишком строго.

Итак, печальный и полный тщетно гонимых предчувствий, я возвращался с Лионского вокзала, перебирая в уме бесконечные фантазии, странности, а иногда и обидные капризы Рультабиля за два минувших года, однако ничто не предвещало его сегодняшней выходки и уж конечно не объясняло ее.

Но где же Рультабиль? Я вновь отправился на бульвар Сен-Мишель, решив, что если не застану журналиста дома, то, по крайней мере, оставлю письмо госпожи Дарзак. Каково же было мое изумление, когда, зайдя в подъезд, я обнаружил там своего слугу с моим дорожным чемоданом в руках. Оказалось, что пока я тщетно искал его повсюду, за исключением, разумеется, собственной квартиры, Рультабиль явился ко мне на улицу Риволи, велел моему слуге привести его в спальню и принести чемодан. После чего тщательно отобрал вещи и белье, необходимые для небольшого путешествия, и приказал отнести этот чемодан через час к нему на бульвар Сен-Мишель.

Я быстро поднялся в комнату друга и застал Рультабиля, аккуратно укладывающим в саквояж белье и предметы туалета. До завершения этой работы я не смог вытянуть из журналиста ни слова, так как в повседневной жизни он был необычайно педантичен и, несмотря на скромные средства, стремился поддерживать приличное существование, презирая распущенность и разболтанность.

Наконец он соблаговолил мне сообщить, что поскольку я в настоящее время свободен, а редакция «Эпок» предоставила ему трехдневный отпуск, то мы отправляемся провести пасхальные каникулы «на морском берегу». Я даже онемел и не нашел, что ответить, так как был возмущен его поведением. И уж, конечно, полагал просто глупым тащиться бог знает куда, чтобы полюбоваться океаном или Ла-Маншем в эту отвратительную весеннюю погоду, которая заставляет нас пожалеть о зиме.

Но мое оскорбительное молчание не произвело никакого впечатления на Рультабиля, и он, подхватив мой чемодан в одну руку, а свой саквояж — в другую, подтолнул меня к двери. Затем мы сели в фиакр, ожидавший перед подъездом, и уже через полчаса находились в купе первого класса. Поезд увозил нас через Амьен к Трепору. И тут Рультабиль неожиданно поинтересовался:

— А почему вы не отдаете письмо, которое вам поручили мне передать?

Я поднял на него глаза. Что ж, угадать было нетрудно. Естественно, что госпожа Дарзак, огорченная отсутствием Рультабиля в момент отъезда, постарается ему написать.

— Потому что вы не заслужили этого, — ответил я и принялся осыпать его упреками.

Он не стал даже оправдываться, что лишь разожгло мой гнев. Успокоившись, я передал ему письмо. Он вдохнул его нежный аромат и нахмурил брови, скрывая под суровым видом сильное волнение. Я смотрел на него с любопытством.

— Вы не читаете?

— Не сейчас и не здесь, — ответил он, — позже.

После шестичасового путешествия мы прибыли в Трепор поздней ночью и в отвратительную погоду. Леденящий морской воздух принял нас в свои объятия. Нам повстречался только один человек, и тот оказался таможенным чиновником. Закутавшись в плащ и надвинув на голову капюшон, он расхаживал взад и вперед по мосту через канал.

Конечно, ни одного фиакра. Несколько газовых фонарей раскачивалось на ветру, отражаясь в огромных лужах, по которым мы брели, сгибаясь под порывами ветра. Какая-то запоздалая жительница Трепора прошлепала по мостовой своими деревянными башмаками. Я ворчал, проклиная судьбу и Рультабиля, с трудом выбиравшего в темноте дорогу, но он, должно быть, хорошо знал местность, потому что в конце концов мы оказались перед дверьми единственной гостиницы, открытой в это ужасное время года.

Рультабиль сразу потребовал подать ужин и разжечь камин, так как мы были голодны и замерзли.

— Не скажете ли вы наконец, что мы собираемся здесь искать, кроме ревматизма и воспаления легких? — поинтересовался я, видя, что Рультабиль продолжает дрожать как осиновый лист и никак не может унять кашель.

— Скажу, — ответил он, — мы будем искать аромат Дамы в черном.

Эта фраза заставила меня задуматься, и я почти всю ночь не сомкнул глаз. Кроме того, морской ветер продолжал завывать, бесчинствуя в узеньких улочках городка.

Среди ночи я услышал шорох в соседней комнате, где расположился мой друг. Я поднялся и открыл дверь. Несмотря на холод и ветер, он открыл окно и посылал в ночную темноту воздушные поцелуи. Он целовал ночь! Я прикрыл дверь и тихо улегся.

Рано утром я был разбужен Рультабилем, лицо которого выражало сильнейшую тревогу. Он протянул мне телеграмму, отправленную из Бурга и, по оставленному им распоряжению, пересланную сюда из Парижа. Вот ее содержание:

«Приезжайте немедленно, не теряя ни минуты. Отказались от нашего путешествия на восток и присоединяемся к господину Станжерсону в Ментоне у Рансов в Красных скалах. Пусть эта телеграмма останется нашей тайной. Не надо никого пугать. Используйте для своего появления у нас любой предлог, ваш отпуск, все, что хотите, но приезжайте. Телеграфируйте мне до востребования в Ментон. Скорее, я жду вас. Ваш несчастный Дарзак».

III. Аромат

— Это меня не удивляет! — воскликнул я, вскакивая с постели.

— Вы не поверили в его смерть? — спросил Рультабиль, и его лицо исказилось сильнейшим волнением, которое мне было не совсем понятно, даже учитывая драматизм ситуации.

— Признаться, не очень, — ответил я, — ему так хотелось сойти за мертвого, что он мог пожертвовать несколькими бумагами во время катастрофы «Дордони». Но что с вами, мой друг? Вы сильно побледнели. Вам плохо?

Рультабиль опустился в кресло. Дрожащим голосом он сообщил, что поверил в «его» смерть только после свадьбы. Он не допускал мысли, что живой Ларсан позволил бы совершиться акту, отдававшему Матильду Станжерсон в жены Роберу Дарзаку. Ларсану достаточно было просто показаться, чтобы воспрепятствовать этой свадьбе. Конечно, такое появление представляло для него значительную опасность, но он не колеблясь явился бы в церковь, зная религиозность мадемуазель Станжерсон. Она никогда не согласилась бы соединить судьбу с другим человеком при жизни первого мужа, даже будучи разведенной на основании людской морали. Тщетно убеждали бы ее в недействительности предыдущего замужества. По французским законам, священник навсегда сделал ее женой негодяя.

— Увы, вспомните, мой друг, — прибавил Рультабиль, вытирая выступивший на лбу пот, — в глазах Ларсана «дом не потерял своего очарования, а сад — своего блеска».

Я попытался успокоить Рультабиля, но у него была лихорадка, и он не слушал меня.

— И вот он решил появиться после свадьбы. Так как для меня — и для вас, Сэнклер, не правда ли — эта телеграмма обозначает только одно — «он» вернулся.

— Конечно, но господин Дарзак мог ошибиться.

— Господин Дарзак не боязливый ребенок. Но надо надеяться, надо надеяться, не так ли, Сэнклер, что он ошибся. Нет, нет, это невозможно, это было бы ужасно, мой друг, это было бы слишком ужасно!

Я никогда не видел Рультабиля настолько взволнованным, даже в моменты наиболее трагичных событий в замке Гландье. Он поднялся и начал метаться по комнате, переставляя вещи с места на место и повторяя только одно слово: «Ужасно!»

Я заметил ему, что неразумно предаваться подобной панике на основании телеграммы, которая ничего еще не доказывает и могла быть результатом ошибки. Кроме того, сейчас следует вооружиться хладнокровием, а не впадать в отчаяние, неоправданное для человека его закалки.

— Неоправданное, действительно, Сэнклер, неоправданное!

— Но что же там на самом деле происходит?

— Вы увидите, положение ужасное. И почему только он не умер!

— А почему вы так уверены, что он жив?

— Молчите, Сэнклер! Видите ли, если он жив, то я бы желал быть мертвым.

— Безумец! А она? Кто защитит ее? Если Ларсан жив, то кто кроме вас сможет ее спасти?

— Это верно. Спасибо, мой друг, вы сказали единственное слово, способное вернуть мне волю к жизни: «Она». А я думал только о себе.

И Рультабиль усмехнулся столь мрачно, что я обнял его и попросил объяснить мне причину такого испуга и этих странных мыслей о смерти.

— Я твой лучший друг, Рультабиль! Говори же. Поделись со мной своей тайной. Открой свое сердце…

Рультабиль посмотрел мне в глаза и покачал головой.

— Вы все узнаете, Сэнклер и будете столь же поражены, как и я, мой друг, потому что, я верю, вы меня любите.

Я полагал, что Рультабиль расчувствовался и наконец-то наступил момент полной откровенности, но он лишь спросил расписание поездов и объявил:

— Мы уезжаем через час. Зимой нет прямого поезда между небольшим городком Э. и Парижем. Поэтому мы окажемся в столице только к семи. У нас будет время собрать вещи и отправиться с Лионского вокзала девятичасовым поездом на Марсель и Ментону.

Он даже не спросил моего мнения. Он увозил меня в Ментону так же, как увез в Трепор, зная, что в подобных обстоятельствах я не смогу отказать. Кроме того, Рультабиль был в таком состоянии, что оставить его одного было попросту невозможно. Наконец, наступали каникулы, и никакие дела не удерживали меня в адвокатуре.

— Итак, мы отправляемся на вокзал в Э.? — спросил я.

— Да, и там сядем в поезд. Поездка фиакром из Трепора в Э. займет самое большее полчаса.

— Недолго же мы здесь пробудем!

— Вполне достаточно для того, что я собираюсь найти.

Я подумал об аромате Дамы в черном, но промолчал, ведь он же обещал мне все открыть.

Рультабиль повел меня на мол. Здесь ветер свирепствовал еще сильнее, и мы принуждены были укрыться за маяком. Мой друг некоторое время молчал, стоя с закрытыми глазами.

— Здесь я видел ее в последний раз, — сказал он наконец, глядя на каменную скамью. — Мы сели, и она прижала меня к груди. Я был совсем маленьким ребенком, лет девяти, вероятно. Она попросила меня оставаться на этой скамье, ушла, и больше я ее не видел. Это было вечером, мягким летним вечером, в день распределения наград. Она не присутствовала на церемонии, но я знал, что она придет позднее, когда небо будет светлым от звезд, и я смогу разглядеть ее черты. Но она прикрыла лицо вуалью, затем вздохнула и ушла навсегда. И больше я не видел ее.

— А вы, мой друг?

— Я?

— Да, что вы подумали? Вы долго оставались на этой скамье?

— Хотел бы, но за мной пришел кучер, и я принужден был вернуться.

— Куда?

— Да в колледж же.

— Так, значит, в Трепоре есть колледж?

— Нет, колледж находится в Э., — он сделал мне знак следовать за ним, — туда мы сейчас и отправимся.

Через полчаса мы были на месте. Бой часов — колледжа, как объяснил мне Рультабиль, — приветствовал нас при входе, и все смолкло. Стоя в тени высокой готической церкви, выходившей на площадь, Рультабиль бросил быстрый взгляд на замок из розового кирпича в стиле Людовика XIII, увенчанный широкими крышами, замок, чей обветшалый фасад, казалось, оплакивал своих принцев-изгнанников, на четырехугольное здание мэрии с полинявшим флагом у входа, на безмолвные дома, на кафе «Париж» — прибежище господ офицеров, на будку парикмахера и книжную лавку, Не там ли он покупал первые книги, оплаченные Дамой в черном?

— Ничто не изменилось.

Старая собака на пороге книжной лавки опустила морду на лапы.

— Это Шам, — сказал Рультабиль, — конечно, я узнаю его. Шам, Шам! — позвал он собаку.

Услышав свое имя, пес поднялся, с трудом сделал несколько шагов и снова равнодушно улегся на пороге.

— Увы, — сказал Рультабиль, — он уже не помнит меня.

По узкой улочке мы спустились вниз и остановились перед маленькой церковью. Я держал Рультабиля за руку и чувствовал, как она горит, словно в огне. Толкнув низкую дверь, мы проникли под свод, в глубине которого стояли великолепные мраморные статуи Екатерины Клевской и Гиза Балафре.

— Часовня колледжа, — тихо пояснил мне Рультабиль.

В часовне никого не было. Мы быстро пересекли ее и вышли во двор.

— Пойдем, — прошептал он, — все в порядке. Мы окажемся в колледже, и привратник нас не заметит. Конечно, он узнал бы меня.

— Но что в этом плохого?

В этот момент какой-то человек с обнаженной головой и связкой ключей в руках прошел мимо. Рультабиль бросился в тень.

— Это отец Симон. Ах, как он постарел и стал совсем лысым. Он идет в младшие классы. В это время все на занятиях и нам никто не помешает.

Мы подошли к зданию колледжа, и Рультабиль еще сильнее сжал мою руку.

— Боже мой, — сказал он глухим голосом, — здесь все изменилось. Но стены-то остались на месте! Посмотрите, Сэнклер, посмотрите, нагнитесь. Это дверь полуподвального этажа, которая ведет в младшие классы. Сколько раз ребенком я переступал этот порог. А теперь представьте себе мою радость, когда отец Симон выводил меня в эту дверь, чтобы отвести в приемную, где уже ожидала Дама в черном.

Он повернул голову.

— Смотрите-ка, вот и приемная. Около свода, первая дверь направо, отправимся туда, дождавшись ухода отца Симона. Как бы не сойти с ума, Сэнклер, — у него застучали зубы. — Вновь увидеть приемную, где она меня ожидала. Я только и жил надеждой встретить ее вновь. Расставаясь, я обещал ей быть рассудительным, но, когда она уезжала, мною овладевало такое отчаяние, что наставники опасались за мою жизнь. Из прострации меня выводили только угрозой, что я больше ее не увижу, если заболею. До следующего визита я жил воспоминаниями о ней и ее аромате. Я никогда не мог ясно разглядеть ее черты под густой вуалью и в мечтах больше вспоминал аромат, чем лицо. После этих визитов я часто убегал в приемную, если она была пуста, как сегодня, с жадностью вдыхал воздух комнаты, которым она дышала, и выходил с сильно бьющимся сердцем. Это был удивительно тонкий и нежный запах, и я думал, что никогда больше его не встречу, до того дня, о котором вы знаете… до приема в Елисейском дворце.

— В тот вечер вы встретили мадемуазель Станжерсон.

— Это правда, — ответил он дрогнувшим голосом.

Если бы в этот момент мне было известно, что у дочери профессора Станжерсона был ребенок от первого мужа, если бы я знал, что ее сын был бы ровесником Рультабиля, окажись он в живых, то осознал бы, конечно, причину его волнений, страданий и того странного смущения, с которым он произносил имя Матильды Станжерсон здесь, в этом колледже, куда когда-то приходила Дама в черном. Сам-то Рультабиль после поездки в Америку был уже достаточно осведомлен.

Наступило молчание, которое я осмелился нарушить:

— И вы никогда не узнали, почему Дама в черном больше не возвращалась?

— О, я уверен, что она-то вернулась, но меня уже не было.

— Кто же за вами приехал?

— Никто. Я убежал.

— Почему? Чтобы ее отыскать?

— Нет, нет — чтобы скрыться от нее, Сэнклер! Но она возвращалась, я уверен, что она возвращалась.

— И должно быть, была в отчаянии, не найдя вас?

Рультабиль поднял руки к небу и покачал головой:

— Почем я знаю? Ах, я так несчастен. Но тише, мой друг, тише, отец Симон наконец-то уходит. В приемную, быстро!

В три прыжка мы оказались в приемной. Это была обычная комната, довольно большая и темная, с белыми занавесками на окнах, шестью стульями вдоль стен и зеркалом над камином.

Войдя, Рультабиль снял шляпу с таким почтительным и сосредоточенным видом, как будто мы оказались в священном месте.

— Ну вот и приемная, Сэнклер, — сказал он едва слышным голосом, — потрогайте мои руки. Я весь горю и покраснел. Не правда ли? Я всегда краснел, когда входил сюда ей навстречу. Конечно, я бежал и задыхался, не в силах дождаться. О, мое сердце бьется, как и тогда, как у того маленького мальчика. Я вбегал сюда и останавливался, смущенный. Но вот я замечал в углу темную тень, бросался в ее объятия, и мы плакали от счастья, целуя друг друга. Это была моя мать, Сэнклер! Конечно, она уверяла меня, что моя настоящая мать умерла и она была лишь ее подругой. Но ведь она просила называть ее мамой и плакала, когда мы целовались. Конечно, это была моя мать! Она всегда садилась там, в темном углу, и уходила в конце дня, когда в приемной еще не зажигали света. Входя, она клала на подоконник этого окна большой белый пакет, перевязанный розовой ленточкой. Это были бриоши. Я обожаю бриоши, Сэнклер!

И Рультабиль, не в силах больше сдерживаться, облокотился на окно и заплакал. Немного успокоившись, Жозеф поднял голову и печально посмотрел на меня. Я молчал, так как чувствовал, что он говорил не со мной, а со своими воспоминаниями.

Затем дрожащими руками мой друг распечатал письмо, которое я ему передал, и углубился в чтение. Вдруг руки его опустились, и он застонал. Еще недавно такой красный, Рультабиль сильно побледнел. Я двинулся к нему, но он жестом остановил меня и закрыл глаза. Можно было подумать, что он спит. Я тихо отошел, как это делают в комнате больного, и подумал о странной и таинственной судьбе моего друга, об этой женщине, которая была его матерью, а может быть и не была ею.

В те годы мальчик был еще так молод и так нуждался в материнской ласке, что его богатое воображение в конце концов подарило ему мать. Рультабиль! А как его звали на самом деле? Жозеф Жозефен? Без сомнения, он жил здесь под этим именем. Жозеф Жозефен. «Это не имя», — как сказал редактор «Эпок». Зачем Рультабиль сюда приехал? Чтобы найти следы аромата? Разбудить воспоминания?

Я повернулся на шум шагов. Рультабиль, с видом человека, одержавшего над собой большую победу, спокойно стоял передо мной.

— Пойдемте, Сэнклер, — сказал он, — теперь нам нужно уйти.

На улице, куда мы выбрались с теми же предосторожностями, я поинтересовался:

— Итак, мой друг, вы нашли аромат Дамы в черном?

Он понял, конечно, как страстно я желаю, чтобы этот визит в мир детства вернул бы ему душевный покой.

— Да, — серьезно ответил он, — я нашел то, что искал, — и он показал мне письмо дочери профессора Станжерсона.

Я посмотрел на него растерянно, ничего не понимая. Тогда он взял меня за руки и сказал, глядя мне прямо в глаза:

— Я доверяю вам большую тайну, Сэнклер, тайну моей жизни, а может быть, и смерти. Что бы ни случилось, об этом никто не должен знать. У Матильды Станжерсон был ребенок, сын, и этот сын умер, умер для всех, кроме меня и вас!

Я отшатнулся, пораженный его откровенностью. Рультабиль — сын Матильды Станжерсон? Но тогда… он сын Фредерика Ларсана!

Теперь я понял все колебания Рультабиля. Я понял наконец, почему мой друг, предчувствуя истину, говорил мне сегодня утром: «Почему он не умер? Если он жив, то я бы желал быть мертвым».

Рультабиль, конечно, прочел эти мысли в моих глазах и кивнул головой, что должно было означать: «Это так, Сэнклер. Теперь вы все знаете».

Затем он окончил свою мысль словами:

— Молчание, мой друг.

По прибытии в Париж мы расстались, чтобы вновь встретиться на вокзале. Там Рультабиль показал мне другую телеграмму, прибывшую из Валанса и подписанную профессором Станжерсоном. Вот ее текст:

«Господин Дарзак сообщил, что вы получили кратковременный отпуск. Будем рады, если вы проведете его с нами. Ждем вас в Красных скалах у Артура Ранса, который с удовольствием представит вас своей жене. Моя дочь также будет рада увидеть вас и присоединяет свою просьбу к моей. Привет».

Когда мы уже садились в поезд, на перрон выбежал запыхавшийся консьерж дома, где жил Рультабиль, и передал нам третью телеграмму. Подписанная Матильдой, она была отправлена из Ментоны и заключала только два слова:

«На помощь».

IV. В пути

Теперь я знаю все. Рультабиль рассказал мне о своем необычайном и полном приключений детстве. Я знаю, почему он опасается, как бы госпожа Дарзак не проникла в разделяющую их тайну, и ничего не смею ему советовать. Несчастный! Прочитав последнюю телеграмму, он поднес ее к губам, а затем, сжав мою руку, сказал: «Если будет слишком поздно, я отомщу за нас».

Рультабиль казался спокойным, но время от времени какое-нибудь резкое движение выдавало его волнение. Что он решил, сидя с закрытыми глазами там, в углу приемной, где обычно встречал Даму в черном?

Пока мы едем по направлению к Лиону и Рультабиль грезит, растянувшись одетый на своем месте, я расскажу, как и почему он бежал из колледжа в Э. и что произошло дальше.

Рультабиль бежал из колледжа как вор! Другого слова просто не подберешь, ибо его обвинили в краже! Вот как было дело. В возрасте девяти лет он уже обладал исключительными способностями, позволявшими решать весьма странные и запутанные проблемы. Удивительной логикой он поражал своего учителя математики, хотя и считал на пальцах, не в силах овладеть таблицей умножения. Товарищи решали для него задачи, но ход решения указывал им он. Не зная принципов классической алгебры, он изобрел при помощи странных значков, похожих на клинообразную письменность, собственную практическую алгебру и с ее помощью записывал формулы, которые только один и был в состоянии понять. Преподаватель с гордостью сравнивал его с Паскалем, самостоятельно додумавшимся в геометрии до первых теорем Эвклида.

Свои исключительные способности он применял и в обыденной жизни. Рультабиль без труда находил потерянные, спрятанные или украденные предметы. Можно подумать, что природа, создав в отце гения воровства, решилась воплотить в сыне доброго гения обворованных. Эта удивительная способность, снискавшая ему в ряде забавных случаев уважение персонала колледжа, в конце концов погубила ребенка.

У одного преподавателя украли деньги, и Рультабиль отыскал их таким странным способом, что никто не поверил, будто своему открытию он обязан исключительно проницательности и логике. Его сочли вором и вознамерились заставить его в этом признаться. Мальчик с негодованием защищался, за что был подвергнут наказанию, а директор школы провел специальное расследование. Соученики, со свойственным детям малодушием, дружно обвинили Рультабиля, свалив на него пропажу некоторых учебников и других школьных принадлежностей, поскольку над ними уже нависло обвинение в краже.

Припомнив, что никто не знает его родителей, откуда он прибыл и как зовется на самом деле, школьники стали называть его «вор», а директор школы — очень хороший человек, к сожалению, был убежден, что имеет дело с порочной натурой, на которую следует произвести сильное впечатление, разъяснив ему всю омерзительность его поступка. Мальчик тщетно протестовал, был в отчаянии и хотел умереть. Директор объявил, что если Рультабиль не сознается в краже, то будет исключен из школы и он, директор, лично напишет госпоже Дарбаль — имя, под которым в колледже знали Даму в черном, — чтобы она за ним приехала. Ребенок ничего не ответил, а на следующее утро его тщетно искали, но не нашли. Он сбежал, уверенный, что директор, знавший его с самого детства и всегда относившийся к нему ласково и внимательно, поверил в его виновность. Почему же Дама в черном не поверит, что он вор? Оказаться вором в глазах Дамы в черном! Нет, лучше умереть. И он уехал, перебравшись ночью через садовую стену. Он добрался до канала и, рыдая, бросился в воду с последней мыслью о Даме в черном. К счастью, бедный ребенок позабыл, что умеет плавать.

Читатель, несомненно, поймет, почему я так подробно рассказываю об этом случае из жизни Рультабиля. Уже тогда, хотя Рультабиль и не знал, что является сыном Ларсана, одна только мысль, что Дама в черном может посчитать его вором, причиняла ему мучительную боль. Теперь же, заподозрив или, увы, убедившись, что судьба соединила его с Ларсаном кровным родством, как бесконечно велико должно было возрасти его горе! А в то время несчастная мать, вообразив, что преступные инстинкты отца возродились в сыне, быть может и порадовалась его смерти.

Ибо мальчика сочли мертвым. Были обнаружены следы поспешного бегства, ведущие к каналу, а из воды извлечен его берет.

Но что же было потом? Выбравшись из канала, он решил покинуть эти места, и, хотя его повсюду искали, Жозеф смог уйти незамеченным. Его гениальность помогла ему и здесь. Он был наслышан о детях, которые в поисках приключений убегали от своих родителей и, прячась днем в лесах и полях, попадались полиции или возвращались домой, не рискуя просить подаяния на дорогах. Наш маленький беглец спал по ночам, как все, и спокойно шел днем, ни от кого не прячась. Высушив свою одежду, он разорвал ее на части, благо дело шло к лету, и было тепло. Одевшись в эти отрепья, он принялся выпрашивать у прохожих милостыню, уверяя, что если не принесет денег, то родители прибьют его. Мальчика принимали за цыганенка, которые постоянно бродили в окрестностях. Затем поспели ягоды, Рультабиль собирал их и продавал в маленьких, сделанных из листьев корзиночках. Он мне признался, что сохранил бы об этом периоде жизни самые лучшие воспоминания, не будь ужасной, преследовавшей его мысли, что Дама в черном могла поверить несправедливому обвинению. Хитрость и природная смекалка выручали его несколько месяцев. Куда он шел? В Марсель! Это была его цель. Когда-то в учебнике географии он разглядывал виды юга и вздыхал, полагая, что никогда не увидит эти очаровательные края.

Когда он добрался до Марселя, город показался ему раем — вечное лето… и порт.

Порт давал неистощимые средства к существованию целой стае маленьких оборванцев. Там, между прочим, Рультабиль стал ловцом апельсинов. Однажды за этим занятием он познакомился с парижским журналистом Гастоном Леру, и это знакомство оказало решающее влияние на судьбу Рультабиля. Гастон Леру написал о нем статью, которую я считаю необходимым здесь привести.

«Маленький ловец апельсинов.

Когда огненный шар солнца пронзил наконец закрытое облаками небо и осветил косыми лучами золотое одеяние собора Нотр-Дам-де-ла-Гард, я спустился к набережной. Гигантские плиты были влажными, и мое отражение поблескивало в лужах у моих ног. Множество матросов, грузчиков и носильщиков суетилось вокруг брусьев, прибывших из северных лесов, налаживая блоки и подтягивая веревки. Резкий ветер, скользя между башней Святого Жака и фортом Святого Николая, внезапно обрушивался на вздрагивающую воду старого порта. Борт о борт, бок о бок, маленькие лодки, казалось, протягивали друг другу свои руки с подобранными парусами и дружно пританцовывали. Рядом с ними, уставшие от долгих дорог, пресыщенные нескончаемой качкой днем и ночью на волнах неизвестных морей, тяжело осев в воду, отдыхали гигантские бриги, протянув к небесам с клочьями туч свои огромные неподвижные мачты. Мой взгляд через воздушный лес рей и снастей остановился на башне, которая свидетельствовала, что еще двадцать пять веков назад дети античной Фокеи бросали якорь на этом благословенном побережье, прибывая по водным путям Ионических морей.

Затем мое внимание привлеки плиты на набережной, и я заметил маленького ловца апельсинов.

Босой и без шапки, светловолосый и темноглазый, он был облачен в лохмотьях какого-то пиджака, доходившего ему до пяток. Через плечо на веревке свисала холщовая сумка. Полагаю, что мальчику было не более девяти лет. Гордо подбоченясь левой рукой, он держал в правой палку раза в три длиннее его самого, которая оканчивалась наверху пробковым кружком. Ребенок был неподвижен и сосредоточен. Я поинтересовался, чем он здесь занимается, и узнал, что имею дело с ловцом апельсинов. Он был необычайно горд своей экзотической профессией и даже не воспользовался случаем попросить у меня несколько су, по обыкновению маленьких портовых оборванцев. Я вновь обратился к нему с каким-то замечанием, но ответа не получил, так как мой собеседник принялся внимательно разглядывать воду. Мы находились между стройным парусником, прибывшим из Кастелламаре, и трехмачтовым галеотом из Генуи. Чуть дальше расположились два одномачтовых барка, прибывшие этим утром с Балеарских островов. Казалось, что внутренности кораблей просто лопаются от переизбытка этих экзотических плодов. Апельсины покачивались на воде у бортов, и легкий прибой сносил их в нашу сторону.

Мой ловец спрыгнул в один из челноков, перебрался на нос и затаился, вооружась своей длинной палкой с кружком. Затем он принялся выуживать апельсины. Первый, второй, третий, четвертый. Один за другим они исчезали в его сумке. Выловив пятый, он вскарабкался обратно на набережную, очистил этот солнечный плод и, погрузив свою мордашку в сочную мякоть, принялся с жадностью ее поедать.

— Приятного аппетита, — сказал я.

— Сударь, — он поднял ко мне свою измазанную золотистым соком рожицу, — я обожаю фрукты.

— Это прекрасно, — ответил я, — ну, а когда нет апельсинов, что ты поделываешь?

— Я работаю угольщиком.

Маленькая ручонка погрузилась в сумку и извлекла оттуда огромный кусок угля. Апельсиновый сок стекал по лохмотьям его пиджака, который, похоже, имел даже карман. Малыш достал из этого кармана неописуемый носовой платок и тщательно вытер свои лохмотья. Затем он с гордостью спрятал носовой платок обратно в карман.

— Чем занимается твой отец? — спросил я.

— Он бедняк.

— Но что-то же он все-таки делает?

Ловец апельсинов пожал плечами:

— Он ничего не делает, потому что он беден.

Похоже, что мои расспросы по поводу его генеалогии большого удовольствия мальчугану не доставили.

Он двинулся вдоль набережной, я последовал за ним. Таким образом мы оказались возле небольшой охраняемой стоянки прогулочных яхт, крохотных суденышек из начищенного красного дерева и маленьких безупречных парусников. Мой спутник разглядывал их с видом знатока, получая, по всей видимости, от этой инспекции большое удовольствие. В этот момент к стенке подошла изящная лодка, гордо неся свой единственный косой парус, сверкающий под лучами солнца.

— Неплохое полотнище, — снисходительно заметил малыш.

Затем он влез в лужу, и несравненный пиджак, который решительно занимал его больше всех остальных вещей на свете, оказался забрызганным. Какая обида! Он едва не разрыдался. На свет божий вновь появился уже известный платок, и после продолжительного оттирания мальчуган обратил ко мне умоляющий взгляд.

— Сударь, — поинтересовался он, — не испачкался ли я сзади?

Я поклялся ему, что все в порядке.

В нескольких шагах от нас на тротуаре, опоясывавшем старые желтые, красные и голубые дома, в распахнутых окнах которых сушилось после стирки разноцветное белье, расположились торговцы устрицами. На маленьких столиках лежали раковины, заржавевший нож, стояла бутылка с уксусом. Устрицы были настолько свежи и соблазнительны, что я не удержался и заметил моему ловцу апельсинов:

— Если бы все твои пристрастия не были отданы исключительно фруктам, я бы рискнул предложить тебе дюжину устриц.

Его темные глазенки зажглись жадным желанием, и мы принялись поглощать устриц. Торговка нам их вскрывала, а мы объедались. Она хотела подать нам уксус, но мой компаньон остановил ее повелительным жестом. Он раскрыл свою неистощимую сумку, покопался в ней и торжествующе извлек оттуда лимон. Лимон, после соседства с углем, слегка почернел, но его владелец тщательно протер плод носовым платком, разрезал, и мне была щедро предложена половина. Однако я предпочел устриц в натуральном виде и, поблагодарив, отказался.

После завтрака мы вернулись на набережную. Ловец апельсинов попросил у меня сигарету, которую он зажег посредством спички, извлеченной из другого кармана пиджака.

И так, с сигаретой в зубах, пуская к небу кольца голубого дыма, как взрослый мужчина, мальчишка расположился на одной из плит посреди луж в классической позе сорванца, являющегося наилучшим украшением Брюсселя. Устремив взгляд вдаль к собору Норт-Дам-де-ла-Гард, он ничуть не потерял своего достоинства, был очень горд и, кажется, собирался затопить весь порт».

На другой день, с газетой в руках, Гастон Леру вновь пришел в порт и показал ее Рультабилю. Мальчишка прочел статью, и журналист дал ему монету в пять франков. Рультабиль принял деньги без всякого смущения, найдя это совершенно естественным. «Я беру у вас эти пять франков, — сказал он, — в знак нашего сотрудничества».

На эти пять франков Рультабиль купил себе превосходный ящик чистильщика обуви со всеми принадлежностями и в течение двух лет обрабатывал башмаки всех тех, кто приходил в этот квартал, чтобы отведать традиционную рыбную похлебку с чесноком и пряностями. В промежутках между работой он усаживался на свой ящик и читал. Постепенно чувство собственника, владельца своего дела, разбудило в нем честолюбие. Хорошее начальное образование позволило ему понять, что без дальнейшей учебы он не добьется лучшего положения в обществе.

Клиенты в конце концов заинтересовались маленьким чистильщиком, который всегда хранил у себя в ящике несколько книг по истории или математике, и один судовладелец взял его на должность посыльного в свою контору.

Скоро Рультабиль добился перевода в конторщики и начал откладывать часть своего жалованья. В шестнадцать лет эти деньги позволили ему сесть в поезд и отправиться в Париж. Он хотел найти Даму в черном. Ни на один день он не переставал думать о таинственной посетительнице приемной, и, хотя она ни разу не говорила ему, что живет в столице, Рультабиль был убежден, что никакой другой город ее попросту не достоин. Кроме того, его маленькие соученики по колледжу, завидев элегантный силуэт Дамы в черном, всегда говорили: «Снова приехала парижанка».

Рультабиль мечтал увидеть Даму в черном. Осмелится ли он приблизиться к ней? Не встанет ли между ними непреодолимым барьером ужасная история с кражей, значение которой Рультабиль преувеличивал. Быть может… Но он желал ее видеть.

По прибытии в Париж Рультабиль разыскал Гастона Леру и заявил ему, что, не имея склонности ни к какой другой работе, он желает сделаться журналистом и просит место репортера. Гастон Леру тщетно пытался отговорить его от этого намерения. Наконец, устав, он сказал Рультабилю:

— Мой юный друг, поскольку вы сейчас свободны, попытайтесь отыскать левую ступню с улицы Оберкамф.

Произнеся эти странные слова, журналист ушел. Рультабиль решил, что над ним попросту посмеялись, но, купив газету, узнал, что «Эпок» обещала большое вознаграждение тому, кто доставит в редакцию отсутствующую часть тела женщины, расчлененной на улице Оберкамф. Продолжение мы уже знаем.

В «Тайне Желтой комнаты» я рассказал, как проявил себя при этом Рультабиль, завоевав право на профессию, которая стала делом всей его жизни.

Я рассказал также, как однажды, случайно попав в Елисейский дворец, он ощутил аромат Дамы в черном и увидел, что следует за мадемуазель Станжерсон. Нужно ли что-нибудь объяснять? Можно лишь предположить, какие чувства владели Рультабилем со времени событий в Гландье и особенно после его поездки в Америку. Как не понять все колебания, все перемены настроения молодого журналиста. Сведения о ребенке жены Жана Русселя, привезенные Рультабилем из Цинциннати, внушили ему мысль, что этим ребенком мог быть он. Инстинктивно его так сильно влекло к дочери профессора, что он едва сдерживался, чтобы не сжать ее в своих объятиях с возгласом: «Мама!» И он убегал, как убежал из церкви, чтобы не выдать тайны, которая жгла его сердце. Он боялся: что, если она оттолкнет его? Его, маленького воришку из колледжа в Э., сына Русселя-Бальмейера и наследника преступлений Ларсана! Что, если он больше ее не увидит, не сможет жить рядом с ней и вдыхать ее божественный аромат, аромат Дамы в черном? Каждый раз, завидев ее, он подавлял в себе страстное желание спросить эту женщину: «Ты ли это, Дама в черном?»

Мадемуазель Станжерсон сразу же полюбила его после событий в Гландье. Если это действительно она, то, без сомнения, полагает своего сына погибшим. А если не она? Разве можно рассказывать ей, что он убежал из колледжа, обвиненный в краже? Нет, разумеется, нет!

Мадемуазель Станжерсон часто спрашивала Рультабиля:

— Где вы воспитывались, мой друг, где учились в школе?

— В Бордо, — отвечал он, страстно желая иметь возможность ответить: «В Пекине».

Но подобные сомнения не могли продолжаться бесконечно. Если это была действительно его мать, то Рультабиль смягчил бы ее сердце. В поисках следов Дамы в черном Рультабиль отправился в Трепор и Э. Эта экспедиция не принесла бы необходимых результатов, но письмо Матильды, переданное мной в поезде, дало ему наконец уверенность, которую он искал. Я не читал этого письма. Оно слишком священно для моего друга, и никто его не увидит. Но я знаю, что оно содержало нежные упреки его дикарству и отсутствию доверия к ней. В конце письма сообщалось, что ее интерес к нему вызван не столько оказанными им услугами, сколько воспоминанием о маленьком, нежно любимом ею мальчике, сыне ее подруги, который покончил жизнь самоубийством девяти лет от роду. Рультабиль ей казался очень похожим на него.

V. Паника

Дижон, Лион, Макон. Там, наверху, над моей головой, Рультабиль не спал. Я тихо окликнул его, но не получил ответа, хотя мог поклясться, что он бодрствует. О чем он думает, и что придает ему такое спокойствие? Я вижу еще, как он уверенно поднимается в приемной и решительно произносит: «Идемте». Куда он решил отправиться? Конечно же к той, которой угрожала опасность, ведь только он один и мог ее спасти. К своей матери, которая никогда этого не узнает. «Эта тайна должна остаться между вами и мной. Ребенок умер для всех, кроме вас и меня».

Мужественная и героическая душа, ощутившая, что Дама в черном, которая нуждается в его помощи, не захочет покупать спасение ценой вражды между отцом и сыном. Куда может привести эта вражда? К какому кровавому конфликту? Следует все предвидеть и иметь свободные руки, чтобы ее защитить. Не так ли, Рультабиль?

Рультабиль так спокоен, что мне не слышно его дыхание. Я склоняюсь над ним и вижу его открытые глаза.

— Знаете, о чем я думаю? — спросил он. — О телеграмме из Бурга, подписанной Дарзаком, и из Баланса, отправленной Станжерсоном.

— Я тоже о них думал, и все это кажется мне довольно странным. Господин Станжерсон покинул дочь и зятя в Дижоне, впрочем, Дарзак телеграфирует, что они собираются встретиться вновь. Телеграмма же Станжерсона доказывает, что он, продолжавший без перерыва путешествие в Марсель, опять находится вместе с Дарзаками. Значит, наша пара встретилась по дороге с господином Станжерсоном, вероятно, задержавшимся в пути. Однако профессор не ожидал никакой задержки и сказал на вокзале: «Завтра в десять часов утра я буду в Ментоне». Посмотрим, когда телеграмму отправили из Баланса, и заглянем в расписание поездов.

Мы сверились с расписанием и убедились, что господин Станжерсон прибывал в Валанс ночью, в сорок четыре минуты первого, а телеграмму отправил в двенадцать сорок семь. Следовательно, его путешествие проходило нормально. Впрочем, к этому времени он уже встретился с господином и госпожой Дарзак.

С расписанием в руках мы разобрались в этой загадке. Профессор расстался с Дарзаками в Дижоне, куда они все вместе прибыли в шесть часов сорок семь минут вечера. Затем он отправился из Дижона в семь ноль восемь, прибыл в Лион в десять часов четыре минуты и в Валанс в двенадцать сорок четыре ночи. Дарзаки покинули Дижон в 7 часов, продолжили свой путь и прибыли в Бург в девять часов три минуты вечера. Поезд должен был отойти из Бурга в девять часов восемь минут, а телеграмму Робер Дарзак отправил в девять двадцать восемь. Значит, в Бурге они сошли с поезда? Может быть, поезд просто опоздал?

Дарзак отправил свою депешу из Бурга за минуту до отправления лионского поезда, отходившего в девять двадцать девять. Этот поезд прибыл в Лион в десять тридцать три, а поезд профессора Станжерсона — в десять тридцать четыре. Итак, после остановки в Бурге Дарзаки встретились с господином Станжерсоном в Лионе, куда прибыли за минуту до него. Какая же драма заставила их изменить свой путь?

Можно было высказывать разные предположения, но, увы, в основе их всех лежало появление Ларсана. Ясно, что каждый из наших друзей не хотел никого пугать. Дарзаки постарались скрыть серьезность положения, но был ли господин Станжерсон в курсе событий?

Уточнив таким образом на расстоянии все необходимые обстоятельства, Рультабиль пригласил меня воспользоваться тем комфортом, который международное общество спальных вагонов предоставляет в распоряжение своих путешественников. Он показал мне добрый пример и через полчаса уже сладко похрапывал, предварительно исполнив свой вечерний туалет столь же тщательно, как если бы находился у себя дома. Но мне не спалось.

В Авиньоне Рультабиль проснулся и, быстро одевшись, отправился в буфет выпить чашку горячего шоколада. Я не был голоден. Весь путь из Авиньона в Марсель мы провели молча.

При виде города, где он провел свои молодые годы, Рультабиль, чтобы отогнать тревогу, которая все увеличивалась по мере нашего приближения к цели путешествия, рассказал мне несколько старых анекдотов, не доставивших ему самому, как мне показалось, никакого удовольствия. Я не слушал его. Так мы доехали до Тулона.

Какое путешествие! Оно могло бы быть чудесным. Обычно я с удовольствием посещаю эти прекрасные края, лазурный берег, который кажется раем после снега, дождя, грязи, сырости и мрака, оставляемых в Париже.

Проехали Тулон, и наше нетерпение возросло еще больше. Поэтому мы не удивились, заметив на перроне в Каннах искавшего нас господина Дарзака. Он с женой и профессором Станжерсоном прибыл в Ментону накануне в десять часов утра и, тронутый теплой телеграммой, отправленной Рультабилем из Дижона и сообщавшей о нашем приезде, рано утром выехал из Ментоны в Канн, так как желал поговорить с нами наедине. Вид у него был мрачный и расстроенный.

— Несчастье? — спросил Рультабиль первым делом.

— Нет еще, — ответил господин Дарзак.

— Слава Богу, — вздохнул Рультабиль, — мы не опоздали.

— Спасибо, что вы приехали, — сказал господин Дарзак и пожал нам руки.

Когда мы вернулись в наше купе, он тщательно закрыл дверцу и опустил шторки, но заговорил только после того как поезд тронулся.

— Итак, он не умер!

— Вы в этом совершенно уверены? — перебил Рультабиль.

— Я видел его так же ясно, как вижу вас.

— А госпожа Дарзак тоже его видела?

— Увы, но следует испробовать все возможности и убедить ее, что это ей только показалось. Боюсь, что ее разум не выдержит нового испытания. Ах, друзья мои, судьба просто преследует нас! Что еще нужно этому человеку?

Я посмотрел на Рультабиля. Он был еще более мрачен, чем господин Дарзак. Случилось именно то, чего он так опасался. После недолгого молчания Робер Дарзак продолжал:

— Послушайте! Надо чтобы этот человек исчез. Это необходимо. Следует его изловить и выяснить наконец, чего же он хочет. Надо дать ему столько денег, сколько он потребует. Или я убью его! Полагаю, это будет самым простым. А вы как думаете?

Что мы могли ему ответить? Рультабиль, подавив усилием воли волнение, попросил нашего спутника успокоиться и рассказать, что же произошло после их отъезда из Парижа.

Как мы и предполагали, все случилось в Бурге. Выезжая из Парижа, Дарзаки заняли в спальном вагоне два смежных купе, которые соединялись между собой туалетной комнатой. В одном из купе оставили чемодан и дорожный несессер госпожи Дарзак, в другом — разместили весь остальной багаж и устроились сами. Новобрачные и профессор Станжерсон ехали вместе до Дижона, где вышли и пообедали в буфете. Времени было достаточно, так как они прибыли в 6-27, причем господин Станжерсон уезжал из Дижона в 7 часов 8 минут, а Дарзаки — точно в 7 вечера.

Пообедав, профессор попрощался с дочерью и зятем на перроне возле вокзала. Господин и госпожа Дарзак зашли в купе, где находился багаж, и до отправления стояли у окна, разговаривая с профессором. Поезд уже тронулся, а господин Станжерсон долго еще махал им рукой.

От Дижона до Бурга они не заходили в соседнее купе, где находился чемодан Матильды. Дверцу этого купе закрыли еще в Париже, как только уложили вещи, но проводник не запирал ее снаружи на ключ, а госпожа Дарзак не закрыла изнутри на задвижку. Она просто задернула стекло дверцы занавеской так, что из коридора нельзя было заглянуть внутрь купе. Дверца другого купе, где расположились путешественники, занавешена не была.

Все это Рультабиль быстро установил рядом точных вопросов, и обстоятельства путешествия Дарзаков до Бурга и господина Станжерсона в Дижон были для нас теперь полностью ясны.

По прибытии в Бург выяснилось, что отправление задерживается из-за аварии на линии. Супруги вышли на перрон, чтобы немного прогуляться, и тут господин Дарзак вспомнил, что забыл написать перед отъездом несколько срочных писем. Они зашли в ресторан, и Робер попросил подать ему письменные принадлежности. Матильда сперва посидела рядом, а затем поднялась и решила погулять перед вокзалом, пока он не закончит свою корреспонденцию. Муж пообещал к ней вскоре присоединиться.

Теперь предоставим слово самому господину Дарзаку.

— Я уже встал, чтобы пойти к Матильде, как вдруг увидел в дверях ресторана ее взволнованное лицо. «О Боже!» — воскликнула она и бросилась в мои объятия. Больше она ничего не могла произнести и сильно дрожала. Я убеждал ее, говорил, что ей нечего бояться, поскольку я рядом, и осторожно поинтересовался, что послужило причиной такого внезапного испуга. Она села, так как не могла держаться на ногах, а я предложил ей что-нибудь съесть. Однако Матильда была не в состоянии проглотить даже глоток воды, зубы ее стучали. Наконец, немного успокоившись, она рассказала, останавливаясь после каждой фразы и с ужасом посматривая по сторонам, что, покинув ресторан, не решилась далеко уходить, так как я должен был вот-вот выйти. На перроне она заметила через освещенные окна соседнего вагона проводников, которые стелили постели. Матильда вспомнила, что ее саквояж со всеми драгоценностями открыт, и решила пойти его запереть, не потому, что усомнилась в честности проводников, а из предосторожности, вполне естественной в таком путешествии. Войдя в вагон, она открыла дверцу купе, в которое мы не заглядывали после Парижа, и тотчас же громко вскрикнула. Никто ее не услышал, потому что в этот момент мимо проходил поезд. Что же случилось? Внутренняя дверца купе, ведущая в туалетную комнату, была приоткрыта, и в ее зеркальной стенке Матильда увидела… лицо Ларсана! Чудовищное видение! Она отшатнулась и бросилась бежать так быстро, что, покидая вагон, споткнулась и упала на колени. Поднявшись, она прибежала в ресторан в том состоянии, о котором я уже говорил. Сперва я ей не поверил, так как всеми силами своей души не желал верить в это ужасное происшествие, и потом, я должен был сделать вид, что в это не верю, опасаясь рецидива ее безумия. Я полагал, что виной всему возбужденное воображение, и предложил немедленно отправиться в купе и убедиться, что она стала жертвой галлюцинации. Жена страшно испугалась и заявила, что ни она, ни я никогда больше не вернемся в это купе и не станем продолжать путешествие этой ночью. Дыхание ее было прерывистым, а голос дрожал. Чем больше я убеждал ее, что подобное появление невозможно, тем настойчивее она уверяла меня в его реальности. Я напомнил, что она слишком мало видела Ларсана после драмы в Гландье и недостаточно запомнила его лицо. Вероятно, это был кто-то просто на него очень похожий. Матильда ответила, что узнает это лицо и через сто лет, ибо Ларсан дважды появлялся перед ней при незабываемых обстоятельствах. Первый раз после происшествия в Необъяснимой галерее, а во второй — в ее комнате, когда судебный следователь явился меня арестовать. И потом, это страшное лицо не переставало ее преследовать столько лет! Она поклялась своей и моей головой, что видела именно Бальмейера, с его бритым лицом и большим лбом. Бальмейера, оставшегося в живых! Она обнимала меня, как будто опасалась ужасной разлуки. Матильда направилась на перрон, затем, закрыв глаза рукой, бросилась в кабинет начальника вокзала, который, увидев несчастную, испугался не меньше меня. «Она сойдет с ума», — подумал я и объяснил смущенному чиновнику, что жена просто испугалась, оставшись одна в купе, и попросил за ней присмотреть, пока я разберусь, в чем дело. Однако едва я приоткрыл дверь, чтобы выйти, как тут же захлопнул ее за собой вновь. Потому что я тоже увидел Ларсана! Увы, у жены не было галлюцинации. Ларсан находился там, на перроне, за этой дверью.

Произнеся это, Робер Дарзак на минуту замолчал, как будто воспоминание об этой встрече лишило его сил продолжать рассказ. Затем он провел дрожащей рукой по лбу и заговорил вновь:

— Прямо перед дверью начальника вокзала висел газовый рожок, и под этим рожком стоял Ларсан. Конечно, он нас подстерегал. И, необычайная вещь, он и не думал прятаться! Напротив, казалось, он делал все, чтобы его увидели. Движение, которым я захлопнул дверь при виде Ларсана, было чисто инстинктивным. Когда я вновь открыл дверь, желая подойти к негодяю, он уже исчез. Начальник вокзала, вероятно, решил, что имеет дело с двумя сумасшедшими. Матильда смотрела на меня широко открытыми глазами, не произнося ни слова, как лунатик. Немного придя в себя, она поинтересовалась, далеко ли от Бурга до Лиона и когда туда идет ближайший поезд. Одновременно она попросила меня перенести наш багаж, желая как можно скорее встретиться с отцом. Не находя другого способа ее успокоить, я сделал все, как она просила. Увидев Ларсана своими глазами, я понял, что наше путешествие более невозможно. Надо ли говорить, мой друг, — прибавил Дарзак, поворачиваясь к Рультабилю, — какая серьезная опасность нам теперь угрожает? Опасность таинственная и мрачная, от которой вы один можете нас уберечь, если еще не поздно. Все происшествие длилось не более четверти часа. Матильда была мне признательна за то, что я без возражений согласился немедленно встретиться с ее отцом, и почти успокоилась, узнав, что через несколько минут отправляется поезд, который останавливается в Лионе около десяти часов вечера. Сверившись с расписанием, мы убедились, что в Лионе увидим господина Станжерсона. Матильда благодарила меня так горячо, как будто именно я устроил это совпадение, и облегченно вздохнула, увидев прибывающий поезд. Однако при посадке, пересекая перрон и минуя газовый рожок, где я заметил Ларсана, она вновь едва не потеряла сознание. Я быстро обернулся, но ничего подозрительного не заметил. Я поинтересовался у нее, что случилось, но не получил ответа. Ее волнение все возрастало, и она умоляла меня не уединяться, а сесть в купе, где уже находились пассажиры. Под предлогом присмотреть за багажом, я оставил ее на минуту среди этих людей и бросился на телеграф — отправить вам телеграмму. Я не сказал об этом Матильде, чтобы не укреплять ее веру в возрождение Ларсана. Открыв ее саквояж, мы убедились, что к драгоценностям никто не прикасался, и решили сохранить все происшедшее в тайне от господина Станжерсона. Для старика это могло иметь фатальные последствия. Он был чрезвычайно удивлен, увидев нас на вокзале в Лионе. Матильда рассказала ему об аварии на железной дороге, прервавшей нашу поездку, и сообщила, что мы решили провести вместе с ним несколько дней у Артура Ранса и его жены, о чем наш старый друг неоднократно просил.

…Следует сообщить читателю, что Артур Ранс много лет был безнадежно влюблен в мадемуазель Станжерсон. Историю их отношений я подробно описал в «Тайне Желтой комнаты». Отказавшись теперь от этой любви, он женился недавно на молодой американке, ничем не напоминавшей таинственную дочь знаменитого профессора.

После драмы в Гландье, в то время как мадемуазель Станжерсон все еще находилась в психиатрической клинике, заканчивая курс лечения, мы узнали, что Вильям Артур Ранс женился на внучке одного старого археолога из Филадельфийской академии наук. Те, кто знал его несчастную страсть к Матильде, сделавшей алкоголиком закоренелого трезвенника, не ожидали ничего хорошего от этого поспешного брака. Поговаривали, что он весьма выгоден для Артура Ранса, так как мисс Эдит Прескот очень богата. Однако вернемся к этому позднее. Вы узнаете также, почему Рансы поселились возле Красных скал в древнем замке на полуострове Геркулес, владельцами которого они стали.

Теперь же продолжим повествование господина Дарзака о их необычайном путешествии.

— Выслушав наш рассказ, господин Станжерсон, кажется, ничего не понял и загрустил, вместо того чтобы обрадоваться. Матильда тщетно старалась казаться веселой. Ее отец видел, что со времени нашего расставания что-то произошло, и это «что-то» от него скрывают. Матильда вспомнила о свадебной церемонии и о вас, господин Рультабиль. Я воспользовался случаем и дал понять господину Станжерсону, что, поскольку вы не знали, как провести отпуск, а мы сейчас все соберемся в Ментоне, то вы были бы очень тронуты приглашением провести его с нами. В «Красных скалах» достаточно места, а Артур Ранс и его молодая жена будут рады оказать нам любезность. Пока я говорил, Матильда взглядом и нежным пожатием руки поблагодарила меня за это предложение. Таким образом, по прибытии в Валанс я послал вам телеграмму, написанную по моему предложению господином Станжерсоном.

Всю ночь мы бодрствовали. В то время как старый профессор спал в соседнем купе, Матильда открыла чемодан, вынула револьвер и, зарядив его, положила в карман моего пальто.

«Если на нас нападут, — сказала она, — вы будете защищаться».

Ах, какую ночь мы провели, друзья мои! Мы молчали, обманывая друг друга и притворяясь спящими. Даже заперев дверцы нашего купе, мы все еще опасались появления этого человека. Когда в коридоре раздавались шаги, наши сердца начинали биться сильнее. Нам казалось, что мы узнаем его походку. Матильда затянула зеркало занавеской, опасаясь, что в нем вновь возникнет его лицо. Преследовал ли он нас? Я старался об этом не думать. А она? Я видел ее, забившуюся в угол, и чувствовал, что она в отчаянии еще большем, чем я. Мне хотелось утешить ее, успокоить, но разве слова могли нам помочь? Как только я начинал говорить, она делала знак рукой, и я понимал, что молчание будет более милосердным. Тогда мы закрывали глаза.

Так говорил Робер Дарзак, и это не просто примерный пересказ его слов. Рультабиль и я считали этот рассказ настолько важным, что по прибытии в Ментону записали как можно точнее и показали ему нашу запись. После чего были внесены незначительные изменения.

За время ночного путешествия Дарзаков и профессора Станжерсона ничего заслуживающего внимания не произошло. На вокзале Ментон-Гараван их встретил Артур Ранс, весьма удивленный появлением молодоженов. Однако, узнав, что они решили провести у него несколько дней вместе с профессором Станжерсоном, приняв таким образом приглашение, которое до того господин Дарзак отклонял под всякими предлогами, американец обрадовался и заявил, что его жена также будет в восторге. Обрадовался он и предстоящему приезду Рультабиля. Артур Ранс очень переживал ту холодность, с которой к нему относился господин Дарзак, даже после его женитьбы на мисс Эдит Прескот. Во время своей последней поездки в Сан-Ремо молодой профессор ограничился всего лишь официальным визитом в замок Геркулес. Тем не менее, Рансы, предупрежденные господином Станжерсоном, сердечно встретили его на вокзале Ментон-Гараван — первой пограничной станции — когда он возвращался во Францию из Италии. Таким образом, улучшение отношений между двумя супружескими парами зависело не от Артура и Эдит.

Итак, появление Ларсана на вокзале в Бурге опрокинуло все планы Дарзаков и изменило их сдержанность по отношению к Рансам. Они оказались вместе с профессором Станжерсоном, уже начавшим что-то подозревать, у людей, не особенно им симпатичных, но безусловно добрых, честных и способных их защитить. В то же время они призвали на помощь Рультабиля. Это была уже настоящая паника. У Робера Дарзака она еще более возросла, когда на вокзале в Ницце нас встретил Артур Ранс.

Но до этого произошло еще одно маленькое происшествие, о котором я не могу умолчать. Прибыв в Ниццу, я выскочил на перрон и бросился в почтовое отделение осведомиться, не поступала ли на мое имя телеграмма. Так и есть. С телеграммой в руках я вернулся в вагон.

— Прочтите, — сказал я моему другу.

— «Настоящим подтверждаю, что Бриньоль не покидал Париж с шестого апреля», — прочел Рультабиль и улыбнулся.

— Чего вы этим добились? — спросил он. — Чего опасались?

— В Дижоне мне пришла в голову мысль, — ответил я, задетый поведением Рультабиля, — что Бриньоль мог принимать какое-то участие в трагедии, о которой сообщала телеграмма Дарзаков. Вот я и попросил одного из своих друзей сообщать мне о поступках этого человека. Меня интересовало, не уезжал ли он из столицы.

— Неужели вы полагали, — сказал Рультабиль, — что бледные черты вашего Бриньоля скрывали возрожденного Ларсана?

— Конечно нет, — горячо возразил я, видя, что Рультабиль просто смеется надо мной. Истина же заключалась в том, что я именно так и думал.

— Вы еще не оставили в покое Бриньоля? — печально поинтересовался Дарзак. — Он — честный человек.

— Не верю, — сказал я и, немного обиженный, уселся в свой угол.

Мне вообще не везло с моими идеями, и Рультабиль частенько над ними потешался. Однако через несколько дней мы получили доказательство того, что, если Бриньоль и не представлял собой результат нового перевоплощения Ларсана, то все же являлся отъявленным негодяем. Поэтому Рультабиль и господин Дарзак, отдавая должное моей проницательности, принесли мне свои извинения.

Но не будем забегать вперед. Рассказывая же об этой истории, я просто хотел показать, как неотступно преследовала меня мысль о том, что Ларсан продолжает скрываться под видом кого-нибудь из нашего окружения. Под видом человека, которого мы мало знали. Черт побери, он так часто демонстрировал в этом свой талант, я бы даже сказал — свою гениальность, что я полагал себя вправе сомневаться во всем и во всех. Однако неожиданное появление Артура Ранса показало, что на этот раз Ларсан изменил тактику. Бандит с беспримерной дерзостью выставлял себя напоказ, во всяком случае, перед некоторыми из нас. Да и кого он мог опасаться в этом краю? Ни Дарзаки, ни их друзья его бы, конечно, не выдали.

Такое появление, казалось, имело целью нарушить счастье молодых супругов, полагавших, что они навсегда избавились от Ларсана. Возникал вопрос: к чему эта запоздалая месть? Не проще ли было объявиться до свадьбы! Он бы ее, безусловно, расстроил, но для этого следовало показаться в Париже. Неужели его остановила мысль об опасности такого появления? Кто сможет это утверждать или опровергнуть?

Но послушаем Артура Ранса, присоединившегося к нам в нашем купе. Конечно, он ничего не знал о событиях в Бурге и о появлении Ларсана в поезде. Неприятное известие, которое он нам сообщил, увы, заставило отказаться от надежды, что бандит потерял след Дарзаков в Бурге.

Артур Ранс тоже встретился с Ларсаном лицом к лицу! И поспешил нас предупредить, чтобы мы заранее договорились, как действовать дальше.

— Проводив сегодня утром господина Дарзака, — рассказывал Артур Ранс, — мы отправились погулять и дошли пешком до Ментоны. Господин Станжерсон вел под руку свою дочь, а я шел правее. Таким образом, профессор находился между мной и госпожой Дарзак. Вдруг, когда мы остановились при выходе из городского парка, чтобы пропустить трамвай, я столкнулся с каким-то человеком. «Извините, сударь», — произнес он, и я вздрогнул, так как уже слышал раньше подобный голос. Я поднял голову: это был Ларсан! То был голос, который я слышал во Дворце Правосудия! Он смотрел на нас совершенно спокойно, и мне непонятно, как я удержался от возгласа, уже готового сорваться с моих губ, как я не крикнул: «Ларсан!» Я быстро увлек за собой господина Станжерсона и его дочь, которые ничего не заметили. Мимо музыкального киоска мы прошли к стоянке экипажей, и тут на тротуаре перед стоянкой я вновь увидел Ларсана. Каким-то чудом мои спутники его все-таки не заметили!

— Вы в этом уверены? — с тревогой спросил господин Дарзак.

— Абсолютно уверен. Я сделал вид, что почувствовал себя плохо. Мы сели в коляску, и я велел кучеру ехать быстрее. Ларсан все это время стоял и смотрел, как мы удаляемся.

— И вы уверены, что моя жена его не заметила? — вновь спросил господин Дарзак, волнение которого возрастало.

— Да, уверен.

— Боже мой, — перебил Рультабиль, — вы глубоко заблуждаетесь, господин Дарзак, если полагаете, что сможете и дальше скрывать от вашей жены появление Ларсана.

— Однако в конце нашего путешествия Матильда поверила в возможность галлюцинации и по прибытии в Гараван казалась успокоившейся.

— По прибытии в Гараван? — переспросил Рультабиль. — вот, мой дорогой, телеграмма, которую она мне отправила.

И репортер протянул ему послание, состоявшее всего из двух слов: «На помощь!»

— Она сойдет с ума, — грустно сказал Дарзак, возвращая телеграмму.

На вокзале Ментон-Гараван мы увидели господина Станжерсона и госпожу Дарзак, явившихся, несмотря на данное Артуру Рансу обещание оставаться в Красных скалах до его возвращения. Увидев Рультабиля, госпожа Дарзак тотчас бросилась к нему навстречу, и нам всем показалось, что она с трудом сдерживается, чтобы не обнять его. Как утопающий хватается за руку, которая в состоянии спасти его от гибели, она ухватилась за него, и я услышал ее шепот: «Я чувствую, что схожу с ума».

Что касается Рультабиля, то я иногда видел его более бледным, но никогда не видел столь хладнокровным.

VI. Форт Геркулес

В какое бы время года путешественник ни сходил с поезда на станции Гараван, прибывая в эту полную очарования местность, он чувствует себя попавшим в сады Гесперид, золотые яблоки которых разбудили вожделение у самого победителя Немейского чудовища.

Зачарованный бесчисленными лимонами и апельсинами, которые повсюду выставляют свои солнечные плоды на всеобщее обозрение, я вспомнил о сыне Юпитера и Алкмены потому, что все здесь напоминает о его мифологической славе и удивительном путешествии к этим берегам. По преданию, финикийцы, высадившиеся в тени скалы, посвятили все побережье своему божеству — Геркулесу, назвав его именем мыс и холм. Однако я полагаю, что они уже нашли здесь это имя. Вероятнее всего, божества, уставшие от белесой пыли дорог Эллады, отправились некогда поискать уютное и благоуханное местечко для отдыха от своих подвигов и проказ. Лучшего они, разумеется, не нашли бы. Это были первые туристы Ривьеры. Сады Гесперид располагались именно здесь, и Геркулес приготовил место для своих сотоварищей по Олимпу, расправившись с ужасным стоглавым чудовищем, желавшим сохранить Лазурный Берег для себя одного. И почему бы костям «древнего монстра», найденным недавно в глубине Красных скал, не быть останками этого чудовища?

Когда, отойдя от вокзала, мы молча вышли на побережье, нам бросился в глаза ослепительный силуэт замка, сооруженного на полуострове Геркулес. Увы, проводимые на границе работы уже лет десять как изменили его очертания. В косых лучах солнца старая Четырехугольная башня сверкала над морем, словно кираса. Древний часовой, она, казалось, все еще охраняет причудливо изогнутый серп бухты Гараван.

По мере нашего приближения блеск угасал, так как солнце за нашими спинами клонилось к вершинам гор. Высокий мыс на западе с наступлением вечера окрасился в пурпурный цвет, а замок начал окутываться угрожающей и враждебной тенью.

На первых ступенях узкой лестницы, ведущей в одну из башен, стояла бледная и очаровательная женщина. Это была жена Артура Ранса — прекрасная Эдит Ранс. Конечно, Ламмермурская невеста не была более бледной в тот день, когда молодой незнакомец с темными очами спас ее от безжалостного быка. Но Лючия имела голубые глаза и была блондинкой. Ах, Эдит! Когда желаешь выглядеть романтичной на фоне средневекового замка и напоминать загадочную, отрешенную и меланхоличную принцессу, то не следует иметь такие глаза, прелесть моя. А ваши волосы, чернее воронова крыла! Их цвет явно не соответствует общепризнанным ангельским канонам. Ангел ли вы, Эдит? Не лжет ли томность ваших черт? Извините, конечно, за эти мысли, но я увидел вас впервые и был прельщен гармоничностью вашего светлого образа, неподвижно царящего на каменных ступенях. Однако настороженный взгляд ваших темных глаз, устремленный на дочь профессора Станжерсона, не очень-то соответствовал дружескому тону вашего голоса и беззаботной улыбке ваших губ.

Голос молодой женщины был полон очарования, движения — прелести, а жесты — гармонии. Артур Ранс нас познакомил, и встреча была весьма дружеской. Вежливо попытавшись сохранить свободу, мы высказали предположение о возможности поселиться и вне замка Геркулес. В ответ, очаровательно улыбнувшись, она только насмешливо пожала плечами и, объявив, что наши комнаты готовы, заговорила о другом.

— Вы ведь еще не знаете замка. Я вам все покажу. Вы увидите «Волчицу». Это самое печальное место, мрачное и холодное. Господин Рультабиль, вы мне непременно расскажете что-нибудь, внушающее страх.

И она двинулась впереди нас в своем белом платье между старой башней и хрупкими руинами часовни. Она шла как актриса, как украшение этого восточного сада.

Большой двор, который мы пересекли, зарос густой травой и различными южными растениями — кактусами, алоэ, лаврами, дикими розами и маргаритками. Можно было подумать, что здесь обитает вечная весна. Двор, благодаря ветрам и небрежности людей, превратился в пышный сад, скрывавший в своей зелени изящные остатки архитектуры прошлого. Представьте себе арки чистейшего готического стиля, парящие над фундаментом, — часовню без крыши и стен. От нее осталось лишь кружево камней, которые, казалось, каким-то чудом висели в воздухе.

Слева возвышалась огромная массивная башня XII века, которую местные жители, как нам рассказала госпожа Эдит, называли «Волчицей». Ее не смогли поколебать ни время, ни люди, ни мир, ни война, ни пушки, ни непогода. Она и сейчас такова, какой ее увидели разбойники-сарацины, в 1107 году овладевшие Леренскими островами, но не осилившие замок Геркулес. Такой же ее увидели и генуэзские корсары, занявшие даже Четырехугольную башню, но дрогнувшие перед «Волчицей», в которой защитники, взорвав куртины, соединявшие их с другими строениями, держались до прибытия принцев Прованса, освободивших крепость. Здесь-то госпожа Эдит и устроила свое жилище.

Однако хватит об архитектуре, вернемся лучше к людям. Артур Ранс смотрит на госпожу Дарзак. Она и Рультабиль, кажется, пребывают где-то далеко от нас. Господин Дарзак и профессор Станжерсон о чем-то беседуют. Вероятно, у всех одна и та же мысль, которую они пытаются скрыть друг от друга.

Мы остановились перед аркой в стене.

— Мы называем ее, — объяснила госпожа Эдит своим немного капризным тоном, — башней садовника. Отсюда виден весь замок, на север и на юг. Смотрите! — и она повела рукой в сторону различных построек. — Все эти камни имеют свою историю, и я вам ее расскажу, если вы будете благоразумны, разумеется.

— Эдит веселится вовсю, — пробормотал Артур Ранс, — я думаю, что только она одна здесь и веселится.

Мы прошли через арку и оказались в следующем дворе. Перед нами старая башня довольно внушительного вида. Она высокая и четырехугольная, поэтому иногда ее так и называют: «Четырехугольная башня». А так как она занимает самый важный угол всего сооружения, ее называют еще Угловой башней. Это главное место во всей системе оборонительных построек. Она выше других, и стены ее толще. Примерно до половины она скреплена еще цементом эпохи Рима, а камни для ее изготовления принесли с собой колонисты Цезаря.

— Там, в противоположном углу, — продолжает Эдит, — находится башня Карла Смелого. Бургундский герцог сам составил ее план, когда замок решили перестроить, чтобы он мог противостоять артиллерии. Я все здесь знаю! Боб, мой дядя, устроил в этой башне свой рабочий кабинет. Жаль, там можно было бы оборудовать прекрасную столовую, но я никогда и ни в чем не могла отказать старику. Он хотел, чтобы я его так называла с тех пор, когда была еще маленькой девочкой. Сейчас его нет, пять дней тому назад он уехал в Париж, но завтра вернется. Старый Боб отправился сравнивать найденные им в Красных скалах кости ископаемых животных с коллекциями музея естествознания в Париже. А вот и подземная тюрьма.

Посреди двора располагался колодец, который она из чистого романтизма называла подземной тюрьмой. Эвкалипт с гладким стволом и голыми ветками возвышался рядом, как женщина у фонтана.

Пройдя во второй двор, мы лучше поняли планировку замка Геркулес. По крайней мере, я, так как все более и более равнодушный ко всему окружающему Рультабиль, кажется, ничего не видел и не слышал.

Поскольку эта планировка играет важную роль в невероятных событиях, которые последовали одно за другим почти сразу же после нашего прибытия в Красные скалы, то я предлагаю читателю ознакомиться с общим планом крепости, выполненным после самим Рультабилем.

Этот замок был сооружен в 1140 году сеньорами Мортола. Чтобы отделить его от материка, они, не колеблясь, разрезали узкий перешеек, соединявший замок с побережьем, и сделали из полуострова остров. Прошли века, канал замусорился, и перешеек восстановил свою первоначальную форму. Подъемный мост был снят, рвы засыпаны. Стены замка Геркулес приняли форму полуострова и образовали неправильный шестиугольник. Это строение возведено на скале, которая нависает над водой так низко, что пройти под ней может лишь маленькая лодчонка, да и то в спокойную погоду, когда можно не опасаться, что прибой разобьет ее об естественный свод. Такое расположение было превосходным с точки зрения защиты, ибо исключало нападение отовсюду.

Войти в замок можно с северной стороны через ворота, охраняемые башнями А и А', которые раньше соединялись в виде арки. Эти башни, сильно пострадавшие во времена генуэзских осад, были затем восстановлены. Благодаря заботам Рансов, они вновь обитаемы — здесь устроили комнаты для прислуги. Первый этаж башни А отведен под жилье привратникам, и маленькое окно в стене под аркой позволяет им наблюдать за всеми, кто входит или выходит из замка. Две половины тяжелых дубовых ворот, окованных железом и преграждавшие некогда доступ в крепость, уже с незапамятных времен прислонены к внутренним стенам обеих башен, и их не пытаются сдвинуть с места. Теперь вход прикрывала маленькая решетка, которую открывали все кому не лень — и хозяева, и поставщики. Только через эти единственные ворота и можно проникнуть в замок.

Миновав решетку, вы оказывались в первом дворе, в «ловушке», закрытой со всех сторон крепостной стеной и башнями или тем, что от них осталось. Стены давно уже потеряли свою первоначальную высоту. Старые куртины, некогда соединявшие башни, давно срезаны и заменены неким подобием кругообразных проходов, на которые можно подняться со двора по довольно покатому склону. Эти проходы увенчаны брустверами с бойницами для небольших орудий. Вся перестройка производилась в XV веке, когда каждый владелец замка принужден был серьезно считаться с появлением артиллерии. Что касается башен В, В' и В'', то они еще довольно долго сохраняли свою монолитность и высоту. С них лишь сняли островерхие крыши, которые заменили платформами, способными выдержать тяжесть артиллерии. Позднее они были срезаны до уровня брустверов и переоборудованы под равелины. Эту операцию закончили в XVII веке, в процессе сооружения более современного замка, называемого также Новым замком, хотя теперь он лежит в руинах. Этот Новый замок помечен буквами СС. На земляных площадках бывших башен, также огороженных бруствером, посадили пальмы, однако они плохо привились, сжигаемые ветром сверху и морской водой снизу.

Склонившись над круговым бруствером, опоясывавшим все владение и нависавшим над скалой, которая, в свою очередь, нависала над морем, можно было ясно представить, что замок остался столь же неприступен, как и в те времена, когда куртины стен достигали двух третей высоты старых башен.

«Волчица», однако, оставалась незыблемой во все времена, и ее не перестраивали. О развалинах часовни я уже упоминал. Старые службы, помеченные на плане буквой W, были переделаны в конюшни и кухни.

Я описал здесь всю переднюю часть замка Геркулес. Во вторую его часть можно было проникнуть только через арку Н, которую госпожа Ранс называла башней садовника. Эта башня представляла собой павильон, некогда защищенный башней В'' и другой башней, находившейся на месте, обозначенным буквой С, и полностью исчезнувшей к моменту постройки Нового замка СС. От башни В'' ров и стена продолжались до башни Карла Смелого в точке I, полностью запирая таким образом первый двор. Широкий и глубокий ров сохранился до настоящего времени, но стену разрушили и заменили стеной Нового замка. Центральные ворота D были заколочены, а подходивший к ним в этом месте подъемный мост давно снят.

Поскольку окна Нового замка находились на большой высоте и все еще были забраны железными решетками, то очевидно, что и этот второй двор был так же неприступен, как и в те времена, когда его окружала крепостная стена, а Нового замка еще не существовало.

Второй двор, или двор Карла Смелого, как его называли в этих местах, несколько поднимался над уровнем первого. Скала образовывала в этом месте естественный пьедестал для колоссальной темной громады Старого Замка, квадратного, неприступного и мрачного, отбрасывавшего свою гигантскую тень на светлую поверхность воды. Сюда можно было войти только через маленькую дверь К.

Местные жители всегда называли его «Четырехугольной башней», в отличие от Круглой башни — башни Карла Смелого. Бруствер, схожий с тем, который ограждал первый двор, соединял башни В, F, и L. Таким образом, второй двор был также закрыт. Срезанная наполовину Круглая башня перестраивалась некогда одним из Мортола по чертежам самого Карла Смелого, которому Мортола оказал какие-то услуги в Швейцарских войнах. В этой башне располагался восьмиугольный зал, своды которого поддерживали четыре колонны.

Госпожа Эдит вознамерилась было превратить этот зал в столовую, так как из-за толщины стен здесь всегда было прохладно. Кроме того, через три огромных амбразуры для больших пушек, превращенные в перегороженные железными решетками окна, проникали свет и ароматы моря. Однако дядя госпожи Эдит устроил здесь свой кабинет и разместил новые находки. Земляная площадка возле этой башни, имеющая весьма плодородную почву, была усажена экзотическими цветами и растениями, а небольшая беседка, покрытая сухими листьями пальм, давала уютное пристанище для отдыха.

На плане я отметил серым цветом все строения или части строений, которые стараниями госпожи Эдит были приведены в порядок, подновлены и приспособлены для жилья.

В крыле С Нового замка, построенного, как уже говорилось, в XVII веке, отремонтировали всего лишь две комнаты и маленький салон для гостей. Здесь должны были обосноваться Рультабиль и я. Господин и госпожа Дарзак жили в Четырехугольной башне, о которой мы поговорим позже. Там же, на первом этаже, две комнаты были предоставлены старому Бобу, а господин Станжерсон разместился в башне «Волчица» под помещениями, занимаемыми Рансом. Госпожа Эдит захотела сама показать нам наши комнаты. Она провела нас через залы с рухнувшими кровлями, продавленным паркетом и стенами, покрытыми плесенью. Однако то туг, то там какая-нибудь уцелевшая панель, простенок, осыпавшаяся роспись или обивка в лохмотьях демонстрировали ушедшее величие Нового замка, рожденного фантазией одного из Мортола, современника великого века. Зато наши комнаты ничем не напоминали этого блестящего прошлого. Чистые, без ковров, они были тщательно убраны, выкрашены клеевой краской, обставлены современной мебелью и очень понравились нам. Как я уже говорил, они разделялись маленьким салоном.

Закончив завязывать галстук, я позвал Рультабиля, но не получил ответа. Зайдя в его комнату, я с удивлением обнаружил, что он уже вышел, и присел у окна, выходившего, как и мое, во двор Карла Смелого.

Двор был пуст. Его заполнял лишь эвкалипт, сильнейший запах которого достигал наших окон. Поверх бруствера проглядывала нескончаемая гладь молчаливых вод. С приближением вечера голубизна моря потемнела, и тени ночи уже наплывали на горизонте со стороны Италии. На земле и на небе царила мертвая тишина. Такая тишина и спокойствие в природе обычно предвещают сильнейшие бури. Но нам-то чего бояться? Ночь обещала быть безмятежной.

Но что там за внезапная тень? Откуда взялся этот скользящий по воде призрак? Внизу, в маленькой лодке, рядом с рыбаком, который медленно греб двумя веслами, я увидел… силуэт Ларсана!

Кто мог в этом ошибиться? Кто бы осмелился в этом ошибиться! О! Его нельзя было не узнать. Вся поза Великого Фреда была пронизана столь устрашающим кокетством, что он заявлял о себе даже более выразительно, чем если бы просто крикнул во весь голос: «Это я!» Никто не должен был усомниться в его появлении.

Да, это он. Лодка медленно огибала замок. Сейчас она минует окна Четырехугольной башни и возьмет курс на мыс Гарибальди к каменоломням у Красных скал.

Вот набросок Средиземноморского побережья между Ментоной и мысом Мортола, показывающий расположение Красных скал и полуострова Геркулес.

А человек все стоит со скрещенными руками, повернув голову к башне. Дьявольское видение на пороге ночи, которая медленно и неотвратимо приближается вслед за ним, постепенно окутывая его своей легкой вуалью.

Опустив глаза, я замечаю две тени во дворе Карла Смелого. Они стоят у бруствера возле маленькой двери Четырехугольной башни. Одна из этих теней, более высокая, удерживает другую и умоляет ее о чем-то. Другая, более низкая, тень пытается ускользнуть и, кажется, готова устремиться к морю. Я слышу голос госпожи Дарзак, которая говорит:

— Будьте осторожны. Он готовит западню, я запрещаю вам покидать меня сегодня вечером!

И голос Рультабиля:

— Ему придется высадиться. Мне нужно спуститься на побережье.

— Что вы собираетесь делать? — почти простонала Матильда.

— Все, что потребуется.

— Я запрещаю вам прикасаться к этому человеку, — слышу я еще раз испуганный голос Матильды, и все смолкает.

Сойдя вниз, я застал Рультабиля одного, сидящего на краю колодца. Я заговорил, но он ничего не ответил, как это иногда с ним случается.

Я двинулся дальше в первый двор и встретил Робера Дарзака.

— Ну что, — взволнованно спросил он, — вы его видели?

— Разумеется, — ответил я.

— А она? Не знаете, она его видела?

— Да, они стояли с Рультабилем, когда это произошло. Какая дерзость!

Робер Дарзак дрожал от гнева. Он рассказал, что, увидев Ларсана, тотчас же, как сумасшедший, бросился к берегу, но прибежал к мысу Гарибальди слишком поздно, и лодка уже исчезла. Дарзак оставил меня и поспешил к Матильде, тревожась за ее состояние. Однако дверь комнаты оказалась запертой, и он почти сразу же вернулся. Его жена желала какое-то время побыть в одиночестве.

— А Рультабиль? — поинтересовался я.

— Я его не видел.

Мы остались у бруствера вдвоем. Чтобы отвлечь беднягу от мрачных мыслей, я задал ему несколько вопросов относительно супругов Ранс, и в конце концов он начал на них отвечать.

Таким образом я узнал, что после процесса в Версале Артур Ранс вернулся в Филадельфию и на одной из вечеринок познакомился с молодой романтичной девушкой, сразу очаровавшей его своей начитанностью, качеством достаточно редким у его прекрасных соотечественниц. Она не имела ничего общего с тем типом расторопных, развязных, независимых и дерзких особ, которые так ценятся в наши дни. Слегка насмешливая и немного меланхоличная, с интригующей бледностью, она напоминала нежных героинь Вальтера Скотта, ее любимого писателя.

Как же получилось, что эта нежная девушка так быстро очаровала Артура Ранса, столь самозабвенно любившего величественную Матильду Станжерсон? Кто разгадает тайны сердца!

Во всяком случае, почувствовав себя влюбленным, он для начала сильно напился и вел себя настолько некорректно, что мисс Эдит громко попросила его больше к ней не обращаться. На следующий день Артур Ранс официально принес ей свои извинения и поклялся ничего больше не пить, кроме воды. Он сдержал эту клятву.

Артур Ранс давно знал дядю мисс Эдит — Старого Боба, как его называли в университете. Этот человек был настолько же известен своими чудачествами и путешествиями, как и открытиями в области палеонтологии. Он был добродушен, как ягненок, но не знал себе равных в охоте на бенгальских тигров. Половину своей профессорской жизни он провел к югу от Рио-Негро у патагонцев в поисках человека третичной эпохи или, по крайней мере, его скелета. Не антропопитека или какого-нибудь другого питекантропа, которые более или менее близки по признакам, а современника колоссальных млекопитающих — более сильного и мощного, чем люди, населяющие сегодня нашу планету.

Обычно он возвращался из своих экспедиций с несколькими ящиками камней и с солидным количеством тазовых и берцовых костей, о которых спорил весь ученый мир, а также с богатейшей коллекцией шкур убитых животных, свидетельствовавшей о том, что знаменитый старик прекрасно владел и более современным оружием, чем каменный топор или лом троглодита.

Тотчас же по возвращении в Филадельфию он активно принимался за дела своей кафедры, корпел день и ночь над манускриптами и дневниками и без перерыва читал лекции, развлекаясь при этом прицельным щелканьем в глаза ближайших студентов стружкой от карандашей, которые он непрерывно подтачивал, но которыми никогда не пользовался. Если цель удавалось поразить, то над пюпитром поднималась убеленная сединой голова, и желающие могли лицезреть под золотой оправой очков довольную улыбку его насмешливых губ.

Все эти подробности позднее поведал мне сам Артур Ранс, ученик Старого Боба, с которым они не виделись много лет, пока молодой ученый не познакомился с Эдит. Я подробно об этом рассказываю, так как нам еще предстоит встретить Старого Боба в Красных скалах.

Быть может, на известном уже нашему читателю вечере, где ей был представлен Артур Ранс, мисс Эдит и не показалась бы ему столь меланхоличной, но накануне она получила о своем любимом дяде весьма печальные вести. Старый Боб в течение четырех лет не покидал Патагонии. В последнем письме он сообщал, что серьезно болен и уж не надеется увидеть ее перед смертью.

Нежной и любящей племяннице не следовало бы, конечно, являться после этого на вечеринку, но мисс Эдит за годы путешествий своего неугомонного дядюшки столько раз получала о нем печальные известия, а он, тем не менее, столько раз возвращался из дальних стран в полном здравии, что печаль не удержала ее дома.

Все же новое письмо, пришедшее через три месяца, заставило ее в одиночку собраться к несчастному старику. Эти три месяца ознаменовались памятными событиями. Мисс Эдит была тронута раскаянием Артура Ранса и его непоколебимым решением утолять жажду исключительно водой. Она узнала также, что дурная привычка к алкоголю явилась у Артура Ранса следствием неразделенной любви, и это показалось ей необычайно романтичным. Поэтому никто не удивился тому, что старый ученик неугомонного Боба решил сопровождать его племянницу в глубины Араукании.

Если помолвка и не была еще официально объявлена, то исключительно с целью дождаться благословения старого ученого.

Мисс Эдит и Артур Ранс встретили несравненного дядюшку в Сен-Луи. Он был в прекрасном настроении и вполне здоров. Артур Ранс, не видевший его много лет, нашел, что профессор значительно помолодел, и лучшего комплимента он не мог бы приготовить. Когда же племянница сообщила ему, что стала невестой Артура Ранса, радость Старого Боба была неописуема. Все трое возвратились в Филадельфию, где и была отпразднована свадьба. Мисс Эдит не знала Франции, и Артур Ранс решил отправиться туда в свадебное путешествие. Молодая семья поселилась в окрестностях Ментоны, но не со стороны Франции, а в Италии — в ста метрах от границы, у Красных скал.

Зазвонил колокол. Вместе с подошедшим Артуром Рансом мы отправились к «Волчице», в низком зале который этим вечером был накрыт стол. Когда мы все собрались, естественно, за исключением Старого Боба, который был в Париже, госпожа Эдит поинтересовалась, не видел ли кто-нибудь из нас у замка маленькую лодку с незнакомцем на борту.

— О, я узнаю, кто это был, — продолжала она, так как никто ей не ответил, — я знаю гребца, он большой друг Старого Боба.

— Вы действительно знаете этого рыбака, сударыня? — спросил Рультабиль.

— Он иногда приходит в замок и продает рыбу. Местные жители дали ему странное прозвище: «Палач моря». Хорошенькое имя, не правда ли?

VII. О предосторожностях, принятых Рультабилем для защиты замка Геркулес на случай вражеской атаки

У Рультабиля даже не хватило любезности поинтересоваться объяснением этого странного прозвища. Казалось, он был погружен в мрачные размышления.

Странный обед! Странный замок! Странные люди!

Томное изящество госпожи Эдит не смогло поднять настроения присутствующих. Здесь были две пары новобрачных, четверо влюбленных, которые должны были бы излучать радость жизни, однако обед вышел на редкость грустным: призрак Ларсана витал над присутствующими.

Надо сказать, что с тех пор, как профессор Станжерсон узнал страшную правду, он так и не смог освободиться от этого призрака. Не ошибусь, утверждая, что первой жертвой драмы в Гландье явился именно этот выдающийся ученый. Он потерял все: веру в науку, тягу к работе и, самое главное, веру в свою дочь. В течение стольких лет она была предметом его постоянной гордости, участницей всех его работ. Он был ослеплен ее решением не выходить замуж, чтобы не расставаться с отцом и с научной работой. И вдруг он узнает, что дочь отказывалась выйти замуж только потому, что уже была женой негодяя Бальмейера!

В тот день, когда Матильда решилась во всем признаться отцу, в тот день, когда, упав к его ногам, она рассказала о драме своей молодости, профессор Станжерсон сжал ее в своих объятиях и объявил, что никогда еще она не была ему так дорога, как теперь, когда он узнал о ее страданиях. Матильда ушла, немного успокоенная. Но, оставшись один, профессор почувствовал себя другим человеком — он потерял свою дочь, свое божество!

Профессор Станжерсон равнодушно воспринял свадьбу дочери с Робером Дарзаком, хотя тот и был его любимым учеником. Напрасно Матильда окружала отца нежным вниманием. Она чувствовала, что он ей больше не принадлежал. Когда его взгляд обращался на дочь, то расплывающийся взор фиксировал не ее, а лишь тот образ, который, увы, остался в прошлом. Рядом с ней он постоянно видел не уважаемую фигуру порядочного человека, а вечно живой и вечно ненавидимый силуэт другого, ее первого мужа, похитившего у него дочь.

Он больше не мог работать. Великий секрет разложения материи, который профессор Станжерсон поклялся подарить человечеству, ушел обратно в небытие, откуда было он его на мгновение извлек. И люди двинутся дальше, веками еще повторяя глупые слова: «Ex nihilo nihil»[1].

Да, не очень-то весело прошел этот обед, чему в немалой степени содействовала и окружающая обстановка. Стены зала, освещенные единственным старым канделябром из кованого железа, были увешаны восточными коврами и старинными рыцарскими доспехами эпохи первого нашествия сарацинов.

За обедом я посматривал на присутствующих, определяя причины всеобщего грустного настроения. Господин и госпожа Дарзак сидели рядом друг с другом, ибо хозяйка дома решила не разлучать молодоженов. Из них двоих наиболее печальным был, конечно, Робер Дарзак, который не произнес ни слова, тогда как госпожа Дарзак принимала участие в разговоре, обмениваясь какими-то банальным репликами с Артуром Рансом.

Должен признаться, что после сцены между Рультабилем и Матильдой, нечаянно подсмотренной мною из окна, я ожидал увидеть ее более подавленной появлением угрожающей фигуры Ларсана. Но нет, напротив, разница между ее испуганным лицом на вокзале и нынешним хладнокровием была колоссальной. Можно было подумать, что это появление скорее успокоило ее.

Когда я позднее поделился своими наблюдениями с Рультабилем, то молодой репортер согласился со мной и чрезвычайно просто объяснил это явление. Матильда, по его словам, больше всего боялась возврата сумасшествия, и уверенность, что она не стала жертвой галлюцинации больного сознания, несколько ее успокоила. Она предпочитала защищаться от живого Ларсана, а не сражаться с его призраком.

При первой встрече Матильды с Рультабилем в Четырехугольной башне, пока я одевался к обеду, он успокоил ее именно тем, что рассказал о том, как Робер Дарзак своими глазами видел Ларсана на вокзале. Узнав, что Робер скрыл это, боясь еще больше ее испугать, и первый телеграфировал Рультабилю, призывая его на помощь, она глубоко вздохнула, причем вздох ее больше походил на рыдание. Она схватила руки Рультабиля и внезапно начала их целовать, как мать целует руки своего маленького ребенка. Матильда была благодарна молодому человеку, к которому ее инстинктивно влекло материнское чувство. Именно в этот момент они и увидели через бойницу Ларсана. Сперва они с удивлением смотрели на него, неподвижно и молча. Затем Рультабиль в бешенстве бросился к морю, но Матильда его удержала.

Конечно, естественное воскрешение Ларсана было менее ужасным, чем непрерывное и неестественное воскрешение этого человека в ее болезненном сознании. Она уже больше не видела Ларсана повсюду. Она видела его лишь там, где он действительно находился.

За обедом, то нервная и вспыльчивая, то терпеливая и мягкая, Матильда отвечала Артуру Рансу и проявляла нежную заботу о господине Дарзаке. Она была чрезвычайно внимательна и следила, чтобы сильный свет не падал ему в глаза. Робер благодарил ее, но казался очень печальным.

Появление Ларсана весьма своевременно напомнило Матильде, что, перед тем как она стала госпожой Дарзак, она была женой Ларсана перед Богом, а также, с учетом некоторых заокеанских законов, и перед людьми. Если преступник желал разрушить счастье молодых супругов, то он полностью в этом преуспел. В первый же вечер после появления Ларсана Матильда дала понять Роберу Дарзаку, что в Четырехугольной башне достаточно помещений и можно разместиться отдельно.

Матильда Станжерсон была весьма набожной. Когда смерть Ларсана казалась окончательно установленной, она, как вдова, с разрешения своего исповедника вышла замуж вторично. И вдруг оказалось, что она не вдова и не жена, а двоемужница! И вот через сорок восемь часов после свадьбы господин и госпожа Дарзак вынуждены были занять отдельные комнаты в глубине башни. Теперь читатель поймет, чем объяснить грусть Робера Дарзака и нежные заботы Матильды. Не будучи в курсе всех этих подробностей, я догадывался о главном.

Я перевел взгляд на Артура Ранса, и мои мысли обратились было к новому предмету наблюдения, как вдруг появился дворецкий и сообщил, что привратник Бернье желает поговорить с господином Рультабилем. Репортер извинился и вышел.

— Как, — удивился я, — разве эти люди больше не служат в Гландье?

Вы, конечно, помните, что супруги Бернье были привратниками в имении у господина Станжерсона. В «Тайне Желтой комнаты» я рассказал, как их объявили соучастниками покушения на мадемуазель Станжерсон и как Рультабиль спас их от этого несправедливого обвинения. Благодарность этих людей была беспредельной, и с тех пор Рультабиль всегда мог полагаться на их преданность. Однако господин Станжерсон решил навсегда покинуть Гландье, и все слуги оттуда выехали. Так как Рансы нуждались в привратниках для замка, то господин Станжерсон порекомендовал этих честных людей, на которых он не имел оснований жаловаться, за исключением одной незначительной истории с браконьерством, едва не закончившейся для них весьма плачевно. Теперь они поселились в одной из башен у арки и наблюдали за всеми входящими и выходящими из форта Геркулес.

Рультабиль, кажется, не удивился сообщению дворецкого. Вероятно, он уже знал о присутствии Бернье в Красных скалах. Пока я одевался и занимался бесполезными разговорами с господином Дарзаком, Рультабиль, надо думать, не терял времени даром.

Неожиданный уход Рультабиля сгустил тучи за столом еще больше. Каждый задавал себе вопрос: не связано ли это с появлением Ларсана? Госпожой Дарзак вновь овладело волнение. Вслед за ней признаки беспокойства стал проявлять и Артур Ранс. Надо сказать, что супруги Ранс не знали истории госпожи Дарзак, так как им, естественно, никто не сообщал о тайной свадьбе Матильды и Жана Русселя. Но Артур Ранс участвовал в драме в Гландье и, конечно, поведал о ней своей жене. Поэтому им было известно, с каким ожесточением сыщик преследовал госпожу Дарзак.

Преступление Ларсана в глазах Артура Ранса объяснялось его страстью к Матильде. Для человека, который и сам многие годы страдал этим недугом, было естественно объяснять действия Ларсана страстной и безответной любовью. Но для госпожи Эдит, как я вскоре понял, причины событий в Гландье не казались такими уж ясными.

«Что же это за женщина, — должна была подумать она, — которая способна зажечь в сердцах мужчин столь рыцарские и столь преступные чувства? Ради нее полицейский убивает, трезвый человек становится алкоголиком, а невиновный допускает себя осудить. Что в ней такого? Она уже немолода, и, тем не менее, мой муж забывает меня ради нее».

Вот что я читал в глазах госпожи Эдит, когда она наблюдала, как ее муж смотрит на Матильду.

О, эти черные глаза томной госпожи Эдит!

Я счел необходимым сообщить все эти сведения читателю, чтобы он понял, какие мысли занимали каждого из присутствующих, призванных сыграть ту или иную роль в удивительных происшествиях, разыгравшихся в тени, окутывавшей форт Геркулес.

Я еще ничего не сказал о Старом Бобе и князе Галиче, но события и людей следует описывать постепенно, по мере их появления в нашей истории.

Если же по ходу повествования читателю удастся раньше меня проникнуть в таинственную сеть происходящего, что ж, я буду только рад этому. Зная не больше и не меньше нашего, он сможет доказать самому себе, что обладает сообразительностью, достойной самого Рультабиля.

Мы окончили эту первую совместную трапезу, так больше и не увидев Рультабиля, и встали из-за стола, не обменявшись своими мыслями. Матильда, выйдя из «Волчицы», немедленно захотела повидать Жозефа, и я проводил ее до входа в форт. Господин Дарзак и госпожа Эдит следовали сзади. Господин Станжерсон распрощался с нами, а Артур Ранс, исчезнувший было ненадолго, присоединился к нам под сводами входной башни. Ночь стояла ясная, и луна ярко светила на небе.

Тем не менее, под сводами арки были зажжены фонари. Там раздавались глухие удары и громкий голос Рультабиля, ободрявшего своих помощников: «Сильней нажмите. Еще усилие!» Люди, окружавшие его, тяжело и хрипло дышали, как моряки, тянущие на берег баржу. Послышался еще более сильный шум, и две половинки огромных железных ворот захлопнулись впервые за последние сто лет.

Госпожа Эдит была необычайно удивлена всем происходящим и поинтересовалась, чем провинилась решетка, исполнявшая до сих пор функцию входной двери. Артур Ранс сжал ей руку, призывая к молчанию, однако она все же пробормотала:

— Можно подумать, что нам предстоит выдержать осаду!

Но Рультабиль уже увлек всех нас во двор и, смеясь, объявил, что если кто-нибудь собирался отправиться в город, то ему следует отказаться от этого намерения. По распоряжению Рультабиля никто больше не мог этой ночью ни войти, ни выйти из замка. Следить за этим поручалось дядюшке Жаку, а каждый знал, что подкупить этого старого слугу было совершенно невозможно.

Это неожиданное известие Рультабиль сообщил все еще достаточно шутливым тоном, а я узнал таким образом, что дядюшка Жак, известный мне еще по Гландье, сопровождал профессора Станжерсона в качестве камердинера. Накануне он спал в маленькой комнате башни «Волчица» рядом с комнатой своего хозяина, но Рультабиль все изменил, и дядюшка Жак занял место привратника в башне А.

— Но где же находятся Бернье? — спросила весьма заинтригованная госпожа Эдит.

— Они перебрались в Четырехугольную башню, заняв комнату при входе с левой стороны, и будут там привратниками, — ответил Рультабиль.

— Но Четырехугольная башня не нуждается в привратниках! — воскликнула госпожа Эдит в состоянии крайнего изумления.

— Это еще неизвестно, сударыня, — ответил Рультабиль, не вдаваясь в дальнейшие объяснения.

Однако, отведя Артура Ранса в сторону, он дал ему понять, что хозяйке замка следует сообщить о появлении Ларсана. Если можно скрыть истину от господина Станжерсона, то обойтись без помощи догадливой и сообразительной госпожи Эдит будет невозможно. Наконец, в Дальнейшем каждый обитатель форта Геркулес должен быть готов ко всему или, иначе говоря, не должен ничему удивляться.

Затем Рультабиль провел нас через двор, и мы остановились у арки садовника. Я уже упоминал, что эта арка H вела во второй двор. Когда-то здесь был ров, позднее засыпанный, и подъемный мост. К нашему величайшему удивлению, Рультабиль заявил, что завтра он попросит восстановить то и другое.

В данный момент он приказал слугам закрыть эту арку до лучших времен неким подобием временной двери, сооруженной из досок и сундуков, добытых в старой каморке садовника.

— Таким образом, вход в замок будет забаррикадирован, — объяснил нам Рультабиль и, очень довольный, вновь громко рассмеялся.

Увы, он смеялся один, посреди всеобщего молчания.

Госпожа Эдит, которой муж кратко рассказал о причине этих предосторожностей, не смеялась. Она молча забавлялась, наблюдая за своими гостями, которые превратили ее старый замок в неприступную крепость, опасаясь приближения одного-единственного человека! Но госпожа Эдит не знала этого человека, и слова «Тайна Желтой комнаты» были для нее пустым звуком. Остальные же, включая Ранса, нашли действия Рультабиля по защите форта Геркулес от неизвестного и невидимого человека вполне оправданными.

Рультабиль никого не поставил у арки, так как на предстоящую ночь сохранил этот пост за собой. Отсюда он мог наблюдать за первым и вторым дворами. Это был стратегический узел, главенствующий над всем замком. Снаружи к Дарзакам можно было проникнуть только минуя дядюшку Жака у входа А, Рультабиля — у арки H и супругов Бернье, которые бодрствовали в Четырехугольной башне. Молодой человек просил всех этих людей не ложиться спать.

Проходя мимо колодца, я различил при свете луны сдвинутую с места круглую крышку и ведро, с привязанной к дужке веревкой. Рультабиль сказал мне, что он решил проверить, не сообщается ли этот старый колодец с морем, но вода в нем оказалась пресной.

Госпожа Дарзак почти сразу же простилась с нами и ушла в Четырехугольную башню. По просьбе Рультабиля господин Дарзак и Артур Ранс остались. Несколько учтивых фраз моего друга дали понять госпоже Эдит, что ее вежливо просят немедленно отправится спать, и она ушла, иронически простившись с Рультабилем:

— Спокойной ночи, сеньор главнокомандующий.

Когда мужчины остались одни, Рультабиль привел нас в маленькую комнату садовника у арки. Это очень темное помещение с низким потолком удивительно подходило для незаметного наблюдательного пункта.

Здесь ночью, не зажигая фонаря, Артур Ранс, Робер Дарзак, Рультабиль и я держали наш первый военный совет. Я не нахожу другого слова для этого собрания мужчин, испуганно скрывшихся за стенами старого замка.

— Мы можем совещаться здесь совершенно спокойно, — начал Рультабиль. — Никто нас не услышит и не застанет врасплох. Если кому-нибудь и удастся незаметно проскользнуть через первые ворота, охраняемые дядюшкой Жаком, то мы будем об этом немедленно предупреждены аванпостом, который я разместил посредине первого двора в руинах часовни. Там находится ваш садовник Маттони, господин Ранс. Мне говорили, что на него можно положиться. Каково ваше мнение?

Я с восхищением слушал Рультабиля. Госпожа Эдит была права. Действительно, он вел себя как главнокомандующий и сразу принял все необходимые меры для безопасности замка. Конечно, он никогда не сдаст его на милость победителя и скорее взлетит на воздух, чем капитулирует. Славный юный комендант форта! Действительно, следовало обладать незаурядной храбростью, чтобы защищать форт Геркулес против Ларсана. Может быть, даже большей, чем любому из графов Мортола, оборонявшему замок от тысячи осаждающих. В те времена можно было пойти в прямую атаку на врага, уже наполовину разгромленного огнем кулеврин и бомбард.

А с кем предстоит сразиться нам? С призраком! Где был враг? Повсюду и нигде! Мы не знали, где следует атаковать и где обороняться. Нам оставалось только запереться в замке, охранять его, бодрствовать и ждать.

Артур Ранс сказал, что он ручается за своего садовника Маттони, и Рультабиль начал объяснять нам общую диспозицию. Он зажег трубку, затянулся несколько раз и начал:

— Можно ли надеяться, что Ларсан, столь дерзко показавшийся нам под стенами замка, бросивший такой вызов, ограничится этими платоническими действиями? Этим моральным успехом, сеящим страх и уныние среди некоторых защитников нашего гарнизона? Исчезнет ли он после этого? По правде сказать, я так не думаю. Во-первых, это не в его воинственном характере, и он не удовлетворится половинчатым успехом. Во-вторых, его ничто не принуждает отступать. Подумайте сами, он может предпринимать против нас все, что пожелает, а мы не в состоянии перейти к активным действиям и вынуждены только защищаться. Никакой помощи извне мы не получим. И он это хорошо знает. Отсюда его дерзость и спокойствие. Кого мы можем призвать на помощь?

— Прокуроров, — после некоторого колебания ответил Артур Ранс, полагавший, что если эта мысль не была высказана самим Рультабилем, значит, он имел на то веские основания.

Рультабиль посмотрел на нашего хозяина с сожалением и упреком.

— Вы должны понять, господин Ранс, — сказал он ледяным тоном, выдававшим всю неуместность сделанного предложения, — что в Версале я спас Ларсана от французского правосудия вовсе не для того, чтобы передавать его в руки итальянским жандармам возле Красных скал.

Не подозревавший о первом замужестве дочери профессора Станжерсона, американец, естественно, не понимал, почему следует скрывать появление Ларсана, особенно после церемонии в церкви Святого Николая. Но по некоторым странным моментам Версальского процесса он, конечно, догадывался, что мы больше всего боимся привлечь интерес публики к так называемой тайне мадемуазель Станжерсон. В этот вечер он понял также, что таинственная история, посредством которой Ларсан держал в своих руках судьбу и честь окружавших его людей, сильнее всех прокуратур мира. Не произнеся ни слова, он поклонился Роберу Дарзаку, и этот поклон означал, что Артур Ранс готов сражаться за дело Матильды как доблестный рыцарь, который мало беспокоится о причине битвы, умирая за свою даму. Во всяком случае, я понял его жест именно так, убежденный, что он, несмотря на свою недавнюю женитьбу, все еще не забыл прежнюю страсть.

— Надо, чтобы этот человек исчез, — сказал господин Дарзак, — но без шума. Его следует принудить к повиновению или договориться с ним, наконец, просто убить! Но первое условие его исчезновения — это соблюдение полной тайны его появления. От имени госпожи Дарзак я прошу вас сделать все возможное, чтобы господин Станжерсон не узнал о новых угрозах этого бандита.

— Желание госпожи Дарзак является приказом, — ответил Рультабиль, — господин Станжерсон не будет ничего знать.

Затем мы занялись вопросом о слугах. Чего можно от них ожидать? К счастью, дядюшка Жак и оба Бернье, уже наполовину посвященные в тайну, не удивлялись ничему. Маттони, достаточно преданный госпоже Эдит, будет повиноваться, не интересуясь подробностями. Других слуг можно было в расчет не принимать. Правда, имелся еще Вальтер, слуга Старого Боба, но он сопровождал своего хозяина в Париж и должен был возвратиться с ним вместе.

Рультабиль встал, обменялся через окно знаками с Бернье и вернулся к нам.

— Ларсан должен быть недалеко, — сказал он, — во время обеда я осмотрел окрестности замка. Перед северными воротами мы располагаем прекрасной естественной защитой, выгодно заменяющей старые бойницы замка. В пятидесяти шагах к западу от входа находятся два таможенных поста, французский и итальянский. Их бдительность может быть нам очень полезна. Папаша Бернье в дружеских отношениях с таможенниками, и мы отправились к ним знакомиться. Итальянский таможенник говорит только по-итальянски, а французский, Мишель, если я не ошибаюсь, — на обоих языках, правда с изрядной долей местного диалекта.

От него мы узнали, что и они заинтересовались необычными маневрами вокруг полуострова Геркулес маленькой лодки рыбака Тулио, прозванного «Палачом моря». Тулио — старый знакомый наших таможенников, это один из наиболее ловких местных контрабандистов. Сегодня вечером он вез в своей лодке человека, которого таможенники никогда раньше не видели. Лодка, Тулио и незнакомец скрылись в стороне мыса Гарибальди. Я направился туда вместе с Бернье, но так же, как и господин Дарзак, побывавший там раньше, никого не заметил. Однако Ларсан должен был высадиться на берег, я просто чувствую это. Во всяком случае, лодка Тулио приставала к пляжу около мыса.

— Откуда вы это знаете? — воскликнул господин Дарзак.

— Вы что-нибудь обнаружили? — спросил я.

— Нос лодки оставил след на валунах, покрывающих берег. И, кроме того, причаливая, они потеряли горелку, которую опознали таможенники. С ее помощью Тулио освещает воду, когда выходит на рыбную ловлю в спокойные ночи.

— Ларсан, несомненно, высадился на берег, — сказал господин Дарзак, — он в Красных скалах!

— Во всяком случае, если лодочник оставил его в Красных скалах, то он еще оттуда не ушел, — ответил Рультабиль, — оба таможенных поста расположены у узкой тропинки, ведущей из Красных скал во Францию, так что незамеченным там никто не пройдет ни днем, ни ночью. С другой стороны Красные скалы образуют тупик, в который тропинка упирается приблизительно в трехстах метрах от границы, предварительно пройдя между скалами и морем. Сами скалы очень крутые и обрывисто спускаются к тропинке примерно метров с шестидесяти.

— Конечно, — сказал молчавший до сих пор Артур Ранс, — на эти скалы ему не забраться.

— Он спрятался в гротах, — предположил Дарзак, — эти скалы прорезаны глубокими гротами.

— Я подумал об этом, — кивнул Рультабиль, — и поэтому, отослав Бернье, вернулся к Красным скалам один.

— Это было неосторожно, — заметил я.

— Я сделал это именно из предосторожности, — поправил меня Рультабиль, — мне нужно кое-что сказать Ларсану, чего не следует знать посторонним. Итак, я вернулся к Красным скалам и перед гротом громко позвал Ларсана.

— Как так позвали? — удивился Артур Ранс.

— Очень просто, помахал белым платком, как это делают парламентеры с белым флагом, и крикнул. Но он или не расслышал, или не увидел меня. Ответа я не получил.

— Быть может, его там и не было? — осмелился предположить я.

— Не знаю, но в одном из гротов мне послышался шум.

— Надеюсь, вы туда не пошли? — спросил Артур Ранс.

— Нет, — ответил Рультабиль, — но, поверьте, отнюдь не из страха.

В едином порыве все поднялись со своих мест.

— Бежим туда и сразу покончим с этим делом!

— Я полагаю, — добавил Артур Ранс, — что лучшего случая встретиться с Ларсаном у нас еще не было. В глубине Красных скал мы сделаем с ним все, что захотим.

Дарзак и Артур Ранс уже стояли у двери, я ожидал, что скажет Рультабиль. Одним жестом он успокоил всех и попросил его выслушать.

— Ларсан показался нам, высадился почти на наших глазах у мыса Гарибальди именно потому, что хотел сегодня вечером завлечь нас всех в гроты Красных скал. Если бы он просто крикнул, проходя под нашими окнами: «Я в Красных скалах и жду вас. Приходите туда!» — и то это не было бы более ясным.

— Однако вы отправились в Красные скалы, и он не ответил, — сказал Артур Ранс, — он прячется там, замышляя какое-то ужасное преступление на сегодняшнюю ночь. Надо его оттуда выкурить.

— Без сомнения, — ответил Рультабиль, — моя прогулка в Красные скалы не дала никаких результатов именно потому, что я был один. Но если мы пойдем туда все вместе, то обязательно обнаружим результат после нашего возвращения.

— После возвращения? — удивленно переспросил господин Дарзак.

— Да, — пояснил Рультабиль, — когда вернемся в замок, где госпожа Дарзак останется без нашей защиты. И где мы ее, быть может, уже не найдем. Это всего лишь предположение, — добавил он при всеобщем молчании. — В настоящий момент мы можем строить только предположения.

Подавленные, мы посмотрели друг на друга. И предположения было вполне достаточно. Бесспорно, без Рультабиля мы могли совершить большую глупость, быть может непоправимую.

Рультабиль встал.

— Нам не остается на эту ночь ничего лучшего, как забаррикадироваться. Это меры временные, а с завтрашнего дня форт должен быть приведен в состояние полной боевой готовности. Сегодня вечером я приказал закрыть железные ворота и оставил при них сторожем дядюшку Жака. Я назначил Маттони на пост в часовне и оборудовал заграждение здесь, под аркой, в единственном уязвимом месте второго пояса обороны. Охранять его я буду сам. Бернье бодрствует всю ночь у дверей Четырехугольной башни, а госпожа Бернье, обладающая превосходным зрением, и которую, сверх того, я снабдил подзорной трубой, останется до утра на открытой площадке башни. Сэнклер расположится в маленькой беседке из пальмовых листьев у Круглой башни. Артур Ранс и Робер Дарзак погуляют до зари в первом дворе, один по восточному проходу, другой — по западному. Сегодня ночью дежурство будет тяжелым, потому что не все еще организовано. Завтра мы составим список нашего гарнизона и слуг, на которых можно полностью положиться. Ненадежных следует удалить. Сюда будет собрано все оружие, которое нам может понадобиться на дежурстве. Будет отдан приказ стрелять в каждого, кто не ответит на вопрос: «Кто идет?» и не даст себя опознать. Пароль в данном случае бесполезен. Чтобы пройти, достаточно будет назвать свое имя и показать лицо. Во всяком случае, только мы и будем иметь право прохода. Днем даже поставщиков не следует допускать в замок. Они будут складывать продукты в маленькой комнате башни у дядюшки Жака. В семь часов вечера входные ворота следует запирать, а на день перегородить вход железной решеткой. Завтра утром Артур Ранс пригласит столяров, каменщиков и плотников. Все они будут проверены и пересчитаны, но во второй двор все равно не пройдут. Перед уходом из замка, не позднее семи часов вечера, их снова пересчитают. За завтрашний день рабочие должны сделать дверь в арке, заделать небольшую брешь в стене, соединяющей Новый замок с Круглой башней Карла Смелого, и другую маленькую брешь около старой круглой башни В. После этого я успокоюсь. Госпоже Дарзак будет временно запрещено выходить из замка, она окажется в безопасности, а я смогу покинуть вас и отправиться на поиски Ларсана. Итак, господин Ранс, к оружию! Принесите мне все, чем мы располагаем. Свой револьвер я одолжил Бернье, который находится перед дверью госпожи Дарзак.

Читатель, не знакомый с событиями в Гландье и услышавший подобные речи, счел бы безумцами и того, кто их произносил, и тех, кто его слушал. Но, повторяю, пережив ночи Необъяснимой галереи и Невероятного покойника, он сделал бы то же, что и я: в ожидании дня, без колебаний, тщательно зарядил свой револьвер.

VIII. Несколько страниц биографии Жана Русселя — Бальмейера — Ларсана

Через час мы все находились на своих постах и внимательно осматривали небо, землю и воду, прислушиваясь к ночным шумам, дыханию моря и порывам ветра, усилившегося около трех часов ночи. В это время госпожа Эдит проснулась и пришла навестить Рультабиля под аркой. Он позвал меня, поручил охрану входа и госпожи Эдит, а сам отправился совершать обход.

Отдохнувшая госпожа Эдит была в прекрасном настроении, и ее безумно забавляло бледное лицо мужа, которому она принесла стакан виски.

— Как это интересно, — сказала она мне, радостно захлопав в ладошки, — любопытно было бы поглядеть на этого вашего Ларсана.

Я невольно содрогнулся, услышав подобное святотатство. И в самом деле, на свете существуют невинные романтические души, которые ничего не боятся, искушая в своем неверии судьбу. Несчастная, если бы она только знала!

Я провел два восхитительных часа с госпожой Эдит, рассказывая ей ужасные, но абсолютно достоверные истории об этом человеке. Пользуясь случаем, позволю себе описать читателю Ларсана — Бальмейера, существование которого многими ставилось под сомнение из-за тех удивительных качеств, которыми я наделил его в «Тайне Желтой комнаты». Так как в «Аромате Дамы в черном» эти качества расцветают еще более пышным цветом и могут кому-нибудь показаться нереальными, то я полагаю своим долгом напомнить читателю, что во всей этой истории мне отводится всего лишь роль скромного хроникера, и поэтому я ничего не выдумываю. Больше того, если бы я из глупой претенциозности приукрасил эту необычайную и правдивую историю собственной цветистой фантазией, то Рультабиль немедленно и достаточно сурово отрезвил бы меня. На карту поставлено слишком многое, сам факт появления подобной публикации может иметь весьма угрожающие последствия, и поэтому я вынужден ограничиться лишь точным изложением событий, быть может несколько суховатым. Тех же, кто подозревает во всем этом всего лишь вульгарный полицейский роман, — мне даже и слова эти неприятно выговорить — я отсылаю к Версальскому процессу. Господа Анри-Робер и Андре Гесс, которые защищали Робера Дарзака, произнесли там замечательные речи, застенографированные и, вероятно, еще сохранившиеся в копиях.

Затем не следует забывать, что еще задолго до того, как судьба свела в жестокой схватке Ларсана — Бальмейера и Жозефа Рультабиля, этот элегантный бандит в течение долгого времени заставлял в поте лица трудиться всех полицейских хроникеров. Стоит лишь открыть «Юридический вестник» и просмотреть отчеты того дня, когда Бальмейер был приговорен Судом присяжных департамента Сены к десяти годам каторжных работ, и вы поймете, что это был за человек. Поэтому, естественно, ничего не надо изобретать, рассказывая подобную историю. Может быть, теперь, узнав его «почерк», его беспримерную и безжалостную дерзость, читатель не станет улыбаться по поводу предусмотрительного решения Рультабиля возвести подъемный мост между Ларсаном и госпожой Дарзак.

Господин Альберт Батайль из «Фигаро» в своей замечательной книге «Причины преступности и общество» посвятил нашему злому гению несколько весьма интересных страниц.

У Бальмейера было счастливое детство, и вовсе не жестокие удары нищеты привели его, как множество других, к злодеянием и пороку. Сын богатого коммерсанта с улицы Молей, он мог бы мечтать о совершенно другой карьере. Но присвоение чужих денег было его призванием. Еще совсем молодым он посвятил свою жизнь мошенничеству, как другие посвящают ее, например, Горной академии. Его дебют был гениальным и почти фантастическим. Бальмейер украл денежное письмо, посланное банку его отца, получил по этому письму деньги и бежал в Лион, отправив своему почтенному родителю следующее послание:

«Сударь, я отставной военный и кавалер многих орденов. Мой сын, почтовый чиновник, стремясь заплатить карточный долг, присвоил адресованное вам платежное обязательство. Я оповестил всю семью, и через несколько дней мы сможем наконец собрать необходимую для уплаты вам сумму денег. Вы сами отец, сжальтесь же над другим отцом. Не опозорьте моего безупречного прошлого!»

Господин Бальмейер-отец согласился на отсрочку платежа и все ожидал первой выплаты, до тех пор, пока через десять лет судебный процесс не открыл ему истинного виновника происшествия.

Бальмейер от природы обладал всеми качествами мошенника высочайшего класса: быстрой сообразительностью, умением убеждать наивных, чрезвычайной способностью ко всякого рода переодеваниям и перевоплощениям, бесконечной осмотрительностью, доходившей до того, что он менял метки на белье, когда хотел изменить имя. Но особенно его отличали удивительная способность изыскивать различные способы бегства и его кокетство своими мошенническими проделками, даже вызов правосудию, если хотите. Он испытывал величайшее удовольствие, запутывая прокуратуру ложными доносами, зная, как долго полиция задерживается на ложных следах.

Эта склонность мистифицировать судейских чиновников прослеживается во всех его действиях. В полку Бальмейер крадет кассу своей роты и обвиняет в краже капитана-казначея.

Он совершает кражу сорока тысяч франков в торговом доме Фюре и тотчас же обличает перед судебным следователем господина Фюре в краже у самого себя. Это дело осталось в судебных анналах под названием «Телефонный звонок». Бальмейер крадет вексель на тысячу шестьсот фунтов стерлингов из почты коммерсантов братьев Фюре, которые приняли его на работу. Затем он отправляется на улицу Пуассоньер в дом господина Эдмона Фюре и, подражая его голосу, звонит по телефону банкиру Когену, осведомляясь, может ли он учесть вексель. Получив положительный ответ, Бальмейер перерезает телефонный провод, чтобы исключить возможность повторных запросов, и получает деньги через некоего Ривара, известного ему еще по военной службе в Южной Африке.

Отсчитав себе львиную долю, он немедленно спешит в прокуратуру, чтобы обвинить в краже самого обворованного Эдмона Фюре. В кабинете судебного следователя происходит следующий примечательный разговор:

«Дорогой Фюре, — говорит Бальмейер ошеломленному коммерсанту, — я очень огорчен, что мне приходится вас обвинять, но правосудию следует говорить правду. Сознайтесь, эти сорок тысяч франков понадобились вам, чтобы заплатить небольшой должок на бегах, и они были выплачены вашему торговому дому. Ведь это вы звонили по телефону».

«Я?» — бормочет близкий к обмороку Фюре.

«Сознавайтесь, сознавайтесь. Вы же понимаете, что ваш голос узнали».

Несчастный банкир провел в тюрьме Маза неделю, а затем, генеральный прокурор вынужден был принести ему свои извинения. Что касается Ривара, то он был заочно приговорен к двадцати годам каторжных работ.

О Бальмейере можно было бы рассказать еще двадцать историй подобного рода. А его побеги! Будучи однажды арестован, он составляет длинное и нелепое прошение на имя судьи Вильера с единственной целью положить его на письменный стол судьи и, рассыпав лежавшие на столе бланки, бросить взгляд на текст приказа об освобождении арестованных.

Вернувшись в камеру, он пишет письмо за подписью Вильера, в котором по установленной форме просит начальника тюрьмы немедленно освободить арестованного Бальмейера. Однако на документе не хватает еще судейской печати. Эта малость нашего героя не смущает. Он вновь появляется у судьи с припрятанным в рукаве пиджака письмом, уверяет судью в своей невиновности, симулирует припадок страшного гнева и, отчаянно жестикулируя над столом подхваченной коробкой с печатями, неожиданно опрокидывает чернильницу на небесно-голубые брюки сопровождающего его жандарма.

В то время как несчастный пострадавший, окруженный утешающими его сотрудниками суда, чуть не плача от отчаяния, вытирает свои парадные брюки, Бальмейер, воспользовавшись всеобщим замешательством, быстро прикладывает необходимую печать к приказу об освобождении, а затем рассыпается в извинениях перед несчастным жандармом.

Но дело сделано. Выходя из кабинета судьи, мошенник небрежно бросает подписанную бумагу с печатью в руки служителя.

— О чем только думает господин Вильер, — говорит он, — заставляя меня передавать свои документы. Я ему не слуга какой-нибудь.

Письмо было доставлено служителем по адресу в тюрьму Маза. Это был приказ об освобождении некоего Бальмейера, каковой в тот же вечер оказался на свободе.

Арестованный за кражу у Фюре, он бежал, засыпав перцем глаза жандарма, отвозившего его в полицию. В тот же вечер, во фраке и белом галстуке, он присутствовал на премьере в Комеди-Франсэз.

Будучи приговоренным военным советом к пяти годам общественных работ за кражу ротной кассы, он едва не ускользнул из заключения, упакованный своими приятелями в мешок с макулатурой. Неожиданная перекличка нарушила этот хитроумный план.

Рассказ об удивительных приключениях Бальмейера можно продолжать без конца. Он представлялся графом Мопа, виконтом Друз д'Эдлоном, графом Мотевилем, графом Боневилем и так далее.[2] Элегантный и светский, с хорошими манерами, он кочевал по курортным городам и пляжам: Биарриц, Экс-ле-Бэн, Люшон. Он сорил деньгами, окруженный хорошенькими женщинами, оспаривавшими друг у друга его улыбку, ибо этот жулик был еще и отчаянным Донжуаном.

Представляете ли вы себе теперь этого типа? И с этим-то человеком предстояло сразиться Рультабилю.

Я полагал, что достаточно поведал госпоже Эдит о знаменитом бандите. Она слушала меня молча и сосредоточенно, что весьма мне польстило, но, приглядевшись повнимательней, я увидел, что она спит! Я мог бы и обидеться, но, так как был просто не в состоянии оторвать от нее глаз, то, увы, оказался полностью покорен, и в результате в моей груди зародилось чувство, которое впоследствии я напрасно старался изгнать из своего сердца.

Ночь прошла без приключений. Когда забрезжил рассвет, я вздохнул с облегчением. Но Рультабиль не отпускал меня спать до восьми часов, пока не составил дневное расписание дежурств. Он уже побывал среди вызванных рабочих, энергично заделывавших бреши в башне В. Работы велись так добросовестно и быстро, что к вечеру замок Геркулес был и в самом деле закрыт так же прочно, как это изображается на бумаге. Этим утром, сидя на большой куче щебня, Рультабиль уже начал набрасывать в своей записной книжке план, который я несколько раньше предложил вниманию читателя.

— Видите ли, Сэнклер, — сказал он, хотя, измученный бессонной ночью, я почти засыпал с открытыми глазами, — глупцы могли бы подумать, что я возвожу преграды для того, чтобы защищаться. Однако это лишь ничтожная часть истины, ибо я укрепляю замок, главным образом, чтобы размышлять. Я заделываю бреши не только в надежде помешать Ларсану проникнуть сюда, но и для того, чтобы избавить мой разум от «утечки». Например, я не могу размышлять в лесу, мысли просто разбежались бы в разные стороны. Совсем другое дело в огороженном пространстве. Это все равно как в несгораемом шкафу. Если вы в здравом уме и твердой памяти находитесь внутри, то ваш разум обязательно найдет верный путь.

— Да, — пробормотал я, — необходимо, чтобы ваш разум нашел верный путь.

— Идите-ка лучше спать, мой друг, — ответил Рультабиль, — вы же просто засыпаете стоя.

IX. Неожиданное появление Старого Боба

Когда около одиннадцати часов утра раздался стук в дверь и матушка Бернье передала мне приказ Рультабиля подниматься, я бросился к окну. Рейд представлял собой великолепное зрелище, а море казалось столь прозрачным, что лучи солнца пронизывали его как стекло. Можно было различить камни на дне, мох и водоросли так же ясно, как если бы вода вдруг перестала их покрывать. Изящный изгиб берега со стороны Ментоны обрамлял эти чистейшие воды цветущей растительностью. Белые и розовые виллы Гаравана, казалось, появились на свет божий только этой ночью, а полуостров Геркулес был подобен букету, плывущему по водам. Его старые камни издавали благоухающий аромат. Никогда еще природа не казалась мне более мягкой, более приветливой и достойной восхищения. Прозрачный воздух, спокойные берега и море, фиолетовые горы — к подобным видам мы, северяне, не привыкли.

В этот момент я увидел человека, который изо всех сил бил море! Будь я поэтом, я бы зарыдал от отчаяния. Казалось, им овладело ужасное бешенство, какая-то ярость против спокойных вод. Вооружившись огромной дубиной, он обрушивал на них бесконечный град ударов.

Здесь я был потревожен Рультабилем, пришедшим сообщить, что завтрак будет подан в полдень. Рультабиль походил на штукатура, только что вернувшегося со стройки. В одной руке он держал рулетку, в другой — отвес.

Я поинтересовался безумцем, избивавшим море, и он объяснил мне, что это и есть Тулио, который вспугивал таким образом рыбу, предварительно расставив сети. Отсюда и странное прозвище — «Палач моря».

Оказывается, Рультабиль уже расспросил Тулио о человеке, которого тот накануне вез в своей лодке вокруг полуострова Геркулес. Рыбак сообщил, что это какой-то неизвестный ему чудак, севший в лодку в Ментоне и заплативший пять франков, чтобы его высадили в Красных скалах.

Я быстро оделся и присоединился к Рультабилю, который рассказал, что за завтраком должен был появиться Старый Боб, но так как он задерживается, то решено садиться за стол без него. Мы отправились на круглую террасу Карла Смелого.

Вкусная еда и хорошее вино содействовали улучшению нашего настроения лучше, чем все предосторожности, предпринятые Рультабилем. И действительно, живой Ларсан внушал нам гораздо меньше страха при ярком свете солнца, чем в призрачном блеске луны и звезд. Ах, как забывчива человеческая натура и как она восприимчива. К стыду нашему следует признаться — я имею в виду себя, Артура Ранса и его жену — мы со смехом вспоминали о наших ночных страхах.

И тут неожиданно появился Старый Боб. Я редко встречал более комичную фигуру, чем та, которая предстала перед нами, появившись под ослепительным южным солнцем в черной шляпе, черных брюках, черном рединготе, черном жилете и темных очках. Седые волосы и розовые щеки довершали картину. Мы все громко расхохотались, а Старый Боб — громче всех, ибо он был само веселье.

Чем же занимался этот странный ученый в замке Геркулес? Как он решился покинуть Америку, свои коллекции, работы и Филадельфийский музей? Пришло время рассказать об этом подробнее.

Вы, вероятно, еще не забыли, что Артур Ранс уже считался у себя на родине известным френологом, когда несчастная любовь к мадемуазель Станжерсон оборвала его начинания. После женитьбы на мисс Эдит у него вновь проснулся вкус к работе. Когда он прошлой осенью посетил Лазурный Берег, археологические находки в Красных скалах уже обсуждались достаточно широко. Начиная с 1874 года ученые серьезно заинтересовались человеческими останками, обнаруженными там. Находки привлекли внимание Министерства просвещения, так как удалось доказать, что в предледниковую эпоху здесь жили доисторические люди. Раскопки производились повсюду, однако один из самых больших гротов — Большая Барма оставался нетронутым, ибо являлся частной собственностью некоего господина Або, владельца ресторана, находившегося неподалеку от этих мест на берегу моря. Господин Або сам намеревался осуществить раскопки в этом гроте. Ходили слухи, что он уже обнаружил там чрезвычайно интересные и хорошо сохранившиеся скелеты людей, которые жили во времена мамонтов.

Артур Ранс и его жена остановились в Ментоне, и в то время, как муж собственноручно копался в окрестностях Большой Бармы и измерял черепа наших предков, его молодая жена сидела по соседству с Красными скалами, облокотившись на амбразуру в старом средневековом замке. Самые романтические легенды связывались с этими местами, где происходили знаменитые генуэзские войны. И госпоже Эдит казалось, что она похожа на одну из тех утонченных героинь прошедших времен, которых воспевали авторы ее любимых романов.

Замок продавался за разумную цену, и Артур Ранс купил его к большой радости своей жены, немедленно вызвавшей каменщиков и обойщиков, которые за три месяца превратили это старинное сооружение в изящное гнездышко влюбленных.

Когда Артур Ранс увидел скелеты и берцовые кости гигантского мамонта, найденные в Большой Барме, он преисполнился необычайного энтузиазма и немедленно телеграфировал Старому Бобу, что в нескольких километрах от Монте-Карло наконец-то найдено то, что тот в течение многих лет с большими опасностями искал в глубине Патагонии. Но телеграмма уже не застала Старого Боба в Америке. До него успели дойти слухи о богатствах Красных скал, и, решив заодно навестить молодоженов, он отправился в Европу. Через несколько дней старик высадился в Марселе и прибыл в Ментону, где поселился со своей племянницей и Артуром Рансом в замке Геркулес, немедленно заполнив его раскатами своего неудержимого смеха.

Веселость Старого Боба показалась нам несколько наигранной. Возможно, причиной этого послужило наше вчерашнее плохое настроение. Старый Боб имеет душу ребенка, но кокетлив, как пожилая женщина. Это означает, что предмет его кокетства не меняется. Выбрав себе колоритную внешность — черные одежды, седые волосы и розовые щеки — он почти никогда от нее не отступает. В том же костюме Старый Боб охотился на тигров в джунглях, а сейчас ищет кости мамонтов в гротах Красных скал.

Госпожа Эдит представила нас. Издав какое-то вежливое кудахтанье, Старый Боб вновь предался безудержному веселью, и вскоре нам стала понятна его причина. Посетив Парижский музей, он убедился, что скелет из Большой Бармы не старше скелета, вывезенного им из последней экспедиции с Огненной земли. Весь институт был того же мнения. Кость мамонта, которую ему доверил владелец Большой Бармы, относилась к середине четвертичной эпохи. Надо было видеть, с каким презрением он о ней отзывался! При мысли о костях четвертичной эпохи он разражался таким смехом, как будто ему рассказали презабавную историю. Разве в наше время ученый, настоящий ученый, достойный этого имени, мог заинтересоваться скелетом середины четвертичного периода! Его скелет или, вернее, скелет, доставленный с Огненной земли, относился к началу четвертичной эпохи, следовательно, он был старше, по крайней мере, на сто тысяч лет. Слышите, на целых сто тысяч лет!

— Итак, мой скелет, — говорил он, — относится к эпохе пещерного медведя. А скелет Большой Бармы — самое большее к эпохе мамонта.

Он вдохновенно говорил «мой скелет», не делая уже различия между собственным скелетом, который он ежедневно облачал в неизменные черные доспехи, и историческими реликвиями с Огненной земли.

Однако госпожа Эдит безжалостно оборвала это ликование, объявив, что князь Галич, купивший грот Ромео и Джульетты, должно быть, сделал еще более сенсационное открытие. На следующий день после отъезда Старого Боба в Париж она встретила князя недалеко от форта Геркулес с небольшим ящиком в руках.

— В этом ящике, — сказал князь, — находится подлинное сокровище.

Госпожа Эдит поинтересовалась, в чем оно заключается. Сперва князь ответил, что хочет сделать сюрприз к возвращению Старого Боба, но потом не выдержал и признался, что обнаружил наиболее древний череп в мире.

Как только госпожа Эдит произнесла эту фразу, веселость Старого Боба немедленно испарилась. Его лицо исказили признаки крайнего раздражения, и он закричал:

— Это неправда! Наиболее древний череп в мире принадлежит Старому Бобу! Это череп Старого Боба! Маттони, Маттони, — позвал он, — неси сюда немедленно мой багаж.

В этот момент Маттони пересекал двор Карла Смелого с багажом Старого Боба на спине. Приказание было немедленно исполнено. Старый Боб достал связку ключей, бросился на колени и открыл сундук. Удалив предварительно в большом порядке сложенное белье и предметы туалета, он извлек из сундука шляпную коробку, откуда, в свою очередь, был извлечен череп и с большим почетом установлен на столе среди чайных чашек.

— Вот самый древний череп в мире! — объявил Боб. — Это череп Старого Боба. Посмотрите на него. Старый Боб никуда не выходит без своего черепа.

Произнеся эту темпераментную речь на невероятной смеси французского, английского и испанского, который, кстати сказать, он знал в совершенстве, Старый Боб принялся ласкать свой знаменитый череп с такими сияющими глазами и радостной улыбкой на лице, что Рультабиль и я не могли удержаться от смеха. Все это было тем более забавно, что время от времени он становился внезапно очень серьезным и с недоумением пытался выяснить, чем же все-таки вызвана наша неуместная веселость. Это только подливало масла в огонь, и даже госпожа Дарзак вынуждена была приложить платок к глазам, так как Старый Боб с его наиболее древним черепом человечества мог заставить плакать от смеха кого угодно. Должен заметить, что в тот момент, за кофе, этот двухсоттысячелетний череп никого не пугал. И даже его оскаленные зубы производили впечатление веселой улыбки.

Внезапно Старый Боб нахмурился вновь. Он поднял череп правой рукой и, ткнув пальцем в лоб нашего предка, возвестил:

— Когда смотришь на этот череп сверху, он кажется пятиугольным, ввиду сильного развития теменных бугров. А что я видел на голове троглодита из Красных скал?

Не знаю, что обнаружил Старый Боб у тех троглодитов, так как перестал слушать, не в силах оторвать глаз от его лица. У меня пропала всякая охота смеяться. Археолог показался мне вдруг страшным, суровым и неестественным, как старый комедиант. И тут я заметил, что его волосы сдвинулись! Да, они перекосились, как съехавший на сторону парик. Мысль о Ларсане, никогда меня окончательно не покидавшая, вновь дала о себе знать. Я уже собрался заговорить, но рука Рультабиля дотронулась до моей, приглашая отойти в сторону.

— Что с вами, Сэнклер? — участливо спросил он.

— Мой друг, — ответил я, — вы станете вновь надо мной смеяться, но…

Он увлек меня еще дальше во двор, оглянулся и, убедившись, что мы совершенно одни, сказал:

— Нет, Сэнклер, нет. Я не буду над вами смеяться, потому что вы абсолютно правы, видя этого человека вокруг нас повсюду. Если его не было только что, быть может, сейчас он уже здесь. Он способен преодолеть и камни. Он сильнее всего. Может быть, снаружи я опасаюсь его даже больше, чем внутри. И я буду счастлив, если эти стены, которые я призвал на помощь, помешают ему войти, помогут мне задержать его. Так как я чувствую, что он здесь, Сэнклер!

Я сжал его руку, ибо, странное дело, я чувствовал то же самое. Я ощущал на себе глаза Ларсана, я слышал его дыхание. Когда это ощущение появилось? Трудно сказать, пожалуй, с приходом Старого Боба.

— Старый Боб? — спросил я с беспокойством.

— Берите себя каждые пять минут левой рукой за правую, — ответил Рультабиль после некоторого раздумья, — и спрашивайте себя: «Не ты ли Ларсан?» Ответив себе, не успокаивайтесь, так как он, возможно, уже будет в вашей шкуре, но вы этого и не заметите.

Мы расстались, а вскоре ко мне подошел дядюшка Жак и передал телеграмму. Прежде чем ее распечатать, я поздравил старого слугу с его бодрым видом. Как и все мы, он провел бессонную ночь, но утверждал, что помолодел от радости лет на десять, увидев наконец-то свою хозяйку счастливой. Затем он попытался расспросить меня о причинах странного бодрствования и о чрезвычайных мерах предосторожности, принятых для прекращения доступа в замок всех посторонних. Он добавил, что если бы Ларсан не умер, то можно было бы предположить его появление. Я ответил, что сейчас следует не рассуждать, а просто, как и все другие честные слуги, выполнять полученный приказ, не пытаясь понять его смысла. Дядюшка Жак был, конечно, весьма заинтригован, и мне показалось, что, получив приказ охранять северные ворота, он прежде всего подумал о Ларсане.

Старик также чуть было не стал его жертвой и не забыл этого, во всяком случае, свой пост он будет охранять достаточно рьяно.

Я не слишком-то торопился прочесть принесенную мне телеграмму и был неправ, так как она оказалась очень интересной. Мой парижский друг, следивший по моей просьбе за действиями Бриньоля, сообщал о внезапном отъезде этого человека на юг и предполагал, что Бриньоль купил билет до Ниццы на поезд, который отправлялся из Парижа в 10–35 вечера.

Что собирается Бриньоль делать в Ницце? Я задал себе этот вопрос и из глупого самолюбия, в чем после раскаивался, ничего не сообщил Рультабилю. Он посмеялся надо мной, увидев первую телеграмму о Бриньоле. Если Рультабиль не придает Бриньолю никакого значения, то не стоит надоедать ему своими подозрениями. Я сохраню Бриньоля для себя. Приняв беззаботный вид, я присоединился во дворе Карла Смелого к Рультабилю, который пытался закрепить тяжелую дубовую крышку колодца железными стержнями. Если даже колодец и не сообщается с морем, полагал он, все равно этот вход следует перекрыть таким образом, чтобы им невозможно было воспользоваться.

Рультабиль был весь в поту, с расстегнутым воротником, закатанными рукавами и тяжелым молотком в руках. Я сказал ему, что он создает слишком много суеты из-за такого простого дела, и поступил как глупец, не видящий дальше своего носа. Следовало сообразить, что мой друг предавался этой работе, чтобы физической усталостью приглушить горе, терзавшее его душу.

Я понял это только через полчаса, обнаружив его уснувшим на камнях развалившейся часовни. Во сне, одолевшем его на этом не слишком-то мягком ложе, он повторял одно-единственное слово «мама», выдававшее его душевное состояние. Рультабиль грезил о Даме в черном. Быть может, ему снилось, что он обнимает ее, как в детстве, когда, покрасневший от волнения, он прибегал в приемную колледжа в Э. Я постоял возле моего друга несколько минут, не зная, следует ли его разбудить, так как во сне он мог выдать свой секрет. Но, облегчив этим признанием свое сердце, Рультабиль уснул спокойно. Полагаю, что он впервые заснул после нашего приезда из Парижа.

Воспользовавшись сном Рультабиля, я покинул замок, никого не предупредив, и с телеграммой в руках сел в поезд, отбывающий в Ниццу. По дороге я прочел в местной газете заметку следующего содержания:

«В Гараван прибыл профессор Станжерсон. Он проведет несколько недель у господина Артура Ранса, владельца форта Геркулес, который вместе с изящной госпожой Ранс, окажет ему самое горячее гостеприимство. В последнюю минуту нам стало известно, что дочь профессора Станжерсона, чья свадьба с господином Робером Дарзаком только что отпразднована в Париже, также прибыла в форт Геркулес вместе с молодым и знаменитым профессором Сорбонны. Эти новые гости приезжают к нам с севера в тот момент, когда иностранцы нас покидают. Насколько же они правы! Во всем мире нет чудесней весны, чем на Лазурном берегу».

В Ницце, спрятавшись за витриной буфета, я ожидал прибытия парижского поезда, в котором должен был находиться Бриньоль. И действительно, я заметил его, как только он вышел из вагона. Мое сердце забилось сильнее, так как я сразу же понял, что Бриньоль пытается скрыться. Опустив голову, он пробирался среди пассажиров к выходу как вор. Но я уже следовал за ним.

Он быстро сел в закрытый экипаж, я бросился к другому закрытому экипажу. На площади Массена он вышел, прошел на приморский бульвар и сел в другой экипаж. Я продолжал следовать за ним. Его поведение казалось мне все более подозрительным. Наконец коляска Бриньоля направилась по дороге в Корниш. Многочисленные повороты этой дороги позволяли мне наблюдать за ним, оставаясь незамеченным. Я обещал большие чаевые своему извозчику, если он будет выполнять все мои распоряжения. Таким образом, мы прибыли на вокзал в Болье, и я очень удивился, увидев, что коляска Бриньоля остановилась у входа. Бриньоль вышел, расплатился с извозчиком и направился в зал ожидания. Он собирается вновь сесть в поезд! Что делать? Вокзал небольшой, а перрон пустынный. Ехать вместе с ним? А вдруг он меня увидит? Наконец я решил: если он заметит меня — я притворюсь смущенным и не оставлю его до тех пор, пока не узнаю, зачем он забрался в эти места.

Но все обошлось благополучно, Бриньоль меня не заметил. Он сел в вагон местного поезда, отправлявшегося к итальянской границе, то есть все ближе и ближе к форту Геркулес. Я устроился в следующем вагоне.

Бриньоль вышел в Ментоне. Значит, он не пожелал объявиться здесь с парижским поездом, чтобы не встретить на вокзале знакомых. Подняв воротник пальто, он нахлобучил шляпу и украдкой посмотрел на перрон. Не заметив ничего подозрительного, Бриньоль быстро направился к выходу и сел в старый дилижанс, ожидавший у вокзала. Я наблюдал за ним из окна зала ожидания. Что он собирается делать теперь? Куда направляется в этом старом и пыльном рыдване? Какой-то железнодорожник объяснил мне, что дилижанс перевозит пассажиров в Соспель.

Соспель — маленький живописный городок, затертый отрогами Альп, в двух с половиной часах езды на лошадях от Ментоны. Железной дороги там нет, и потому это одно из наиболее уединенных и малонаселенных мест Франции. Проселок, ведущий туда, очарователен. Чтобы добраться до Соспеля, надо объехать несколько гор и пересечь глубокие пропасти. Я побывал в Соспеле несколько лет назад с группой английских туристов и до сих пор ощущаю головокружение при воспоминании об этой поездке. Что Бриньолю там делать?

Дилижанс наполнился пассажирами и тронулся в путь. Я последовал за ним в коляске, ужасно сожалея, что не предупредил Рультабиля. Странное поведение Бриньоля навело бы его на какие-нибудь разумные мысли. Я же не умел рассуждать и только и мог, что следовать за Бриньолем, как собака следует за своим хозяином, или полицейский — за своей добычей. Я дал дилижансу отъехать вперед и прибыл в Кастильон через десять минут после Бриньоля. Кастильон расположен у подножья горы на полпути между Ментоной и Соспелем. Мой кучер попросил разрешения напоить лошадь, и я вышел из коляски. Кого же я увидел у входа в туннель, который следовало проехать, чтобы достичь противоположной стороны горы? Бриньоля и Фредерика Ларсана!

Я окаменел, не в силах произнести ни слова. Когда я немного пришел в себя, меня охватило чувство страха перед Бриньолем и одновременно чувство восхищения самим собой. Я правильно угадал, подозревая, что Бриньоль опасен для Робера Дарзака. Ах, если бы меня послушали, то господин Дарзак давно бы уже с ним расстался. Бриньоль — соучастник Ларсана. Какое открытие! Ведь я же говорил, что эти несчастные случаи в лаборатории не случайны. Поверят ли мне теперь? Я ясно видел Ларсана и Бриньоля, разговаривавших у входа в туннель Кастильона. Видел… но куда же они вдруг подевались? Исчезли на моих глазах!

Сжимая в кармане револьвер, я двинулся к туннелю. Сердце мое учащенно билось. Что скажет Рультабиль, когда я поведаю ему о своем приключении? Я, именно я нашел Бриньоля и Ларсана!

Но где же они? Я пересек туннель — ни того, ни другого. Я глянул на дорогу, спускающуюся к Соспелю, — и там никого. Однако по направлению к Кастильону, кажется, удаляются две тени. Исчезли. Я бросился бежать и остановился у каких-то развалин. Быть может, эти две тени поджидают меня за стеной?

Старый Кастильон больше необитаем, так как полностью разрушен землятресением 1887 года. Местами возвышались лишь остатки стен, продолжавшие постоянно осыпаться. Несколько жалких лачуг без крыш, почерневшие от пожара, да одинокие колонны, меланхолично клонящиеся к земле, грустные от того, что им нечего больше поддерживать, довершали картину. И жутковатая тишина царила вокруг. Одну за другой я начал осторожно обходить эти руины, с ужасом посматривая на глубочайшие разломы в скалах, открывшиеся после толчка в 1887 году. Один из этих разломов показался мне бездонным колодцем, когда я склонился над ним, ухватившись за почерневший ствол сливы. В тот же момент я был почти опрокинут ударом крыла и, вскрикнув, отпрянул. Из пропасти, стремительный как стрела, вылетел орел. Он поднялся прямо к солнцу, а затем спустился вновь и принялся описывать над моей головой угрожающие круги, как бы упрекая за то, что я явился нарушить его покой в это королевство одиночества и смерти, подаренное ему огнем земли.

Может быть, мне все-таки показалось? Никаких теней я больше не видел, но на дороге мне попался кусок почтовой бумаги, удивительно похожий на ту, которой Робер Дарзак пользовался в Сорбонне.

На этой бумаге я смог разобрать два слога, написанные, как мне показалось, рукой Бриньоля. «…бонне», — прочел я. Буквы, вероятно, являлись окончанием какого-то слова.

Через два часа я вернулся в форт Геркулес и все рассказал Рультабилю, который ограничился тем, что положил обрывок бумаги в свой бумажник и попросил меня сохранить в тайне это происшествие.

Удивленный тем, что мое открытие, которое я полагал очень важным, произвел столь незначительное впечатление на Рультабиля, я попытался заглянуть ему в лицо. Он быстро отвернулся, но я успел заметить, что его глаза полны слез.

— Рультабиль!.. — воскликнул я.

Но он прикрыл мне рот рукой.

— Ах, Сэнклер, Сэнклер!

Я взял его за руку и почувствовал, что он весь горит. Конечно, это волнение вызвано не только появлением Ларсана. Я упрекнул его за то, что он скрывает от меня происходящее между ним и Дамой в черном. Но он, по своему обыкновению, не ответил и, вздыхая, удалился.

Было уже поздно. Меня ждали с обедом, который прошел в мрачной обстановке, несмотря на веселость Старого Боба. Мы и не пытались скрывать охватившей нас тревоги, ибо каждый был осведомлен об ударе, который нам угрожал. Господин и госпожа Дарзак ничего не ели, а госпожа Эдит странно посматривала на меня.

В десять часов я с облегчением занял свой пост у арки садовника, устроившись в его маленькой комнате. Мимо меня во двор Карла Смелого прошли Дама в черном и Рультабиль. Их освещал фонарь, и госпожа Дарзак, как мне показалось, была чрезвычайно взволнована. Из их разговора я разобрал только одно слово: «Вор!», — произнесенное Рультабилем. Дама в черном протянула молодому человеку обе руки, но он покинул ее и заперся в своей комнате. Она некоторое время оставалась во дворе одна, прислонившись к стволу эвкалипта, а затем медленно удалилась в Четырехугольную башню.

Было 10 апреля, а в ночь с 11 на 12 апреля Четырехугольная башня была подвергнута штурму.

X. День 11 апреля

Это нападение произошло при столь необычных и противоестественных обстоятельствах, что читатель простит мне подробное описание дня 11 апреля, необходимое для того, чтобы весь трагизм происшествия был ему лучше понятен.

1. Утро

Весь этот день стояла сильная жара, и невыносимый зной значительно усложнял часы дежурства. На море, сверкавшее, как раскаленный добела стальной лист, невозможно было смотреть без очков с темными стеклами.

В девять часов я вышел из своей комнаты и отправился в каморку под аркой, которую мы прозвали «Залом военных советов», чтобы сменить Рультабиля. Мы не успели обменяться с ним и двумя словами, как появился господин Дарзак и объявил, что у него есть важное сообщение — он и госпожа Дарзак хотели бы покинуть форт Геркулес. Его слова заставили Рультабиля и меня онеметь от изумления. Я первым пришел в себя и принялся отговаривать господина Дарзака от подобной неосторожности, а Рультабиль холодно поинтересовался причинами, побудившими их решиться на отъезд. Выслушав рассказ о сцене, происшедшей накануне вечером, мы поняли, что положение Дарзаков в замке становится действительно затруднительным.

У госпожи Эдит произошел серьезный нервный срыв. Что ж, неудивительно, и Рультабилю и мне было ясно, что ревность ее возрастала с каждым часом. Внимательное отношение Артура Ранса к госпоже Дарзак необычайно раздражало молодую хозяйку замка. Отзвуки последней ссоры, разразившейся между ней и ее мужем, проникли вчера вечером через весьма толстые стены «Волчицы» и дошли затем до господина Дарзака, несшего в это время свое дежурство.

Рультабиль попытался его переубедить, в принципе согласившись, что пребывание Дарзаков в замке Геркулес должно быть сокращено. Но преждевременный отъезд давал Ларсану возможность догнать их в то время, когда они будут этого меньше всего ожидать. Здесь они хотя бы предупреждены об опасности и защищены стенами замка. Конечно, такое положение долго продолжаться не может, но Рультабиль попросил у него ровно неделю — не больше и не меньше. Колумб говорил: «Неделя — и я вам подарю целый мир». Рультабиль так не сказал, но чувствовалось, что он подразумевает: «Неделя — и я добуду вам Ларсана».

Господин Дарзак ушел, недовольно пожав плечами. Он казался рассерженным; и мы, пожалуй, впервые видели его в таком настроении.

— Они останутся, — сказал Рультабиль и, в свою очередь, покинул меня.

Через несколько минут появилась госпожа Эдит в очаровательном туалете, изящная скромность которого была ей очень к лицу. Она кокетливо посмеялась над моим занятием, но веселость ее все-таки была несколько напускной. Я ответил, что она немилосердна, ибо знает, что наша охрана поможет спасти лучшую из женщин.

— Знаю, знаю, — засмеялась госпожа Эдит, — Дама в черном, она всех вас околдовала.

Боже мой, как она красиво смеялась. В другое время я, разумеется, не позволил бы так легкомысленно отзываться о Даме в черном, но сердиться на госпожу Эдит было невозможно, и я рассмеялся вместе с ней.

— Это отчасти справедливо, — заметил я.

— Мой муж все еще сходит с ума! Вот уж никогда не думала, что он так романтичен. Но и я тоже романтична, — добавила она и подарила мне такой взгляд, что я покраснел.

— Ах, вот как? — и это все, что я нашелся ответить.

— Поэтому мне доставляет большое удовольствие разговаривать с князем Галичем, который еще более романтичен, чем все вы, вместе взятые.

Вероятно, у меня был весьма глупый вид, так как она еще больше развеселилась. Какая очаровательная женщина! Я поинтересовался этим князем, о котором много говорят, но которого никогда не видно. Госпожа Эдит ответила, что князь будет сегодня за завтраком, на который она его пригласила, и рассказала некоторые подробности об этом человеке. Таким образом я узнал, что князь Галич является одним из наиболее богатых русских помещиков. Его владения располагались в черноземной зоне — необычайно плодородной части России, простирающейся от северных лесов до степей юга. В двадцать лет он оказался наследником одного из крупнейших родовых поместий Подмосковья, которое сумел еще и увеличить за счет разумного и экономного управления. Никто не ожидал подобной осмотрительности от молодого человека, основными занятиями которого до этого считались охота и книги. Его находили сдержанным, прижимистым и романтичным. От своего отца он уснаследовал высокое положение при дворе, являясь камергером Его Величества, и ходили слухи, что по причине значительных услуг, оказанных императору его отцом, сын также пользовался особым расположением. Вместе с тем он был деликатен как женщина и силен как турок. Короче говоря, этот русский дворянин обладал всеми мыслимыми достоинствами и был мне уже глубоко неприятен, хоть я его еще и не знал.

Два года назад он приобрел здесь роскошное имение с прекрасными садами и цветущими террасами, именуемое в окрестности «Вавилонскими садами», и приходился Эдит и Артуру соседом. Во время ремонта замка он оказал им несколько услуг и подарил госпоже Ранс экзотические деревья для сада, привезенные с берегов Тигра и Евфрата.

Молодая хозяйка замка проявляла к нему известный интерес, по причине стихов, которые он ей читал. Сперва князь читал эти стихи по-русски, затем переводил их на английский, и больше того, начал сочинять по-английски специально для нее, для нее одной! Можете себе представить? Стихи, настоящие стихи подлинного поэта, посвященные госпоже Ранс! Она была настолько польщена, что попросила князя перевести затем эти стихи с английского на русский.

Все эти литературные игры весьма занимали госпожу Эдит, но не слишком-то нравились ее мужу. Кроме того, он не понимал удивительной прижимистости своего соседа, плохо соответствующей его репутации романтического поэта. Например, князь не имел экипажа, пользовался трамваем и частенько самостоятельно отправлялся на рынок за покупками в сопровождении своего единственного слуги Ивана, нагруженного продуктовой корзиной. И он торговался! Торговался из-за двух су с торговкой рыбой — подробность, которую госпожа Эдит узнала от своей собственной кухарки. Странная вещь, но подобная жадность вовсе не отталкивала госпожу Эдит, находившую во всем этом известную оригинальность. В довершение князь никого к себе не пускал. Ни разу он не пригласил Рансов полюбоваться своими чудесными садами.

— Он красив? — поинтересовался я, когда госпожа Эдит закончила свой монолог.

— Чересчур красив, — ответила она, — вот увидите…

Не знаю почему, но ее ответ возбудил во мне какое-то неприятное чувство. Я только об этом и думал после ее ухода и до окончания моего дежурства в половине одиннадцатого.

Удар колокола призвал гостей к завтраку. Я привел в порядок костюм и поднялся в башню «Волчица», полагая, что завтрак подан именно там. Но в вестибюле я остановился, пораженный звуками музыки. Кто же это в подобных обстоятельствах осмелился играть на фортепиано в замке Геркулес? И даже петь! Чей-то голос, нежный и одновременно мужественный, пел какую-то странную песню, то жалобную, то угрожающую. Теперь-то я знаю ее наизусть, я столько раз ее слышал с тех пор! Возможно, и вы с ней знакомы, если пересекали когда-нибудь границы Литвы, если побывали хоть раз в огромной северной империи.

Это песнь полуголых русалок, которые заманивают путешественника в пучину вод и безжалостно его топят. Песнь озера Виллис — послушайте, о чем она:

«Если вы приблизитесь к Свитязи в полночный час, обратив лицо к озеру, со звездами над головой и со звездами у ног, то две луны предстанут перед вашими глазами. Вы увидите нежную траву, которую ласкает вода. То жены и девы Свитязи, которых Господь превратил в цветы. Как ночные бабочки, они покачивают над пучиной своими белыми головами. Их зелень, как изумруд, как иглы лиственницы, посеребренные изморозью.

Идеал невинности при жизни, они сохранили свои непорочные одежды и после смерти. Они живут в тени и не страдают от позора, руки смертных не осмеливаются их коснуться.

Однажды царь и его дружина решили срезать эти прекрасные цветы и украсить ими свои головы и стальные шлемы.

Но те, кто осмелился протянуть свои руки над водами, были поражены Божьей карой и пали мертвыми — настолько ужасна власть тех цветов. Когда время стерло это предание из людской памяти, одно лишь воспоминание о каре сохранила молва, и зовутся сегодня воды Свитязи царскими.

Произнеся это, Хозяйка озера медленно удалилась. Озеро приоткрыло на мгновение свои самые потаенные глубины, но взгляд напрасно искал прекрасную незнакомку. Она окуталась волной, и больше о ней никто ничего не знает».

Вот в переводе слова той песни, которую напевал голос, одновременно нежный и мужественный, под меланхолический аккомпанемент фортепиано. Я приоткрыл дверь в зал и оказался лицом к лицу с молодым человеком, поднявшимся при моем появлении. Вошедшая следом госпожа Эдит познакомила нас. Передо мной был князь Галич.

Он представлял собой, как обыкновенно пишут в романах, «красивого и задумчивого молодого человека». Его прямой и несколько строгий профиль придавал бы выражению лица оттенок суровости, но взгляд ясных и необычайно простодушных глаз выдавал почти детское сердце. Эти глаза обрамляли удивительно черные, словно натертые углем, ресницы. Заметив эту подробность, можно было понять и всю необычность этого лица, на редкость свежая кожа которого напоминала лицо женщины, прибегающей к различным косметическим ухищрениям.

Вот мое первое впечатление, но я был внутренне слишком предубежден против этого князя Галича и понимал, что оно могло быть ошибочным. Я даже посчитал его слишком молодым, без сомнения потому, что и сам был немногим старше.

Мне нечего было сказать этому на редкость красивому молодому человеку. Госпожа Эдит улыбнулась моему смущению и, взяв меня под руку, что мне очень понравилось, повела во двор, в ожидании второго звонка к завтраку, который подавали под пальмами на террасе башни Карла Смелого.

2. Завтрак и что за ним последовало. Нами овладевает эпидемия страха

В полдень мы сели за стол на террасе башни, откуда открывался замечательный вид. Пальмовые листья защищали нас своей тенью, но за пределами этой тени блеск земли и небес был столь нестерпим, что пришлось надеть темные очки, о которых я уже говорил.

За завтраком собрались: господин Станжерсон, Матильда, Старый Боб, господин Дарзак, Артур Ранс, госпожа Эдит, Рультабиль, князь Галич и я. Рультабиль сидел спиной к морю, мало интересуясь присутствующими, зато он мог видеть все, что происходило на территории замка. Слуги оставались на своих местах: дядюшка Жак — у входной решетки, Маттони — у арки садовника, а Бернье — в Четырехугольной башне перед дверью в комнаты Дарзаков.

Завтрак начался в молчании. Все были нервно настроены, видя вокруг себя молчащих людей, укрывших за темными стеклами свои глаза и свои мысли. Князь Галич заговорил первый.

Он был весьма любезен с Рультабилем и поздравил его с завоеванной популярностью. Рультабиль ответил не слишком-то вежливо, но князь не обиделся и объяснил, что заинтересовался делами молодого журналиста, узнав, что тот скоро отправляется в Россию. Рультабиль сказал, что еще ничего не известно и все будет решать его редакция. Тогда князь Галич извлек из кармана русскую газету и перевел нам несколько строк, в которых сообщалось о скором приезде Рультабиля в Петербург. Как рассказал князь, там произошли столь необъяснимые события в высших правительственных кругах, что по совету шефа уголовной полиции Парижа тамошние власти решили просить редактора газеты «Эпок» одолжить им своего молодого репортера. Мой друг покраснел до ушей и довольно сухо ответил, что за свою короткую жизнь он никогда еще не занимался ремеслом жандарма и поэтому решение высших полицейских чиновников Парижа и Санкт-Петербурга кажется ему просто глупым. Князь весело засмеялся, демонстрируя свои великолепные зубы. Мне не понравился его смех, он был жестоким и неестественным, как усмешка ребенка в устах взрослого человека. Впрочем, он целиком присоединился к мнению Рультабиля, заметив:

— Я рад, что наши взгляды совпадают. И в самом деле, нынче от журналиста требуют выполнять работу, не имеющую ничего общего с подлинным трудом литератора.

Однако Рультабиль не ответил.

Разговор поддержала госпожа Эдит, начавшая восхищаться красотами природы вообще и имением князя Галича в особенности.

— Ваши сады кажутся тем более прекрасными, что их можно видеть только издали, — прибавила она с лукавством.

Намек был сделан настолько неприкрыто, что, казалось, князь Галич немедленно ответит приглашением их посетить. Но он промолчал к большому неудовольствию госпожи Эдит.

— Не хочу вас обманывать, — заявила она неожиданно, — но дело в том, что я видела ваши сады.

— Каким образом? — поинтересовался князь Галич абсолютно бесстрастно.

Оказывается, она проникла в имение через калитку со стороны гор и, восхищаясь все больше и больше, вышла наконец к маленькому озеру с абсолютно черной водой, на берегу которого виднелась крохотная сморщенная старушка с большой лилией. Заметив Эдит, старушка попыталась скрыться, причем была настолько мала и легковесна, что использовала лилию в качестве тросточки. Это необычайно рассмешило госпожу Ранс. Она позвала старушку, но та, испугавшись еще больше, исчезла за дикой смоковницей.

Продолжая с осторожностью продвигаться, госпожа Эдит услышала шорох листьев, похожий на шум, производимый испуганной птицей. Это была вторая старушка, еще более сморщенная, чем первая, и так же неожиданно убежавшая, но уже опираясь на настоящую палку. Вдруг появилась третья старушка, опирающаяся сразу на две клюки. И она тоже быстро скрылась, тем более что имела для своего передвижения уже целых четыре точки опоры.

Госпожа Эдит шла дальше и очутилась у очаровательной мраморной виллы, окруженной розами, но, охраняя ее, три маленькие старушки уже успели выстроиться на верхней ступеньке лестницы, как три вороны на ветке. Открыв клювы, они принялись издавать такие устрашающие и воинственные крики, что незваная гостья принуждена была, в свою очередь, спасаться бегством.

Госпожа Эдит рассказала все это с такой очаровательной непосредственность, что я был просто покорен.

Казалось, что князь ничуть не смущен этим рассказом.

— Это три мои феи, — заметил он, — которые никогда меня не покидают. Без них я не могу ни жить, ни работать. Я выхожу только если они мне позволят, убежденный в том, что мое поэтическое жилище будет строго охраняться.

Князь Галич не успел еще закончить свои объяснения, как появился Вальтер, слуга Старого Боба, и передал Рультабилю телеграмму. Мой друг попросил разрешения присутствующих с ней ознакомиться и громко прочел:

«Возвращайтесь как можно скорее, вас ждут с нетерпением. Предстоит блестящий репортаж из Петербурга».

Телеграмма была подписана главным редактором газеты «Эпок».

— Что скажете, господин Рультабиль? — спросил князь. Не находите ли вы, что я хорошо осведомлен?

Дама в черном не смогла удержаться от вздоха.

— Я не поеду в Петербург, — заявил Рультабиль.

— Об этом пожалеют при дворе, — сказал князь, — поверьте, вы упускаете случай добиться успеха, молодой человек.

Слова «молодой человек» особенно не понравились Рультабилю, который уже собирался ответить князю, но, к моему большому удивлению, промолчал.

— Вы нашли бы там дело, достойное ваших способностей, — продолжал князь, — можно добиться всего, если ты достаточно умен, чтобы разоблачить Ларсана.

Это слово разорвалось среди нас, как бомба. Молча и неподвижно, словно статуи, замерли мы, укрывшись за нашими темными стеклами. Ларсан… Почему это имя, которое мы так часто произносили за последние сорок восемь часов, имя, означавшее опасность, к которой мы уже начали привыкать, произвело на нас в этот момент такое сильное впечатление?

Мне казалось, что я поражен молнией. Необъяснимое чувство тревоги охватило меня. Хотелось бежать, но ощущение было такое, что если я встану, то не смогу удержаться на ногах. Гнетущее молчание увеличивало это невероятное гипнотическое состояние. Почему же никто не говорил? Куда девалась веселость Старого Боба? Почему его не слышно за завтраком? А другие? Почему молчали они, притаившись за своими темными очками?

Внезапно совершенно инстинктивно я повернул голову назад. Мне показалось, что на меня кто-то смотрит. Взгляд чьих-то глаз словно давил меня, хотя этих глаз я не видел и не знал, откуда этот взгляд исходил. Но он существовал, и я его чувствовал. Это был ЕГО взгляд! Однако вокруг никого не было, за исключением людей, сидевших за столом — неподвижных и молчаливых. И тогда мной овладела уверенность, что этот взгляд здесь, за темными стеклами очков одного из присутствующих.

Но вот я освободился от этого ощущения и вздохнул свободно. Взгляд отпустил меня. Еще один облегченный вздох прозвучал с моим в унисон. Рультабиль ли это или Дама в черном, ощущавшие на себе, как и я, давящую тяжесть этого взора?

Старый Боб сказал как ни в чем не бывало:

— Князь, я не верю, что ваша кость середины четвертичного периода…

И все темные очки разом зашевелились, наваждение исчезло.

Рультабиль поднялся и сделал мне знак. Я присоединился к нему в нашем «зале заседаний». Как только мы остались одни, он закрыл дверь.

— Ну что, вы почувствовали? — спросил Рультабиль.

— Он здесь, он здесь! — пробормотал я, задыхаясь от волнения, — если мы только не сошли с ума все разом.

Помолчав, я продолжал уже более спокойно:

— Знаете, Рультабиль, это вполне возможно, что мы сходим с ума. Неотвязные мысли о Ларсане кого хотите сведут в сумасшедший дом, друг мой. Всего лишь два дня, как мы в замке, и посмотрите, в каком состоянии.

Но Рультабиль перебил меня:

— Нет, нет, я его чувствую! Он здесь. Я касался его! Но где? Когда? Нет, я не должен покидать замка. Не должен попадаться в ловушку. Я не буду искать его вне замка, хотя и видел за пределами стен. Да вы и сами его там видели.

Затем он успокоился, нахмурил брови, зажег свою трубку и сказал, как в те счастливые дни, когда печальное родство с господином Дарзаком не волновало еще его разум переживаниями сердца:

— Будем размышлять.

И он вернулся к тому доводу, которым уже пользовался и который без конца повторял, чтобы не соблазниться видимой стороной вещей и событий: «Не следует никогда искать Ларсана там, где он объявился, поищем его лучше там, где он прячется».

Затем дополнительно последовало следующее соображение: «Он хочет убедить нас в том, что находится там, где показывается, чтобы его не видели там, где он находится».

— Ох уж эта внешняя сторона вещей, — продолжал Рультабиль, — видите ли, Сэнклер, бывают моменты, когда для того, чтобы рассуждать, я желал бы ослепнуть. Ослепнем же, Сэнклер хотя бы на пять минут, и быть может, мы увидим все более ясно.

Он положил трубку на стол и закрыл лицо руками.

— Итак, — сказал он, — я никого не вижу. Перечислите мне, Сэнклер, тех, кто находится внутри этих каменных стен.

— Кого я вижу внутри этих каменных стен? — с недоумением повторил я.

— Нет, нет, у вас нет глаз, и вы ничего не можете видеть. Перечислите не видя. Перечислите всех.

— Ну, во-первых, это мы с вами, — ответил я, начиная понимать, куда он клонит.

— Очень хорошо.

— Но ни вы, ни я не являемся Ларсаном.

— Почему? Говорите! Я требую, чтобы вы мне сказали почему. Я допускаю, что я не Ларсан. Я уверен в этом, ибо я Рультабиль. Но объясните, почему вы не Ларсан.

— Потому что вы бы это увидели.

— Несчастный, — прорычал Рультабиль, еще сильнее прижимая ладони к лицу, — у меня нет глаз, и я вас не вижу. Если бы Жарри из бригады по борьбе с азартными играми не видел в казино Трувиля графа Мопа своими собственными глазами, то поклялся бы всем своим здравым смыслом, что за карты уселся Бальмейер. Если бы инспектор Нобле не опознал виконта Друз д'Ослона в человеке, с которым встретился лицом к лицу, то поклялся бы, что человек, которого он собирался арестовать, но не арестовал, был Бальмейер. Если бы инспектор Жиро, который знал графа Мотевиля, как вы знаете меня, не видел бы его однажды на скачках в Лоншане, беседующим с двумя своими друзьями, я повторяю, если бы он совершенно ясно не видел графа Монтевиля, он арестовал бы Бальмейера! Увы, Сэнклер, — прибавил молодой человек глухим и дрожащим голосом, — мой отец родился раньше меня, и надо быть весьма искушенным, чтобы его задержать!

Это было сказано с таким отчаянием, что я вознес руки к небу, но Рультабиль не видел моего жеста, так как ничего больше не желал видеть.

— Нет, нет, — повторил он, — не следует никого видеть, ни вас, ни профессора Станжерсона, ни господина Дарзака, ни Артура Ранса, ни Старого Боба, ни князя Галича. Постараемся лишь понять, почему ни один из них не может быть Ларсаном. Только тогда я вздохну свободно среди этих каменных стен.

Под сводами арки раздавались мерные шаги Маттони, несшего свое дежурство.

— Ну, а слуги? — спросил я с сомнением, — а Маттони? А другие?

— Знаю, знаю, но я уверен, что они не покидали замка в тот момент, когда Ларсан явился Дарзакам на вокзале в Бурге.

— Признайтесь, — сказал я, — вы не занимаетесь ими еще и потому, что они не скрывались только что за темными очками.

— Молчите, Сэнклер, молчите! — воскликнул Рультабиль и даже топнул ногой от гнева. — Вы расстраиваете меня еще больше, чем моя мать.

Эта неожиданная фраза поразила меня. Я решился было расспросить его о состоянии Дамы в черном, но он уже успокоился и продолжал:

— Первое: Сэнклер не является Ларсаном, потому что находился со мной в Трепоре, когда Ларсан был в Бурге.

Второе: профессор Станжерсон не является Ларсаном, потому что ехал из Дижона в Лион, когда Ларсан находился в Бурге. И действительно, прибыв в Лион на минуту раньше профессора, Дарзаки видели его выходящим из поезда. Но все другие могли в этот момент находиться в Бурге и, значит, могут быть Ларсаном.

Во-первых, там был Робер Дарзак. Затем, Артур Ранс отсутствовал два дня подряд перед приездом профессора и Дарзаков. Он объявился лишь в Ментоне, чтобы их встретить. Госпожа Эдит в ответ на мои вопросы сообщила, что ее муж уезжал на два дня по каким-то делам. Старый Боб находился в Париже. Наконец князь Галич: и того не видели ни в пещерах, ни вне его замечательных садов. Займемся вначале господином Дарзаком.

— Рультабиль, — воскликнул я, — это бесчестно!

— Я это знаю.

— И это глупость.

— И это я тоже знаю… но почему?

— Потому что, — ответил я вне себя, — Ларсан, может быть, гениален. Он способен обмануть полицейского, журналиста, репортера, даже Рультабиля. Он может обмануть девушку, выдавая себя за ее отца, но никогда не обманет женщины, выдавая себя за ее жениха. Матильда Станжерсон знала Робера Дарзака задолго до того, как под руку с ним переступила порог замка Геркулес.

— Причем, она знала также и Ларсана, — прибавил Рультабиль. — Да, мой друг, ваши рассуждения весьма справедливы, но, зная, до каких пределов простирается гений моего отца, я предпочел бы базироваться на более солидных аргументах. Если бы Робер Дарзак был Ларсаном, то Ларсан не стал бы несколько раз показываться перед Матильдой Станжерсон, ибо именно появление Ларсана похищает Матильду Станжерсон у Робера Дарзака.

— Зачем столько рассуждений, — заметил я, — когда достаточно просто оглянуться вокруг. Откройте глаза, Рультабиль.

И он открыл их.

— На кого? — спросил мой друг с беспримерной горечью. — На князя Галича?

— Почему бы и нет? Он нравится вам, этот властитель черноземных земель, распевающий литовские песни?

— Не слишком, — ответил Рультабиль, усмехнувшись, — но он нравится госпоже Эдит.

Я сжал кулаки, но Рультабиль не обратил на это внимания.

— Князь Галич эмигрант, и не интересует меня, — спокойно сказал он.

— Вы уверены? Кто вам сказал?

— Жена Бернье знает одну из трех маленьких старушек, о которых нам рассказала за завтраком госпожа Эдит. Я навел кое-какие справки. Это мать одного из трех революционеров, повешенных в Казани. Они собирались убить императора. Я видел фотографии этих несчастных. Две другие старушки — матери остальных. Никакого интереса, — закончил Рультабиль.

— Вы не теряете времени, — восхищенно признался я.

— Но и тот, другой, тоже, — проворчал он.

— А Старый Боб? — начал я вновь.

— Нет, мой дорогой, нет! — простонал Рультабиль почти с бешенством. — Это не он. Вы увидели его парик, не так ли? Поверьте же наконец, что если мой отец вздумает надеть парик, то этого никто не заметит.

Он сказал это так возмущенно, что я обиделся и решил уйти, но он остановил меня:

— А почему вы ничего не говорите об Артуре Рансе?

— О, этот не изменился, — ответил я.

— Опять глаза, берегитесь своих глаз, Сэнклер, — сказал он и удалился, пожав мне руку.

Я задержался еще на мгновение, раздумывая… о чем? О том, что, пожалуй, не прав, утверждая, что Артур Ранс не изменился. Во-первых, он отпустил усы, что несвойственно для американца. Затем, он носит теперь более длинные волосы с прядью на лоб. И потом, я его два года не видел, а за два года человек всегда меняется. А то, что Артур Ранс, ничего, кроме спиртного, не признававший, пьет теперь только воду? Но тогда… что же госпожа Эдит? Ах, неужели я схожу с ума? Почему я говорю тоже? Тоже, как Дама в черном? Как Рультабиль? Разве я не считаю, что Рультабиль становится не вполне нормальным? Дама в черном просто околдовала нас, потому что она живет в постоянном страхе от своих воспоминаний, а мы дрожим от страха с ней вместе. Страх заразителен, как холера.

3. Как я провел время с полудня до пяти часов вечера

Я воспользовался тем, что не надо было дежурить, и пошел отдохнуть в свою комнату, но спал плохо. Мне снилось, что Старый Боб, Артур Ранс и госпожа Эдит образовали шайку бандитов и поклялись погубить меня и Рультабиля.

Проснувшись после этого кошмара и вновь увидев вокруг себя старые башни и старый замок, я громко воскликнул: «Боже! В каком логове мы решили искать убежища».

Я выглянул в окно и увидел во дворе Карла Смелого госпожу Эдит с красной розой в руках, беспечно болтавшую с Рультабилем, но когда тотчас спустился вниз, ее там уже не было. Мы с Рультабилем отправились проверять посты в Четырехугольную башню. Он был спокоен, полностью овладел своими мыслями и не закрывал больше глаз, а, наоборот, пристально посматривал по сторонам.

Четырехугольная башня, где жила Дама в черном, была предметом его постоянных забот. Я полагаю, что перед таинственном нападении необходимо предложить читателю описание обитаемого этажа этой башни, находившегося на уровне двора Карла Смелого.

При входе в Четырехугольную башню через единственную дверь К вы попадали в широкий коридор, составлявший некогда часть караульного помещения О, О^1, О^2, О^3, в каменных стенах кладки которого имелись двери, выходящие в другие комнаты замка. Госпожа Эдит приказала возвести деревянные стенки и отгородила таким образом в караулке отдельную комнату, намереваясь устроить в ней ванную. Эта комната была теперь окружена двумя коридорами О, О^1 и О^2, О^3, пересекавшимися под прямым углом. Дверь помещения, где в настоящее время жил Бернье, располагалась в точке S. Направляясь к единственному входу R в покои Дарзаков, вы непременно должны были ее миновать. Один из супругов Бернье всегда должен был находиться в привратницкой, и никто, кроме них, не должен был туда заходить. Из привратницкой через маленькое окошко Y можно было наблюдать за дверью V, ведущей в комнаты Старого Боба. Когда господин и госпожа Дарзак отсутствовали, то единственный ключ, открывающий дверь R, находился у Бернье. Это был новый ключ, изготовленный по специальному заказу в мастерской, известной лишь одному Рультабилю. Молодой репортер сам вставил замок.

Рультабиль хотел, чтобы порядок, установленный им для помещения Дарзаков, распространялся бы и на комнаты Старого Боба, но тот решительно этому воспротивился, причем с таким комическим возмущением, что ему пришлось уступить. Старый Боб не хотел находиться на положении заключенного и желал приходить и уходить из своих комнат, когда ему вздумается, не спрашивая ключей у привратника. Его дверь оставалась открытой, и он мог переходить из своих комнат в кабинет, помещавшийся в Башне Карла Смелого, столько раз в день, сколько ему хотелось, не тревожила никого и не заботясь ни о ком. Поэтому оставляли открытой и дверь К. Он требовал этого, и госпожа Эдит его поддержала:

— Мой дядя не боится, что его похитят, господин Рультабиль, — заявила она голосом, полным иронии.

Рультабиль понял, что следует вместе со всеми посмеяться над мыслью, что можно, как молодую женщину, похитить человека, основная привлекательность которого заключается в обладании наиболее старым черепом человечества.

И Рультабиль громко смеялся, смеялся даже громче, чем Старый Боб, но предварительно все-таки договорившись, что после десяти часов вечера Бернье будет запирать дверь К на ключ. Привратник ее и откроет, если потребуется. Это также не слишком-то устраивало Старого Боба, допоздна работавшего в башне Карла Смелого, но он не хотел постоянно противоречить этому добряку Рультабилю, который так опасался воров!

Надо сказать, что Старый Боб не придавал значения нашим оборонительным мероприятиям, ибо мы не считали нужным ставить его в известность о воскресении Ларсана-Бальмейра. Он слышал о несчастьях, некогда обрушившихся на эту бедную мадемуазель Станжерсон, но был весьма далек от подозрений, что эти несчастья все еще угрожали ей после того, как она стала называться госпожой Дарзак. И потом старый Боб, как почти все ученые, был эгоистом. Будучи счастливым от обладания самым старым черепом человечества, он полагал, что и все окружающие также должны быть необычайно счастливы.

Рультабиль любезно справился о здоровье матушки Бернье, чистившей картофель, полный мешок которого стоял рядом с ней, и попросил ее мужа открыть нам дверь комнаты Дарзаков. В комнате господина Дарзака я оказался впервые. Она показалась мне холодной и темной. Это было большое помещение с дубовой кроватью и туалетным столиком, помещенным в углубление стены J — прежней крепостной амбразуры. Стены были настолько толсты, а углубление таким глубоким, что оно образовывало как бы маленькую комнатку, где господин Дарзак и расположил свои туалетные принадлежности. Второе окно J1 было поменьше. Разумеется, оба окна закрывались толстыми железными решетками, между прутьями которых и руку невозможно было просунуть. Кровать стояла у перегородки, отделявшей комнату господина Дарзака от комнаты его жены. Напротив в углу располагался шкаф. Посреди комнаты стоял маленький столик с техническими книгами и письменными принадлежностями. Затем кресло и три стула. Спрятаться здесь было абсолютно невозможно, разве только в стенном шкафу. Поэтому оба Бернье имели приказ при уборке комнаты каждый раз открывать шкаф, где господин Дарзак хранил свою одежду. И сам Рультабиль, периодически заходивший сюда в отсутствии Дарзаков, всегда заглядывал туда.

Он это сделал и сейчас. Уходя к госпоже Дарзак, мы убедились, что в комнате ее мужа никого не осталось. Когда мы сюда входили, Бернье, следовавший за нами, закрыл, как всегда, на задвижку единственную дверь, выходящую в коридор.

Комната госпожи Дарзак была меньше, чем у ее мужа, но хорошо освещена и более уютна. Войдя, Рультабиль побледнел и, повернув ко мне свое доброе и грустное лицо, спросил:

— Сэнклер, вы чувствуете аромат Дамы в черном?

— Нет, — ответил я, — ничего не чувствую.

Окно, как и все выходящие на море окна, защищались решеткой. Оно было открыто, и легкий ветерок, проникая в комнату, шевелил занавеску, отделявшую небольшой гардероб, расположенный вдоль стены. К другой стене примыкала кровать. Весь гардероб был устроен на такой высоте, что платья, пеньюары да и сама занавеска не доходили до пола. Вздумай кто-нибудь здесь спрятаться, он бы не скрыл своих ног. Легкий стальной прут, на котором держалась занавеска, не давал возможности уцепиться за него и повиснуть на руках. Все же Рультабиль тщательно осмотрел гардероб. Шкафа в комнате не было. Туалетный столик, бюро, два стула и четыре стены, вот и все, чем располагала эта комната.

Рультабиль заглянул под кровать, жестом отослал нас из комнаты и вышел последним. Бернье тотчас же запер дверь R маленьким ключом, который он положил в жилетный карман, застегивающийся на пуговицу. Мы обошли коридоры и заглянули в комнаты Старого Боба, состоявшие из гостиной и спальни. И здесь никого не было. Когда мы вышли, госпожа Бернье поставила стул у порога своей комнаты, которую мы также не преминули осмотреть, и, расположившись на нем, продолжала чистить картофель. Помещения других этажей были необитаемы и сообщались с первым этажом посредством маленькой лестницы, выходившей в угол О^3 комнаты Бернье. Люк в потолке, закрывавший выход на эту лестницу, Рультабиль собственноручно заколотил гвоздями.

Ничто не ускользнуло от внимания моего друга и, уходя из Четырехугольной башни, мы оставили в ней только супругов Бернье. Можно так же смело утверждать, что в помещении Дарзаков никого не было до того момента, пока Бернье не открыл его господину Роберу через несколько минут, о чем я расскажу позже.

Итак, без пяти минут пять, оставив Бернье в коридоре в коридоре перед дверью помещения Дарзаков, Рультабиль и я вновь оказались во дворе Карла Смелого. Мы расположились у платформы бывшей башни В'' и сели на бруствер. Вдали, перед входом в грот Большая Барма, мы заметили суетящийся среди скал силуэт Старого Боба. Это был единственный темный предмет в открывшемся пейзаже. Мы видели, как он потрясал своим черепом, и слышали его смех. Ах, этот смех! Он буквально раздирал нам уши и сердца.

От Старого Боба наше внимание переключилось на Робера Дарзака, который прошел под аркой и пересек двор Карла Смелого. Он нас не видел, и, похоже, ему было не до смеха. Рультабиль жалел его и понимал, что он находится у последней грани терпения. После обеда господин Дарзак сказал моему другу:

— Неделя — это слишком долго. Я не знаю, смогу ли вынести это мучение еще целую неделю.

— Куда же вы собираетесь ехать? — спросил его Рультабиль.

— В Рим, — ответил он.

Действительно, дочь профессора Станжерсона последует за ним только туда. По мнению Рультабиля, господин Дарзак решился на это путешествие, считая, что только папа может им помочь. Бедный, бедный Робер Дарзак! Да, ему не до смеха. Мы проводили его взглядом до Четырехугольной башни. Вид у него подавленный, спина согнута, руки в карманах.

Господин Дарзак подошел к Четырехугольной башне и, конечно, встретил там Бернье, открывшего дверь в его комнату. Так как Бернье запер за нами покои Дарзаков на ключ и положил этот ключ в карман и так как в дальнейшем было установлено, что решетки на окнах оказались нетронутыми, то можно утверждать, что когда господин Дарзак вошел в свою комнату, там никого не было. И это святая истина!

Однако эти подробности объяснились и проверялись уже после. Если же я упоминаю о них сейчас, то лишь потому, что меня неотступно преследует мысль о трагическом событии, которое надвигалось на нас из неизвестности и готово было вот-вот разразиться.

Часы показывали пять.

4. Вечером, начиная с пяти часов и до момента нападения на Четырехугольную башню

Рультабиль и я около часа болтали у платформы башни В''. Неожиданно он хлопнул меня по плечу и со словами: «Да, надо подумать и об этом», — бросился к Четырехугольной башне. Я последовал за ним, даже не предполагая, о чем он говорил. Оказывается, он вспомнил о мешке с картошкой возле матушки Бернье. Рультабиль высыпал всю картошку на пол, к великому удивлению этой доброй женщины, и, удовлетворенный, вернулся вместе со мной во двор Карла Смелого, сопровождаемый веселым смехом папаши Бернье возле рассыпанной картошки.

На мгновение в окне комнаты, занимаемой ее отцом на первом этаже «Волчицы», показалась госпожа Дарзак.

Зной становился невыносимым. Приближалась гроза, и все хотели, чтобы она разразилась как можно скорее. Море оставалось еще спокойным, но воздух потяжелел, и мы чувствовали как он давит на наши легкие. Было похоже, что на всем белом свете хорошо только Старому Бобу, который вновь появился у входа в грот Большая Барма. Нам показалось, что он танцует. Но нет, вероятно, он просто держит речь перед какой-то невидимой нам аудиторией. Но перед какой? Мы наклонились над бруствером, но, увы, листья пальм мешают нам разглядеть этого человека. Наконец аудитория Старого Боба начинает двигаться и приближается к черному профессору, как окрестил его Рультабиль. Оказывается, это не один, а два человека. Госпожа Эдит! Да, это она с томным видом опирается на руку своего мужа. Но мужа ли? Нет, это не Артур Ранс. На чью же руку с такой томной грацией опирается наша хозяйка?

Рультабиль обернулся и поискал вокруг нас кого-нибудь, кто мог бы нам это разъяснить: Бернье или Маттони. Бернье как раз вышел на порог Четырехугольной башни, и Рультабиль сделал ему знак подойти.

— Кто это с госпожой Эдит? — спросил мой друг. — Вы его знаете?

— Этот молодой человек? — Бернье ни минуты не колебался. — Это князь Галич.

Рультабиль и я посмотрели друг на друга. Правда, мы никогда еще не видели князя Галича издали и не предполагали, что у него такая походка. Кроме того, он не казался мне настолько высоким. Рультабиль понимает мои сомнения и пожимает плечами.

— Хорошо, Бернье, спасибо, — говорит он.

Мы продолжаем смотреть на госпожу Эдит и ее кавалера.

— Хочу сказать только одно, — замечает Бернье, перед тем как уйти, — не нравится мне этот князь. Уж больно он сладкий, и волосы у него слишком светлые, и глаза чересчур голубые. Говорят, что он русский. В позапрошлый раз, когда его ждали к завтраку, господин и госпожа Ранс не решались садиться без него за стол. И вдруг приносят телеграмму из Москвы — князь просит его извинить, так как он опоздал на поезд.

И Бернье, посмеиваясь, отправился к порогу своей башни. Мы по-прежнему смотрим на берег. Госпожа Эдит и князь продолжили прогулку по направлению к гроту Ромео и Джульеты, а Старый Боб внезапно перестал жестикулировать и направился к замку. Войдя, он пересек двор, и мы ясно увидели, что старик уже не смеется. Старый Боб стал печальным и замолчал! Мы окликнули его, но он нас не расслышал. Внезапно его охватил приступ бешенства. Держа в вытянутой руке старейший череп человечества, он злобно ругает свое сокровище, уходит в Круглую башню, и гневные раскаты его голоса продолжают раздаваться оттуда. Можно подумать, что он бьется о стены.

В этот момент старинные часы Нового замка пробили шесть и прогремел первый раскат грома. Горизонт потемнел.

Конюх Вальтер — добрый малый, глуповатый, но вот уже много лет бесконечно преданный своему хозяину — Старому Бобу, — прошел через арку садовника, пересек двор Карла Смелого и направился к нам. Он протянул одно письмо мне, другое — Рультабилю и отправился к Четырехугольной башне. Рультабиль поинтересовался, что ему там надо, и Вальтер ответил, что несет Бернье почту для господина и госпожи Дарзак. Все это по-английски, так как Вальтер понимает только этот язык. Но и мы достаточно знаем английский, чтобы его понимать. Вальтеру поручено разносить почту, с тех пор как дядюшке Жаку запрещено отлучаться из привратницкой у входа. Рультабиль забрал у Вальтера письма и заявил, что передаст их сам.

Первые капли дождя упали на землю.

Мы направились к двери господина Дарзака. В коридоре верхом на стуле сидел Бернье и спокойно курил трубку.

— Господин Дарзак все еще у себя? — поинтересовался Рультабиль.

— Он не двигался с места, — ответил Бернье.

Мы постучали и услышали, как открывается задвижка, ибо Рультабиль настойчиво требовал запирать дверь изнутри, если кто-нибудь входил в комнаты.

Господин Дарзак занимался корреспонденцией. Он устроился за столиком и писал, сидя лицом к двери.

Проследите, пожалуйста, внимательно за всеми нашими действиями. Рультабиль, прочитав свое письмо, ворчит, что оно подтверждает полученную им утром телеграмму и торопит его возвращение в Париж. Газета непременно желает отправить своего корреспондента в Россию. Господин Дарзак равнодушно просмотрел два-три письма, которые ему передали, и сунул их в карман. Я прочел и показал Рультабилю полученное мной сообщение парижского приятеля о том, что Бриньоль просил адресовать его письма в Альпийскую гостиницу Соспеля. Это весьма интересно, и мы решили втроем отправиться в Соспель, как только появится возможность. Выходя из комнаты Робера Дарзака, я заметил, что дверь в комнату его жены открыта. Кажется я уже упоминал, что госпожа Дарзак в это время отсутствовала. Как только мы вышли, Бернье тотчас же закрыл двери на ключ и положил его в карман. Ах, я еще и сейчас вижу, как он кладет этот ключ в свой маленький жилетный карман и застегивает его на пуговицу.

Затем мы все трое вышли из Четырехугольной башни, оставив Бернье в коридоре, как сторожевого пса, которым он и был и оставался до конца своей жизни. Его занятия браконьерством не мешали ему быть хорошим слугой. Напротив, сторожевые собаки всегда занимаются браконьерством. И я утверждаю, что в дальнейшем Бернье до конца выполнил свой долг и говорил только правду. Его жена, матушка Бернье, была также прекрасной привратницей, сообразительной и не болтливой. Сейчас, когда она осталась вдовой, я взял ее к себе на службу. Она с удовлетворением прочет, что я о ней думаю и как отдаю должное ее мужу. Оба они это заслужили.

Было около половины седьмого, когда, выйдя из Четырехугольной башни, мы — Рультабиль, господин Дарзак и я — отправились нанести визит Старому Бобу в Круглую башню. Войдя к нему в кабинет, господин Дарзак очень удивился, увидев, в каком состоянии находится его собственная акварель, над которой он работал со вчерашнего дня, чтобы рассеяться. Рисунок изображал крупномасштабный план замка Геркулес XV века, выполненный по документам, хранившимся у Артура Ранса. Акварель была выпачкана и совершенно испорчена. Господин Дарзак попытался получить разъяснение у Старого Боба, устроившегося на коленях перед ящиком со скелетом и рассматривавшим какую-то кость, но тот ничего ему не ответил.

Я прошу извинения у читателя за это небольшое отступление и ту скрупулезную точность, с которой я описываю все наши действия и поступки. Поверьте, что большое значение имеют даже самые ничтожные события, так как каждый наш шаг был непосредственно связан с разыгравшейся драмой, а мы об этом, увы, и не подозревали.

Старый Боб был в ужасном настроении, и мы с Рультабилем поспешили уйти. Господин Дарзак остался со своим испорченным рисунком, думая, без сомнения, о совершенно других вещах.

Выйдя из Круглой башни, Рультабиль и я подняли глаза к небу, которое все больше затягивалось черными тучами. Гроза приближалась, но дождь только накрапывал, и было очень душно.

— Пойду полежу, — сказал я, — может быть, в комнате будет прохладнее, там все окна открыты.

Рультабиль последовал за мной в Новый замок, но вдруг, когда мы подошли к первым ступеням широкой лестницы, остановился.

— Она там, — сказал он глухим голосом.

— Кто?

— Дама в черном! Вы разве не чувствуете, что вся лестница пропитана ее ароматом?

И он скрылся за какой-то дверью, попросив меня продолжать свой путь, не заботясь о нем, что я и сделал. Каково же было мое удивление, когда, открыв дверь своей комнаты, я оказался лицом к лицу с Матильдой!

Она вскрикнула и исчезла в темноте, как вспугнутая птица. Я выбежал на лестницу и перегнулся через перила. Скользя по ступеням, как призрак, Матильда быстро сбежала на первый этаж. Ниже меня на площадке лестницы стоял Рультабиль, который, тоже склонившись над перилами, смотрел ей вслед.

Он поднялся ко мне.

— Ну что я вам говорил? Несчастная! Я попросил у господина Дарзака неделю, но необходимо все закончить в течение суток, или силы окончательно оставят меня. Я задыхаюсь, — простонал он и опустился на стул, — воды!

Я взялся за графин, но он остановил меня и указал пальцем на черные небеса, которые никак не могли разродиться:

— Мне нужен ливень.

Минут десять он сидел на стуле в глубокой задумчивости. Меня удивило, что Рультабиль не поинтересовался, почему Дама в черном оказалась в моей комнате. Вопрос, на который мне было бы затруднительно ответить. Наконец он поднялся.

— Куда вы идете? — спросил я.

— Дежурить у арки.

Он не захотел даже прийти пообедать и попросил, чтобы ему принесли суп. Обед подали около половины девятого в «Волчице». Робер Дарзак оставил Старого Боба, который сообщил, что не желает обедать. Госпожа Эдит, опасаясь, не заболел ли ее старик, тотчас отправилась в Круглую башню и попросила мужа с ней не ходить. Мне показалось, что они в ссоре. В это время пришла госпожа Дарзак вместе с отцом. Она грустно на меня посмотрела, и упрек в ее глазах изрядно меня удивил. Артур Ранс, не отрываясь, смотрел на Даму в черном. К еде никто не притрагивался, и, хотя все окна были открыты, мы буквально задыхались от духоты. Наконец молния и сильнейший удар грома последовали друг за другом, и начался ливень. У всех вырвался вздох облегчения. Госпожа Эдит успела вернуться до дождя, который, казалось, вознамерился затопить полуостров. Она взволнованно рассказала, что застала Старого Боба у стола с лицом, закрытым руками. Он не ответил на ее расспросы и огрызнулся, как медведь, когда она его дружески потормошила. Так как старик упорно закрывал уши руками, то госпожа Эдит кольнула его крохотной булавкой с рубиновой головкой, которой закалывала свой шейный платок, когда по вечерам набрасывала его на плечи. Старый Боб выхватил булавку, в бешенстве бросил ее на стол и прорычал так грубо, как никогда еще в жизни с ней не разговаривал:

— Оставьте меня в покое, племянница!

Госпожа Эдит была настолько обижена, что вышла из комнаты, не сказав ни слова и решив, что ноги ее не будет этим вечером в Круглой башне. Выходя, она оглянулась на своего строптивого дядю и была поражена тем, что увидела. Старейший череп человечества лежал на столе перевернутый, с окровавленной челюстью, а Старый Боб, всегда так бережно с ним обращавшийся, плевал в свою драгоценность. Госпожа Эдит в ужасе убежала.

Робер Дарзак успокоил ее, объяснив, что то, что она приняла за кровь, было всего лишь его акварельной краской.

Я первый выбрался из-за стола, чтобы отправиться к Рультабилю и избежать укоряющих взглядов Матильды. Зачем Дама в черном приходила в мою комнату? Вскоре мне предстояло это узнать.

Когда я вышел из башни, вновь сверкнула молния и дождь полил еще сильнее. Я быстро добежал до арки, но Рультабиля там не было. Я нашел его на террасе В'', он стоял под дождем и наблюдал за входом в Четырехугольную башню. Я потряс его за плечо и попытался увести под арку.

— Оставьте меня, — сказал он, — здесь хорошо. Как прекрасен этот небесный гнев! Вам не хочется кричать вместе с громом? А я кричу и кричу громче грома! Вот его уже и не слышно!

И он издал дикий вопль, заглушающий шум воды. Я подумал было, что он сходит с ума. Увы! Несчастный молодой человек хотел погасить свое горе: горе быть сыном Ларсана.

Вдруг я повернулся, так как чья-то рука сжала мой локоть и черная тень склонилась ко мне:

— Где он? Где он?

Это была госпожа Дарзак, также искавшая моего друга. Молния вновь осветила небо, и загрохотал гром. Держась за мою руку, Дама в черном увидела и услышала Рультабиля.

Мы были покрыты потоками воды — дождем с небес и пеной моря. Юбка госпожи Дарзак трепетала в ночи, как черное знамя, обволакивая мои ноги. Я поддержал бедняжку, ибо чувствовал, что она едва держится. И вдруг в этой ужасающей обстановке, между громом и ливнем, подле бушующего моря я ощутил ее аромат! Нежный, всепроникающий и такой печальный аромат Дамы в черном. Теперь-то я понимал, почему Рультабиль сквозь долгие годы пронес воспоминание об этом запахе, полном грусти и бесконечной печали. Именно эти мысли навевал аромат, о котором Рультабиль мне столько раз говорил. Но он был и очень властным ароматом, разом опьяняющим посреди этой битвы вод, ветра и грома. Разом — когда я его почувствовал, этот удивительный аромат. Да, удивительный, так как я двадцать раз проходил мимо нее, не замечая этого аромата. Он открылся мне именно в тот момент, когда все самые пронзительные ароматы земли были сметены морским ветром, как нежное дыхание розы. Я убежден, что, единожды ощутив этот печальный, пленительный и грустный запах, вы сохраните его на всю жизнь. И сердце ваше будет наполнено им, особенно если это сердце сына, как сердце Рультабиля, или зажжено — если это сердце влюбленного, как сердце господина Дарзака, или отравлено — если это сердце бандита, как сердце Ларсана. Теперь я понимаю и Рультабиля, и Дарзака, и Ларсана, и все несчастья дочери профессора Станжерсона.

Она позвала Рультабиля, но он вновь скрылся от нас в темноте ночи.

Несчастная зарыдала и увлекла меня в башню. Она постучала рукой в дверь, и Бернье открыл нам ее. Матильда продолжала плакать, а я говорил ей какие-то банальные слова, просил успокоиться. Я отдал бы все на свете, чтобы, не выдавая никого, объяснить ей, какое участие я принимаю в драме, разыгравшейся между матерью и сыном.

Резким движением она заставила меня войти в открытую дверь гостиной Старого Боба. Здесь мы были одни, и никто не мог нам помешать, так как Старый Боб допоздна работал в башне Карла Смелого.

Боже мой! В этот ужасный вечер воспоминания о тех мгновениях, которые я провел вместе с Дамой в черном, — не самые печальные. Здесь я подвергся совершенно неожиданному испытанию, так внезапно, не посетовав даже на нашу схватку с природой, ибо моя одежда, как старый зонтик, оставляла на паркете лужи, она поинтересовалась, давно ли я был в Трепоре. Признаться, я был оглушен ее словами больше, чем всеми раскатами грома. Пожалуй, именно в тот момент, когда вся природа снаружи начала понемногу успокаиваться и уже казалось, что я нахожусь под надежным кровом, мне предстояло выдержать приступ более опасный, чем все атаки морских вод, в течении веков напрасно осаждавших скалу Геркулес. Сначала я ничего не ответил, потом пробормотал что-то невразумительное. Должно быть, я казался очень смешным. Прошли годы, но я все еще вижу эту сцену со стороны, как зритель в театре.

Бывают же люди, которые и вымокнув не кажутся забавными! Вот так и Дама в черном: только что укрывшись от урагана, была восхитительна — с беспорядочно разбросанными волосами, открытой шеей и роскошными плечами, едва прикрытыми легким шелком ее одежды. В моих глазах они выглядели как священный покров, наброшенный неким наследником Фидия на бессмертный мрамор, принявший форму совершенной красоты. Я прекрасно понимаю, что именно мой восторг, даже спустя столько лет, заставляет меня писать эти возвышенные фразы. Но те, кто хоть раз приближался к дочери профессора Станжерсона, безусловно, это поймут. Поэтому представьте, каково было мне, переполненному почтительным уважением, перед этой божественно-прекрасной матерью, прекрасной даже в том гармоническом беспорядке — физическом и моральном, — в который ее поверг ураган, каково было мне сохранять молчание. Ибо я поклялся Рультабилю молчать, а мое молчание говорило за меня теперь громче, чем все мои когда-либо произнесенные судейские речи.

Она взяла меня за руки и сказала тоном, который я не забуду никогда в жизни:

— Вы его друг. Скажите же ему, что мы оба уже достаточно страдали.

И добавила с рыданием в голосе:

— Почему он продолжает мне лгать?

Я не ответил. Что я мог ей сказать? Эта женщина была всегда так далека от нас, в том числе и от меня. Я никогда для нее не существовал, а сейчас она плакала передо мной, как перед старым другом.

Да, как перед старым другом. Она рассказала мне все, что скрывал Рультабиль. Игра в прятки не могла дольше продолжаться, они угадывали секреты друг друга. Инстинкт заставил ее выяснить, кто же такой этот Рультабиль, который ее спас и возраст которого совпадал с возрастом другого юноши, и который так походил на этого другого. Уже здесь, в Ментоне, она получила письмо, подтверждавшее, что Рультабиль солгал, — он никогда не учился в пансионе Бордо. Она потребовала от молодого человека объяснений, но он вновь уклонился. А как он был смущен, когда она заговорила о Трепоре, о колледже в Э. и о нашем путешествии в эти места до прибытия в Ментону!

— Как вы узнали об этом? — воскликнул я, тем самым выдавая себя с головой.

Она не торжествовала по поводу моего признания, а просто объяснила, что уже не раз заходила в наши комнаты и случайно заметила мой чемодан со следами багажной квитанции этого городка.

— Почему он не бросился в мои объятия, когда я их открыла ему? — простонала она. — Если он отказывается быть сыном Ларсана, то почему не соглашается быть моим сыном?

Рультабиль вел себя жестоко по отношению к этой женщине, считавшей своего сына умершим, оплакивавшей его долгие годы и неожиданно, посреди ужасного горя, вкусившей радость увидеть сына воскресшим. Несчастный! Накануне вечером он рассмеялся ей в лицо, когда она призналась ему, что имела сына и что этот сын — он. Он, плача, смеялся ей в лицо. Я никогда не предполагал в Рультабиле такую жестокость.

Он вел себя ужасно. Он сказал ей, что не считает себя ничьим сыном, даже сыном вора. Тогда она возвратилась в Четырехугольную башню с твердым желанием умереть. Но ведь не для того же она нашла своего сына, чтобы тотчас вновь его потерять. Я был вне себя. Я целовал ей руки и просил прощения за Рультабиля. Вот каков был результат поведения моего друга. Под предлогом защиты от Ларсана он убивал ее. Я больше не хотел ничего знать и позвал Бернье, который открыл мне двери. Проклиная Рультабиля, я вышел из Четырехугольной башни и отправился в башню Карла Смелого, но там никого не было.

Маттони заступил на свое дежурство у арки около десяти часов. В комнате моего друга я увидел свет и быстро поднялся по лестнице Нового замка. Наконец вот и дверь, я открываю ее и оказываюсь лицом к лицу с Рультабилем.

— Что вам надо, Сэнклер?

Отрывистыми фразами я объяснил ему все, и он видел мой гнев.

— Она вам не все рассказала, — ответил мой друг ледяным тоном, — она умолчала, что запрещает мне прикасаться к этому человеку.

— Да, — растерянно ответил я, — случайно я это слышал.

— Чего же вы явились? — грубо спросил он. — Знаете, что она вчера потребовала? Я получил приказ уехать, так как она предпочитает умереть, но не видеть меня в единоборстве с моим отцом.

И он рассмеялся.

— С моим отцом! Она, конечно, считает, что он сильнее меня.

Он был ужасен, произнося это, но внезапно успокоился, и его лицо вновь стало прекрасным и добрым.

— Что ж, она боится за меня, а я… я боюсь за нее. И я не знаю ни своего отца, ни матери!

В этот момент револьверный выстрел и последовавший за ним предсмертный вопль нарушили тишину ночи. Ах, вновь этот вопль Необъяснимой галереи! Волосы мои встали дыбом. Рультабиль пошатнулся, как будто удар пришелся по его сердцу, но тут же бросился к открытому окну, и отчаянный крик моего друга заполнил весь замок:

— МАМА! МАМА!

XI. Штурм четырехугольной башни

Я бросился за ним и обхватил его руками, опасаясь этого приступа безумия. В его крике было столько отчаяния и призыва о помощи или даже, вернее, обещания этой помощи, превышающего все человеческие силы, что я испугался, как бы он не бросился из окна, позабыв, что является всего лишь человеком, то есть существом, не способным в мгновение ока перенестись из этого окна в ту башню или пересечь, как птица или как стрела, темное пространство, которое отделяло его от преступления и которое он наполнял своим безумным криком.

Внезапно он повернулся, оттолкнул меня и бросился вниз по лестнице, через коридоры, комнаты и двор к этой проклятой башне, откуда раздался в ночи вопль смерти.

Я остался у окна, пригвожденный к месту его призывом, и все еще стоял там, когда дверь Четырехугольной башни распахнулась, и на пороге появилась Дама в черном. На ее бледном лице лежала печать ужаса. Она простерла свои руки к ночи, и ночь подарила ей Рультабиля. Дама в черном сомкнула свои объятия, и я расслышал только глубокий вздох, приглушенное рыдание да эти два слога, повторяемых ночной тишиной вслед за моим другом:

— Мама, мама!

С бьющимся сердцем я спустился во двор. То, что я увидел на пороге Четырехугольной башни, не успокаивало. Напрасно я пытался уговорить себя, повторяя: «В тот момент, когда все казалось потерянным, не изменилось ли все к лучшему? Разве сын не нашел матери? Разве мать наконец не нашла своего ребенка? Но почему, почему этот вопль смерти, если она жива? Почему этот вопль перед тем, как она показалась на пороге башни?»

Удивительная вещь, никого не было во дворе Карла Смелого, когда я его пересекал. Неужели никто не слышал револьверного выстрела и криков? Где был господин Дарзак? Где Старый Боб? Работал ли он все еще в Круглой башне? Это было весьма вероятно, так как из под ее двери по-прежнему пробивался свет. А Маттони? Неужели и Маттони ничего не слышал? Маттони, дежуривший у арки садовника? Не может быть! А Бернье? А его жена? Я их не видел.

Между тем дверь в Четырехугольную башню оставалась открытой, и я слышал тихий шепот:

— Мама.

И я слышал, как сквозь слезы она беспрестанно повторяла:

— Мой мальчик! Мальчик мой!

Они забыли прикрыть дверь гостиной Старого Боба, куда она увлекла или, вернее, забрала своего сына, и оттуда доносились отрывистые обрывки бессмысленных фраз, полных высшего, божественного смысла:

— Мама…

— Мальчик мой…

— Значит, ты не умер!

И они снова плакали, пытаясь наверстать упущенное время. Как он, должно быть, наслаждался теперь ее ароматом — ароматом Дамы в черном!

— Ты знаешь, мама, это не я украл, — сказал Рультабиль, и по тону его голоса можно было подумать, что ему все еще только девять лет.

— Нет, мой мальчик, нет, конечно, ты не украл!

Невольно я стал свидетелем этого разговора, и душа моя была потрясена. Это мать наконец-то обрела своего сына.

Но где Бернье? Я свернул налево в его комнату, так как хотел узнать причину этого ужасного крика смерти и выяснить, кто же в конце концов стрелял.

Матушка Бернье стояла в глубине комнаты, освещенная маленьким светильником. Она, должно быть, лежала в постели, когда раздался выстрел, и, поспешно вскочив, набросила на себя какую-то одежду. Я поднес ночник к ее лицу — оно было искажено страхом.

— Где Бернье? — спросил я.

— Он там, — сказала она, продолжая трястись от ужаса.

— Там? Где там?

Но она не ответила. Я сделал несколько шагов по комнате и споткнулся. Наклонившись, я опустил ночник и увидел, что весь пол был покрыт рассыпавшейся картошкой. Неужели матушка Бернье не подобрала этот картофель, после того как Рультабиль вывернул его из мешка?

— Кто здесь стрелял? — спросил я. — Что здесь произошло?

— Не знаю, — ответила она.

В этот момент я услышал, как кто-то запер дверь башни, и на пороге появился Бернье.

— Это вы, господин Сэнклер?

— Бернье! Что случилось?

— Ничего особенного, господин Сэнклер, успокойтесь, ничего особенного.

Он говорил чересчур громким голосом, чтобы успокоить нас и успокоиться самому.

— Господин Дарзак неосторожно положил свой револьвер на ночной столик, и револьвер выстрелил. Госпожа, конечно, испугалась и закричала. Так как окна их комнат были открыты, то она решила, что господин Рультабиль и вы слышали ее крик, и немедленно вышла, чтобы вас успокоить.

— Значит, господин Дарзак вернулся к себе?

— Да, он пришел почти сразу же после того, как вы покинули башню, господин Сэнклер. А выстрел раздался через мгновение после того, как он вошел в свою комнату. Поверьте, я тоже очень испугался и бросился к нему. Господин Дарзак сам и открыл мне дверь. К счастью, никто не ранен.

— Госпожа Дарзак вернулась к себе сразу после моего ухода?

— Тотчас же. Как раз в это время к башне подошел господин Дарзак, и они вместе ушли к себе в комнаты.

— А где же господин Дарзак сейчас?

— Вот он.

Обернувшись, я увидел Робера. Несмотря на слабое освещение, его страшная бледность бросалась в глаза.

— Послушайте, Сэнклер, — сказал он. — Бернье вам, конечно, все сообщил. Не стоит никому ничего рассказывать, ведь выстрела они могли и не слышать. Не надо путать людей, не так ли? И потом, я бы хотел попросить вас о личном одолжении.

— Говорите, мой друг, — ответил я. — Располагайте мной по вашему усмотрению.

— Спасибо. Дело идет всего лишь о том, чтобы уговорить Рультабиля лечь спать. Когда он уйдет, жена успокоится и тоже отправится отдыхать. Нам всем следует отдохнуть. Спокойствие, Сэнклер, спокойствие. Все мы нуждаемся в тишине и спокойствии.

— Хорошо, можете на меня рассчитывать, — сказал я и крепко пожал ему руку, чтобы выразить свою преданность.

Я был уверен, что все эти люди что-то скрывали от нас, и что-то очень серьезное.

Господин Дарзак ушел в свою комнату, а я, не колеблясь, отправился в гостиную Старого Боба за Рультабилем. На пороге я столкнулся с ним и Дамой в черном. После минувших излияний я ожидал увидеть сына в объятиях матери, но оба они молчали и имели такой странный вид, что я, удивленный, остановился. Намерение госпожи Дарзак оставить Рультабиля в подобный момент и согласие Рультабиля этому подчиниться ошеломили меня. Матильда поцеловала моего друга в лоб и произнесла: «Прощай, мой мальчик», — таким печальным и торжественным голосом, что мне показалось, будто я слышу прощание умирающей. Рультабиль, ничего не ответив, увел меня из башни, и Дама в черном сама закрыла за нами входную дверь.

Версия о несчастном случае меня не успокоила, я был уверен, что в башне происходило нечто необычное. Рультабиль, несомненно, присоединился бы к моему мнению, не будь его мысли и его сердце заняты всем тем, что произошло между ним и его матерью. И потом, кто мне сказал, что он думал иначе?

Мы вышли, и я повел моего друга по направлению к Круглой башне. Рультабиль, покорно позволивший себя увести, тихо произнес:

— Сэнклер, я поклялся своей матери не видеть и не слышать того, что произойдет этой ночью в Четырехугольной башне. Это первый обет, данный мной моей матери, но ради нее я готов пожертвовать своим местом в раю. Я должен видеть и слышать.

Мы остановились недалеко от освещенного окна гостиной Старого Боба, которое нависало над морем. Окно все время оставалось открытым, что, без сомнения, и позволило нам услышать выстрел и предсмертный крик, несмотря на толщину стен. С того места, где мы теперь находились, было, разумеется, невозможно что-либо разглядеть через окно но зато мы могли слышать, а это было уже кое-что. Гроза миновала, но море еще не успокоилось, и волны с такой силой разбивались о скалы полуострова Геркулес, что никакая лодка не могла бы пристать к берегу. Вероятно, я подумал в этот момент о лодке потому, что мне вдруг показалось, будто я вижу в темноте ее силуэт. Скорее всего, это было просто игрой воображения, ибо мой мозг был взволнован не менее, чем море.

Мы простояли неподвижно около пяти минут, как вдруг вздох, долгий и ужасный вздох, глубокий стон агонизирующего человека достиг через окно наших ушей. Холодный пот выступил на наших лицах. И затем… ничего, лишь прерывистый и нескончаемый шум моря. Внезапно свет в окне погас и Четырехугольная башня погрузилась во тьму. Мы схватились за руки и замерли в неподвижности. Кто-то умирал там, в башне! Кто-то, кого скрывали от нас. Но почему? И кто же? Кто-то, кто не был ни господином, ни госпожой Дарзак, ни Бернье, ни его женой, ни Старым Бобом. Кто-то, кто не мог находиться в башне.

Наклонившись вперед по направлению к окну, мы продолжали слушать. Так прошло около четверти часа… целый век. Рультабиль указал мне на освещенное окно его комнаты. Я понял. Надо было пойти потушить свет и вернуться. С бесконечными предосторожностями я выполнил его поручение и вновь присоединился к Рультабилю. Во дворе Карла Смелого было темно, лишь слабый луч пробивался из-под двери Круглой башни, где работал Старый Боб, да в отдалении слабо мерцал фонарь возле арки садовника, у дежурившего Маттони. Несомненно, они не слышали ни того, что произошло в Четырехугольной башне, ни криков Рультабиля. Стены арки были очень толстыми, а Старый Боб закопался в настоящем подземелье.

Едва я успел проскользнуть обратно к Рультабилю в узкую щель между башней и бруствером — наблюдательный пункт, которого он не покидал, — как мы явственно расслышали скрип дверных петель Четырехугольной башни. Я попытался высунуться из-за стены, но Рультабиль оттолкнул меня — он не желал, чтобы кто-нибудь другой, кроме него, наблюдал происходящее. Но сам он пригнулся слишком низко, и поэтому над головой моего друга я увидел следующую картину.

Сперва из двери вышел Бернье, которого можно было сразу узнать, несмотря на темноту, и бесшумно направился к арке садовника. Посреди двора он остановился, посмотрел на наши окна, затем повернулся к башне и махнул рукой, вероятно успокаивая того, кто за ним наблюдал. Но кого? Кому предназначался этот знак? Неожиданно Рультабиль резко откинулся назад и оттолкнул меня.

Когда мы снова решились выглянуть во двор, там уже никого не было. Наконец мы увидели возвращавшегося Бернье, или, вернее, мы вначале услышали, так как до нас донеслись приглушенные звуки его разговора с Маттони. Затем под аркой что-то скрипнуло и появился Бернье в сопровождении темного расплывчатого силуэта. Вскоре мы разглядели, что это небольшой английский шарабан, который тащил Тоби — пони Артура Ранса. Утрамбованная земля во дворе Карла Смелого позволяла шарабану двигаться совершенно бесшумно, как будто он ехал по ковру. К тому же и пони был так тих и спокоен, словно получил от Бернье соответствующие инструкции. Дойдя до колодца, Бернье еще раз поднял голову и взглянул на наши окна. Затем, ведя Тоби за узду, он подошел к Четырехугольной башне и, оставив шарабан, вошел в дверь. Прошло несколько минут, показавшихся нам, как говорится, вечностью, особенно моему другу, которого внезапно охватила дрожь.

Опять появился Бернье. Он пересек двор и скрылся под аркой. Мы еще больше склонились, чтобы нас не заметили люди, появившиеся на пороге башни. Но они и не думали смотреть в нашу сторону. Из-за туч вышла луна и призрачно осветила море и часть двора Карла Смелого. Стало светлее. Два человека, которые вышли из башни и приблизились к шарабану, двинулись было назад. И тут мы явственно услышали, как Дама в черном произнесла:

— Смелее, Робер, так надо!

Позднее мы спорили с Рультабилем, сказала ли она «так надо» или «это необходимо», но так и не пришли к единому мнению.

— Дело не в смелости, — глухо ответил Робер Дарзак.

Он склонился над каким-то предметом, с большим трудом поднял его и попытался уложить под скамейкой маленького английского шарабана. У Рультабиля зубы буквально стучали от волнения. Насколько мы могли разглядеть, это был мешок. Господин Дарзак с трудом поднял его, и мы услышали глубокий вздох. Опершись о стену башни, Дама в черном смотрела на все происходящее, но помочь мужу и не пыталась.

Наконец Роберу Дарзаку удалось втолкнуть мешок в шарабан.

— Он еще шевелится! — с ужасом произнесла Матильда.

— Это — конец, — ответил Робер Дарзак, вытирая лоб. Он накинул пальто, взял Тоби под уздцы и удалился, махнув рукой Даме в черном. Но она ничего не ответила и не двинулась от стены, как будто ее приковали здесь в ожидании казни. Господин Дарзак казался спокойным. Он распрямил спину и шагал твердо и уверенно, можно сказать, с видом человека, честно исполнившего свой долг. Вскоре он исчез под аркой садовника вместе с шарабаном, а Дама в черном вернулась наконец в Четырехугольную башню.

Я хотел уже выйти из нашего укрытия, но Рультабиль резко меня удержал. И вовремя, так как в это время Бернье показался под аркой и направился вслед за госпожой Дарзак. Когда до закрытой двери ему оставалось уже не более двух метров, Рультабиль медленно отделился от угла и, остановившись между входом и привратником, взял его за руку.

— Пойдемте со мной, — сказал он.

Вслед за Рультабилем вышел и я. Бернье был поражен. В бледном свете луны он посмотрел на нас встревоженными глазами, и губы его прошептали:

— Это большое несчастье!

XII. Невероятное тело

— Большое несчастье, Бернье, произойдет в том случае, если вы не скажете правды, — ответил Рультабиль тихим голосом, — но все обойдется, если вы от нас ничего не скроете. Идемте же.

И он увлек привратника к Новому замку, по-прежнему держа его за руку. Я следовал за ними.

С этого момента рядом со мной был прежний Рультабиль. Теперь, когда он столь счастливо освободился от своих личных переживаний и обрел наконец аромат Дамы в черном, мой друг вновь подключил всю силу своего замечательного ума для борьбы с тайной. И пока жизнь и смерть боролись между собой, вплоть до наиболее драматического момента, вплоть до окончательного объяснения всего происшедшего, Рультабиль ни минуты не колебался на избранном пути. Все его слова и поступки были направлены на то, чтобы спасти нас из ужасного положения, в котором мы оказались после нападения на Четырехугольную башню в ночь с 12 на 13 апреля.

Бернье не сопротивлялся. Он шел впереди нас с опущенной головой, как осужденный, который должен дать отчет судьям. В комнате Рультабиля он сел перед нами на стул. Я зажег лампу.

Молодой репортер не сказал ни слова. Раскуривая свою трубку, он смотрел на Бернье, пытаясь прочесть истину на его лице. Затем он поднял брови, взгляд его прояснился, и, выпустив к потолку несколько клубов дыма, он поинтересовался:

— Скажите, Бернье, как они его убили?

Бернье покачал головой:

— Я поклялся, что ничего не скажу, и я ничего не знаю. Честное слово, я ничего не знаю, господин Рультабиль.

— Тогда расскажите то, чего вы не знаете, — продолжал мой друг, — в противном случае, Бернье, я ни за что не отвечаю.

— За что вы не отвечаете?

— За вашу безопасность, Бернье.

— За мою безопасность? Но я ничего не сделал.

— За нашу безопасность. За безопасность всех нас и за нашу жизнь! — ответил Рультабиль, поднявшись и сделав несколько шагов по комнате. Это дало ему время о чем-то подумать. — Итак, он был в Четырехугольной башне?

— Да, — кивнул головой Бернье.

— Где? В комнате Старого Боба?

— Нет, — покачал головой Бернье.

— Он спрятался у вас, в вашей комнате?

— Нет, — повторил Бернье.

— Где же он находился? Он же не мог оказаться в комнате Дарзаков!

— Да, — кивнул головой Бернье.

— Несчастный, — прорычал Рультабиль и яростно схватил привратника за горло. Я поспешил Бернье на помощь и освободил его от цепких пальцев Рультабиля.

Бернье перевел дух.

— Почему вы решили задушить меня, господин Рультабиль? — прохрипел он.

— И вы еще спрашиваете, Бернье! Вы осмеливаетесь это спрашивать, признавшись, что он находился в комнате господина и госпожи Дарзак? Кто же пропустил его туда, если не вы? Вы единственный, кто хранит у себя ключ, когда их нет дома.

Бернье, побледнев, поднял голову:

— Вы обвиняете меня в том, что я являюсь сообщником Ларсана, господин Рультабиль?

— Я запрещаю вам произносить это имя! — воскликнул мой друг. — Запрещаю. Вы прекрасно знаете, что Ларсан умер. И давно!

— Давно! — иронически повторил Бернье. — Это верно. А я-то и позабыл совсем. Если ты предан своим хозяевам, если борешься за своих хозяев, то не имеешь даже права узнать, против кого надо бороться. Прошу прощения!

— Послушайте, Бернье, я знаю и уважаю вас как честного человека. Я не сомневаюсь в вашей честности, но я ставлю вам в вину вашу недобросовестность.

— Мою недобросовестность? — бледный до этого Бернье густо покраснел от возмущения. — Да я с места не сходил и не оставлял ни своей комнаты, ни коридора. И ключ все время находился при мне, и я клянусь, что после вашего посещения в пять часов никто не заходил в их комнаты, кроме самих господ. Не считая, конечно, вас и господина Сэнклера около шести часов вечера.

— Что ж, — усмехнулся Рультабиль, — вы хотите меня уверить, что этот человек — мы забыли это имя, не так ли, Бернье? — и будем называть его «этот человек» — вы хотите сказать, что этого человека убили в комнатах господина и госпожи Дарзак, хотя его там и не было.

— В том-то и дело, что он там был!

— Но тогда, как он туда попал? Вот чем я интересуюсь. Только вы один можете это сказать, потому что вы один имели ключ в отсутствии господина Дарзака, а господин Дарзак, когда ключ был у него, не покидал комнату, и в комнате нельзя было спрятаться, пока он там был.

— В этом и заключается тайна, господин Рультабиль, которая больше всего поражает господина Дарзака. Но и ему я смог сказать не больше, чем вам. В этом вся штука.

— Когда в четверть седьмого или около того Сэнклер, я и Дарзак вышли из его комнаты, вы тотчас же заперли дверь?

— Да, господин Рультабиль.

— И когда вы ее вновь открыли?

— Только один раз за весь вечер, чтобы впустить господина и госпожу Дарзак. Госпожа Дарзак некоторое время находилась в гостиной Старого Боба, когда оттуда ушел господин Сэнклер, а затем она и господин Дарзак встретились в коридоре, и я открыл им дверь в их комнаты. И как только они вошли к себе, Я услышал щелчок задвижки.

— Итак, между этим моментом и четвертью седьмого вы дверь не открывали?

— Ни разу.

— Где вы были в течение этого времени?

— Возле своей комнаты и не спускал глаз с двери господина Дарзака. Около половины седьмого мы и пообедали там же, в коридоре за маленьким столиком, так как дверь башни была открыта и в коридоре было немного светлее. После обеда я остался у порога своей комнаты, курил и разговаривал с женой. Мы не могли не видеть дверь господина Дарзака, даже если бы и захотели. Все это еще более невероятно, чем в Желтой комнате. Там ведь было неизвестно, что произошло до преступления. А здесь вы сами посетили эти комнаты в пять часов, и там никого не было. Во время самого происшествия ключ оставался у меня в кармане, а господин Дарзак находился в комнате и, конечно, увидел бы человека, который открыл дверь и вошел, чтобы его убить. Да ведь и я все еще сидел в коридоре перед дверьми и заметил бы проходящего. Что случилось потом, мы уже знаем. Но в том-то и загадка, что потом ничего не было. Хотя, с другой стороны, человек все-таки умер, и это доказывает, что он там был. Вот вам и тайна!

— И вы утверждаете, что с пяти часов не уходили из коридора?

— Честное слово, нет.

— Вы в этом уверены? — настаивал Рультабиль.

— Хотя… извините, господин Рультабиль, было мгновение, когда вы же меня и позвали.

— Вот именно, Бернье. Я хотел узнать, помните ли вы об этом.

— Да ведь все продолжалось не более одной или двух минут, а господин Дарзак оставался в своей комнате и никуда оттуда не уходил.

— Откуда вы знаете, что он никуда не выходил из комнаты в течение этих двух минут?

— Моя жена сидела в привратницкой и увидела бы его. Ну и, конечно, это бы все объяснило, и ни господин Дарзак, ни его жена так бы не удивились. Я должен был ему повторить, что в комнату никто не заходил, кроме него в пять часов и вас — около шести. Никто больше не заходил туда и до его возвращения ночью вместе с госпожой Дарзак. Он, как и вы, не хотел мне верить. Я поклялся ему над трупом, который там находился.

— А где был труп?

— В комнате.

— Это был действительно труп?

— Он еще дышал. Я сам это слышал.

— Тогда это был не труп, Бернье.

— Ну или почти труп. Подумайте только, господин Рультабиль, пуля попала ему в сердце.

Теперь Бернье должен был рассказать нам и о погибшем. Видел ли он его? Как он выглядел? Хотя казалось, что для Рультабиля это не так уж и важно. Репортер был занят только одним: как этот человек мог туда попасть, чтобы его убили. Однако Бернье мало что мог добавить. Все произошло очень быстро, а он ведь находился за дверью. Бернье рассказал, что был у себя и уже собирался лечь спать, как вдруг они с женой услышали сильный шум из комнаты господина Дарзака. Это был грохот опрокидываемой мебели и удары в стены.

— Что там происходит? — спросила матушка Бернье.

И тотчас же они услышали голос господина Дарзака:

— На помощь!

Мы у себя в Новом замке этого крика не слышали. Несчастная Бернье едва не потеряла сознание от страха, а он сам бросился к комнате господина Дарзака, стал трясти дверь и кричать, чтобы ее открыли. Борьба в комнате на полу продолжалась. Он слышал прерывистое дыхание двух человек и узнал голос Ларсана, прохрипевший:

— Сейчас я до тебя доберусь!

Затем, чуть слышно, господин Дарзак позвал на помощь жену:

— Матильда!

Было ясно, что он ослабевает в борьбе с Ларсаном, как вдруг раздался выстрел и спас его. Этот револьверный выстрел испугал Бернье меньше, чем раздавшийся почти одновременно крик. Можно было предположить, что закричавшая госпожа Дарзак смертельно ранена.

Бернье не мог объяснить себе ее поведение. Почему она не открыла дверь, когда он поспешил к ним на помощь? Почему не оттолкнула задвижку? Наконец, почти сразу же после выстрела дверь, в которую продолжал колотить Бернье, распахнулась. Комната была погружена в темноту. Это его не удивило, так как проблеск свечи, который он заметил под дверью во время борьбы, внезапно погас, одновременно послышался и грохот упавшего подсвечника. Дверь открыла госпожа Дарзак, а ее муж склонялся над умирающим. Бернье крикнул жене, чтобы она принесла лампу, но госпожа Дарзак воскликнула:

— Нет, нет! Не надо света! И главное, чтобы он ничего не узнал.

Но тотчас же она бросилась к башенной двери с криком:

— Он идет! Я это слышу. Откройте дверь, Бернье, я сама его встречу.

Пока папаша Бернье открывал дверь, она без конца повторяла:

— Спрячьтесь, уходите, только бы он ничего не узнал!

— Вы влетели, как ураган, господин Рультабиль, продолжал Бернье, — она увлекла вас в гостиную Старого Боба, и вы ничего не увидели. Я остался с господином Дарзаком. Человек на полу перестал хрипеть, и тогда, не поднимаясь, господин Дарзак приказал мне:

— Принесите мешок и камень, Бернье. Мы бросим его в море, и все будет кончено навсегда.

Тогда-то я подумал о мешке из-под картофеля. Так как жена уже успела подобрать картофель с пола, то я снова опорожнил мешок и принес в комнату. Мы старались производить как можно меньше шума. В это время госпожа Дарзак занимала вас разговорами в гостиной Старого Боба, а господин Сэнклер расспрашивал мою жену в привратницкой. Стараясь не шуметь, мы уложили тело в мешок, и господин Дарзак завязал его шнурком.

— Мой вам совет, не бросайте мешок в воду, — сказал я, — здесь слишком мелко. Бывают дни, когда море очень прозрачно, и на дне можно различить каждый камень.

— Что же делать? — спросил господин Дарзак тихо.

— Честное слово, не знаю, — ответил я, — я сделал все, что мог для вас и для госпожи, чтобы избавиться от этого бандита Ларсана. Но больше ни о чем меня не просите, и да поможет вам Бог!

Я вернулся к себе и встретил в привратницкой вас, господин Сэнклер. А затем вы, по просьбе господина Дарзака, присоединились к господину Рультабилю. Что касается моей жены, то она едва не упала в обморок, увидев окровавленного господина Дарзака, да и меня тоже. Видите, мои руки и сейчас еще красны от крови. Ладно, что все так обошлось. Но мы выполнили наш долг, ведь это был отпетый бандит. Только знаете что? Подобные дела никогда нельзя скрыть навсегда. Лучше было бы все рассказать правосудию. Конечно, я обещал молчать и буду молчать, сколько смогу. Но я рад, что облегчил перед вами свою душу, ведь вы друзья господина и госпожи Дарзак, не так ли? Друзья, которые могут их убедить послушаться разумного совета. Почему они это скрывают? Разве это не великая честь — убить Ларсана? Простите, что я еще раз произношу это имя. Разве это не заслуга — освободить от него весь мир? Госпожа Дарзак пообещала мне целое состояние, если я буду молчать, но мне ничего не надо. Пусть она лучше заговорит. Чего она может бояться? Я ее об этом спросил, когда вы ушли, пообещав, что пойдете спать, и мы остались с трупом одни в Четырехугольной башне.

— Объявите же всем, что вы его убили, — сказал я, — и весь мир будет вас благословлять.

— И так уже было чересчур много шума, Бернье, — ответила она, — я бы хотела все это скрыть, если возможно. Мой отец не выдержит нового скандала.

Я ничего ей не ответил, хотя и очень желал бы сказать:

— Об этом деле все равно узнают да еще и присочинят кучу некрасивых небылиц. Этого ваш бедный батюшка уж точно не выдержит.

Но она требует, чтобы все молчали. Что ж, будем молчать.

Бернье направился к двери.

— Надо пойти смыть кровь этого негодяя, — сказал он, показывая свои руки.

— А что говорил господин Дарзак? Каково его мнение? — остановил привратника Рультабиль.

— Он только и повторял: — Все, что делает госпожа Дарзак, — это хорошо. Ей надо повиноваться, Бернье.

Его пиджак был порван, а шея слегка поцарапана, но он не обращал на это внимания. Он думал только о том, каким образом этот негодяй мог к нему проникнуть.

— Когда я вошел в комнату, там никого не было, и я сразу же запер дверь на задвижку! — вот первые его слова.

— Где это было сказано?

— В привратницкой, перед моей женой. Она все еще была оглушена происходящим, бедняжка.

— А труп? Где он был в это время?

— Оставался в комнате господина Дарзака.

— И что же они надумали? Как решили избавиться от него?

— Точно не знаю. Во всяком случае, госпожа Дарзак мне сказала: «Бернье, я прошу вас о последней услуге. Пойдите в конюшню и запрягите Тоби в английский шарабан. Вальтера не будите. Если он все-таки проснется и потребует объяснений, то вы ему скажете, так же как и Маттони, который сейчас дежурит у арки, что это для господина Дарзака. Он собирается в Альпы и сегодня утром в четыре часа должен быть в Кастеляре».

Затем она добавила: «Если увидите господина Сэнклера, то ничего ему не говорите, но приведите ко мне, а если встретите Рультабиля — ничего не говорите и ничего не делайте».

Госпожа Дарзак разрешила мне выйти только после того, как ваше окно закрылось, и свет в нем погас. И потом, этот труп! Мы думали, что человек уже мертв, но вдруг раздался такой стон! Остальное вы видели и знаете не хуже меня. Храни же нас Бог!

Когда Бернье закончил рассказывать, Рультабиль искренне поблагодарил его за преданность хозяевам, но рекомендовал в дальнейшем величайшую сдержанность и приказал ничего не говорить Даме в черном об этом допросе. В заключение он извинился перед Бернье за резкость.

Перед тем как уйти, привратник протянул ему руку, но Рультабиль отдернул свою.

— Нет-нет, Бернье, — сказал он, — вы все еще в крови.

После этого Бернье нас оставил и отправился к Даме в черном.

— Что ж, — спросил я, как только мы остались одни, — Ларсан мертв?

— Да, — ответил Рультабиль, — боюсь, что так.

— Боитесь? Но почему?

— Потому, — сказал он едва слышно, — потому, что смерть Ларсана, который выходит мертвым, не войдя предварительно ни мертвым, ни живым, ужасает меня больше, чем его жизнь.

XIII. ГЛАВА, в которой страх Рультабиля достигает пределов, внушающих беспокойство

Рультабиль был буквально объят ужасом, и, пожалуй, я никогда еще не видел его в таком состоянии. Он нервно ходил по комнате, по временам останавливаясь перед зеркалом и проводя рукой по лбу. Казалось, он вопрошал свое собственное изображение: «Неужели ты можешь это предположить, Рультабиль? Кто бы решился такое подумать!»

Иногда он подходил к окну, вглядывался в темноту ночи и прислушивался к отдаленным звукам, ожидая, быть может, услышать скрип колес маленького шарабана и топот копыт Тоби. Я тоже был невероятно напуган.

Прибой стих, и море совершенно успокоилось. Вдруг бледный луч осветил на востоке темные воды. Наступил рассвет. И почти сразу же старый форт выступил из темноты. Неясный и встревоженный, казалось, он походил на нас: испуганных и невыспавшихся людей.

— Рультабиль, — спросил я осторожно, так как осознавал свою неслыханную дерзость, — ваше свидание с матерью было столь кратким. И вы расстались молча! Скажите, мой друг, она рассказала вам об этом происшествии с револьвером на ночном столике?

— Нет, — ответил он, не оборачиваясь.

— Совсем ничего не сказала?

— Нет.

— И вы не попросили объяснения по поводу выстрела и ужасного крика, прозвучавшего будто из Необъяснимой галереи? Она же закричала совсем, как в тот день.

— Как вы любопытны, Сэнклер. Еще более любопытны, чем я. Нет, я ничего у нее не спрашивал.

— И вы поклялись ничего не видеть и ничего не слышать еще до того, как она могла бы вам все рассказать?

— Вы должны мне верить, Сэнклер. Я уважаю тайны Дамы в черном. Ей достаточно было призвать меня к молчанию, и я ничего не стал спрашивать. Ей достаточно было сказать: «Мы можем расстаться мой друг, ибо ничто нас больше не разделяет», — и я оставил ее.

— Она вам сказала: «Нас больше ничто не разделяет»?

— Да, Сэнклер. И руки ее были в крови.

Мы замолчали. Я стоял рядом с ним. Вдруг его рука легла на мою, и он указал на фонарь, все еще горевший у входа в кабинет Старого Боба на башне Карла Смелого.

— Вот и заря, — сказал Рультабиль, — а Старый Боб продолжает работать. Он просто неутомим. Не пойти ли нам поглядеть на его работу? Это нас отвлечет, и я перестану наконец перебирать свои мысли, которые просто душат меня, связывают по рукам и ногам и лишают сил.

Затем он добавил с глубоким вздохом:

— Неужели господин Дарзак никогда не вернется?

Через минуту мы пересекли двор и спустились в восьмиугольный зал башни. Она была пуста! Лампа по-прежнему горела на столе, но Старого Боба нигде не было.

— Так-так, — удивленно протянул Рультабиль.

Он поднял лампу и внимательно осмотрелся. Полки и витрины у стен были в полном порядке. Все на своих местах, аккуратно расставлено. Осмотрев все скелеты и кости, мы вернулись к столу. Здесь возлежал «старейший череп», и челюсть его все еще была красной от краски с акварели господина Дарзака. Он оставил ее просушиться на той части стола, которая находилась против окна и освещалась лучами солнца. Я испробовал прочность решеток на окнах, но они были в полном порядке.

— Что вы делаете? — спросил Рультабиль. — До того как предполагать, что он выбрался через окно, надо бы узнать, не вышел ли он через дверь.

Он поставил лампу на пол и принялся рассматривать следы ног.

— Постучите-ка в дверь Четырехугольной башни и спросите Бернье, не вернулся ли Старый Боб. Затем спросите Маттони у арки и дядюшку Жака у железных ворот. Идите же, Сэнклер, идите!

Через пять минут я вернулся. Как мы и предполагали, Старого Боба никто не видел, он нигде не проходил.

Рультабиль продолжал исследовать пол.

— Старик оставил лампу зажженной, чтобы все думали, будто он все еще работает, — сказал мой друг и озабоченно прибавил, — на полу никаких следов борьбы. Я обнаружил только отпечатки ног Артура Ранса и Робера Дарзака, заходивших сюда вчера вечером во время грозы. Они принесли на подошвах немного мокрой земли со двора, но следов Старого Боба нигде не видно. Значит, он пришел еще до дождя. Во всяком случае, если он вышел отсюда во время грозы, то потом уже больше не возвращался.

Рультабиль поднялся. Он снова взял в руки лампу и осветил череп, челюсть которого, как нам показалось, улыбалась весьма зловеще. Вокруг находились только скелеты, но они внушали меньшее беспокойство, чем отсутствие Старого Боба. С минуту постояв перед окровавленным черепом, Рультабиль поднял его и устремил взгляд в пустоту темных глазниц. Затем он вытянул руки и принялся рассматривать череп с захватывающим вниманием. Наконец Рультабиль попросил меня поднять череп вверх, как некий драгоценный груз, а сам осветил его лампой снизу.

В этот момент одна мысль пронеслась в моей голове. Я оставил череп на столе и устремился во двор к колодцу. Его по-прежнему закрывала крышка. Если бы кто-нибудь ускользнул через колодец, упал туда или бросился в него, то крышка осталась бы открытой. В еще большей тревоге я возвратился к моему другу.

— Рультабиль, — сказал я, — Старый Боб мог уйти из замка только в мешке!

Я повторил эту фразу, но репортер не слушал меня, и я с удивлением наблюдал за тем, что он делает. Каким образом в этот трагический момент, когда мы только и ждали возвращения господина Дарзака, чтобы «замкнуть круг», в котором умерло Лишнее тело, в тот момент, когда в башне по соседству Дама в черном, как леди Макбет, смывала с рук кровь — след невероятного преступления, — каким образом, повторяю я, Рультабиль мог забавляться, усевшись рисовать при помощи линейки, треугольника, рейсфедера и циркуля? Да, он удобно устроился в кресле ученого, придвинул к себе чертежную доску Робера Дарзака и, в свою очередь, с ужасающим спокойствием чертил план замка, как прилежный помощник архитектора. Он вонзил в лист бумаги острие циркуля и очертил круг, обозначающий башню Карла Смелого, подобно тому, как это выглядело на рисунке Робера Дарзака. Затем он нанес на чертеж еще несколько штрихов, окунул кисточку в чашку с красной краской, которую раньше использовал господин Дарзак, и принялся тщательно раскрашивать круг. Он делал это весьма аккуратно, стремясь, чтобы краска легла на рисунок ровным слоем. Рультабиль наклонял голову вправо и влево, чтобы лучше судить о результате, и даже высунул язык от усердия, что делало его весьма похожим на школьника. Закончив, неподвижный и молчаливый, он устремил глаза на рисунок, разглядывая подсыхающую краску. Неожиданно рот его искривился, и я услышал испуганный возглас. Он выглядел как помешанный и обернулся ко мне так стремительно, что опрокинул огромное кресло:

— Посмотрите на этот красный рисунок, Сэнклер! Смотрите сюда!

Я склонился над столом, затаив дыхание, испуганный возбуждением Рультабиля, но увидел всего лишь аккуратную акварель.

— Красная краска! Красная краска! — продолжал он стонать с широко раскрытыми глазами, как будто наблюдал какое-то ужасное зрелище.

— Да что случилось с этим рисунком? — не выдержал я наконец.

— Как что случилось? Вы разве не видите, что он высох! Вы разве не видите, что это кровь!

Нет, я этого не видел. Я был убежден, что это не кровь, а самая обыкновенная красная краска. Не следовало, конечно, в этот момент противоречить Рультабилю, но его мысль о крови меня заинтересовала.

— Но чья кровь? — спросил я. — Быть может, кровь Ларсана?

— Кто знает кровь Ларсана? — ответил он. — Кто ее когда-нибудь видел? Кто знает, какого она цвета? Чтобы узнать ее, достаточно вскрыть мои вены, Сэнклер. И это единственный способ, так как мой отец не отдает своей крови так просто!

Он снова говорил о своем отце с горечью, гордостью и отчаянием: «Когда мой отец носит парик, этого никто не видит!», «Мой отец не отдает своей крови так просто!»

— Руки Бернье были в крови, и вы видели ее на руках Дамы в черном.

— Да, да, но моего отца так убить невозможно!

Он по-прежнему казался очень взволнованным и не отрывал взгляда от маленькой акварели.

— Боже мой! Боже мой! — проговорил он вдруг с рыданием в голосе. — Сжалься над всеми нами! Это было бы чересчур ужасно! Моя бедная мать не заслужила этого, и я не заслужил, и никто.

Большая слеза скользнула по его щеке и упала в чашечку с краской.

— Нет, — сказал Рультабиль, — не следует искажать изображение.

С этими словами он осторожно запер чашечку в шкаф, затем взял меня за руку и увлек из комнаты, а я спрашивал себя потихоньку, не сошел ли он и в самом деле с ума.

— Идем, — говорил он, — время пришло, Сэнклер, и отступать больше не следует. Дама в черном должна нам рассказать, что произошло с этим мешком. Ах, если бы господин Дарзак уже вернулся — все было бы гораздо проще. Но я не могу больше ждать!

Чего ждать? И почему он был в таком страхе? Какая мысль делала его взгляд неподвижным? Почему у него стучали зубы?

— Но что вас так беспокоит? — вновь не удержался я. — Разве Ларсан не умер?

И он повторил мне, нервно сжимая руку:

— Говорю вам, что его смерть ужасает меня больше, чем его жизнь! — И он постучал в дверь Четырехугольной башни, перед которой мы остановились.

Я поинтересовался, не желает ли он, чтобы я оставил его один на один с матерью. К моему удивлению, он ответил, что я не должен оставлять его ни за что на свете до тех пор, пока «круг не замкнется».

И мрачно добавил:

— Свершится ли это когда-нибудь?

Дверь Четырехугольной башни оставалась закрытой. Рультабиль постучал вновь. Наконец она распахнулась, и мы увидели расстроенного Бернье. Кажется, он не слишком-то обрадовался, снова увидев нас.

— Что вы еще хотите? Чего вам еще надо? — проворчал он. — И говорите потише. Госпожа находится в гостиной Старого Боба. Старик до сих пор не вернулся.

— Пропустите нас, Бернье, — скомандовал Рультабиль и толкнул дверь.

— Только не говорите госпоже…

Мы вошли в вестибюль, где было почти полностью темно.

— Что госпожа делает в гостиной Старого Боба? — тихо спросил репортер.

— Ожидает. Она ожидает возвращения господина Дарзака и не решается зайти в ТУ комнату. И я тоже боюсь.

— Возвращайтесь к себе, Бернье, — приказал Рультабиль, — и ждите, пока я вас позову.

Рультабиль толкнул дверь в гостиную Старого Боба. Мы тотчас увидели Даму в черном или, скорее, ее тень, так как комната была также погружена в темноту, которую едва освещали первые лучи солнца. Темный силуэт Матильды проступал на фоне окна, выходившего во двор Карла Смелого. Она не пошевелилась, увидев нас, и произнесла таким изменившимся голосом, что я его вначале не узнал:

— Зачем вы пришли? Ведь вы же были во дворе и все знаете. Что вы хотите? — И добавила с бесконечной болью в голосе: — Вы же поклялись мне, что ничего не увидите.

Рультабиль подошел к Даме в черном и почтительно взял ее за руку.

— Пойдем, мама, — сказал он, и эти простые слова прозвучали, как нежная и настойчивая мольба, — пойдем!

Она не сопротивлялась. Казалось, что, взяв ее за руку, он смог управлять ее волей по своему желанию. Однако возле двери роковой комнаты она отшатнулась всем телом.

— Нет, только не туда, — простонала она и оперлась о стену, чтобы не упасть. Дверь была заперта. Рультабиль позвал Бернье, который ее открыл и тотчас исчез.

Мы заглянули в открытую дверь. Какой вид! Комната была в невероятном беспорядке. И кровавая заря, проникающая через гигантские амбразуры, делала этот беспорядок еще более мрачным. Подходящее освещение для комнаты, в которой произошло убийство! Сколько крови на стенах, на полу и на мебели! Кровь восходящего солнца и кровь человека, которого Тоби увез неизвестно куда… в мешке из-под картофеля. Столы, кресла, стулья — все было перевернуто. Простыня, за которую в агонии с отчаянием ухватился умирающий, была наполовину сброшена с кровати, и на полотне виднелся след окровавленной руки.

Рультабиль, поддерживая Даму в черном, почти потерявшую сознание, говорил ей нежным и умоляющим голосом:

— Так надо, мама. Так надо.

Мы вошли, и он начал ее расспрашивать, усадив в кресло, которое я поднял с пола.

Она отвечала ему односложно, кивками головы или движением рук, и я видел, что с каждым ее ответом Рультабиль становился все более взволнованным, обеспокоенным и испуганным. Он пытался взять себя в руки, но это ему плохо удавалось.

— Мама, мама, — все время повторял он, обращаясь к Даме в черном на ты, чтобы ее успокоить, однако мужество покидало бедную женщину.

Наконец Рультабиль протянул руки, она бросилась к нему в объятия, и это немного ободрило ее. Расплакавшись, она облегчила тот ужасный гнет, который над ней нависал. Я сделал было движение, чтобы уйти, но они задержали меня, и я понял, что им тяжело оставаться вдвоем в этой комнате, забрызганной кровью.

— Мы избавлены от опасности, — тихо произнесла она.

Рультабиль опустился на колени и умоляюще проговорил:

— Чтобы быть уверенным до конца, ты мне должна все сказать. Все, что произошло, все, что ты видела.

Только тогда она смогла наконец заговорить, украдкой посматривая на закрытую дверь. Взгляд ее с ужасом устремлялся на разбросанные вещи, на кровь, которой были забрызганы мебель и пол, и говорила она так тихо, что я принужден был подойти и наклониться, чтобы расслышать. Из этого рассказа мы узнали, что, войдя, господин Дарзак запер дверь на задвижку и подошел к письменному столику. Он остановился посреди комнаты, а Дама в черном, немного левее, собиралась пройти к себе, когда все и случилось. Комнату освещала только свеча на ночном столике слева, недалеко от Матильды. Внезапно в тишине раздался треск мебели, заставивший обоих поднять головы и взглянуть в одном направлении. Чувство страха охватило их сердца — треск исходил из стенного шкафа. Затем все смолкло. Они переглянулись, не осмеливаясь или, быть может, не в силах произнести ни слова. Треск показался им неестественным, и раньше они его не слышали. Господин Дарзак двинулся было к шкафу, находившемуся в глубине комнаты справа, но был пригвожден к месту новым треском, еще более сильным, чем первый. На этот раз Матильде даже показалось, что шкаф движется. Дама в черном хотела крикнуть, но не смогла и в безумном страхе нечаянным движением руки опрокинула на пол свечу именно в тот момент, когда из шкафа появился какой-то темный силуэт, и Робер Дарзак, издав отчаянный крик, бросился на него.

— А лицо этот силуэт имел? — перебил ее Рультабиль. — Ах, мама, почему ты не разглядела его! Вы же убили тень! И кто мне докажет, что эта тень была Ларсаном? Ведь ты не видела его лица. Вы, может быть, не убили даже и тени Ларсана!

— Нет, — сказала она глухо и просто, — он умер.

«Но кого же они тогда убили, если не его?» — спросил я себя, глядя на Рультабиля.

Если Матильда не видела его лица, то она слышала его голос. Он и сейчас еще звучит у нее в памяти. И Бернье тоже слышал этот голос и узнал его — ужасный голос Ларсана, голос Бальмейера, который во время безжалостной борьбы угрожал своему сопернику: «Сейчас я до тебя доберусь!» И голос Робера Дарзака, простонавший едва слышно: «Матильда!»

Ах, как он звал ее из глубины ночи, будучи уже почти побежденным! А она? Она могла только звать на помощь, которой не могла оказать и которой ждать было неоткуда. И тут раздался револьверный выстрел, заставивший Матильду дико закричать, как будто он поразил именно ее. Кто умер? Кто остался жив? Кто сейчас заговорит? Чей голос она услышит? И вот заговорил Робер!

Рультабиль еще раз сжал Даму в черном в своих объятиях и почти отнес к дверям ее комнаты.

— Иди, мама, отдохни, — сказал он, — оставь меня Мне предстоит хорошо потрудиться. Для тебя, для господина Дарзака и для меня самого.

— Не покидайте меня. Я не хочу оставаться одна до возвращения Робера! — воскликнула она, полная ужаса.

Рультабиль обещал, уговорил ее отдохнуть и собрался уже покинуть ее комнату, как вдруг кто-то постучал в дверь, выходившую в коридор, и мы услышали голос господина Дарзака.

— Наконец-то, — сказал Рультабиль и открыл дверь.

Нам показалось, что вошел мертвец. Никогда еще я не видел, чтобы лицо человека было более бледным, более обескровленным и безжизненным.

— Итак, все кончено, — сказал он и опустился в кресло, которое перед этим занимала Дама в черном.

Затем поднял глаза на свою жену.

— Ваше желание выполнено. Он там, где вы и хотели.

— Вы видели его лицо? — тотчас же спросил Рультабиль.

— Конечно, нет, — ответил Робер Дарзак, — неужели вы думаете, что я стал бы заглядывать в мешок?

Я решил, что Рультабиль придет в отчаяние, однако вместо этого он горячо пожал ему руку.

— Не видели? Это прекрасно. Сейчас самое важное не в этом. Необходимо замкнуть круг, и вы сможете нам помочь, господин Дарзак. Подождите немного.

Почти с радостью он опустился на четвереньки и принялся осматривать комнаты. Рультабиль напоминал мне теперь большую охотничью собаку. Он ползал под мебелью и под кроватью, заглянул во все углы, ну, точь-в-точь, как в Желтой комнате. Время от времени он поднимал голову и говорил:

— Да, кое-что я все-таки найду. И это кое-что спасет нас!

— А разве мы уже не спасены? — спросил я, глядя на Робера Дарзака.

— И спасет нас разум, — заключил Рультабиль, не слушая меня.

— Он прав, — сказал господин Дарзак, — просто необходимо установить, как этот человек сюда попал.

В этот момент Рультабиль поднялся. Он держал в руке револьвер, который обнаружил под шкафом.

— Прекрасно, — обрадовался господин Дарзак, — вы нашли его револьвер. К счастью, он не успел им воспользоваться.

С этими словами Робер Дарзак извлек из кармана пиджака свой собственный револьвер и протянул его молодому человеку.

— Вот отличное оружие, — сказал он.

Рультабиль взял револьвер Дарзака, повернул барабан и извлек гильзу от смертоносного патрона. Затем он сравнил револьвер Дарзака с тем, который нашел под шкафом — то был небольшой «бульдог» с лондонским фабричным клеймом, абсолютно новый, полностью заряженный. Рультабиль заявил, что этим оружием никогда не пользовались.

— Ларсан применяет огнестрельное оружие лишь в крайнем случае, — заметил он, — шум внушает ему отвращение. Будьте уверены, он хотел только напугать вас своим револьвером, иначе бы сразу выстрелил.

Рультабиль вернул Роберу Дарзаку его револьвер, а «бульдог» Ларсана положил себе в карман.

— Зачем он теперь? — пожал плечами господин Дарзак. — Клянусь вам — с ним можно расстаться.

— Вы так думаете? — спросил Рультабиль.

— Я в этом уверен.

Рультабиль сделал несколько шагов по комнате.

— С Ларсаном никогда нельзя быть ни в чем уверенным, — сказал он, — где труп?

— Спросите у моей жены, — ответил господин Дарзак. — Я же хочу все забыть и больше ничего не слышать об этом ужасном деле. Если мне вновь привидится эта поездка в шарабане с умирающим в агонии человеком у моих ног, я скажу себе только одно: «Это кошмар», — и постараюсь прогнать его поскорее. Никогда мне больше об этом не напоминайте. Только госпожа Дарзак знает, где находится труп, и скажет вам, если захочет.

— И я тоже забыла, — сказала госпожа Дарзак, — забыла навсегда, так будет лучше.

— И все-таки, — ответил Рультабиль, покачав головой, — вы говорили, что он был в агонии. А сейчас вы уверены, что он умер?

— Уверен, — коротко ответил господин Дарзак.

— О, все кончено! Все кончено! Не правда ли, все кончено? — простонала Матильда.

Она подошла к окну.

— Посмотрите, вот солнце. Эта ужасная ночь позади и прошла навсегда! Все кончено!

Бедная Дама в черном! Все ее душевное состояние вылилось в этих словах. Она старалась забыть ужасную драму, разыгравшуюся в этой комнате. Казалось, результат страшной ночи налицо — Ларсана больше нет, он погребен. Погребен в мешке из-под картофеля.

И тут мы в смятении поднялись, так как Дама в черном внезапно разразилась неистовым смехом, который так же неожиданно и оборвался. Воцарилась ужасная тишина. Мы не решались посмотреть ни на нее, ни друг на друга. Она же первая и нарушила молчание.

— Это прошло, — сказала она, — все кончено.

Тогда мы услышали тихий голос Рультабиля:

— Это будет кончено в тот момент, когда мы узнаем, как он сюда попал.

— Для чего? — ответила Дама в черном. — Это тайна, которую ОН унес с собой навсегда. Только он и мог бы дать нам ответ, но он умер.

— Он будет действительно мертв, когда мы проникнем в его секрет, — настаивал Рультабиль.

— Конечно, — сказал господин Дарзак, — мы непременно захотим это узнать. И он постоянно будет присутствовать в наших воспоминаниях. Необходимо его прогнать!

— Так прогоним же, — ответил Рультабиль.

Он поднялся и вновь попытался увести Даму в черном в соседнюю комнату, умоляя ее отдохнуть. Но Матильда заявила, что не уйдет.

— Вы хотите изгнать воспоминание о Ларсане, а меня здесь не будет!

Нам показалось, что она опять на грани своего ужасного смеха, и мы сделали Рультабилю знак не настаивать.

Рультабиль открыл дверь и позвал супругов Бернье. Они вошли только потому, что мы заставили их это сделать. Произошла общая очная ставка, после чего мы окончательно установили следующее:

1. Рультабиль посетил комнату в пять часов, обшарил шкаф и установил, что в комнате никого не было.

2. После пяти часов дверь комнаты лишь дважды открывал Бернье, который только один и мог ее открывать в отсутствие господина и госпожи Дарзак. Сперва — в пять часов с минутами, чтобы впустить господина Дарзака. Затем — в половине двенадцатого — для господина и госпожи Дарзак вместе.

3. Бернье запер дверь комнаты, когда господин Дарзак вышел из нее вместе с нами между четвертью и половиной седьмого.

4. Дверь тотчас же была закрыта господином Дарзаком на задвижку. Это повторилось оба раза — и после обеда и вечером.

5. Бернье оставался на посту перед дверью комнаты с пяти до половины двенадцатого, с двухминутным перерывом около шести часов.

Рультабиль записал за столом господина Дарзака все эти подробности.

— Что ж, — сказал он, — все очень просто. Возможно только одно решение: оно заключается в краткосрочной отлучке Бернье около шести часов. В этот момент перед дверью никого не было. Но ведь некто находился за дверью. Это вы, господин Дарзак. Можете ли вы подтвердить, призвав на помощь всю вашу память, что, войдя в комнату, вы немедленно закрыли дверь и заперли задвижку?

Господин Дарзак ответил, не усомнившись ни на мгновение.

— Я подтверждаю это, — сказал он и добавил, — и я открыл дверь только после того, как вы с господином Сэнклером в нее постучали.

И этот человек говорил правду, как было установлено позже.

Рультабиль поблагодарил Бернье, которые возвратились в свою комнату.

— Итак, господин Дарзак, — сказал мой друг дрогнувшим голосом, — вы замкнули круг! Комната в Четырехугольной башне заперта теперь так же, как была заперта Желтая комната, закрытая, как несгораемый шкаф. Так же, как и Необъяснимая галерея.

— Можно сразу сказать, что имеешь дело с Ларсаном, — заметил я, — одни и те же приемы.

— Да, господин Сэнклер, — сказала Матильда, — это одни и те же приемы.

Она развязала на шее своего мужа галстук, прикрывавший несколько глубоких царапин.

— Видите, — добавила она, — это следы тех же пальцев. Увы, я их слишком хорошо знаю.

Наступило горестное молчание. Господин Дарзак, не перестававший думать об этой странной загадке, так напоминающей преступление в Гландье, повторил то же, что говорилось некогда и о Желтой комнате:

— В полу или в стенах должно быть какое-то отверстие.

— Его нет, — ответил Рультабиль.

— Тогда остается только разбить голову о стены, чтобы его проделать, — продолжал господин Дарзак.

— Зачем? — спросил Рультабиль. — Разве в Желтой комнате имелись отверстия?

— Это не одно и то же, — заметил я, — эта комната еще лучше закрыта, чем Желтая комната, так как сюда никто не мог проникнуть ни до, ни после преступления.

— Да, здесь другое дело, — согласился Рультабиль, — даже наоборот: в Желтой комнате одного тела не хватало, здесь же мы имеем одно лишнее.

Он слегка пошатнулся и оперся на мою руку, чтобы не упасть. Дама в черном бросилась было к нему, но Рультабиль остановил ее жестом.

— Не стоит волноваться, — сказал он, — я немного устал.

XIV. Мешок из-под картофеля

В то время, как Робер Дарзак по совету Рультабиля занялся вместе с Бернье уничтожением следов ночной драмы, Дама в черном, быстро переодевшись, поспешила в комнату своего отца, стараясь избежать встречи с кем-нибудь из хозяев. Перед уходом она еще раз умоляла нас об осторожности и молчании.

Было семь часов утра, и жизнь понемногу пробуждалась в замке и вокруг него. С моря доносилось гортанное пение рыбаков, вышедших в своих лодках на промысел. Я бросился на кровать у себя в комнате и крепко уснул, сраженный на этот раз прежде всего физической усталостью. Проснувшись, я продолжал еще некоторое время лежать в легком забытьи, но события минувшей ночи пришли мне на память, и я быстро вскочил.

— Боже мой! — громко воскликнул я. — Это Лишнее тело просто невыносимо.

Итак, первое, что вынырнуло из глубин моей памяти, из ощущений, преследовавших меня во сне, была невозможность, неестественность этого Лишнего тела. И неудивительно. Подобное чувство разделяли все, кто так или иначе были вовлечены в эту странную драму Четырехугольной башни. Ужас самого этого тела, засунутого в мешок, увезенного посреди ночи и сброшенного в отдаленную, глубокую и таинственную могилу, где человек, быть может, еще продолжал умирать, весь этот кошмар бледнел и стирался в мыслях по сравнению с невероятностью Лишнего тела. Это ощущение поднималось, увеличивалось, вырастало перед нами все выше, наводило ужас и вызывало растерянность. Некоторые, как, например, госпожа Эдит привычно отвергают все непонятное и не верят в предначертания судьбы, но даже и они после всего того, что разразилось в замке Геркулес, вынуждены были признать существование подобных предначертаний.

Ну, прежде всего, само нападение. Как оно произошло? В какой момент? Какая таинственная подготовка ему предшествовала? Какие подкопы, траншеи и скрытые ходы — в области интеллектуальной фортификации, разумеется — использовал осаждающий для овладения замком?

Полная неизвестность!

А ведь все это надо узнать. В подобной мистической осаде такое нападение следует искать и всюду и нигде. Нападение!

Оно и в молчании, и в красноречии, в слове и вздохе, Даже в дыхании. Оно в каждом поступке, оно и прячется от нас и осуществляется на наших глазах.

Одиннадцать часов! Где же Рультабиль? Его постель оказалась нетронута. Я быстро оделся и нашел своего друга во дворе. Он взял меня под руку и отвел в большой зал башни «Волчица», где я с удивлением обнаружил почти всех обитателей замка, хотя время завтрака еще не наступило.

Здесь господин и госпожа Дарзак. Мне кажется, что Артур Ранс держится весьма холодно. Пожатие его руки просто ледяное. Госпожа Эдит из темного угла, где она устроилась весьма беззаботно, приветствовала нас следующими словами:

— А вот и господин Рультабиль со своим другом. Сейчас мы узнаем, чего же он хочет.

Рультабиль извинился, что пригласил всех нас сюда в этот час, сославшись на необычайно важное и не терпящее отлагательства сообщение. Его тон был весьма серьезен, но неугомонная госпожа Эдит притворно ужаснулась, демонстрируя комический испуг ребенка.

— Подождите ужасаться, сударыня, — остановил ее Рультабиль, — вы же еще не знаете в чем дело.

Мы переглянулись. Как он это сказал! Я попытался прочесть на лицах господина и госпожи Дарзак их чувства. Как они будут держаться после минувшей ночи? Превосходно, честное слово! Но что же собирается сообщить нам Рультабиль? Он попросил всех сесть и начал, обратившись к госпоже Эдит:

— Прежде всего позвольте вам сообщить, сударыня, что я решил устранить охрану, второй стеной окружившую замок Геркулес. Я полагал эти мероприятия необходимыми для безопасности господина и госпожи Дарзак. Вы любезно разрешили мне действовать по своему усмотрению и стойко, а иногда и с тонким юмором, переносили некоторые неудобства.

Этот неприкрытый намек на бесконечные насмешки, которыми госпожа Эдит осыпала нас, когда мы несли охрану, заставил улыбнуться и ее, и даже господина Раиса. Но ни господин, ни госпожа Дарзак, ни я не улыбнулись, так как начинали с беспокойством спрашивать себя, к чему же клонит Рультабиль?

— Вы действительно сняли охрану, господин Рультабиль? Видите, как я этому радуюсь? — воскликнула госпожа Эдит с подчеркнутой веселостью (подчеркнутая веселость, ребяческий страх — я находил госпожу Эдит не очень-то естественной, но, странная вещь, такой она мне нравилась еще больше).

— И она меня нисколько не смущала, — продолжала наша хозяйка, — напротив, мне было весьма интересно, ввиду моих романтических пристрастий. Но я действительно радуюсь ее отмене. Значит, господину и госпоже Дарзак опасность больше не угрожает, не так ли?

— Это правда, — ответил Рультабиль, — начиная с этой ночи.

Госпожа Дарзак не удержалась от резкого движения, которое один я и заметил.

— Тем лучше, — воскликнула госпожа Эдит, — слава Богу! Но почему я и мой муж последними узнаем эту новость? Значит, минувшей ночью произошли интересные события? Без сомнения, это ночная поездка господина Дарзака? Он, кажется, ездил в Кастеляр?

Пока она это говорила, я видел, как возрастало замешательство господина и госпожи Дарзак. Робер взглянул на свою жену и хотел было что-то сказать, но Рультабиль не дал ему этого сделать.

— Я не знаю, куда прошлой ночью ездил господин Дарзак, — сказал он, — но вы, вероятно, захотите узнать причину, по которой опасность им больше не угрожает. Так вот, ваш муж рассказывал вам об ужасной драме, разыгравшейся в Гландье, и о преступной роли, которую в ней сыграл…

— Фредерик Ларсан. Да, да, господин Рультабиль, я все это слышала.

— Следовательно, вам также известно, что мы охраняли ваших гостей, так как заметили этого преступника вновь.

— Конечно.

— Так вот, опасность им больше не угрожает, потому что названный персонаж больше не появится.

— И что с ним случилось?

— Он умер.

— Когда?

— Прошлой ночью.

— И что же прошлой ночью с ним произошло?

— Его убили.

— Но где?

— В Четырехугольной башне.

При этом заявлении мы все поднялись в понятном волнении: наши хозяева — взволнованные тем, что они узнали, а мы — озадаченные тем, что Рультабиль, не поколебавшись, сообщил им об этом.

— В Четырехугольной башне? — повторила госпожа Эдит. — Но кто же его убил?

— Господин Робер Дарзак, — спокойно ответил Рультабиль и попросил все общество сесть и успокоиться.

Удивительное дело, мы все тут же уселись обратно. Можно подумать, что в подобный момент ничего другого и не оставалось, как подчиняться этому мальчишке.

Но почти тотчас же госпожа Эдит поднялась вновь. Взяв Робера Дарзака за руки, она с волнением, с настоящим волнением на этот раз, произнесла (не судил ли я опрометчиво, находя ее поведение излишне наигранным?):

— Браво, господин Дарзак. All right! You are а gentleman![3]

И, повернувшись к своему мужу, добавила:

— Вот настоящий мужчина! Он достоин быть любимым!

Затем она рассыпалась в комплиментах перед госпожой Дарзак, что вполне соответствовало ее экзальтированной натуре, обещала Матильде вечную дружбу, объявила, что ее муж и она готовы в эту трудную минуту поддержать Дарзаков, что Дарзаки могут рассчитывать на их преданность и что они покажут перед судьями все, что будет необходимо.

— Позвольте, сударыня, — перебил ее Рультабиль, — речь не о судьях, и нам они не нужны. Для всех Ларсан умер задолго до того, как его убили прошлой ночью. Итак, он будет оставаться мертвым, вот и все. Мы полагаем, что бесполезно возобновлять эту скандальную историю, невинными жертвами которой были господин Дарзак, профессор Станжерсон и его дочь, и рассчитываем в этом на ваше участие. Драма разыгралась настолько таинственно, что даже вы, не сообщи я вам о ней, ничего бы не заподозрили. Но господин и госпожа Дарзак не могут забыть, чем они обязаны своим хозяевам в подобных обстоятельствах. Простые правила вежливости обязывают их сообщить, что они кого-то убили у вас прошлой ночью. Каковы бы ни были наши возможности скрыть эту историю от итальянской полиции, следует все-таки учесть, что непредвиденный случай может поставить ее в известность об этом деле. Господин и госпожа Дарзак достаточно тактичны и не могут допустить, чтобы вы когда-нибудь узнали от полиции о происшествии, случившемся в вашем же доме.

— Фредерик Ларсан умер, — сказал молчавший до этого Артур Ранс. — Тем лучше! Никто не обрадуется этому больше меня. Если он был наказан за свои преступления рукой господина Дарзака, то никто не поздравит господина Дарзака столь же горячо, как я. Но я полагаю, что господин Дарзак напрасно собирается скрыть свой героический подвиг. Лучше всего было бы безотлагательно предупредить правосудие. Можете себе представить наше положение, если полиция узнает об этом от других. Если мы сообщим в полицию сами — значит, совершено правое дело, если будем скрывать — мы преступники, и все начнут подозревать что угодно.

Слушая Артура Ранса, который даже заикался от волнения, можно было подумать, что это именно он убил Ларсана, а теперь изобличен правосудием и находится на пороге тюрьмы.

— Следует все сказать, господа, — повторял он, — следует все сказать.

— Я нахожу, что мой муж прав, — добавила госпожа Эдит, — но, до того как принять решение, хотелось бы узнать, как все это происходило.

Она обращалась непосредственно к Дарзакам, однако те все еще были поражены поведением Рультабиля, который только сегодня утром обещал молчать и всех нас призывал к молчанию. Они застыли в своих креслах, как каменные изваяния, не произнося ни слова.

— Нет, нет, — продолжал твердить Артур Ранс, — зачем скрываться? Следует все сказать.

Вдруг репортер принял какое-то решение, и по блеску его глаз я понял, что он о чем-то лихорадочно думает. Наклонившись к Артуру Рансу, который правой рукой опирался на трость с набалдашником в виде вороньего клюва, Рультабиль принялся сосредоточенно ее рассматривать. Клюв был превосходно вырезан из слоновой кости одним известным мастером в Дьеппе.

— Вы позволите? — спросил мой друг, протягивая руку к трости. — Я большой любитель подобных безделушек, и Сэнклер уже говорил мне о вашей трости, а я еще не видел ее. Она действительно превосходна. Это, безусловно, изделие Ламбеса. На всем нормандском побережье нет более искусного мастера.

Молодой человек разглядывал трость и, казалось, больше ни о чем не думал. Он вертел ее так и сяк, и дело кончилось тем, что трость выскользнула у него из рук и покатилась к ногам Робера Дарзака. Я поторопился ее подобрать и возвратить Рансу. Рультабиль поблагодарил меня словами, буквально испепелив взглядом, сжигающим, словно молния, из чего я заключил, что поступил, как последний дурак.

Госпожа Эдит поднялась, раздосадованная невыносимым поведением зазнайки Рультабиля и молчанием Дарзаков.

— Дорогая моя, — сказала она госпоже Дарзак, — я вижу, что волнения прошедшей ужасной ночи не прошли бесследно. Вы очень устали и нуждаетесь в отдыхе. Может быть, пройдем к нам?

— Прошу прощения, госпожа Эдит, — остановил ее Рультабиль, — но я задержу вас еще на одно мгновение. То, что мне предстоит сообщить, весьма вас заинтересует.

— Говорите же, господин Рультабиль, и не томите нас больше.

Она была права. Понимал ли это Рультабиль? Что ж, затянутость своего предисловия он с лихвой искупил быстрым, точным и красочным рассказом о событиях минувшей ночи. Загадка Лишнего тела Четырехугольной башни предстала перед нами во всем своем таинственном ужасе. Госпожа Эдит просто дрожала от волнения. Что же касается Артура Ранса, то он, зажав в зубах клюв своей замечательной трости, повторял удивленно, но с чисто американской флегматичностью:

— Дьявольская история. Все это происшествие — просто дьявольская история!

Однако, произнося это, он посматривал на носок туфельки госпожи Дарзак, немного выглядывавший из-под юбки. Только теперь разговор стал общим. Хотя это был и не разговор, а смесь восклицаний, негодований, жалоб, вздохов, соболезнований и попыток объяснить появление Лишнего тела. Попыток, которые ничего не объясняли, а только увеличивали общее недоумение. Рассуждали и о том, каким ужасным образом было удалено это Лишнее тело — в мешке из-под картофеля. Госпожа Эдит вновь восхищалась геройским поведением Робера Дарзака. И лишь Рультабиль за все это время не произнес ни слова. Вероятно, он просто презирал подобное проявление умственного расстройства и терпел его с видом профессора, предоставившего несколько минут передышки послушным ученикам. Это была та манера его поведения, которая мне не слишком-то нравилась. Несколько раз я пытался ему на это указать, абсолютно, впрочем, безуспешно, так как Рультабиль всегда вел себя именно так, как считал нужным. Наконец, без сомнения решив, что паузу пора заканчивать, он довольно резко поинтересовался у госпожи Эдит:

— Итак, вы все еще хотите вызвать полицию?

— Безусловно, и даже больше, чем раньше, — ответила госпожа Эдит, — полиция установит наконец, то, в чем не способны разобраться мы сами.

Этот намек на интеллектуальную беспомощность моего друга оставил его совершенно разнодушным.

— Признаюсь вам, господин Рультабиль, — продолжала наша хозяйка, — что, по моему мнению, следовало уведомить правосудие гораздо раньше. Это избавило бы вас от изнурительных ночных дежурств, которые ни к чему не привели, так как не помешали тому, кого вы так опасались, проникнуть в замок.

Рультабиль сел, справившись с раздражением, уже достаточно заметным на этот раз, и снова как бы случайно завладел тростью, которую Артур Ранс оставил у стула.

«Чего он прицепился к этой трости? — подумал я. — Уж теперь-то меня не заставишь к ней прикоснуться».

— Вы неправы, госпожа Эдит, — сказал Рультабиль, поигрывая тростью, — меры, которые я предпринял для обеспечения безопасности господина и госпожи Дарзак, все-таки пригодились. Во-первых, они позволили установить наличие Лишнего тела, и, во-вторых, мне удалось обнаружить отсутствие, быть может, более объяснимое, недостающего тела.

Мы все переглянулись, одни — пытаясь понять смысл его слов, другие — опасаясь его понять.

— Тогда, — ответила госпожа Эдит, — никакой тайны больше не существует, и все объясняется само собой. С одной стороны — одно лишнее тело, с другой — одно недостающее.

Вероятно, она специально использовала странную терминологию моего друга, чтобы посмеяться над ним.

— Да, — сказал Рультабиль, — и это ужасно, так как недостающее тело появилось слишком кстати для объяснения лишнего тела. Дело в том, госпожа Эдит, что Недостающее тело, о котором идет речь, является телом вашего дядюшки — господина Боба.

— Старый Боб! — воскликнула госпожа Эдит. — Старый Боб пропал?

И мы все, словно эхо, повторили за ней вслед:

— Пропал Старый Боб?

— Увы! — сказал Рультабиль и снова уронил трость.

Но новость об исчезновении Старого Боба настолько поразила и Дарзаков, и Рансов, что на трость никто не обратил внимания.

— Мой дорогой Сэнклер, — сказал Рультабиль, — будьте любезны, поднимите эту трость, пожалуйста.

Я ее поднял, причем Рультабиль меня даже не поблагодарил. Внезапно госпожа Эдит, как львица, бросилась на резко отшатнувшегося Робера Дарзака с криком:

— Вы убили моего дядю!

Артур Ранс и я едва сдерживали ее, пытаясь успокоить. Мы убеждали, что временное отсутствие Старого Боба еще вовсе не означает, что он исчез в роковом мешке. Мы упрекали Рультабиля за резкость и внезапность, с которой он высказал свое мнение, и даже не мнение вовсе, а некую смутную гипотезу, зародившуюся в его разгоряченном мозгу. Мы умоляли госпожу Эдит выслушать нас, мы доказывали, что эта гипотеза ни в коем случае не оскорбляет ее и что она оказалась возможной лишь в предположении, что Ларсан принял вид ее дяди. Однако она приказала мужу замолчать, а меня смерила презрительным взглядом с ног до головы.

— Господин Сэнклер, — сказала она, — я очень надеюсь, что мой дядя исчез лишь для того, чтобы в скором времени появиться вновь. Будь это иначе, я назвала бы вас соучастником низкого и гнусного преступления. Что касается вас, господин Рультабиль, то одна мысль, что вы посмели сравнить негодяя Ларсана со Старым Бобом, лишает меня отныне и навсегда возможности подавать вам руку. Надеюсь, вы будете достаточно тактичны и освободите меня в скором времени от своего присутствия.

— Сударыня, — ответил Рультабиль с низким поклоном, — я как раз хотел просить разрешения покинуть вас на двадцать четыре часа. Через сутки я вернусь и буду готов помочь вам в тех затруднениях, которые могут возникнуть из-за исчезновения вашего почтенного дяди.

— Если через сутки мой дядя не появится, то я обращусь к итальянскому правосудию.

— Это хорошее правосудие, — кивнул головой Рультабиль, — но, перед тем как прибегнуть к помощи местной полиции, я вам советую опросить тех слуг, которым вы доверяете, в особенности Маттони. Вы доверяете Маттони, сударыня?

— Да, господин Рультабиль, я ему доверяю.

— Тогда расспросите его! Расспросите его хорошенько, и позвольте мне перед отъездом преподнести вам это прекрасное историческое произведение, — сказал Рультабиль и вытащил из кармана какую-то книгу.

— Что это еще такое? — презрительно спросила госпожа Эдит.

— Это работа Артура Батайля «Причины преступности и общество». Я советую вам прочитать здесь о переодеваниях и надувательствах известного бандита, настоящее имя которого было Бальмейер.

Разумеется, Рультабиль не знал, что я в течение двух часов уже рассказывал госпоже Ранс о необычайных приключениях этого человека.

— После подобного чтения спросите себя, мог ли такой преступник, со свойственной ему хитростью, предстать перед вами в виде вашего родственника, которого вы до этого не видели целых четыре года. Припомните, сударыня, перед тем, как обнаружить вашего превосходного дядюшку в дебрях Араукании, вы не видели Старого Боба именно четыре года. Воспоминания же сопровождавшего вас господина Раиса относились к еще более отдаленному периоду и могли быть обмануты еще проще, так как он был лишен вашего нежного сердца племянницы. Я умоляю вас на коленях, сударыня, — не сердитесь! Положение никогда еще не было столь серьезным для всех нас. Останемся союзниками. Вы приказываете мне уехать — я повинуюсь, но вскоре вернусь, так как если мы все остановимся на ужасной гипотезе о Ларсане, занявшем место вашего дяди, то потребуется начать поиски Старого Боба. В этом случае я смогу вам помочь и останусь навсегда вашим верным и покорным слугой.

И поскольку госпожа Эдит все еще сохраняла оскорбленный вид королевы из нелепой комедии, Рультабиль обратился к ее мужу:

— Прошу принять мои извинения, господин Ранс, за все, что здесь произошло. Надеюсь, что вы, как джентльмен, примете мои извинения также и от имени вашей жены. Вы упрекнули меня за быстроту, с которой я сообщил о своей гипотезе, но вспомните — еще совсем недавно госпожа Эдит упрекала меня в медлительности.

Однако Артур Ранс его больше не слушал, он взял жену под руку, и оба собрались уже покинуть комнату, как вдруг дверь распахнулась, и на пороге появился Вальтер — конюший и верный слуга Старого Боба. Он был весь покрыт грязью, к вспотевшему лбу в беспорядке прилипли пряди волос. Порванная одежда довершала картину. Его полное ужаса лицо заставило нас опасаться нового несчастья. Он бросил на стол какую-то грязную тряпку, и мы с отвращением узнали в помятом и покрытом пятнами крови полотне тот самый мешок, в котором Робер Дарзак увез Лишнее тело.

Хриплым голосом и дикими жестами Вальтер пытался что-то объяснить на своем невероятном английском языке, а мы все, кроме Артура Ранса и госпожи Эдит, могли лишь догадываться, о чем он говорит.

Артур Ранс временами перебивал его, а Вальтер грозил нам кулаками и с ненавистью поглядывал на Робера Дарзака. В какой-то момент нам даже показалось, что Вальтер сейчас бросится на него, но один-единственный жест госпожи Эдит утихомирил этого безумца. Артур Ранс перевел нам смысл его слов:

— Он говорит, что утром заметил пятна крови на английском шарабане, а Тоби очень устал после ночной поездки. Вальтер решил сообщить об этом Старому Бобу, но не смог его отыскать. Весь во власти мрачных предчувствий, он отправился по следам шарабана, что было вовсе не трудно, так как земля оставалась влажной и прекрасно сохранила отпечатки колес. Таким образом он добрался до расщелины у старого Кастильона и спустился в нее, уверенный, что найдет там тело своего хозяина. Но обнаружил только пустой мешок, который, может быть, еще недавно содержал тело Старого Боба. Вальтер только что вернулся и требует возвратить ему хозяина, угрожая, в противном случае, обвинить Робера Дарзака в убийстве.

Это сообщение повергло нас в ужасное состояние. К общему удивлению, первой овладела собой именно госпожа Эдит. Пообещав найти Старого Боба живым и невредимым, она несколькими словами успокоила Вальтера и отпустила его. Затем она повернулась к Рультабилю.

— В вашем распоряжении двадцать четыре часа, сударь, — сказала госпожа Эдит, — чтобы вернуть Старого Боба.

— Спасибо, — ответил Рультабиль, — однако, если он не вернется, то это будет означать, что я прав.

— Но где же он может быть? — воскликнула госпожа Эдит.

— Этого я не могу вам сказать, поскольку в настоящее время в мешке его нет.

Госпожа Эдит бросила на Рультабиля уничтожающий взгляд и покинула нас в сопровождении мужа. Тотчас же Робер Дарзак высказал нам свое удивление по поводу только что разыгравшейся сцены. Он бросил мешок вместе с Ларсаном в пропасть, а мешок возвратился пустым!

— Ларсан не умер, — сказал Рультабиль, — будьте в этом уверены. Никогда еще положение не было таким угрожающим, а между тем, мне надо уехать. Я не могу терять ни минуты! Через двадцать четыре часа я вернусь. Но поклянитесь мне, поклянитесь мне оба, что не покинете замок. Поклянитесь, господин Дарзак, что вы будете охранять вашу жену и не выпустите ее из замка, даже если потребуется применить силу. И потом, жить в Четырехугольной башне вам больше не следует. На этаже, где расположился господин Станжерсон, имеются две свободные комнаты. Вам необходимо занять их. Сэнклер, проследите, пожалуйста, за этим переселением. После моего отъезда вы не должны больше появляться в Четырехугольной башне. До свидания! Дайте мне поцеловать вас, всех троих, па прощание.

И он сжал нас в своих объятиях. Вначале господина Дарзака, затем меня, и, наконец, он нежно обнял Даму в черном. На глазах у него выступили слезы. Поведение Рультабиля показалось мне непонятным, несмотря на всю серьезность обстановки. Увы! Каким понятным стало оно позднее!

XV. Вздохи ночи

Два часа ночи. Кажется, что весь замок погружен в сон. На земле и на небесах царит полная тишина. С горячим лицом и ледяным сердцем я подошел к окну моей комнаты. Море испустило свой последний вздох, и тут же на безоблачном небе появилась луна. Тучи не закрывали больше ночное светило. И вдруг среди глубокого сна, в который погрузился окружавший меня мир, я услышал знакомые слова литовской баллады:

«Но взгляд напрасно искал прекрасную незнакомку. Она окуталась волной, и больше о ней никто ничего не знает».

Эти слова донеслись до меня ясно и четко в неподвижной тишине ночи. Но кто произнес их? Ее губы ему, или его губы ей? Или это просто галлюцинация, мое воспоминание? И зачем только этот князь, этот владелец черноземных земель явился на Лазурный Берег со своими литовскими балладами? И почему его образ и его пение преследуют меня?

Как она может терпеть рядом с собой этого человека? Он же просто смешон со своими нежными глазами, длинными темными ресницами и литовскими песнями. Но я тоже хорош! Веду себя как ревнивый школяр. Нет, просто я хочу убедиться, что меня занимает не интерес госпожи Эдит к этому князю, а мысль совсем о другом человеке. И князь, и Ларсан приходят мне на ум одновременно. Князя не видели в замке с того дня, когда он был нам представлен за завтраком.

Вечер, последовавший за отъездом Рультабиля, не принес новостей. Ни о нем, ни о Старом Бобе ничего не было слышно. Госпожа Эдит, опросив слуг и посетив комнаты и кабинет Старого Боба, заперлась у себя. Взглянуть на помещение Дарзаков она не пожелала.

— Это дело правосудия, — сказала она.

Артур Ранс около часа прогуливался вдоль западной стены и, казалось, чего-то ожидал. Со мной никто не разговаривал. Дарзаки из башни «Волчица» не выходили. Каждый обедал у себя. Профессора Станжерсона также не было видно.

А сейчас в замке все спит. Но облака вновь начинают окружать луну. Но что это за тень? Или это тень лодки? Вот она отделилась от тени замка и скользит теперь по серебристым водам. Чей это силуэт гордо высится на носу, тогда как другой склонился над веслами? Это же ты, Федор Федорович! Вот тайна, которую куда легче разгадать, чем загадку Четырехугольной башни. Полагаю, что госпоже Эдит это не составит никакого труда.

О, лицемерная ночь! Все кажется спящим, но никто не спит. Кто может похвастаться тем, что способен уснуть в замке Геркулес этой ночью? Вы думаете, заснула госпожа Эдит? А господин и госпожа Дарзак? Разве они способны забыться сном! А почему спит этой ночью профессор Станжерсон, страдающий постоянной бессонницей после событий в Гландье? А я сам, разве я сплю?

Я вышел из комнаты и спустился во двор. Мои торопливые шаги привели меня к Круглой башне как раз вовремя, чтобы увидеть, как лодка князя Галича причаливает к берегу у Вавилонских садов. Он выскочил на пляж, а за ним, сложив весла, вышел и его слуга Иван. Через несколько секунд они скрылись в тени старых пальм и гигантских эвкалиптов.

Я обошел двор Карла Смелого и с бьющимся сердцем направился в первый двор. Плиты под аркой звучно повторили мои одинокие шаги, и мне показалось, что у полуразрушенных сводов часовни затаился чей-то силуэт. Я остановился в тени арки садовника и нащупал в кармане свой револьвер. Силуэт не двигался. Принадлежит ли он человеку? Я бесшумно проскользнул за душистой цветочной изгородью ближе к часовне, а силуэт, должно быть успокоенный тишиной, пошевелился. Это Дама в черном, но луна сделала ее тень совершенно белой. И вдруг, как по волшебству, она исчезает. Я продолжаю приближаться к часовне и, по мере того как расстояние между нами уменьшается, начинаю слышать вздохи, прерываемые слезами. Она плачет! Но одна ли она? Быть может, нынешней тревожной ночью ей захотелось помолиться здесь, у этой разрушенной часовни, окруженной благоухающими цветами? Тут я заметил возле Дамы в черном еще один силуэт и узнал Робера Дарзака. С того места, где я теперь находился, их голоса доносились до меня достаточно ясно. Пусть это нескромно, но услышать их разговор я считал своим долгом. Теперь я уже не думал о госпоже Эдит и князе Галиче. Все мои мысли были заняты Ларсаном. Почему? Из-за Ларсана я хотел узнать, что они скажут друг другу.

Я понял, что Матильда тайком спустилась из башни, чтобы немного отвлечься в саду от своих мрачных мыслей, но Робер Дарзак последовал за ней. Дама в черном плакала. Она взяла мужа за руку и говорила ему сквозь слезы:

— Я знаю, знаю, как вы страдаете. И не говорите мне ничего больше. Когда я вижу, как вы изменились, как вы несчастны, я обвиняю себя в вашем горе. Не говорите мне, что я не люблю вас больше. Я еще полюблю вас вновь, Робер, обещаю вам это.

Она замолчала, молчал и Робер Дарзак.

— Да, обещаю вам это, — повторила убежденно Матильда и ушла, еще раз пожав ему руку.

Меня она не заметила, хотя и прошла совсем рядом, едва не задев платьем. Господин Дарзак остался на месте. Он посмотрел ей вслед и произнес громко и яростно, удивив меня своим тоном:

— Что ж, надо быть счастливым! Надо!

Вероятно, подошло к концу и его терпение. Прежде чем уйти, он погрозил кулаком небу и зловещей судьбе, взбунтовавшись против рока и призывая Даму в черном одуматься, кинуться ему на грудь и признать в нем своего властелина.

Едва он сделал этот жест, как мысли мои прояснились. Мысли, витавшие вокруг Ларсана, остановились на Дарзаке. Я очень хорошо это помню. Начиная с этой минуты, начиная с этого жеста алчности, я осмелился подумать то, что столько раз твердил себе о других, о всех других: «А если это Ларсан?»

Я был настолько взволнован, что, увидев, как он направляется в мою сторону, не удержался и попробовал скрыться. Но это лишь обнаружило мое присутствие. Робер Дарзак остановился и, узнав меня, сказал, пожимая мне руку:

— Вы были здесь, Сэнклер? И вам не спится? Мы все бодрствуем, мой друг. Вы, конечно, все слышали. Видите, как все это тяжело. Мне кажется, я больше не выдержу. Мы были на пороге счастья, она уже начала забывать свою ужасную участь, как вдруг тот, другой, появился вновь. И все было кончено. У нее уже не осталось сил для любви. Она дрогнула под ударами судьбы, смирившись и решив, что на нее наложено вечное проклятье. Понадобилось пережить ужасную драму минувшей ночи, чтобы поверить, будто эта женщина действительно когда-то меня любила. Да, в какой-то момент она испугалась за меня, и я, увы, совершил ради нее убийство. Но теперь ее вновь охватило полное безразличие и интересуют только прогулки с отцом. Если ее вообще еще что-нибудь интересует.

Он вздохнул так печально и искренне, что моя ужасная мысль сразу растаяла. Я думал теперь только о том, что он сказал, о трагедии этого человека, окончательно потерявшего любимую жену именно в тот момент, когда она обрела наконец своего сына, о существовании которого Робер Дарзак все еще не догадывался. И действительно, он не понимал поведения Дамы в черном, не понимал той легкости, с которой она от него отдалялась. Эту ужасную метаморфозу он объяснял всего лишь укорами совести и любовью дочери профессора Станжерсона к своему отцу.

— Что мне дало это убийство? — продолжал Робер Дарзак. — Почему я его совершил? Зачем мне предписано, как преступнику, это ужасное молчание, если она не желает вознаградить меня своей любовью? Вы думаете, Матильда опасается за меня, предвидя следствие и новый суд? Увы, Сэнклер, нет! Она всего лишь боится, что новый скандал погубит ее отца. Ее отец! Вечно ее отец! А я для нее не существую. Я ждал эту женщину двадцать лет, и в тот момент, когда мне наконец показалось, что мы близки к счастью, ее отец похищает ее у меня.

«Ее отец и ее ребенок», — добавил я про себя.

Он сел на один из камней, вывалившихся из часовни, и продолжал говорить, как будто убеждая самого себя:

— Но я вырву ее из этих стен. Я больше не могу видеть, как она ходит здесь под руку с отцом и не обращает на меня никакого внимания.

Пока он все это говорил, я оживлял в своей памяти печальные силуэты дочери и отца, бродивших с наступлением сумерек туда и обратно в огромной тени Северной башни, удлиненной отсветами заката. В моем представлении они были не меньше наказаны небом, чем несчастный Эдип и несчастная Антигона, влачившие некогда по свету свой груз сверхчеловеческого несчастья.

И вдруг, я даже не в состоянии сказать почему, вероятно, из-за какого-нибудь жеста или движения господина Дарзака, ужасная мысль снова проснулась во мне.

— Как могло произойти, что мешок оказался пустым? — спросил я неожиданно.

Он ничуть не смутился и ответил:

— Вероятно, Рультабиль объяснит нам и это.

Затем он еще раз пожал мне руку и удалился.

Я видел, как он уходит, и чувствовал, что схожу с ума.

XVI. Открытие «Австралии»

Луна освещала его лицо. Темные стекла очков перестали скрывать этот блуждающий взгляд, а спина, уставшая сгибаться за долгие часы притворства, может теперь выпрямиться и позволить крупному телу Ларсана отдохнуть. Что ж, пусть выпрямляется. Я незаметно слежу за ним, укрывшись в тени одной из скульптур, и ни одно движение этого человека теперь от меня не ускользнет.

Ты ли это, Дарзак? Или это твой призрак? Или это тень Ларсана вернулась из царства мертвых?

Я схожу с ума. Действительно, мы все нуждаемся в жалости, потому что сошли с ума. Мы видим Ларсана повсюду. Быть может, вчера, или позавчера, или в другой день Дарзак смотрел на меня, Сэнклера, и думал: «А что, если это Ларсан?» Вчера или позавчера! Я говорю так, будто наше затворничество в этом замке длится уже годы, а прошло всего лишь четыре дня. Мы прибыли сюда вечером 8 апреля.

Никогда еще мое сердце не билось так сильно, как в тот момент, когда я начинал подозревать кого-нибудь из окружающих. Странное чувство! Вместо того, чтобы в испуге отступить от пропасти, куда его сталкивает подобная невероятная гипотеза, мой разум, напротив, увлекался и прельщался ею. Я не могу оторваться от тени Дарзака, я нахожу сходство в позе, в жестах, сзади, в профиль, а затем и анфас. Так — он снова походит на Ларсана. Да, но вот так — это же вылитый Робер.

А почему эта мысль пришла мне в голову только сегодня ночью? Она должна была мелькнуть у нас в самом начале!

Разве, начиная с Тайны Желтой комнаты, тень Ларсана не смешивалась постоянно с силуэтом Дарзака? Разве Дарзак, пришедший за ответом мадемуазель Станжерсон в сороковое почтовое отделение, не был Ларсаном? Разве этот гений перевоплощения не оборачивался Дарзаком настолько успешно, что ему едва не удалось заставить жениха мадемуазель Станжерсон расплачиваться за свои преступления?

Без сомнения, и все же, приказывая сердцу замолчать и выслушать доводы разума, я чувствую, что моя гипотеза просто безумна.

Безумна? Но почему? Вот тень с длинными ногами передвигается подобно Ларсану. Да, но у нее же плечи Дарзака.

Безумна, думаю я, потому что если это Ларсан, то ему необходимо постоянно держаться в тени, в отдалении, как в драме Гландье. Но здесь? Мы же касаемся этого человека! Мы же живем с ним рядом!

Во-первых, он редко находится среди нас. Почти всегда он запирается в своей комнате или склоняется над бесполезным рисунком, изображающим башню Карла Смелого. Рисовать — вот уж действительно прекрасный предлог, чтобы не видели вашего лица или чтобы отвечать на вопросы, не поднимая головы.

Но ведь он не только рисует. Однако, появляясь на людях, этот человек постоянно, кроме сегодняшнего вечера, надевает очки с темными стеклами. Несчастный случай в лаборатории пришелся весьма кстати. Я часто думал о том, какую неоценимую услугу эта маленькая взорвавшаяся лампа оказала бы Ларсану, вздумай он занять место Дарзака. Он мог бы совершенно естественно избегать яркого света из-за слабого зрения. Раньше мадемуазель Станжерсон и Рультабиль всегда старались находить темные уголки, где бы глаза Робера Дарзака не страдали от освещения. А с тех пор, как мы прибыли сюда, он все время в тени. Итак, мы видели его не часто и всегда в тени. Маленький зал военных советов очень темный. В «Волчице» сумрачно. Из двух комнат Четырехугольной башки он выбрал именно ту, которая всегда погружена в полутьму.

И все-таки Рультабиля не так-то просто обмануть. Пусть даже всего в течение трех дней. Однако, как говорит сам Жозеф, Ларсан родился раньше Рультабиля, поскольку он является его отцом.

Я вспомнил первый жест Дарзака, когда, встретив нас в Канне, он вошел в наше купе. Он опустил занавеску! Всегда в тени.

Силуэт у западной стены повернулся в мою сторону. Я вижу лицо этого человека без очков и абсолютно недвижимым, как будто он приготовился фотографироваться. Да, это Робер Дарзак. Это несомненно Робер Дарзак!

Он снова уходит. Чего-то явно не хватает в походке Дарзака, чтобы признать ее походкой Ларсана. Но чего?

Рультабиль увидел бы все, потому что он размышляет больше, чем смотрит. Правда, в этот раз ему и вовсе некогда было смотреть.

Не забудем, что Дарзак провел три месяца на юге. Три месяца, в течение которых мы его не видели. Он уехал больным, а вернулся здоровым. Нечего удивляться, что его лицо несколько изменилось.

И свадьба произошла практически тотчас же. С тех пор минула всего неделя! А Ларсан безусловно может выдержать этот срок.

Человек впереди (Дарзак? Ларсан?) направился в мою сторону. Видит ли он меня? Я съеживаюсь в своем укрытии.

Три месяца отсутствия, в течении которых Ларсан мог изучить все жесты и движения Дарзака. Затем Дарзака уничтожают, занимают его место и увозят его жену. Дело сделано!

Голос? Но что может быть легче, чем подражать наречию южанина? Чуть больше или чуть меньше акцента — вот и все. Мне казалось, что сегодняшний Дарзак говорит с большим акцентом, чем Дарзак до свадьбы.

Вот он почти рядом со мной и проходит мимо, не замечая меня.

Это Ларсан! Я уверен, что это Ларсан!

Но вот он останавливается на мгновение, смотрит в растерянности и смущении на все эти уснувшие предметы вокруг себя, среди которых он так одинок, и стонет, как несчастный, несчастный человек, каким он и является на самом деле.

Это Дарзак!

Затем он уходит, а я остаюсь на месте, потрясенный тем, что осмелился предположить…

Сколько времени я оставался в подобной прострации? Час? Или два? Поднявшись, я почувствовал сильную усталость. В результате моих ошеломляющих гипотез я дошел до того, что спрашивал себя, не мог ли случайно (хорошенькое «случайно»!), не мог ли Ларсан, находившийся в мешке из-под картофеля, заменить Дарзака, который вез его в английском шарабане, запряженном Тоби, к пропасти Кастильона?

Честное слово! Я вообразил себе, что тело, бьющееся в предсмертной агонии, внезапно приходит в себя и просит господина Дарзака занять его место. Все это было весьма недалеко от моих остальных абсурдных предположений. Но тут я вспомнил о своей краткой беседе с Дарзаком при выходе из Четырехугольной башни, где выяснялись обстоятельства появления Лишнего тела. В тот момент я задал ему несколько вопросов о князе Галиче, чей нелепый образ не переставая меня преследовал. Он немедленно ответил на них, сославшись при этом на разговор, состоявшийся между нами накануне. Так как этого разговора никто слышать не мог, то, без сомнения, Дарзак, так занимавший меня сегодня, был тем же Дарзаком, который разговаривал со мной вчера. Как ни бессмысленно выглядела мысль об этой подмене, меня все-таки можно было простить. Причиной этой мысли отчасти был сам Рультабиль, постоянно твердивший мне о своем отце, как о гении перевоплощений. И я вернулся к единственной возможной гипотезе — возможной для Ларсана, занявшего место Дарзака, — к подмене в момент свадьбы, когда жених мадемуазель Станжерсон возвратился в Париж после трехмесячного пребывания на юге.

Я вновь вспомнил его входящим в церковь Святого Николая, которую он выбрал для свадьбы, может быть, именно потому, что это самая угрюмая церковь в Париже.

«До каких только нелепостей можно дойти! — говорил я себе, пробираясь потихоньку в свою одинокую комнатку в Новом замке. — Рультабиль совершенно правильно полагал, что, если бы Ларсан занял место Дарзака, то ему достаточно было просто увести свою прекрасную добычу, а не показываться Матильде под видом Ларсана, не являться с ней в замок Геркулес к добрым знакомым и возможным защитникам, и уж, конечно, не красоваться в лодке у Тулио, демонстрируя образ Русселя-Бальмейера на всю округу. В этот момент Матильда, еще принадлежавшая своему мужу, ускользнула от него окончательно. Появление Ларсана похищало Матильду у Дарзака, следовательно, Дарзак не может быть Ларсаном».

Моя бедная голова просто раскалывалась от всех этих мыслей. Это ослепительная луна там, наверху, поразила мой мозг. У меня лунный удар.

И потом, он же появился перед Артуром Рансом в парке Ментоны, когда Дарзак ехал поездом в Канн, чтобы встретиться с нами. Если Артур Ранс говорил правду, то я могу спокойно отправляться в постель. Да и зачем ему лгать? Он тоже любил некогда Даму в черном, и эта любовь не прошла до сих пор. Госпожа Эдит не глупа, она же все видит.

Пойдемте-ка лучше спать.

Я был еще под аркой садовника и собирался пройти во двор Карла Смелого, как вдруг послышался какой-то шум. Можно было предположить, что где-то открылась дверь — такой звук бывает, когда дерево скребет по железу. Я выглянул из-под арки и у дверей Нового замка заметил силуэт человека. Может быть, мне показалось? Я выхватил револьвер и бросился вперед, но ничего не увидел. Однако дверь Нового замка была закрыта, а я ясно помнил, что, уходя, оставил небольшую щель. Я буквально ощущал чье-то присутствие. Кто здесь мог быть? Конечно, если этот силуэт действительно существовал, а не являлся плодом моего воспаленного воображения. Он мог находиться только внутри замка, так как двор Карла Смелого был пуст. Осторожно толкнув дверь, я вошел и, не шевелясь, внимательно прислушивался около пяти минут. Никого. Должно быть, мне все-таки показалось. И все же я пробрался в свою комнату, не зажигая спичек и соблюдая полную тишину. В комнате я запер дверь и только тогда вздохнул с облегчением. Но видение продолжало меня тревожить. Не спалось. Появление этого силуэта и мысли о Дарзаке-Ларсане странным образом сливались в моем воспаленном мозгу.

«При ближайшей возможности я постараюсь убедиться, кто же это: Дарзак или Ларсан», — твердил я себе.

Да, но как это сделать? Потянуть за бородку? Если я ошибаюсь, он примет меня за сумасшедшего или, еще хуже, угадает мои мысли и тоже не слишком обрадуется. Ко всем несчастьям недоставало только, чтобы его принимали за Ларсана!

Вдруг, откинув одеяло, я сел на кровати.

— Австралия! — воскликнул я.

Мне вспомнился эпизод, который я уже упоминал в начале своего рассказа. Помните, как после несчастного случая в лаборатории я сопровождал Робера Дарзака к врачу. В кабинете окулиста мой подопечный принужден был снять пиджак, случайно приподняв при этом рукав рубашки. Пока оказывалась помощь, я с интересом рассматривал на сгибе локтя его правой руки широкое родимое пятно, удивительно напоминавшее географические контуры австралийского материка. И, больше того, под этим широким пятном имелось еще и маленькое пятнышко, расположенное примерно в том же месте, где на карте изображают землю, именуемую Тасманией. Вот это родимое пятно и пришло мне на ум бессонной ночью.

Едва я успел поздравить себя с обнаружением такого неопровержимого доказательства, обдумывая, как бы мне половчее взглянуть на это пятно, как за дверью послышался новый шум. Казалось, что под чьими-то медленными и осторожными шагами слегка поскрипывают ступени.

Затаив дыхание, я подошел к двери и прислушался, приложив ухо к замочной скважине. Ступени вновь заскрипели. Кто-то шел по лестнице, я в этом больше не сомневался. Кто-то, кто желал скрыть свое присутствие. Я вспомнил о силуэте, который заметил еще входя во двор Карла Смелого. Кто это мог быть и что ему надо на лестнице? Поднимается он или спускается?

Снова тишина. Я воспользовался этим, чтобы быстро надеть брюки, и, вооружившись револьвером, тихо открыл дверь своей комнаты. Затаив дыхание, я вышел на лестничную площадку и остановился.

Мне уже приходилось описывать плачевное состояние, в котором находились внутренние помещения Нового замка. Мрачный свет луны проникал через высокие окна, находившиеся на каждой площадке, и четкими бледными квадратами высвечивал в черноте ночи всю лестничную клетку. Убожество замка, отдельными деталями выступавшее в этом призрачном свете, казалось еще более удручающим. Обломки лестничных перил, покореженные оконные решетки, ободранные стены, с которых там и сям еще свисали лохмотья обивки, все эти подробности, не слишком-то волновавшие меня днем, подействовали сейчас весьма странно. Мой воспаленный мозг, окруженный этими мрачными декорациями прошлого, оказался вполне подготовленным к появлению какого-нибудь привидения. Мне стало страшно и показалось, будто легкая тень скользнула у меня между пальцев, коснувшись моего тела.

Однако же любое привидение, безусловно, способно, прогуливаясь по старинному замку, не скрипеть при этом ступенями. Впрочем, они уже больше и не скрипели. И тут, склонившись над перилами, я увидел эту тень вновь. Но только теперь абсолютно отчетливо. Луна, осветив ее, заставила вспыхнуть как факел. Я узнал Робера Дарзака!

Он спустился в первый этаж и пересекал вестибюль, подняв голову, как будто чувствовал на себе мой взгляд. Инстинктивно я отступил назад, затем занял свой наблюдательный пост вновь. И как раз вовремя, чтобы увидеть, как Дарзак исчезает в коридоре ведущем к лестнице в другом конце здания. Что все это значит? Что делал Робер Дарзак ночью в Новом замке? Почему он пробирался с такими предосторожностями? Тысячи подозрений промелькнули у меня в мозгу, или, вернее, все мои мрачные мысли охватили меня с новой силой, и по следам Дарзака я бросился на поиски «Австралии».

Я оказался у коридора именно в тот момент, когда он, уже миновав его, начал с теми же предосторожностями подниматься по источенным временем ступеням противоположной лестницы. Притаившись в коридоре, я видел, как он остановился на первой площадке и толкнул какую-то дверь. Затем он исчез, быть может, оказался в тени или вошел в комнату. Я быстро вскарабкался по лестнице к этой двери, нашел ее запертой и, убежденный, что он находится там, трижды постучал. Сердце мое готово было выскочить из груди. Все эти комнаты заброшены и необитаемы. Что же понадобилось Роберу Дарзаку в одной из них этой ночью?

Прошло минуты две, показавшихся мне бесконечными, и так как никто не отвечал, а дверь не открывалась, то я постучал вновь. Наконец скрипнули петли, распахнулась дверь и Робер Дарзак, появившийся на пороге, спросил меня самым естественным образом:

— Это вы, Сэнклер? Что вам надо, мой друг?

— Хотел узнать, — сказал я, сжимая в кармане револьвер, и голос мой прервался, ибо в глубине души я испытывал страх, — хотел узнать: что вы здесь делаете? Здесь и в такой час?

Дарзак чиркнул спичкой, освещая комнату.

— Вы же видите, — ответил он, — собираюсь ложиться.

Он зажег свечу и поставил ее на стул, так как в этой запущенной комнате не было даже захудалого ночного столика. Стул да железная кровать в углу, которую, вероятно, принесли сюда днем, — вот и вся мебель.

— Я полагал, что сегодня вы, госпожа Дарзак и профессор Станжерсон ночуете в первом этаже «Волчицы».

— Помещение там маленькое, и я мог бы стеснить госпожу Дарзак, — усмехнулся бедняга. — Поэтому я попросил Бернье поставить для меня кровать здесь. И потом, мне безразлично, где устроиться на ночь, — я ведь все равно не сплю.

На минуту мы замолчали, и мне стало стыдно за мои нелепые подозрения. Раскаяние было столь велико, что я признался во всем: и в своих низких предположениях, и в том, как, заметив его таинственно бродящим ночью по замку, решил, что имею дело с Ларсаном, и отправился на поиски «Австралии». Я не скрыл от него также и то, что все свои надежды я возлагал именно на эту «Австралию».

Он выслушал меня с горькой улыбкой, спокойно закатал рукав, приблизил свою обнаженную руку к свече и показал родимое пятно, которое меня так занимало. Я отказался его разглядывать, но он заставил меня даже прикоснуться к нему.

— Вы можете спокойно его потереть, — сказал Робер Дарзак, — оно не сойдет.

Со слезами на глазах я просил у него прощения, но он еще заставил меня сильно потянуть его за бородку и убедиться, что она не останется в моей руке. Только после этого он отпустил меня спать, и я ушел, обозвав себя дураком.

XVII. Злоключения Старого Боба

Едва я проснулся, как мои мысли вновь обратились к Ларсану. Действительно, я не знал, что и думать. Был ли он ранен менее серьезно, чем мы предполагали? Что я говорю! Был ли он настолько мертв, как мы думали? Мог ли он самостоятельно выбраться из мешка, брошенного Дарзаком в пропасть Кастильона? Эта гипотеза, во всяком случае, не превосходила человеческих сил, тем более такого человека, как Ларсан. Вальтер нашел мешок в трех метрах от края обрыва на естественной площадке, о существовании которой Дарзак, конечно, не предполагал, бросая свой груз в пропасть.

Затем я вспомнил о Рультабиле. Что он делал все это время? Почему уехал? Как необходимо было сейчас его присутствие в форте Геркулес! Если он задержится, то между Рансами и Дарзаками может разыграться новая ссора. В этот момент постучался Бернье и передал мне записку от моего друга, которую какой-то мальчишка вручил дядюшке Жаку. Вот что писал Рультабиль:

«Вернусь сегодня утром. Будьте любезны подняться пораньше и отправляйтесь наловить мне к завтраку тех великолепных устриц, которые в изобилии водятся на скалах мыса Гарибальди. Не теряйте ни минуты. Заранее благодарен. С приветом, Рультабиль».

Эта записка заставила меня задуматься. По опыту я хорошо знал, что если казалось, будто Рультабиль занимается пустяками, значит, его активность направлена на самые серьезные вещи.

Я быстро оделся, запасся старым ножом, который мне одолжил Бернье, и отправился выполнять поручение моего друга. Выходя из северных ворот около семи часов утра, я встретил госпожу Эдит и сообщил ей о записке Рультабиля.

Бедняжка, измученная долгим отсутствием Старого Боба, нашла ее «внушающей беспокойство» и последовала за мной на ловлю устриц. По дороге она сообщила, что ее дядя и прежде не прочь был выкинуть какой-нибудь фокус, и что она все это время надеялась на его скорое возвращение. Но теперь ее мучает мысль об ужасной ошибке, в результате которой Старый Боб мог сделаться жертвой мести Дарзаков. Она пробормотала сквозь свои прекрасные зубки несколько нешуточных угроз по адресу Дамы в черном и прибавила, что ее терпения хватит только до полудня.

Мы начали добывать устриц для Рультабиля, причем оба сняли туфли и вошли в воду. Голые ножки госпожи Эдит, которые я увидел в море у мыса Гарибальди, гораздо более нежны, чем самые замечательные раковины. Они заставили меня позабыть даже об устрицах для Рультабиля, и он определенно остался бы без завтрака, но молодая женщина работала весьма прилежно и целеустремленно. Она шлепала по мелководью и, сгибаясь, пробиралась ножом под камни с порывистой грацией, которая делала ее невыразимо очаровательной. Вдруг мы одновременно выпрямились и прислушались. Со стороны скал доносились какие-то крики. У входа в грот с поэтическим названием Ромео и Джульетта группа людей жестами звала нас на помощь. Гонимые одним и тем же предчувствием, мы быстро достигли берега и узнали, что два рыбака, привлеченные стонами, обнаружили в одной из ям этого грота какого-то человека. Несчастный, должно быть, провалился туда по неосторожности и долгое время пролежал без сознания.

Мы не ошиблись. Вскоре из глубины расщелины извлекли Старого Боба в весьма плачевном состоянии. Его великолепный черный редингот был выпачкан, измят и разорван. Госпожа Эдит не могла удержаться от слез, особенно когда выяснилось, что у пострадавшего вывихнуты ключица и лодыжка. Бедняга был бледен, как умирающий.

К счастью, все это было не опасно. Через десять минут он уже лежал в своей постели под сводами Четырехугольной башни. Но, удивительное дело, этот упрямец наотрез отказался раздеться и не расставался со своим рединготом. Взволнованная госпожа Эдит осталась у его изголовья. Однако, когда прибыли врачи, Старый Боб потребовал, чтобы она немедленно удалилась из Четырехугольной башни, и приказал даже запереть дверь.

Эта неожиданная предосторожность весьма нас удивила. В ожидании новостей Дарзаки, Артур Ранс и я собрались во дворе Карла Смелого. Стоявший в стороне папаша Бернье хитро на меня поглядывал. Выйдя из башни, госпожа Эдит направилась к нам.

— Будем надеяться, — сказала она, — что все обойдется. Старый Боб еще крепок. Я заставила его все рассказать, и что же вы думаете? Этот старый шут собирался украсть череп у князя Галича. Ревность ученого! Мы все вместе посмеемся над ней, когда он поправится.

Дверь Четырехугольной башни приоткрылась, и на пороге появился бледный и взволнованный Вальтер — верный слуга Старого Боба.

— Ах, мадемуазель, — сказал он, — Старый Боб весь в крови. Он не хочет никому об этом говорить, но надо же его спасти.

Госпожа Эдит сразу исчезла в Четырехугольной башне, а мы все не решались даже двинуться с места. Вскоре она появилась вновь:

— Это ужасно! У него вся грудь разорвана.

Я предложил ей руку, чтобы она могла на нее опереться, так как, Артур Ранс совершенно неожиданно отошел от нас и прогуливался теперь по двору вдоль стены, заложив ладони за спину и посвистывая. Я искренне пытался утешить госпожу Эдит, чего нельзя сказать о Дарзаках.

Рультабиль появился в замке через час после этого происшествия. Я издали увидел его на берегу моря и побежал навстречу. Не успел я задать и первого вопроса, как он сразу же прервал меня и поинтересовался, хорош ли улов. Однако его инквизиторские приемы уже не могли меня обмануть. Что ж, хитрость за хитрость.

— Прекрасный улов, — ответил я, — удалось выудить Старого Боба.

Рультабиль вздрогнул и, пораженный, остановился, но я все еще полагал, что он притворяется.

— Полно, Рультабиль, — сказал я, — вы же прекрасно знали, куда направляете нас на ловлю своей запиской.

Рультабиль удивленно посмотрел на меня.

— Вы даже не понимаете сейчас значения своих слов, мой дорогой Сэнклер, — ответил он, — иначе бы я просто обиделся на вас за подобное обвинение.

— Какое обвинение? — не понял я.

— Вы полагаете, что я мог оставить Старого Боба в глубине грота, зная, что он умирает?

— Успокойтесь, старик и не думает умирать. Всего лишь вывих ноги и повреждение плеча — это не очень серьезно. Зато его побуждения стары как мир: он утверждает, что намеревался похитить череп у князя Галича.

— Какая глупая мысль! — усмехнулся Рультабиль. Он наклонился и посмотрел мне прямо в глаза. — И вы верите в эту историю? А других повреждений у него нет?

— Есть и другая рана, — ответил я, — но доктора считают ее неопасной. Какая-то царапина на груди.

— Царапина на груди! — воскликнул Рультабиль. — И что же это за царапина?

— Не знаю, я не видел ее. Старый Боб необычайно стыдлив и не пожелал снимать перед нами свой редингот, прикрывающий эту рану. Мы бы ничего и не подозревали, но о ней рассказал Вальтер, напуганный большой потерей крови.

В замке мы встретили поджидавшую нас госпожу Эдит.

— Мой дядя не подпускает меня к себе, — растерянно сказала она, — это непостижимо.

Я никогда еще не видел ее такой испуганной и растерянной.

— Сударыня, — ответил репортер, церемонно отвешивая нашей очаровательной хозяйке глубочайший поклон, — на свете нет ничего непостижимого, если даешь себе труд немного поразмышлять.

И он поздравил ее с тем, что она вновь обрела своего дядю в тот самый момент, когда окончательно сочла его погибшим. Госпожа Эдит, прекрасно осведомленная о предположениях Рультабиля, уже собиралась ответить достойным образом, но в этот момент появился князь Галич. Узнав про несчастный случай, он пришел осведомиться о здоровье Старого Боба. Госпожа Эдит успокоила его относительно авантюры своего неугомонного дядюшки и просила князя простить ее родственнику чрезмерную любовь к наиболее древним черепам человечества. Князь лишь вежливо улыбнулся, узнав, что Старый Боб собирался его обокрасть.

— Вы найдете свой череп в глубине грота, — сказала она, — куда он упал вместе с моим дядей. Старый Боб сам мне это сказал. Так что за свою коллекцию вы можете быть спокойны.

Князь расспросил ее о подробностях этой истории, которая, по всей видимости, весьма его занимала. Госпожа Эдит объяснила, что, по словам Старого Боба, он покинул форт Геркулес через сообщающийся с морем колодец. Едва она это произнесла, как я тотчас же вспомнил исследование воды на соленость, проведенное Рультабилем, и закрытую им крышку колодца. Ложь Старого Боба стала для меня очевидной. Для всех присутствующих, на мой взгляд, это также должно было быть абсолютно ясным, разумеется, пожелай они себе в этом признаться.

Госпожа Эдит сообщила также, что Тулио ждал Старого Боба в своей лодке внизу, возле устья колодца, и высадил его затем у пляжа перед гротом Ромео и Джульетты.

— Сколько окольных путей, когда можно было просто выйти через ворота, — не смог удержаться я от замечания.

Госпожа Эдит с упреком посмотрела на меня, и я пожалел, что выступил против нее так явно.

— Во всей этой истории, — заметил князь, — есть один довольно странный момент. Дело в том, что позавчера утром Палач моря приходил ко мне попрощаться перед отъездом в Венецию, откуда он родом. Тулио сел в поезд, который отправлялся около пяти часов вечера, в этом я абсолютно уверен. Как же он мог перевозить Старого Боба на следующую ночь в своей лодке? Во-первых, его здесь не было, а во-вторых, он продал эту самую лодку перед отъездом, решив сюда больше не возвращаться.

После некоторого молчания князь Галич продолжал:

— Все это не имеет большого значения, главное — чтобы ваш дядя поскорее оправился от ран. И кроме того, — добавил он с еще более очаровательной улыбкой, чем все предыдущие, — не поможете ли вы мне отыскать пропавший из грота камень? Признаки его я вам сейчас опишу: это острый камень, длиной около двадцати пяти сантиметров, причем одна из его сторон заточена в форме скребка. Короче говоря, это самый древний скребок человечества, который мне очень дорог. Узнайте, пожалуйста, у вашего дяди, куда он девался.

Госпожа Эдит немедленно пообещала князю предпринять все необходимое, чтобы драгоценный скребок не затерялся. Это обещание было дано с известным высокомерием, что мне очень понравилось. Князь попрощался и ушел, а мы, повернувшись, увидели Артура Ранса. Все это время он, вероятно, стоял неподалеку, слышал весь разговор и теперь размышлял о том, что услышал. По своему обыкновению, американец покусывал резной набалдашник трости, задумчиво насвистывал и смотрел на госпожу Эдит таким странным взглядом, что она, в конце концов, рассердилась.

— Я знаю, — сказала молодая женщина, — знаю, о чем вы думаете, и ничуть этому не удивляюсь. Во всяком случае, — добавила она, повернувшись к Рультабилю, — вы никогда не поймете, каким образом ОН оказался в шкафу в Четырехугольной башне.

— Сударыня, — сказал Рультабиль, глядя ей прямо в лицо, как будто желая загипнотизировать, — терпение и мужество! Если Бог мне поможет, то еще до вечера я объясню все, о чем вы меня спрашиваете.

XVIII. Полдень, или В царстве страха

Чуть позже мы сидели вместе с госпожой Эдит в зале башни «Волчица», и я пытался ее успокоить. Дрожащая и взволнованная, она прикрыла свои расширившиеся от ужаса глаза ладонями и прошептала:

— Я боюсь.

Я осторожно поинтересовался причиной этого страха.

— А разве вы не боитесь? — ответила она мне.

Я замолчал. Это была правда, я тоже боялся.

— Вы чувствуете, — снова заговорила она, — вокруг что-то происходит.

— Но где же?

— Вокруг нас. Боже мой, как я боюсь! И я так одинока.

Она встала и направилась к двери.

— Куда вы идете? — спросил я.

— Поищу кого-нибудь. Я не хочу оставаться одна.

— И кого же вы будете искать?

— Князя Галича.

— Вашего Федора Федоровича! — воскликнул я. — Зачем он вам? Ведь рядом я!

К сожалению, беспокойство госпожи Эдит все возрастало, несмотря на все мои усилия ее успокоить. Ужасное подозрение о перевоплощении Старого Боба смущало ее душу и путало мысли.

— Уйдем отсюда, — сказала она.

Мы вышли во двор. Часы показывали двенадцать, и все вокруг было залито немилосердными лучами солнца. Темных очков у нас с собой не было, а краски благоухающих вокруг цветов пламенели столь ярко, что мы были вынуждены прикрыть глаза руками. Однако кровавые отблески гигантских гераний успели поразить наши незащищенные зрачки. Немного привыкнув к этому буйству красок, мы двинулись вперед по раскаленному песку, держась за руки. Но наши руки были еще более раскалены, чем все, что нас окружало. Мы смотрели себе под ноги, чтобы не видеть бесконечного водного зеркала, и, может быть, еще для того, чтобы не замечать происходившего на ярком свету.

— Я боюсь, — повторила госпожа Эдит.

Я тоже боялся. Мой страх был подготовлен тайнами ночи, и теперь я боялся этого давящего и ослепляющего молчания полудня. Яркий свет, при котором совершается нечто таинственное, нечто ускользающее от вашего сознания, еще более грозен, чем сумерки. Полдень! Все отдыхает и все живет. Все смолкло и все звучит. Прислушайтесь к своим ушам: они резонируют, как морская раковина, звуками куда более таинственными, чем те, которые поднимаются от земли с наступлением вечера. Прикройте веки и загляните в свои глаза: в них вы увидите хоровод посеребренных видений, более пугающих, чем призраки ночи.

Я посмотрел на госпожу Эдит. Пот ледяными ручейками стекал по ее бледному лбу. Я начал дрожать, как и она, потому что, увы, ничего не могу для нее сделать. То, чему суждено произойти, — произойдет, и мы не способны ничто остановить или предвидеть.

Мы подошли к арке, выходящей во двор Карла Смелого. Ее свод на фоне яркого света образовал рельефную черную дугу. В глубине этого прохладного туннеля мы заметили Рультабиля и Робера Дарзака, повернувшихся к нам и застывших на пороге двора Карла Смелого как две белые статуи. Рультабиль держал в руке трость Артура Ранса. Не знаю почему, но это насторожило меня. Концом трости он что-то показал Роберу Дарзаку на своде арки, чего мы не могли разглядеть, а затем кивнул головой в нашу сторону. Их разговора мы также не слышали. Они походили на двух заговорщиков. Госпожа Эдит остановилась, но Рультабиль сделал нам знак подойти поближе.

— Чего он еще от меня хочет? — спросила госпожа Эдит — Честное слово, я очень боюсь. Пожалуй, я все расскажу своему дяде и посмотрю, что после этого произойдет.

Мы вошли под арку. Рультабиль и Робер Дарзак смотрели на нас, не шевелясь и не двигаясь нам навстречу.

— Что вы тут делаете? — спросил я голосом, который под толстыми сводами странно отозвался в моих ушах.

Выйдя во двор Карла Смелого, мы тоже повернулись лицом к арке и поняли наконец, что их так занимало. Верхнюю точку дуги украшало рельефное изображение герба младшей линии графов Мортола. Камень с гербом едва держался в кладке и грозил в любой момент обрушиться на головы проходящих. Рультабиль, заметивший эту опасность над нашими головами, поинтересовался у госпожи Эдит, не согласится ли она на временное удаление этого камня, с тем чтобы в дальнейшем укрепить его более надежно.

— Я уверен, — сказал он, — что стоит лишь дотронуться до герба концом трости — и он упадет.

Рультабиль протянул трость госпоже Эдит.

— Попробуйте сами, — предложил он, — вы повыше меня.

Однако все мы по очереди тщетно пытались дотянуться до камня. Он был расположен чересчур высоко, и я уже начал себя спрашивать, чем закончатся эти странные упражнения, как вдруг за моей спиной раздался страшный крик боли и ужаса. Пораженные, мы повернулись все разом. Ах, этот крик! Крик смерти, прозвучавший под полуденным солнцем, крик, который уже преследовал нас по ночам. Когда эти крики наконец прекратятся? Когда наконец эти ужасные звуки, услышанные мною впервые в ночной тиши замка Гландье, перестанут возвещать о новой жертве — жертве внезапного и таинственного преступления, коварного, как чума. Право же! Печальное шествие эпидемии даже более предсказуемо, чем эта сеющая смерть рука. Все четверо, дрожащие, с широко открытыми от ужаса глазами, вопрошали мы сверкающее солнечным светом пространство, еще вибрирующее от этого скорбного крика: кто же умер? Или кому предстоит умереть? Из чьих уст вырвался этот смертный стон? Можно было вообразить, что жалуется и стонет бесконечно прозрачный свет самого дня.

Испуганным больше всех казался Рультабиль. Я видел, как он сохранял хладнокровие в чрезвычайнейших и неожиданнейших обстоятельствах, превышающих человеческие силы. Я видел, как недавно подобный же вопль заставил его ринуться бесстрашным спасителем в опасную темноту ночи. Почему же сейчас под ярким солнцем он так дрожит? Вот он перед нами, робкий, как ребенок, которым он на самом деле и является, хотя и претендует постоянно на старшинство и главенство. Значит, он не предвидел этой минуты, этого мгновения смерти под полуденным солнцем?

Прибежал Маттони, проходивший в этот момент по двору и тоже все слышавший. Рультабиль жестом приковал его к месту здесь же у арки, как неподвижного часового, а сам направился навстречу стонам. Или, вернее, он направился к центру стонов, так как казалось, что они окружают нас и берут в кольцо.

Затаив дыхание, мы двинулись следом за ним, вытянув руки, как будто брели в темноте и боялись столкнуться с кем-то невидимым. Миновав тень эвкалипта, у самого ее края мы увидели распростертое в агонии тело.

Это Бернье!

Это хрипящий и задыхающийся Бернье пытается приподняться, но падает вновь. Его грудь залита кровью. Мы склонились над ним, и Бернье еще нашел в себе силы произнести перед смертью два слова: «Фредерик Ларсан!» Его голова откинулась назад. Фредерик Ларсан! Вечно Фредерик Ларсан! Он нигде и повсюду. Всегда он! Вот его почерк. Труп, и никого вокруг этого трупа. Так как единственный путь спасения от того места, где совершено убийство, ведет через арку, возле которой мы стояли, все четверо мгновенно повернулись, услышав крик умирающего, повернулись так быстро, что не могли не видеть смертельного удара. И мы ничего не увидели! Ничего, кроме яркого света. Движимые одним и тем же чувством, мы направились в открытые двери Четырехугольной башни и, не колеблясь, зашли в комнаты Старого Боба. Салон пуст. Мы прошли его и открыли дверь спальни. Старый Боб спокойно лежал на кровати со своей высокой шляпой на голове, а рядом с ним сидела матушка Бернье. Как они оба безмятежны! Но жена убитого увидела наши лица и вскрикнула в предчувствии ужасного несчастья. Она ничего не слышала! Она еще ничего не знала! Мы попытались ее удержать, но тщетно. Она выбежала из башни и тотчас заметила труп. И вот теперь под раскаленным солнцем полудня бедная вдова стонет над истекающим кровью мужем. Мы сняли с него рубашку и увидели рану пониже сердца. Рультабиль выпрямился с лицом, которое я у него уже видел, когда в Гландье он исследовал рану невероятного тела.

— Можно сказать, что это тот же удар ножом! Тот же удар. Но где же сам нож?

Мы поискали вокруг, но ничего не нашли. Конечно, человек, нанесший удар, мог унести нож с собой. Но что это за человек? И где он? Мы ничего не знаем. Вероятно, Бернье перед смертью узнал это и, быть может, именно от этого умер.

Фредерик Ларсан! Дрожащими губами мы повторяли эти два слова, произнесенные умирающим.

Вдруг на пороге арки появился князь Галич с газетой в руках. Он двинулся к нам, просматривая ее и чему-то усмехаясь. Госпожа Эдит бросилась вперед, вырвала из его рук газету и указала на тело Бернье.

— Только что убили этого человека, — сказала она, — позовите полицию.

Князь Галич посмотрел сперва на труп, потом на нас и, не произнеся ни слова, быстро ушел. Матушка Бернье продолжала рыдать. Рультабиль опустился на край колодца. Он, кажется, совсем обессилел.

— Что ж, — вполголоса сказал он госпоже Эдит, — пусть приходит полиция. Вы этого хотели, сударыня!

Но госпожа Эдит испепелила его взглядом своих темных глаз. В этот момент она ненавидела Рультабиля, заставившего ее усомниться в Старом Бобе. Разве Старый Боб не лежал в своей комнате под присмотром самой же матушки Бернье в то самое мгновение, когда убивали ее мужа?

Рультабиль устало посмотрел на крышку колодца, которая оставалась нетронутой, растянулся на ней, как на кровати, будто желал хоть немного отдохнуть, и спросил еще тише:

— Что же вы скажете полиции?

— Все!

Госпожа Эдит гневно произнесла это слово сквозь сжатые зубы. Рультабиль безнадежно покачал головой и закрыл глаза. Он показался мне разбитым и побежденным. Робер Дарзак тронул его за плечо и предложил обыскать Четырехугольную башню, башню Карла Смелого, Новый замок, короче говоря, все здания, расположенные в этом дворе, откуда никто не мог убежать и где, рассуждая логически, убийца должен был еще находиться. Репортер невесело покачал головой и отказался. Разве мы кого-нибудь найдем? Разве мы кого-нибудь нашли в Гландье, после исчезновения человека в Необъяснимой галерее? Нет! Ларсана не следует искать с открытыми глазами. Человека убили за нашей спиной, и все слышали, как он вскрикнул, сраженный смертельным ударом. Мы все сразу обернулись. И что же? Никто ничего не увидел, кроме дневного света. Чтобы увидеть — следует закрыть глаза, и Рультабиль на мгновение прикрыл их, но тут же открыл вновь, энергично выпрямился и поднял сжатые кулаки к небу.

— Это невозможно, — воскликнул он, — или в здравый смысл больше нельзя будет верить!

Внезапно он бросился на колени и на четвереньках принялся осматривать каждый камень возле колодца и вокруг каждого из нас, ползая вокруг матушки Бернье, которую тщетно пытались увести от тела ее мужа. Вот уж действительно был повод вспомнить о поросенке, разыскивающем себе пропитание в грязи. А мы столпились вокруг, глупо и с мрачным любопытством на него посматривая. Вдруг он поднялся, прихватив щепотку пыли, и подбросил ее в воздух с криком триумфа, как будто хотел воссоздать из этой пыли невидимый образ Ларсана. Какую новую победу он только что одержал над тайной? Что придало уверенность его взгляду и твердость голосу?

— Успокойтесь, — сказал он Роберу Дарзаку, — ничего не изменилось.

Затем он обратился к госпоже Эдит:

— Нам остается только встретить полицию, надеюсь, она не заставит себя ждать слишком долго.

— Да, пусть она наконец явится и всем займется. Пусть наконец что-нибудь обнаружит. Пусть будет, что будет! — ответила госпожа Эдит, беря меня под руку.

В этот момент у арки появился дядюшка Жак в сопровождении трех жандармов. Местный унтер-офицер с двумя своими людьми, оповещенный князем Галичем, поспешил явиться на место преступления.

— Здесь жандармы, — удивленно сказал дядюшка Жак, который еще ничего не знал, — они говорят, что в замке совершено преступление.

— Успокойтесь! — крикнул ему Рультабиль. И тихо добавил, когда дядюшка Жак подошел поближе: — Ничего не изменилось.

Но тут старик увидел наконец тело Бернье.

— Ничего, кроме нового трупа, — вздохнул он, — опять Ларсан!

— Это рок, — ответил Рультабиль.

Ларсан и рок — это одно и то же, но что значат слова: ничего не изменилось? Пожалуй, только то, что мы по-прежнему в ужасе и по-прежнему ничего не знаем.

Жандармы засуетились вокруг и что-то забормотали на непонятном жаргоне. Унтер-офицер сообщил нам, что он уже позвонил в трактир деревушки Гарибальди, в нескольких шагах отсюда, где как раз завтракал le delegato, то бишь окружной комиссар. Он и начнет следствие, которое затем продолжит судебный следователь, также уже оповещенный.

И вот появился le delegato. Он был очень доволен, хотя и не успел доесть свой завтрак. Преступление! Настоящее преступление! В замке Геркулес! С сияющим лицом и сверкающими глазами он приказал унтер-офицеру поставить одного из своих подчиненных у ворот замка и никого не выпускать. Затем он склонился над трупом. Жандарм увел матушку Бернье, которая продолжала стонать и причитать, а комиссар внимательно исследовал рану.

— Вот великолепный удар ножом, — сказал он на вполне приличном французском языке.

Этот человек был в восторге. Если бы он держал убийцу за руку, то, безусловно, пожал бы эту руку и принес свои поздравления. Комиссар принялся внимательно нас разглядывать, вероятно, желая отыскать убийцу, чтобы высказать ему свое восхищение.

— Как это случилось? — спросил он, поднимаясь и заранее предвкушая удовольствие от занимательного детективного рассказа, который ему предстоит выслушать. — Это невероятно, — добавил он, — просто невероятно! За пять лет моей работы комиссаром здесь еще никого не убивали. Господин судебный следователь…

Тут он замолчал, но мы вполне могли и сами закончить его фразу: «Господин судебный следователь будет очень доволен».

Отряхнув ладонью белую пыль с колен, комиссар промокнул вспотевший лоб и повторил: «Это невероятно!» — с таким сочным южным акцентом, что я даже позавидовал его ликованию. В этот Момент во дворе появилось новое лицо, в котором мы узнали доктора из Ментоны, пришедшего к Старому Бобу для перевязки.

— Ах, доктор, — обрадовался комиссар, — вы явились как нельзя более кстати. Исследуйте эту рану и скажите-ка нам, что вы думаете о подобном ударе ножом. Постарайтесь не изменять положение трупа до прибытия судебного следователя.

Доктор осмотрел рану и сообщил бездну всяких технических подробностей. Он не сомневался, что это действительно превосходный удар, направленный снизу вверх в область сердца, причем острие ножа, безусловно, пронзило желудочек.

Во время этой содержательной беседы между комиссаром и доктором Рультабиль не сводил глаз с госпожи Эдит, которая, как последнее прибежище, не выпускала мою руку. Ее взгляд избегал гипнотизирующих глаз Рультабиля, принуждавших к молчанию. А я чувствовал, что ей просто не терпится заговорить.

По просьбе комиссара мы все зашли в Четырехугольную башню и, расположившись в салоне Старого Боба, начали по очереди давать показания. Первой допрашивали матушку Бернье. Она заявила, что ничего не знает, так как сидела возле Старого Боба и ухаживала за раненым, когда мы все ввалились, как сумасшедшие. В спальне она находилась уже около часа, а ее муж оставался в привратницкой Четырехугольной башни и плел веревку.

Странная вещь, я почти не интересовался в этот момент тем, что говорилось и происходило на моих глазах. Гораздо больше занимало меня то, чего я не видел, но ожидал. Заговорит ли госпожа Эдит? Она отвернулась к открытому окну и смотрела в него не отрываясь. Один жандарм остался у трупа, лицо которого прикрыли платком. Как и я, госпожа Эдит почти не обращала внимания на происходившее в гостиной. Ее взгляд был устремлен на труп.

Восклицания комиссара резали слух. По мере наших объяснений его удивление все возрастало, и, в конце концов, он объявил преступление невозможным. Очередь дошла до госпожи Эдит. Она уже открыла рот, чтобы ответить на вопрос комиссара, но в этот момент спокойный голос Рультабиля перебил ее:

— Посмотрите-ка вон туда, в конец тени этого эвкалипта.

— И что же там находится, в конце этой тени? — спросил комиссар.

— Орудие преступления, — ответил Рультабиль.

Он выпрыгнул во двор из окна и подобрал среди прочих окровавленных булыжников какой-то острый и блестящий камень, а затем поднес его к нашим глазам. Мы узнали древнейший скребок человечества.

XIX. ГЛАВА, в которой Рультабиль приказывает закрыть железные ворота

Орудие убийства принадлежало князю Галичу, но мы не сомневались, что оно было украдено Старым Бобом, и никто еще не забыл, как перед смертью Бернье обвинил Ларсана. При взгляде на покрытый кровью Бернье древнейший скребок, образы Старого Боба и Ларсана вновь объединились в наших встревоженных умах. Госпожа Эдит сразу поняла, что отныне судьба Старого Боба находится в руках Рультабиля. Ему достаточно было рассказать комиссару о странных происшествиях, сопровождавших падение Старого Боба в гроте Ромео и Джульетты, перечислить причины, заставляющие предположить, что Старый Боб и Ларсан — это одно и тоже лицо, повторить, наконец, обвинение последней жертвы Ларсана, и все подозрения правосудия были бы направлены исключительно на покрытую париком голову старого археолога. Госпожа Эдит в глубине души не переставала верить, что Старый Боб, находившийся в замке, был действительно ее дядей. Но она прекрасно понимала и то, что смертоносным скребком невидимый Ларсан нагромоздил вокруг старика столько подозрений, что наказание за это преступление вполне могло пасть и на него. Госпожа Эдит опасалась за судьбу своего дяди и за свою собственную. Она дрожала от ужаса посреди всех этих козней, как насекомое, попавшее под сачок. Таинственный сачок, сотканный Ларсаном из невидимых нитей и накинутый им на старые стены замка Геркулес. Ей казалось, что, сделай она всего лишь одно движение, одно-единственное движение губами — и оба они безвозвратно погибнут. Ей казалось, что адское животное только и ждет этого движения, чтобы поглотить свои жертвы. Поэтому, уже приготовившись говорить, она промолчала, испугавшись, в свою очередь, что заговорит Рультабиль.

Позже она мне призналась, что в эти минуты ощущала чувство ужаса перед Ларсаном, и, может быть, даже большее, чем все мы. Сперва она лишь усмехалась, слушая разговоры об этом оборотне, затем заинтересовалась им в связи с делом Желтой комнаты. Ее забавляло бессилие правосудия и его неспособность объяснить бегство преступника. Потом драма в Четырехугольной башне увлекла ее своей невозможностью объяснить его появление. Но здесь! Здесь, под полуденным солнцем, Ларсан совершил убийство прямо на наших глазах, в том месте, где никого не было, кроме ее самой, Робера Дарзака, Рультабиля, Сэнклера, Старого Боба и матушки Бернье, причем все находились достаточно далеко от привратника и не могли нанести ему смертельный удар. А Бернье обвинил Ларсана! Где же он притаился, этот Ларсан? В чьем теле? Она стояла под сводом, между Робером Дарзаком и мной, а Рультабиль находился перед нами, когда в тени эвкалипта, не менее чем в семи метрах от нас, раздался предсмертный крик. Матушка Бернье ухаживала за старым Бобом и никуда не отлучалась. Таким образом, никто из нас не мог расправиться с беднягой Бернье. На этот раз было непонятно не только, как ОН исчез и как появился. Неясным оставалось и то, каким образом ОН вообще здесь присутствовал. Да, теперь она тоже понимала, что бывают мгновения, когда, думая о Ларсане, можно потерять рассудок.

Никого и ничего вокруг трупа, кроме каменного ножа, украденного старым Бобом. Это было ужасно, и этого было достаточно, чтобы вообразить себе все, что угодно. Подтверждение своих мыслей она видела и в глазах тех, кто находился напротив нее: журналиста и Робера Дарзака.

Однако с первых же слов Рультабиля она поняла, что сейчас он тоже озабочен только тем, чтобы спасти Старого Боба от подозрений правосудия. Стоя между комиссаром и только что явившимся судебным следователем, Рультабиль продемонстрировал им древнейший скребок человечества и принялся рассуждать об этом таинственном деле. Так как было абсолютно точно установлено, что вблизи убитого находились только перечисленные мною люди, то Рультабиль с поразительным блеском и логикой доказал, что настоящим виновником, единственным виновником происшествия является сам убитый. Если четыре человека у арки и два в комнате Старого Боба все время находились на глазах друг друга в момент преступления, значит, все произошло по вине самого Бернье. Весьма заинтересованный этой версией, судебный следователь поинтересовался, не знает ли кто-нибудь из нас причин возможного самоубийства привратника. Рультабиль пояснил, что, по его мнению, в данных обстоятельствах можно предполагать только несчастный случай. Само орудие преступления, как он иронически назвал древнейший скребок, свидетельствовало именно о несчастном случае. Убийца, вероятно, позаботился бы о более совершенном оружии, чем нож троглодита. Да и самоубийца не станет использовать для подобной цели старый камень. Этот скребок, вероятно, заинтересовал Бернье своей странной формой, и привратник поднял его. Происшедшая затем трагедия очень просто объясняется тем, что Бернье поскользнулся и упал с этим камнем в руках. Причем упал так неудачно, что заостренный треугольник поразил его сердце.

Был вновь вызван доктор, повторно осмотрена рана, и, сравнив ее с роковым камнем, ответственные лица установили, что именно он и явился причиной смерти. Теперь до признания несчастного случая оставался один шаг. Судебному следователю и комиссару потребовалось шесть часов, чтобы сделать этот шаг. Шесть часов, в течение которых они допрашивали нас без устали и без результата.

После окончания допроса госпожа Эдит и я остались сидеть в салоне Старого Боба, откуда все вышли. Дверь в коридор была открыта, и до нас доносились причитания матушки Бернье над телом мужа, которое перенесли в привратницкую. Между этим телом и израненным Старым Бобом — израненным, надо признать, столь же необъяснимо — мы и сидели, полные ужаса, не зная, что нам суждено еще пережить. Вдруг госпожа Эдит взяла меня за руку.

— Не покидайте меня! — взмолилась она. — У меня никого не осталось, кроме вас. Я не знаю, где князь Галич, и не получала никаких известий от мужа, оставившего мне всего лишь краткую записку, что он отправляется на поиски Тулио. Это ужасно! Господин Ранс даже не знает еще, вероятно, о смерти Бернье. Нашел ли он Палача моря? Именно от Тулио я и ожидала всей правды. И ничего! Это ужасно!

С той минуты, как госпожа Эдит завладела моей рукой и сжала ее в своей, я оказался преданным этой женщине всей душой и сказал, что она может полностью на меня рассчитывать. Тихим голосом мы обменялись несколькими незабываемыми словами, в то время как мимо нас по двору скользили туда и обратно тени представителей правосудия, сопровождаемые Рультабилем и Робером Дарзаком. Окно оставалось открытым, и Рультабиль, проходя мимо, каждый раз бросал быстрый взгляд в нашу сторону.

— Он следит за нами, — сказала госпожа Эдит, — возможно, находясь здесь, мы мешаем ему и господину Дарзаку. Тем лучше, мы не оставим этого места, что бы ни случилось. Не правда ли, господин Сэнклер?

— Надо быть признательными Рультабилю, — осмелился возразить я, — за его вмешательство и за молчание относительно древнейшего скребка человечества. Если бы следователи узнали, что этот каменный кинжал находился у Старого Боба, то трудно сказать, чем бы все это кончилось. А если бы они вдобавок проведали, что сказал Бернье перед смертью, то версия о несчастном случае стала бы весьма проблематичной.

Последние слова я произнес с особым значением.

— О, — гневно ответила она, — я боюсь теперь только одного, да, я боюсь только одного…

— Чего же?

— Я боюсь, что он спас моего дядю лишь для того, чтобы окончательно его погубить.

— Как вы могли такое подумать? — воскликнул я, без особой, впрочем, уверенности.

— Мне кажется, что я прочитала это по глазам вашего друга. Но у меня нет полной уверенности, иначе бы я предпочла иметь дело с правосудием. Во всяком случае, надо быть готовой ко всему. Я буду защищать старика до конца! — убежденно произнесла она и показала мне маленький револьвер, который прятала в платье. — И почему только нет князя Галича?

— Опять князь Галич! — не удержался я.

— А вы готовы меня защищать? — спросила она, посмотрев мне в глаза испуганным взглядом.

— Готов.

— Против всего света?

Я колебался.

— Против всего света? — настойчиво повторила она.

— Да.

— И против вашего друга?

— Да, если это понадобится, — сказал я, вздыхая, и вытер рукой влажный от пота лоб.

— Хорошо, я вам верю. На несколько минут я оставлю вас одного, и вы будете охранять этот вход до моего возвращения.

Госпожа Эдит указала на дверь, за которой лежал Старый Боб, и убежала. Куда? Позже она мне в этом призналась: разумеется, на поиски князя Галича. О, женщины, женщины!

Не успела она скрыться под аркой, как в комнату вошли Рультабиль и Робер Дарзак, которые, оказывается, все слышали. Рультабиль не стал скрывать, что осведомлен о моей измене.

— Вот уж громкое слово, — ответил я. — Вы прекрасно знаете, Рультабиль, что я не имею обыкновения изменять кому бы то ни было. Однако госпожа Эдит достойна сожаления, а вы ее совсем не жалеете.

— Зато вы чересчур жалеете!

Я покраснел до корней волос и уже готов был вспылить, но Рультабиль жестом остановил меня:

— Прошу вас только об одном. Что бы ни произошло, что бы в дальнейшем ни случилось, вы больше не скажете ни единого слова ни мне, ни господину Дарзаку!

— Это будет очень легко, — ответил я оскорбленно и повернулся к нему спиной.

Мне показалось, что Рультабиль раскаивается и хочет как-то сгладить свою резкость, но в этот момент судебные чиновники, собираясь покинуть замок, пригласили всех нас. Следствие было закончено. После заявления врача они уже не сомневались, что произошел несчастный случай. Таким было и заключение. Дарзак и Рультабиль отправились их провожать, а я остался в комнате, ожидая госпожу Эдит. В нескольких шагах от меня, в привратницкой, матушка Бернье зажгла две свечи над телом своего мужа и с плачем читала молитвы по усопшему. Мрачные предчувствия вновь овладели моим сердцем. Вдруг в вечернем воздухе над своей головой я услышал какой-то шум, похожий на сильный удар гонга, и понял, что это захлопнулись железные ворота, закрытые по приказу Рультабиля.

Не прошло и минуты, как в комнату вбежала госпожа Эдит и в смятении бросилась ко мне, как к своему единственному прибежищу.

Затем появились господин Дарзак и Рультабиль под руку с Дамой в черном.

XX. ГЛАВА, в которой наглядно демонстрируется возможность появления лишнего тела

Рультабиль и Матильда вошли в Четырехугольную башню. Никогда еще походка моего друга не была столь торжественной. Она могла бы вызвать усмешку, но в этот трагический момент вызывала лишь беспокойство. Никогда еще ни один прокурор, облаченный в пурпурную мантию, не входил в зал суда, где его ожидал обвиняемый, с более угрожающим величием. Но я полагаю также, что и ни один судья никогда еще не был столь бледен.

Что касается Дамы в черном, то было видно, какие небывалые усилия она прилагала, чтобы скрыть чувство ужаса, сквозившее, несмотря ни на что, в ее взгляде и заставлявшее ее нервно сжимать руку сына. Робер Дарзак тоже был мрачен и решителен, как представитель правосудия. Но еще более увеличило всеобщее беспокойство появление во дворе Карла Смелого дядюшки Жака, Вальтера и Маттони. Все трое были вооружены и молча расположились перед дверью Четырехугольной башни, получив от Рультабиля категорический приказ не выпускать никого. Госпожа Эдит спросила преданных ей Маттони и Вальтера, что все это значит и против кого направлено, но, к моему великому удивлению, слуги ей не ответили. Тогда с решительным видом она встала перед входом к Старому Бобу и, раскинув руки, как бы желая преградить собой дверь, воскликнула хриплым голосом:

— Что вы будете делать? Вы собираетесь его убить?

— Нет, — глухо ответил Рультабиль, — мы собираемся ЕГО судить. А чтобы судьи не сделались палачами, мы оставим наше оружие и поклянемся, над телом Бернье, что каждый из нас безоружен.

Он увел нас в привратницкую, где матушка Бернье продолжала стонать у тела своего мужа. Там мы выложили все наши револьверы и произнесли клятву, которую требовал Рультабиль. Только госпожа Эдит не захотела расставаться с оружием, о котором, оказывается, Рультабиль прекрасно знал. Однако репортер в конце концов сумел ее убедить, что безоружной она будет чувствовать себя гораздо спокойнее, и забрал у нее револьвер.

Затем Рультабиль под руку с Дамой в черном вернулся в коридор, а мы последовали за ними. Но вместо того, чтобы, как все этого ожидали, направиться к гостиной Старого Боба, он подошел к двери в комнату Лишнего тела и, вынув специальный ключ, о котором я уже говорил, открыл ее.

Войдя в бывшую комнату господина Дарзака, мы с удивлением увидели на его письменном столе чертежную доску, акварель, над которой он трудился бок о бок со Старым Бобом в его кабинете под башней Карла Смелого, а также маленький стаканчик с красной краской и погруженную в него кисточку. Наконец на середине стола очень удобно расположился древнейший череп человечества, опираясь на свою окровавленную челюсть.

Пока мы с недоумением поглядывали на Рультабиля, он закрыл дверь на задвижку и взволнованно произнес:

— Садитесь же, господа, прошу вас.

Стулья стояли вокруг стола, и мы заняли места с возрастающим чувством тревоги и какого-то болезненного суеверия. Тайное предчувствие подсказывало нам, что эти обыкновенные предметы скрывали потрясающее объяснение одной из наиболее страшных драм. Череп посреди стола, казалось, смеялся над нами, как Старый Боб.

— Вы видите, — продолжал Рультабиль, — что имеется еще и свободный стул, а значит, одним стулом больше — одним телом меньше. Отсутствует господин Артур Ранс, но мы не можем больше его ждать.

— Возможно, он как раз и располагает доказательством невиновности Старого Боба, — сказала госпожа Эдит, которую все эти приготовления встревожили сильнее других. — Я прошу госпожу Дарзак присоединиться ко мне и уговорить этих господ ничего не предпринимать до возвращения моего мужа.

Она еще не закончила говорить, а Дама в черном еще не успела вмешаться, как вдруг в коридоре послышался сильный шум, стук в дверь и голос Артура Ранса, просивший его немедленно впустить.

— Я принес маленькую булавку с рубиновой головкой! — прокричал он.

Рультабиль открыл дверь.

— Наконец-то, — сказал он, — вот и вы!

Мне показалось, что Артур Ранс просто в отчаянии.

— Что здесь случилось? — встревоженно спросил он. — Новое несчастье? Когда я увидел запертые ворота и услышал затем молитвы по умершему, то подумал, что опоздал, и вы уже казнили Старого Боба.

Тем временем Рультабиль вновь закрыл дверь на задвижку.

— Старый Боб жив, а Бернье умер! Садитесь же, сударь, — вежливо предложил мой друг.

Артур Ранс, в свою очередь, с недоумением осмотрел чертежную доску, краску и череп.

— Кто же его убил? — спросил он растерянно.

Заметив наконец свою жену, господин Ранс пожал ей руку, но взгляд его не отрывался от Дамы в черном.

— Перед смертью Бернье обвинил Фредерика Ларсана, — ответил господин Дарзак.

— Вы хотите этим сказать, — перебил его Артур Ранс, — что он обвинил Старого Боба? Так знайте же — больше я этого не потерплю. Я так же усомнился было в личности нашего доброго дяди, но говорю же вам, что я принес маленькую булавку с рубиновой головкой!

Что он хотел доказать своей булавкой? Я вспомнил рассказ Эдит о том, как вечером, накануне появления Лишнего тела, Старый Боб вырвал эту булавку у нее из рук, когда она попыталась шутливо его уколоть. Но какая связь между этой булавкой и приключениями Старого Боба? Артур Ранс, не ожидая расспросов, сообщил, что эта булавка пропала одновременно со Старым Бобом и обнаружилась у Палача моря. Булавка скрепляла пачку банкнот, которыми Старый Боб оплатил Тулио его соучастие и молчание. Тулио перевез Старого Боба на своей лодке в грот Ромео и Джульетты и уплыл оттуда только утром, весьма обеспокоенным тем, что пассажир обратно так и не вышел.

— Человек, отдавший другому человеку на его лодке булавку с рубиновой головкой, — с триумфом закончил Артур Ранс, — не может быть одновременно тем человеком, которого засунули в мешок из-под картофеля в глубине Четырехугольной башни.

— Как вам пришла в голову мысль отправиться в Сан-Ремо? — спросила госпожа Эдит. — Вы знали, что Тулио находится именно там?

— Я получил анонимное письмо, сообщавшее мне его адрес.

— Письмо отправил вам я, — спокойно сказал Рультабиль и ледяным тоном добавил, — что ж, быстрое возвращение господина Ранса весьма кстати. Таким образом, за этим столом собрались все обитатели замка Геркулес, для которых моя предстоящая демонстрация возможности появления Лишнего тела может представлять интерес. Прошу вашего внимания!

Артур Ранс вновь его перебил:

— Что вы хотите этим сказать: все обитатели замка, для которых ваша демонстрация может быть интересна?

— Я имею в виду тех, — пояснил Рультабиль, — среди которых мы можем обнаружить Ларсана.

Дама в черном, не произнесшая еще ни одного слова, поднялась со своего места.

— Как? — сказала она едва слышно. — Значит, Ларсан находится среди нас?

— Я уверен в этом, — ответил Рультабиль.

Воцарилось тягостное молчание. Мы боялись даже посмотреть друг на друга.

Репортер продолжал своим ледяным тоном:

— Я уверен в этом, и эта мысль не должна особенно удивлять вас, так как она никогда вас и не покидала! Что касается остальных, то подобное ощущение появилось у всех нас в тот день, когда, как вы помните, мы завтракали в очках с темными стеклами на террасе башни Карла Смелого. Если исключить госпожу Эдит, то кто из нас не почувствовал тогда присутствия Ларсана?

— Этот вопрос может быть адресован также и господину Станжерсону, — тотчас вмешался Артур Ранс. — Если уж мы начали рассуждать подобным образом, то я не понимаю, почему отсутствует профессор Станжерсон, также завтракавший вместе со всеми.

— Господин Ранс! — воскликнула Дама в черном.

— Прошу прощения, — смутился Артур, — но Рультабиль не прав в своем обобщении, когда говорит о всех обитателях замка Геркулес.

— Профессор Станжерсон настолько далек от нас мысленно, — почтительно произнес Рультабиль, — что мне не нужно его присутствие. Хотя профессор Станжерсон и жил в замке Геркулес, но он никогда не был с нами и не участвовал в наших тревогах.

Мы едва осмеливались поднимать друг на друга глаза, и мысль, что Ларсан действительно находится среди нас, показалась мне настолько чудовищной, что, забыв о запрещении обращаться к Рультабилю, я напомнил ему:

— Но на этом завтраке присутствовал и еще один человек, которого я здесь не вижу.

Рультабиль сердито посмотрел на меня:

— Опять князь Галич! Я уже говорил вам, Сэнклер, какие дела интересуют князя на этой границе, и клянусь, что несчастья и печали дочери профессора Станжерсона его совершенно не занимают. Оставьте в покое князя Галича и его мирские заботы.

— Все это всего лишь ваши предположения, — заметил я недовольно.

— Вот именно, Сэнклер, и ваша болтовня мешает мне предполагать дальше.

Однако, увлекшись и забыв обещание, данное госпоже Эдит, защищать Старого Боба, я начал на него нападать, чтобы уличить Рультабиля в ошибке. Госпожа Эдит долго еще сердилась на меня за это.

— Старый Боб также присутствовал на завтраке, а вы исключаете его из своих предположений из-за рубиновой булавки. Если верить Старому Бобу, то эта булавка доказывает, что он присоединился к ожидавшему его со своей лодкой Тулио у выхода из устья, соединяющего колодец с морем. Но булавка не объясняет, каким образом Старый Боб мог воспользоваться этим устьем, если сам колодец мы нашли закрытым снаружи.

— Это вы, — сказал Рультабиль, устремив на меня строгий взгляд, — нашли колодец закрытым. Но я-то обнаружил его открытым! Послав вас за новостями к Маттони и дядюшке Жаку, я сбегал к колодцу и удостоверился, что он открыт. Вы этого не знали, так как, вернувшись, обнаружили меня на прежнем месте в башне Карла Смелого.

— И вы закрыли его! — воскликнул я удивленно. — Зачем вам это понадобилось? Кого вы хотели обмануть?

— Вас, сударь!

Он произнес эти слова с таким подавляющим презрением, что кровь бросилась мне в лицо. Я поднялся. Все глаза сразу же устремились на меня. И тут, вспомнив, с какой жестокостью Рультабиль обошелся со мной совсем недавно при господине Дарзаке, мне показалось, что эти глаза подозревали и обвиняли меня. Да, я почувствовал, как меня окружило всеобщее подозрение, будто я и есть Ларсан!

Я — Ларсан?

В свою очередь, я посмотрел в лицо каждому. Рультабиль не опустил своих глаз, встретив мой взгляд, полный протеста и возмущения. Гнев клокотал в моем сердце.

— Ах, так! — воскликнул я. — Надо с этим покончить. Если ты исключаешь Старого Боба и профессора Станжерсона, значит, остаемся только мы, запертые в этой комнате, и если Ларсан находится среди нас, то покажи же нам его, Рультабиль!

И я с бешенством повторил:

— Покажи его нам, покажи! Ты снова медлишь, как тогда на суде.

— Разве я не имел причин к промедлению на суде? — спокойно спросил он.

— Ты хочешь еще раз позволить ему скрыться?

— Нет, клянусь тебе, что на этот раз он не убежит!

Почему во время разговора со мной тон его голоса оставался угрожающим? Неужели он действительно верил, что Ларсан притаился во мне? Я встретился взглядом с Дамой в черном. Она смотрела на меня с ужасом.

— Рультабиль, — сказал я прерывающимся голосом, — не думаешь же ты… ты же не предполагаешь…

В этот момент совсем близко от Четырехугольной башни раздался выстрел. Мы все поднялись со своих мест, вспомнив приказ Рультабиля, отданный трем слугам, стрелять в каждого, кто попытается выйти из башни. Госпожа Эдит бросилась к двери, но Рультабиль успокоил ее одной фразой:

— Если будут стрелять в НЕГО, то выстрелят все трое, сударыня. Этот выстрел служит сигналом для меня. Я могу начинать.

И он вновь повернулся ко мне:

— Господин Сэнклер, вам следовало бы знать, что я никогда и никого не подозреваю без достаточных оснований. Я всегда опирался на свой здравый смысл. Это достаточно солидная опора, которая еще ни разу не подводила меня. И я предлагаю всем здесь присутствующим вместе со мной воспользоваться этой опорой. Садитесь же и постарайтесь внимательно наблюдать за моими действиями. Сейчас на этой бумаге я докажу вам материальную возможность появления Лишнего тела.

Затем, еще раз проверив, что задвижка в двери надежно закрыта, он возвратился к столу и взял циркуль.

— Я специально провожу этот опыт, — сказал он, — именно в том самом месте, где и появилось Лишнее тело. Он будет неопровержим.

Циркулем он измерил на рисунке Дарзака радиус круга, соответствующего башне Карла Смелого, и изобразил подобный же круг на листе белой бумаги, прикрепленной к чертежной доске. Когда круг был начерчен, Рультабиль отложил циркуль, взял маленький стаканчик и поинтересовался у Дарзака, знакома ли ему эта краска. Робер Дарзак, так же, как и все мы, ничего не понимавший в действиях молодого человека, ответил, что использовал эту краску для своего рисунка.

Добрая половина краски в глубине стаканчика высохла, но господин Дарзак полагал, что оставшегося количества будет вполне достаточно, чтобы придать рисунку тот же цвет, в который он раскрасил и план полуострова Геркулес.

— К ней не притрагивались, — сурово подтвердил Рультабиль, — количество этой краски увеличилось всего лишь на одну слезу. Впрочем, сейчас вы увидите, что лишняя слеза в этом стаканчике ничего не изменит и не испортит моего опыта.

С этими словами он обмакнул кисточку в краску и начал закрашивать пространство внутри круга, который ранее начертил. Рультабиль выполнял эту работу с той же удивившей меня ранее педантичностью. Казалось, что он и тогда и сейчас думал только о рисунке, несмотря на все окружавшие нас трагедии. Закончив, он посмотрел на часы.

— Видите, господа, — сказал он, — слой краски, покрывающий мой круг, не менее плотен, чем на рисунке господина Дарзака. И оттенок примерно тот же.

— Согласен, — ответил Робер Дарзак, — но что все это значит?

— Подождите, — сказал репортер. — Вы подтверждаете, что являетесь автором этого рисунка?

— Конечно, и я был весьма раздосадован, обнаружив его испорченным, когда вместе с вами вернулся в кабинет Старого Боба из Четырехугольной башни. Старый Боб все испачкал, бросив на сырую краску свой череп.

— Вот и добрались! — воскликнул Рультабиль.

Он взял со стола древнейший череп человечества, перевернул его и, показав Роберу Дарзаку красную челюсть, поинтересовался вновь:

— Вы действительно полагаете, что красная краска на черепе и на вашей акварели идентична?

— Черт возьми! В этом нет никакого сомнения. Череп еще лежал перевернутым на моем плане, когда мы вошли в башню Карла Смелого.

— И я того же мнения, — подтвердил репортер.

Затем он встал и с черепом в руке зашел в углубление стены, освещаемое через большое окно с решеткой, которое некогда служило бойницей для пушки. Робер Дарзак расположил здесь свой туалетный столик. Рультабиль чиркнул спичкой, зажег на маленьком столике спиртовку и установил на нее кастрюлю, заранее наполненную водой. Все это он проделал, не выпуская черепа из рук. Во время эти странных приготовлений мы не отводили глаз от Рультабиля. Никогда еще его поведение не казалось нам столь непонятным, загадочным, волнующим. Мы не понимали его и испытывали чувство страха, ощущая, как вокруг нас или среди нас кто-то боится гораздо больше, чем все остальные. Но кто же это? Может быть, тот, кто наиболее спокоен внешне? Однако наиболее спокойным был Рультабиль со своим черепом и кастрюлей.

Но почему мы все вдруг отшатнулись? Почему у господина Дарзака от удивления широко раскрылись глаза, а Дама в черном, Артур Ранс и я не смогли удержаться от возгласа? Одно и то же имя одновременно сорвалось с наших уст: Ларсан!

Где мы его увидели? Как мы обнаружили его, разглядывая Рультабиля? Ах, этот профиль в красноватом полумраке надвигающейся ночи, этот лоб в глубине амбразуры, подкрашенный кровавыми сумерками так же, как в утро преступления были подкрашены стены, облитые кровавой зарей. Ах, эта челюсть, жесткая и волевая, которую раньше смягчал и округлял дневной свет, но которая теперь, на фоне вечера, вырисовывалась угрожающе и безжалостно. Как он походил на Ларсана! Как в этот момент Рультабиль был похож на отца! Это же Ларсан!

Не подозревая о смятении своей матери, о смятении всех нас, Рультабиль вышел из амбразуры и направился к нам. Теперь это был опять Рультабиль. Мы все еще не могли успокоиться, а госпожа Эдит, никогда ранее не видевшая Ларсана, удивленно спросила меня:

— Что произошло?

Рультабиль остановился перед нами с кастрюлей теплой воды, салфеткой и черепом и принялся его отмывать. Краска быстро исчезла. Он попросил нас в этом убедиться и замер перед столиком, разглядывая свою акварель. Прошло минут десять, в течение которых по его просьбе мы хранили молчание. Чего он ждал?

Наконец, переложив череп в правую руку, Рультабиль привычным жестом игрока в шары принялся катать его по рисунку. Затем он вновь показал нам череп и предложил подтвердить, что на нем нет и следа красной краски.

— Краска на бумаге высохла, — сказал Рультабиль и вновь взглянул на часы. — Для этого понадобилось пятнадцать минут. Итак, одиннадцатого числа мы видели, как господин Дарзак вошел в Четырехугольную башню около пяти часов. По его словам, он закрыл за собой дверь своей комнаты на задвижку и вышел оттуда вместе с нами после шести часов вечера. Что касается Старого Боба, то он вошел в Круглую башню в шесть часов со своим черепом, абсолютно чистым и без всяких признаков краска. Каким же образом эта краска, сохнущая в течение пятнадцати минут, оставалась в тот день достаточно влажной еще целый час после того, как господин Дарзак вышел из Круглой башни? Ибо прошел именно час или даже немного больше до того момента, как Старый Боб, войдя в Круглую башню, в припадке гнева и ярости принялся катать череп по акварели.

Этому есть только одно объяснение, и я ручаюсь, что другого вы не найдете. Оно заключается в том, что господин Дарзак, который вошел в Четырехугольную башню около пяти часов, и которого никто не видел из нее выходящим, это вовсе не тот человек, который закончил рисовать в Круглой Башне незадолго до возвращения Старого Боба и которого мы с Сэнклером застали в этой комнате, не видя, как он сюда вошел. Вышли мы уже вместе. Одним словом, в пять часов сюда вошел не тот Робер Дарзак, который здесь и сейчас находится вместе с нами. Здравый смысл подсказывает, что у этого человека есть два воплощения!

Рультабиль посмотрел на Робера Дарзака, который, как и все мы, был поражен блестящими рассуждениями молодого репортера и его неожиданным выводом. Все, что говорил Рультабиль, было таким ясным. Ясным и ужасающим! Мы вновь были удивлены его исключительной логикой и последовательностью мышления.

— Значит, он смог проникнуть сюда, приняв мою внешность, и спрятаться в шкафу перед моим приходом! — воскликнул господин Дарзак. — Поэтому я и не заметил его, когда вернулся из Круглой башни, оставив свою акварель. Но почему Бернье открыл ему двери?

— Он решил, что имеет дело с вами, — ответил Рультабиль и взял руку Дамы в черном в свои руки, как бы желая придать ей мужества.

— Теперь понятно почему, подойдя к двери, мне достаточно было ее только толкнуть. Бернье полагал, что я нахожусь у себя.

— Совершенно верно, — подтвердил Рультабиль, — привратник открыл дверь первому воплощению Дарзака и не заботился о втором, потому что он его не видел. Вы, без сомнения, прошли в Четырехугольную башню в тот момент, когда мы с Бернье находились у стены и наблюдали за странной жестикуляцией Старого Боба, разговаривавшего возле Большой Бармы с госпожой Эдит и князем Галичем.

— Но каким образом, — продолжал господин Дарзак, — меня не заметила матушка Бернье из своей привратницкой? Почему не удивилась она, увидев второй раз входящего Робера Дарзака, хотя и не видела его выходящим из комнаты?

— Представьте себе, — ответил Рультабиль с грустной усмешкой, — что в тот момент, когда вы проходили, или, точнее, в тот момент, когда проходило второе воплощение Дарзака, матушка Бернье собирала в мешок картофель, который я перед этим рассыпал по полу.

— Тогда я могу поздравить себя с тем, что еще жив!

— Да, уж поздравьте себя, господин Дарзак, поздравьте. У вас есть все основания это сделать.

— Подумать только! Вернувшись к себе, я закрыл дверь на задвижку и спокойно уселся писать письмо, имея за спиной этого бандита. Он же мог прикончить меня, не встретив никакого сопротивления!

Рультабиль подошел к Роберу Дарзаку.

— Почему же он этого не сделал? — спросил журналист, глядя ему прямо в глаза.

— Вы прекрасно знаете, кого он ожидал, — ответил господин Дарзак и скорбно посмотрел на Даму в черном.

Стоя в этот момент напротив Робера Дарзака, Рультабиль положил ему обе руки на плечи.

— Господин Дарзак, — сказал он голосом, ставшим вновь ясным и мужественным, — мне необходимо сделать вам следующее признание. Когда я понял, как это Лишнее тело попало в башню, а вы и пальцем не пошевелили, чтобы вывести всех нас из заблуждения относительно этих пяти часов — ведь все, кроме меня, были убеждены, что вы вошли сюда именно в пять часов, — то что я был вправе предположить? Я мог подумать, что бандит это не тот человек, который вошел сюда в пять часов под видом Дарзака. И даже наоборот, я был вправе предположить, что тот Дарзак мог быть настоящим, а ложный Дарзак — это вы! Ах, мой дорогой, как я вас подозревал!

— Это безумие! — воскликнул господин Дарзак. — Если я неточно назвал время своего возвращения в Четырехугольную башню, то лишь потому, что этот час не остался в моей памяти, я просто не придал ему никакого значения.

— Таким образом, господин Дарзак, — продолжал Рультабиль, не обращая больше внимания на восклицания своего собеседника, на волнение Дамы в черном и на наш испуг, — таким образом, я мог бы предположить, что настоящий Дарзак уничтожен вами с помощью ничего не подозревающей госпожи Дарзак. Это предположение, всего лишь предположение. Я мог бы подумать, что вы — это Ларсан, а человек в мешке — это Дарзак. Ужасная мысль!

— Увы, — глухо ответил муж Матильды, — мы все здесь подозревали друг друга.

Рультабиль повернулся спиной к Роберу Дарзаку, засунул руки в карманы и попросил близкую к обмороку Даму в черном:

— Еще немного мужества, сударыня.

Затем он продолжал тем назидательным тоном, который был мне прекрасно известен, тоном учителя математики, дотошно доказывающего запутанную теорему:

— Видите ли, господин Дарзак, так как имелось два ваших воплощения, то я должен был их исследовать, чтобы разобраться, какое из них истинное, а какое скрывало Ларсана.

— Довольно, — возразил Дарзак, — вы же меня больше не подозреваете. Лучше немедленно объясните, кто здесь Ларсан! Я этого хочу! Я требую этого!

— Этого хотят все! И немедленно! — покинув свои места и окружив его, поддержали мы.

Наше терпение подошло к концу, так как вся эта сцена продолжалась достаточно долго. Матильда бросилась к своему сыну и закрыла его собой, как будто ему угрожала опасность.

— Пусть скажет, если ему это известно, — повторил Артур Ранс, — и надо кончать!

В этот момент новый ружейный выстрел раздался у двери Четырехугольной башни. Это подействовало на нас отрезвляюще, наш гнев спал, и мы вежливо — честное слово, вежливо — попросили Рультабиля положить конец этому двусмысленному положению. Действительно, в этот момент мы почти молили его, как будто каждый желал поскорее доказать другим и, может быть, даже самому себе, что он не Ларсан.

Вид Рультабиля, как только он услышал второй выстрел, резко изменился. Теперь все его существо, казалось, вибрировало от скрытой энергии. Оставив менторский тон, которым он с нами разговаривал, Рультабиль осторожно освободился от опеки своей матери и сказал, скрестив на груди руки:

— Видите ли, в подобном деле нельзя ничего упускать. Два воплощения Дарзака пришли, и два его воплощения ушли, причем, одно из них в мешке. Есть от чего потерять голову. И сейчас еще я не хотел бы наговорить глупостей. Пусть присутствующий здесь Дарзак подтвердит, что поводы для подозрений действительно существовали.

Как обидно, подумал я, что Рультабиль не поговорил со мной. Открыв «Австралию», он избавился бы от многих трудностей.

Стоя перед журналистом, господин Дарзак раздраженно воскликнул:

— Какие поводы? О чем вы говорите?

— Сейчас поймете, мой друг, — продолжал Рультабиль с величайшим спокойствием. — Исследуя возможность того, что вы являетесь подлинным Дарзаком, я говорил себе примерно следующее: «Если бы это был Ларсан, то уж кто-кто, а дочь профессора Станжерсона должна была это заметить». И вот, раздумывая над поведением той, которая, обвенчавшись с вами, стала госпожой Дарзак, я пришел к выводу, что все это время она подозревала в вас Ларсана.

Матильда, опустившаяся было на стул, нашла в себе силы подняться и испуганным жестом протестующе вскинуть руку. Лицо Робера Дарзака исказилось страданием. Он сел и вполголоса произнес:

— Неужели вы действительно могли так подумать, Матильда?

Его жена прикрыла глаза рукой и ничего не ответила.

Рультабиль с неумолимой и, по-моему, излишней жестокостью продолжал:

— Когда я теперь вспоминаю поведение госпожи Дарзак после вашего возвращения из Сан-Ремо, то нахожу в нем постоянное опасение, что ей не удастся скрыть тайного ужаса и постоянной тревоги. Дайте же мне закончить, господин Дарзак. Надо наконец объясниться. Необходимо прояснить ситуацию. По-моему, нет ничего более естественного, чем поведение мадемуазель Станжерсон. Быстрота, с которой она согласилась ускорить свадьбу, свидетельствует о ее желании окончательно прогнать муки своего рассудка. Ее глаза яснее всяких слов говорили: «Господи, почему я по-прежнему продолжаю видеть повсюду этого человека? Почему я подозреваю Ларсана даже в том, кто находится рядом со мной, кто ведет меня под венец, кто увозит меня!»

На вокзале, прощаясь, она уже взывала: «На помощь!» На помощь против нее самой, против ее мыслей. И, может быть, против вас, сударь? Но эти мысли она никому не осмеливалась высказать, не без основания опасаясь, что ей возразят.

Спокойно наклонившись к уху господина Дарзака, Рультабиль едва слышно произнес:

— Не сходите ли вы с ума? Эти слова прозвучали достаточно тихо, чтобы Матильда не догадалась о смысле сказанного, но мне все-таки удалось их расслышать.

— Теперь вы должны понять все, дорогой мой Дарзак, — продолжал Рультабиль, выпрямляясь. — И ту странную холодность, с которой она к вам относилась, и угрызения совести, заставлявшие ее по временам окружать вас самым нежным вниманием. Наконец, видя, как часто вы бываете печальным и мрачным, я предполагал, что вы и сами понимали состояние госпожи Дарзак. Чувствовали, что в глубине души она не расставалась с мыслью о Ларсане, когда смотрела на вас, обращалась к вам или просто молчала рядом с вами. И следовательно, — поймите меня, пожалуйста, правильно, — одного предположения о том, что дочь профессора Станжерсона сразу бы заметила подмену, было мне недостаточно, так как вопреки самой себе она все время ее замечала! Нет, мои подозрения были рассеяны совершенно другим обстоятельством.

— Их могла бы рассеять, — с иронией и отчаянием воскликнул Робер Дарзак, — простая мысль, что если я Ларсан, уже заполучивший мадемуазель Станжерсон, ставшую моей женой, то в моих же интересах убедить ее по-прежнему верить в смерть этого негодяя, а не воскрешать себя вновь! Разве не с того самого момента, как Ларсан опять появился на свет, я вновь потерял Матильду?

— Извините, сударь, извините, — возразил Рультабиль, страшно побледнев, — вы вновь рассуждаете неразумно. Здравый смысл подсказывает нам совсем другое. Если ваша жена верит или очень близка к тому, чтобы поверить, будто бы вы являетесь Ларсаном, то в ваших же интересах убедить ее, что Ларсан существует вне вас!

Услышав это, Дама в черном отступила к стене и, не отводя глаз, смотрела на Робера Дарзака, лицо которого стало суровым и напряженным. Все остальные были настолько поражены неожиданным поворотом рассуждений Рультабиля, что, затаив дыхание, ожидали продолжения, спрашивая себя, куда же оно может привести. Рультабиля все это ничуть не смутило.

— Итак, — сказал он, — если у вас была заинтересованность доказать, что Ларсан существует вне вас, то случай мог превратить эту заинтересованность в настоятельную необходимость. Вообразите, я говорю только вообразите себе, мой дорогой господин Дарзак, что вы действительно один раз воскресили Ларсана — один-единственный раз и помимо вашего желания — на глазах у дочери профессора Станжерсона. И вот вам уже необходимо воскрешать его опять и опять, доказывая вашей жене, что воскресший Ларсан — это не вы! Успокойтесь, господин Дарзак, умоляю вас. Я ведь уже говорил, что мои подозрения полностью рассеялись. Давайте же теперь доставим себе удовольствие и просто немного порассуждаем после стольких тревог, когда, казалось, и минуты не остается для рассуждений. Таким образом, вы видите, к чему я пришел, полагая реализованной гипотезу о Ларсане, скрывающемся под видом Дарзака. Это же простая математика, и вы, разумеется, знаете ее лучше меня. Вы, известный ученый! Итак, предположим, что вы — Ларсан. Что же в таком случае могло заставить вас в Бурге появиться перед вашей женой без грима? Факт этого появления неоспорим, он существует.

Робер Дарзак больше не перебивал его.

— Как вы утверждаете, — продолжал Рультабиль, — из-за этого появления были разрушены ваши надежды на счастье. Значит, такое воскрешение не было преднамеренным и могло произойти только случайно. Видите, как поворачивается все дело! Я долго раздумывал над происшествием в Бурге. Не пугайтесь, я просто продолжаю рассуждать. Ну вот, вы в Бурге, в ресторане, и полагаете, что Матильда, как она говорила, ожидает вас где-то за зданием вокзала. Окончив письмо, вы решили вернуться в купе и привести себя немного в порядок. Бросить, так сказать, взгляд мастера мистификаций на свой внешний вид.

«Еще несколько часов этой комедии, — думали вы, — и, переехав границу, в месте, где она окажется целиком в моей власти, я сброшу маску».

Ибо эта маска все-таки утомляет вас, и утомляет до такой степени, что, войдя в купе, вы позволили себе несколько минут отдыха. Еще бы, вы его заслужили! Вы освободились от фальшивой бороды и очков, и именно в этот момент открылась дверь купе… Ваша жена неожиданно увидела в зеркале лицо без бороды, лицо Ларсана, и с криком ужаса убежала. Ах, какая оплошность! Вы погибли, если Матильда немедленно не увидит Дарзака, своего мужа, в другом месте. Маска мгновенно восстановлена, и, выскочив через окно на противоположную сторону пути, вы добежали до ресторана раньше своей жены. Она увидела вас стоящим, потому что вы даже сесть еще не успели. Все спасено? Увы, нет. Ваши неприятности только начинаются, так как ее больше не покидает ужасная мысль, что вы одновременно и Дарзак, и Ларсан. Она взглянула на вас у перрона под газовым рожком и, вырвав руку, убежала в кабинет начальника вокзала. Вы быстро все поняли. Надо немедленно прогнать эту мысль. Вы выглянули из кабинета и тут же захлопнули дверь снова, сделав вид, что и вы, вы тоже, увидели Ларсана! Вы первый послали мне телеграмму, чтобы успокоить ее и обмануть нас, если она решится открыть нам свои подозрения. С этого момента все ваше поведение становится абсолютно понятным. Вы не могли отказаться от встречи с ее отцом — она уехала бы к нему без вас. И так как еще ничего не потеряно, вы решили все наверстать позднее. Во время дальнейшей поездки ваша жена попеременно колебалась между верой и страхом. Она отдала вам свой револьвер и подумала:

«Если это Дарзак — пусть он меня защитит, а если Ларсан, что ж, пусть он убьет меня, но только бы узнать правду».

В Красных скалах вы вновь почувствовали, как она от вас отдаляется, и, чтобы добиться сближения, решили опять показаться ей Ларсаном. Видите, мой дорогой господин Дарзак, как все хорошо укладывается у меня в мыслях. Даже ваше появление под видом Ларсана у парка в Ментоне, когда Робер Дарзак отправился в Канн, чтобы встретиться с нами, и то объясняется самым простым образом. В Ментон-Гараване вы сели на поезд, уходящий раньше того, которым ехали ваши спутники, а вышли на следующей станции в Ментоне. Там, перевоплотившись, вы появились в образе Ларсана перед вашими друзьями, пришедшими на прогулку в Ментону. Следующий поезд преспокойно доставил вас в Канн, где мы и встретились. Однако вас ждет разочарование. От Артура Ранса, также приехавшего встретить нас в Ниццу, вы узнали, что госпожа Дарзак на этот раз не заметила Ларсана, и ваш утренний фокус ничего не дал. Поэтому тем же вечером вы вновь объявились Ларсаном, на этот раз уже под самыми окнами Четырехугольной башни в лодке рыбака Тулио.

Видите, мой дорогой господин Дарзак, как вещи, с виду совершенно непостижимые, делаются вдруг простыми и понятными, если бы случайно мои подозрения подтвердились.

При этих словах, несмотря на то, что мне удалось не только прекрасно разглядеть «Австралию», но и дотронуться до нее, я вздрогнул и с состраданием посмотрел на Робера Дарзака. Так смотрят на беднягу, ставшего жертвой ужасной юридической ошибки. И остальные тоже не могли не содрогнуться, ибо аргументы Рультабиля были настолько неопровержимы, что каждый спрашивал себя, каким же образом, столь убедительно доказав вероятную виновность Робера Дарзака, Рультабиль докажет его невиновность. Что же касается самого господина Дарзака, то он после заметного раздражения почти совсем успокоился. Мне даже показалось, что он слушал Рультабиля не только с большим удивлением, но и с интересом, как обвиняемый на скамье подсудимых слушает блестящую речь прокурора, обвиняющего его в ужасном преступлении, которого он в действительности не совершал. Голосом уже не гневным, а нарочито испуганным, голосом человека, подумавшего: «Господи, от какой же опасности я избавился!» — он спросил:

— И почему же эти подозрения все-таки оставили вас, сударь? После всего, что здесь было сказано, любопытно будет узнать, как вы от них избавились.

— Чтобы от них избавиться, господин Дарзак, мне была необходима уверенность. Одно простое, но убедительное доказательство, показывающее, какой же из двух образов Дарзака был Ларсаном. И это доказательство представили мне вы, в то самое мгновение, когда замкнули круг, в котором находилось Лишнее тело. В тот день вы утверждали, что заперли дверь на задвижку, едва лишь вошли в комнату. И это правда, но вот все остальное было ложью. Вы скрыли, что вошли сюда в шесть, а не в пять, как говорил Бернье и как мы все думали. Кроме меня, только вы и понимали, что Дарзак, явившийся в пять часов, и о котором мы говорили вам, как о вас, не был вами. Но вы промолчали!

И не повторяйте, что не придавали этому времени никакого значения. А вы промолчали! Настоящий Дарзак не стал бы скрывать, что еще какой-то Дарзак, который, может быть, является Ларсаном, пришел раньше него и прячется где-то в Четырехугольной башне. Только Ларсану требовалось утаить, что, кроме него, имеется еще и другой Дарзак. ИТАК, ИЗ ДВУХ ВОПЛОЩЕНИЙ ДАРЗАКА ЛОЖНЫМ БЫЛО ТО, КОТОРОЕ ЛГАЛО! И мои подозрения сменились уверенностью. ЛАРСАН — ЭТО ВЫ! А ЧЕЛОВЕК, КОТОРЫЙ НАХОДИЛСЯ В ШКАФУ, БЫЛ ДАРЗАКОМ!

— Вы лжете! — воскликнул и кинулся на Рультабиля тот, кого я никак не мог считать Ларсаном.

Мы бросились между ними, но Рультабиль, не потерявший самообладания, спокойно протянул руку к шкафу и произнес:

— Он и сейчас еще там!

Неописуемая сцена! Незабываемая минута! Дверь шкафа приоткрылась, как если бы ее подтолкнула изнутри невидимая рука. Должно быть, именно так все и случилось тем страшным вечером. Вечером тайны Лишнего тела.

И Лишнее тело появилось! Возгласы удивления и ужаса одновременно наполнили Четырехугольную башню.

— Робер! — воскликнула Дама в черном.

Это был возглас счастья. Два Дарзака находились среди нас одновременно и настолько похожие, что любой другой, кроме Дамы в черном, мог бы ошибиться. Но сердце ее не ошиблось, хотя разум после рассуждений Рультабиля и мог еще колебаться. Вытянув руки, она направилась ко второму воплощению Дарзака, вышедшему из рокового шкафа. Лицо Матильды сияло. Ее глаза, печальные глаза, блуждающий взгляд которых так часто устремлялся на «другого», смотрели на истинного Дарзака с радостью, но уверенно и спокойно. Это был он! Это был тот, которого она считала погибшим и черты которого пыталась искать на лице другого. Искала, но не находила, обвиняя в этом, ночью и днем, свой рассудок. Тот же, кого до самой последней минуты я полагал невиновным, увидев перед собой внезапно ожившее свидетельство своего преступления, разоблаченный и затравленный, попытался еще раз повторить один из тех трюков, которые так часто его спасали. Окруженный со всех сторон, он попытался бежать! Только в этот момент мы поняли, какую дерзкую комедию он перед нами разыгрывал. Какой силой воли обладал, если, убедившись уже в исходе дискуссии с Рультабилем, и виду не подал, что все проиграно. Больше того, продолжал вести этот спор, который неминуемо должен был привести к гибели, чтобы успеть найти путь к отступлению.

Пока мы смотрели на ожившего Дарзака, Ларсан одним прыжком оказался в соседней комнате, которая служила спальней госпоже Дарзак, и молниеносно закрыл за собой дверь. Мы заметили этот маневр слишком поздно, никто не смог ему помешать. Рультабиль, который во время предыдущей сцены заботился только об охране двери в коридор, не замечал, что каждое движение ложного Дарзака приближало его к спальне Матильды. Но репортер не придавал этому никакого значения, зная, что из комнаты госпожи Дарзак нет другого выхода. И все же, когда бандит оказался за дверью, скрывающей его последнее убежище, наше смятение достигло предела. Мы осыпали дверь ударами, вспомнив об удивительной способности этого человека исчезать на глазах.

— Он убежит, он вновь от нас ускользнет!

Артур Ранс был взбешен больше других. Госпожа Эдит, возбужденная всем пережитым, дергала меня за руку.

Никто из нас не смотрел на Даму в черном и Робера Дарзака, которые, казалось, забыли обо всем и не обращали внимания на окружающую суматоху. Они не произносили ни слова, но смотрели друг на друга так, будто обрели для себя новый прекрасный мир. Мир, подаренный им Рультабилем.

Мой друг позвал на помощь слуг. Они явились с ружьями наперевес, но сейчас нам больше пригодились бы топоры. Дверь в спальню Матильды была достаточно прочной и с внутренней стороны удерживалась крепкой задвижкой. Дядюшка Жак отправился за железным брусом, который мы использовали как таран. С его помощью дверь начала понемногу поддаваться.

Можете себе представить наше волнение! Мы говорили себе, что все возможно, что мы можем оказаться в комнате, где будут только стены и решетки на окнах. Мы готовились увидеть все, что угодно, или, вернее, не увидеть ничего, так как нас продолжала сводить с ума мысль о бегстве или каком-нибудь другом сверхъестественном исчезновении Ларсана.

Когда дверь приоткрылась, Рультабиль приказал слугам снова взяться за ружья, но стрелять только в том случае, если захватить Ларсана живым будет невозможно. Затем последним сильным толчком он распахнул дверь и бросился в комнату. Мы последовали за ним, но на пороге остановились, пораженные открывшимся зрелищем. Прежде всего, Ларсан был здесь! Да, мы его сразу увидели. Казалось, он заполняет собой все помещение, удобно расположившись в кресле посреди комнаты и глядя на нас внимательными и спокойными глазами. Его руки лежали на подлокотниках, а голова опиралась о спинку кресла. Можно было подумать, что он давал нам аудиенцию и приготовился нас выслушать… Мне даже показалось, что губы его насмешливо улыбались. Рультабиль приблизился к креслу.

— Ларсан — спросил он, — вы сдаетесь?

Ответа не было.

Тогда Рультабиль дотронулся до руки на подлокотнике, затем прикоснулся к неподвижному лицу, и мы догадались, что Ларсан мертв. Артур Ранс прослушал его сердце и объявил, что все кончено. Рультабиль указал нам на открытую оправу перстня на пальце у Ларсана, которая, должно быть, содержала молниеносный яд, и попросил всех покинуть Четырехугольную башню.

— Постарайтесь забыть эту смерть, — сказал он очень серьезно. — Я позабочусь обо всем, и исчезновения этого Лишнего тела не заметит никто. Вальтер, принесите сюда мешок, да поскорее.

Этот приказ Артур Ранс перевел на английский язык, а мы, по знаку Рультабиля, вышли из комнаты и оставили его один на один с трупом отца.

В этот момент Робер Дарзак почувствовал дурноту, и нам пришлось перенести его в гостиную Старого Боба. Но это была всего лишь минутная слабость. Открыв глаза, он улыбнулся Матильде, склонившейся над ним в страхе потерять любимого человека, которого она в результате обстоятельств, все еще оставшихся загадочными, только что обрела вновь. Заверив, что ему ничто ни угрожает, Робер Дарзак попросил ее и госпожу Эдит покинуть комнату. Я и Артур Ранс оказали ему необходимую помощь, одновременно поинтересовавшись, каким образом человек, которого умирающим затолкали в мешок, смог появиться живым из шкафа. Мы расстегнули ему рубашку и сняли с груди бинты. Оказалось, что ранение, благодаря счастливой случайности, которые не так уж и редки, как это принято полагать, было не слишком серьезным. Во время ожесточенной схватки с Ларсаном пуля ударила Дарзака в грудную кость и расплющилась, вызвав сильное кровотечение и непродолжительную, но почти мгновенную потерю сознания.

Бывает, что раненые подобным образом разгуливают с друзьями уже спустя несколько часов после того, как эти же самые друзья, по их глубокому убеждению, присутствовали при последнем вздохе несчастного умирающего. Да я и сам прекрасно помню историю с одним из моих добрых друзей, журналистом Л., стрелявшимся на дуэли с музыкантом В. Мой друг очень расстроился, вообразив, что насмерть поразил своего противника пулей в грудь, и тот скончался на месте. Неожиданно «покойник» приподнялся и всадил в бедро моего друга пулю, которая едва не повлекла за собой ампутацию и на долгие месяцы уложила его в постель. Музыкант же быстро оправился и уже на другой день преспокойно гулял по бульвару. Он, так же как и Дарзак, был ранен в грудную кость, и на мгновение потерял сознание.

Пока мы перевязывали Робера Дарзака, появился дядюшка Жак и прикрыл дверь в гостиную. Вначале я этому удивился, но затем послышались шаги в коридоре и странный шум, как будто по полу тащили что-то тяжелое. Я подумал о Ларсане, о мешке для Лишнего тела и о Рультабиле. Оставив Артура Ранса возле Дарзака, я подошел к окну и понял, что не ошибся. Мрачный кортеж двигался по двору. Была уже почти ночь, и благословенный мрак начал окутывать землю. Однако я различил Вальтера, которого поставили на страже под аркой садовника. Он поглядывал в сторону первого двора и был готов преградить путь любому, кто пожелал бы проникнуть во двор Карла Смелого. Рультабиль и дядюшка Жак двигались к колодцу. Две тени, согнувшиеся под тяжестью третьей, которую я уже раньше видел. В ту ужасную ночь она содержала тело.

Они подняли мешок на верхний край каменной кладки колодца, и я даже смог разглядеть, что колодец открыт, а деревянная крышка, которая его обычно прикрывала, прислонена сбоку. Рультабиль взобрался на край колодца и тут же исчез в нем. Он проделал это весьма естественно и без колебаний. Мне даже показалось, что подобный путь ему уже не в новинку. Дядюшка Жак опустил мешок в колодец и еще некоторое время его придерживал, после чего выпрямился и тщательно прикрыл отверстие крышкой. Ее железная окантовка тихонько проскрежетала о каменный край кладки. И тут я вспомнил тот необычный звук, который вечером, перед «открытием Австралии», заставил меня броситься на таинственный темный силуэт. Этот силуэт внезапно исчез, а я ткнулся носом в закрытую дверь Нового замка.

Я хотел видеть, видеть и знать все до последней минуты. Слишком многое по-прежнему оставалось для меня загадкой. Я знал лишь небольшую, хотя и самую важную часть правды, но я не знал всего, или, вернее, мне еще многого не хватало для объяснения главного.

Я вышел из Четырехугольной башни и поднялся по лестнице Нового замка в свою комнату. Мой взгляд погрузился в глубину сумерек, покрывающих море. Непроглядная ночь, темнота. Ничего. Тогда я прислушался, однако не смог различить даже и всплеска весел. Но вот где-то далеко, очень далеко в море, во всяком случае почти на горизонте, в той узкой красноватой полоске заходящего солнца, которая еще теплилась, украшая ночь, появился темный и узкий силуэт лодки, легко скользившей по водам. Затем лодка остановилась, и я увидел, как поднялась и выпрямилась тень Рультабиля. Я узнал и различил его так ясно, как будто он находился от меня в десяти метрах. Каждое движение моего друга вырисовывалось с фантастической четкостью на фоне красной полосы заката. Но все произошло очень быстро. Он нагнулся и поднял какой-то груз, на мгновение слившийся с его телом. Затем груз скользнул в море, а маленькая тень человека осталась одна, склонившись над водой и оставаясь некоторое время неподвижной. Потом он сел, и лодка вновь заскользила по воде, пока не вышла из полосы света. А вскоре исчезла и сама полоса.

Рультабиль доверил водам Геркулеса тело Ларсана.

ЭПИЛОГ

Ницца, Канн, Сан-Рафаэль, Тулон!

Я без сожаления смотрел, как проходили этапы нашего обратного путешествия. На следующий же день после этих страшных событий я поспешил покинуть юг, чтобы вернуться в Париж и окунуться в дела. Кроме того, я хотел поскорее остаться наедине с Рультабилем, который ехал с Дамой в черном в двух шагах от меня в соседнем купе. До самой последней минуты, то есть до Марселя, где они расставались, я не решался нарушить их нежной беседы, их планов на будущее и их прощания. Несмотря на просьбы Матильды, Рультабиль решил уступить место мужу, вернуться в Париж и продолжить работу в газете. Дама в черном не могла ему ни в чем отказать. Рультабиль продиктовал свои условия. Господин и госпожа Дарзак должны продолжать свадебное путешествие, как будто в Красных скалах ничего не случилось. Просто эту поездку закончит другой Дарзак, не тот, который ее начал. Но для всего света он будет тем же.

Господин и госпожа Дарзак поженились. Гражданский брак их объединил. Что до законов церкви, то здесь следует вмешаться папе, и в Риме они, безусловно, найдут возможность уладить ситуацию, если ее вообще понадобится улаживать, чтобы смирить угрызения совести. Господин и госпожа Дарзак должны наконец насладиться счастьем, они его заслужили.

Никто и никогда не узнал бы об их ужасной трагедии и о мешке с Лишним телом, но я принужден вновь взяться за перо и после долгих лет молчания открыть публике все тайны Красных скал, как некогда мне пришлось приподнять вуаль, покрывающую секреты Гландье. Сегодня, когда я пишу эти строки, годы освободили нас от мрачных пут тех скандальных событий. И все-таки приходится к ним возвращаться. Причина в этом мерзком Бриньоле, который в курсе многих событий и пытается нас шантажировать из глубины Америки, куда он поспешно скрылся. Бриньоль угрожает нам отвратительным пасквилем, и так как профессора Станжерсона уже нет в живых, то мы решили «опередить» этого человека и рассказать всю правду.

Бриньоль! Какую же роль он сыграл в этой ужасной трагедии? И вот на следующий день после ее завершения, в поезде, который уносил меня в Париж, в двух шагах от Дамы в черном и Рультабиля, обнявшихся на прощанье, я все еще спрашивал себя об этом. Сколько вопросов я задавал себе, прижавшись лбом к окну купе. Одна фраза, только одно слово Рультабиля могли бы, вероятно, все объяснить, но он и не вспоминал обо мне со вчерашнего дня. Со вчерашнего дня Дама в черном и он не расставались.

Мы простились с профессором Станжерсоном в «Волчице». Артур Ранс и госпожа Эдит проводили нас на вокзал. Вопреки моим ожиданиям, госпожа Эдит не выразила большого огорчения по поводу нашего расставания. Причиной этого безразличия, безусловно, послужил князь Галич, также явившийся на платформу. Госпожа Эдит болтала с князем о Старом Бобе, который быстро поправлялся, и не обращала на меня внимания. Можете себе представить, как я огорчился. Здесь наступило время сделать моим читателям одно признание. Я, разумеется, не стал бы открывать им тех чувств, которые питал к госпоже Эдит, но получилось так, что через несколько лет после трагической смерти Артура Ранса, о которой я, может быть, еще когда-нибудь расскажу, прекрасная, меланхоличная и нестерпимая госпожа Эдит стала моей женой.

Мы приближались к Марселю.

Марсель! Последнее прощание Рультабиля и его матери было очень печальным. Они ничего не сказали друг другу. Наш поезд тронулся, а Матильда осталась стоять на перроне неподвижная, в темной вуали с руками, безвольно опущенными вдоль тела, как статуя печали и скорби. Впереди меня плечи Рультабиля содрогнулись от скрытых слез.

Лион. Спать мы не могли и вышли на перрон. Вспоминая нашу остановку здесь же всего несколько дней назад, когда мы спешили на помощь несчастной Матильде, мы вновь погрузились в эту историю, и Рультабиль наконец-то заговорил, вероятно, желая забыться и не думать больше о том расставании, которое он, как маленький мальчик, оплакивал в течение последних часов.

— Мой дорогой, Бриньоль был первостатейным мерзавцем, — сказал он мне с таким упеком, как будто именно я всегда считал этого бандита образцом порядочности.

Затем Рультабиль объяснил мне всю глубину интриги, для описания которой требуется, увы, всего несколько строк.

Ларсану понадобился какой-нибудь родственник Дарзака, чтобы заключить профессора Сорбонны в сумасшедший дом! И он отыскал Бриньоля. Более подходящего субъекта для своих преступных целей ему было бы не найти. Они поняли друг друга с полуслова. Упрятать у нас кого угодно в палату для сумасшедших всегда было просто. Я имею в виду Францию. Для этой мрачной и быстрой процедуры, как ни странно, достаточно всего лишь желания родственников и подписи врача. Подпись никогда не затрудняла Ларсана, он ее просто подделал, а Бриньоль, которому было щедро заплачено, позаботился об остальном. Явившись в Париж, Бриньоль уже являлся сообщником Ларсана, решившего занять место Дарзака перед свадьбой. Несчастный случай с глазами, как я и предполагал, был, конечно, подстроен. Бриньоль получил указание постараться ухудшить зрение Дарзака до такой степени, чтобы заменивший его Ларсан мог использовать в своей игре решающий козырь — темные очки, а при отсутствии очков, которые не всегда удобно носить, — право находиться в тени или в полумраке!

Отъезд профессора на юг значительно облегчил планы двух негодяев. В Сан-Ремо Ларсан постоянно следил за Дарзаком и уже в самом конце отпуска нашел-таки возможность упрятать его в сумасшедший дом. Это было сделано при помощи той специальной полиции, не имеющей, разумеется, ничего общего с официальной, которая всегда к услугам некоторых семей и готова выполнить некоторые неприятные поручения, требующие тайны и быстроты действия.

И вот однажды, когда господин Дарзак прогуливался пешком в горах… Сумасшедший дом находится недалеко, в двух шагах от итальянской границы. Все было заблаговременно подготовлено, чтобы принять несчастного, так как Бриньоль перед отъездом в Париж договорился с директором и представил ему Ларсана в качестве своего доверенного лица. Некоторые директора подобных домов не требуют долгих объяснений при условии, что формальности соблюдены и заплачено достаточно щедро. Все было сделано очень быстро, подобные вещи случаются каждый день.

— Но как вы это узнали? — удивленно спросил я Рультабиля.

— Вспомните маленький обрывок бумаги, — ответил репортер, — который вы принесли мне в тот день, когда, никого не предупредив, последовали за Бриньолем, неожиданно явившимся на южное побережье. Этот клочок, содержавший угловой штамп Сорбонны и всего лишь два слога «…бонне», оказал мне неоценимую помощь. Во-первых, вы подняли его там, где только что прошли Ларсан с Бриньолем. И затем, место, в котором вы его обнаружили, послужило мне указанием, когда я отправился на поиски настоящего Дарзака, придя к убеждению, что именно его засунули в мешок и вынесли, как Лишнее тело.

И Рультабиль подробно описал мне, как ему удалось разгадать эту тайну, остававшуюся для всех нас абсолютно непостижимой. Вначале неожиданное и внезапное озарение над высохшей акварелью, а затем ужасное прозрение, последовавшее за необъяснимым умалчиванием одного из двух воплощений Дарзака. Бернье, допрошенный перед возвращением человека, который увез таинственный мешок, передал нам, сам того не подозревая, его заведомо ложные слова. Слова того, кого мы все принимали за Робера Дарзака. Он великолепно разыграл перед привратником сцену безграничного изумления, но умолчал о том, что другой Дарзак, которому Бернье открыл дверь в пять часов, и он сам — это разные люди! Он умышленно утаил второе воплощение Дарзака, то есть скрыл, что имеется еще и другой Дарзак. Но ведь это могло ему понадобиться только в том случае, если второе воплощение и было истинным. Все ясно как день! Пораженный этим открытием, Рультабиль тогда пошатнулся и почувствовал минутную слабость. У него даже зубы застучали от ужаса. Но возможно, Бернье просто ошибся и неправильно истолковал слова взволнованного и испуганного господина Дарзака? Жозеф решил расспросить его сам, а там видно будет. Только бы Дарзак поскорее явился и сам замкнул этот круг. И вот он наконец возвращается. У Рультабиля все еще теплилась слабая надежда:

— Вы заглянули в лицо этого человека? — спросил он.

— Нет, я его не видел, — ответил Дарзак, и Рультабиль не смог скрыть охватившей его радости. Ларсану было бы так просто ответить: «Конечно, видел. Это было лицо Ларсана».

Молодой человек не понял вначале, что это была еще одна уловка бандита, великолепно постигшего образ своего персонажа. Настоящий Дарзак поступил бы, разумеется, точно так же: освободился бы от ужасного груза, не желая на него больше смотреть. Но коварство Ларсана не могло противостоять неумолимой логике моего друга. И мнимый Дарзак в ответ на другой, простой и ясный, вопрос Рультабиля замкнул круг. Он солгал! Наконец-то Рультабиль обрел полную уверенность. Его глаза, всегда следовавшие за разумом, теперь увидели все.

Но что предпринять? Немедленно разоблачить Ларсана и дать ему тем самым возможность вновь ускользнуть? Рассказать матери о том, что она вторично вышла замуж за Ларсана и помогла ему убить подлинного Дарзака? Нет, только не это! Необходимо подумать, взвесить все обстоятельства, а уж потом действовать наверняка.

Он выпросил двадцать четыре часа и обезопасил Даму в черном, переселив ее в комнаты профессора Станжерсона. Он заставил Матильду поклясться, что она не покинет замок, и обманул Ларсана, выразив твердую уверенность в виновности Старого Боба.

Так как Вальтер вернулся в замок с пустым мешком, то у Рультабиля появилась слабая надежда: может быть, господин Дарзак еще жив! Впрочем, живого или мертвого, но он должен его отыскать. После Дарзака остался револьвер, найденный в Четырехугольной башне. Новенький револьвер той же системы, которую Рультабиль уже приметил у местного оружейника в Ментоне. Он отправился к этому оружейнику, показал оружие и узнал, что накануне утром его приобрел мужчина с большой вьющейся бородой, в мягкой шляпе и широкополом сером пальто. Однако этот след тут же оборвался. Что ж, на большее Рультабиль не рассчитывал. Затем он отправился вслед за Вальтером к пропасти Кастильона и сделал то, что слуге-американцу и в голову не пришло. Вальтер, обнаружив пустой мешок, бросился обратно в замок, а Рультабиль пошел дальше — по следам маленького английского шарабана. Он заметил, что колея, вместо того чтобы вернуться в Ментону, спускалась с другой стороны горы в сторону Соспеля. Кажется, Бриньоль вышел именно в Соспеле? Бриньоль! Рультабиль вспомнил о моем приключении. Что вообще понадобилось Бриньолю в этих местах? Его присутствие, вероятно, как-то связано с происшествием в замке. С другой стороны, исчезновение настоящего Дарзака и его неожиданное появление вновь явно свидетельствовали о похищении. Но где? Бриньоль, тесно связанный с Ларсаном, не явился бы из Парижа без дела. Может быть, он прибыл в этот критический момент, чтобы наблюдать за лишенным свободы Дарзаком? Размышляя таким образом, Рультабиль принялся расспрашивать хозяина трактира, расположенного у входа в туннель Кастильона. Хозяин рассказал, что накануне он обратил внимание на одного странного посетителя, по описанию весьма похожего на покупателя револьвера. Этот человек зашел выпить стакан вина. Он был очень возбужден и вел себя столь необычно, что его можно было принять за беглеца из сумасшедшего дома.

— Значит, поблизости находится сумасшедший дом? — равнодушно спросил Рультабиль, стараясь не выдать охватившего его возбуждения.

— Да, — ответил хозяин, — довольно известное заведение, расположенное на горе Барбонне.

Вот когда два слога «…бонне» зазвучали в полную силу. С этого момента Рультабиль больше не сомневался, что истинный Дарзак был заключен своим двойником в психиатрическую лечебницу. Он сел в экипаж и приказал отвести себя в Соспель, расположенный у подъема на Барбонне. Не встретит ли он в окрестностях заодно и Бриньоля? Однако того нигде не было видно, и Рультабиль, не теряя ни минуты, отправился в сумасшедший дом. Он решил узнать все правду и при необходимости отважиться на любой шаг. В качестве репортера газеты «Эпок» он заставит разговориться директора этого миленького заведения для университетских профессоров! И, если ему повезет, он узнает, что же в конце концов произошло с Робером Дарзаком. Так как тела в мешке не оказалось, а след маленького шарабана затерялся в Соспеле, значит, Ларсан раздумал сбрасывать своего соперника в расщелину Кастильона. Но почему? Может быть, он решил вернуть Дарзака в сумасшедший дом? Ясно же, что живой Дарзак мог пригодиться Ларсану гораздо больше, чем мертвый. Какой великолепный повод для шантажа в тот момент, когда Матильда наконец обнаружит обман! Подобная страховка превращала этого негодяя в хозяина положения при всех объяснениях с несчастной женщиной. Мертвый Дарзак оставлял Матильде полную свободу действий. Она убила бы Ларсана собственными руками или выдала его правосудию.

Рультабиль рассчитал правильно. У ворот сумасшедшего дома он столкнулся с Бриньолем. Без лишних слов Рультабиль приставил к горлу негодяя револьвер и пригрозил пристрелить на месте. Бриньоль струсил и, умоляя его пощадить, сообщил, что Дарзак жив. Через четверть часа Рультабиль знал все. Однако одного револьвера оказалось недостаточно, так как Бриньоль не только боялся смерти, но и любил жизнь, а также и все то, что делало эту жизнь особенно приятной — в частности, деньги. Рультабиль объяснил ему простоту выбора: или погибнуть на месте, если он остается союзником Ларсана, или хорошо заработать, если он поможет семье Дарзак выпутаться из этой истории без публичного скандала. Договорившись, они вместе направились в сумасшедший дом. Директор выслушал их сперва с удивлением, затем с ужасом, быстро перешедшим в безграничную любезность, и Робер Дарзак был мгновенно освобожден. Здесь я опускаю взаимные излияния радости.

Я уже говорил, что, по счастливой случайности, Робер почти не пострадал от раны, которая могла бы оказаться смертельной. Рультабиль немедленно увез его в Ментону. Бриньоля они отпустили, назначив свидание в Париже для улаживания денежных отношений. По дороге господин Дарзак рассказал, как, сидя в своем заточении, он случайно прочел в местной газете, что в замке Геркулес остановились после отпразднованной в Париже свадьбы господин и госпожа Дарзак. Теперь он понял источник всех своих злоключений и конечно же угадал того, кто осмелился на фантастическую дерзость — занять его место подле несчастной женщины, чей неокрепший еще после болезни рассудок делал осуществимым подобное предприятие. Это открытие придало ему силы. Украв пальто директора, чтобы прикрыть больничную пижаму, он позаимствовал из его же кошелька сто франков и, рискуя сломать себе шею, перебрался через ограду, которая в иное время показалась бы ему непреодолимой. Добравшись до Ментоны, он отправился к замку Геркулес и там своими глазами увидел Дарзака. Увидел самого себя! Затем он потратил несколько часов, стараясь вернуть себе прежнюю внешность, во всяком случае настолько, чтобы озадачить того, кто принял его облик. Его план был прост. Проникнуть в замок Геркулес, как к себе домой, зайти в помещение, занимаемое Матильдой, и показаться Ларсану, чтобы привести его в замешательство. Он расспросил местных жителей и узнал, что новобрачные расположились в глубине Четырехугольной башни. Новобрачные! Все, что ему довелось испытать до сих пор, было несравнимо с отчаянием, охватившим его при этом слове: новобрачные. Но его страдания окончились в ту же минуту, когда, появившись из шкафа, он увидел Матильду. Ларсан сразу все понял. Она не осмелилась бы на него так смотреть, если бы стала женой другого. Да, они были разлучены, но никогда не расставались друг с другом! Для осуществления своего плана Робер Дарзак купил в Ментоне револьвер. Затем он избавился от выдававшего его пальто и приобрел костюм, по цвету и фасону напоминавший одежду Дарзака. Оставалось ждать. Некоторое время он скрывался за соседней виллой на вершине небольшого холма, откуда мог наблюдать за тем, что происходит в замке. В пять часов, убедившись, что его противник находится в башне Карла Смелого и, следовательно, не попадется навстречу, он рискнул отправиться к Четырехугольной башне. Проходя мимо нас по двору, Дарзак едва не выдал себя. Он хотел уже окликнуть меня или Рультабиля, но сдержался. Он желал, чтобы первой его узнала именно Матильда. Эта надежда поддерживала его мужество. Только ради нее и стоило продолжать бороться. Через час, когда он держал в своих руках жизнь Ларсана, повернувшегося к нему спиной и занятого корреспонденцией, Дарзак даже не вспомнил о мести. После стольких испытаний в его сердце, переполненном любовью, все еще не находилось места для ненависти. Несчастный господин Дарзак!

Продолжение нам известно. Не знал я лишь, каким образом настоящий Дарзак вторично проник в Форт Геркулес. Оказывается, разузнав после бегства Старого Боба о выходе из замка через колодец, Рультабиль доставил Робера Дарзака в замок тем же путем, каким неугомонный археолог его покинул. Необходим был удобный момент для разоблачения и захвата Ларсана. Этой ночью действовать было уже поздно, и Рультабиль решил покончить с бандитом на следующий вечер. Для того чтобы спрятать господина Дарзака днем, Рультабиль с помощью Бернье отыскал для него заброшенную и уединенную комнату в Новом замке.

При этом сообщении я издал такой пронзительный возглас, что Рультабиль искренне расхохотался.

— Так вот в чем дело! — закричал я.

— Теперь догадались?

— Вот почему я обнаружил этой ночью «Австралию». Передо мной находился настоящий Дарзак! А я-то терялся в догадках, так как помимо «Австралии» имелась еще и настоящая борода, которая прочно держалась на своем месте. Теперь я понял все!

— Могли бы и побыстрее, — невозмутимо ответил Рультабиль. — Той ночью, мой друг, вы нас изрядно стесняли. Когда вы появились во дворе Карла Смелого, господин Дарзак как раз провожал меня к колодцу. Я успел лишь захлопнуть деревянную крышку, а он — спрятаться в Новом замке. Но когда вы отправились наконец спать после неудачных попыток оторвать ему бороду, Дарзак вернулся ко мне. Мы были в большом затруднении. Заговори вы на следующее утро о своем открытии с другим Дарзаком, полагая, что перед вами Дарзак из Нового замка, — и все пропало. Однако же я не хотел уступать просьбам господина Дарзака, который предлагал разбудить вас и немедленно открыть всю правду. Зная импульсивность вашего характера, я опасался, что вы не сможете целый день скрывать эту правду. Один только вид негодяя мог привести вас в ярость и все испортить. Ведь наш противник был так хитер! Поэтому мы решили ничего вам не говорить. Утром я должен был вернуться в замок уже не скрываясь, и надо было устроить так, чтобы до этого времени вы с Дарзаком не встретились. Вот я и отправил вас, с утра пораньше, на ловлю устриц.

— Понимаю.

— В конце концов, вы всегда все понимаете, Сэнклер. Надеюсь, вы не обиделись на меня за эту прогулку, тем более, что вам удалось провести целый час наедине с госпожой Эдит.

— Кстати, о госпоже Эдит. Почему вы все время так упорно стремились меня рассердить? — спросил я.

— Чтобы иметь основание рассердиться самому и запретить вам обращаться ко мне и к господину Дарзаку. Повторяю, что после ваших ночных приключений все ваши разговоры с ним надо было свести до минимума. Поймите же наконец и это, Сэнклер.

— Понимаю, понимаю, мой друг.

— От всей души поздравляю вас с этим.

— Но есть еще одна вещь, которая остается для меня загадкой. Смерть Бернье! Кто же его убил?

— Трость, — мрачно ответил Рультабиль, — эта проклятая палка.

— А я-то полагал, что древнейший скребок…

— И то, и другое: трость и скребок. Но трость предопределила смерть, а скребок стал исполнителем.

Я с удивлением посмотрел на Рультабиля. Уж не свихнулся ли он от всех этих тайн?

— У вас был довольно глупый вид, Сэнклер, когда на другой день после моего прозрения я уронил перед Дарзаком трость Артура Ранса с ручкой в форме вороньего клюва. Я надеялся, что Дарзак ее подберет. Вы, конечно, помните трость Ларсана и манеру, с которой он ею поигрывал в замке Гландье. Это был весьма характерный жест. Я не сомневался в своих выводах, но желал собственными глазами увидеть, как Дарзак возьмет трость движением Ларсана. Эта мысль все еще продолжала меня неотступно преследовать даже на следующий день после визита в сумасшедший дом. Помните, я попросил того, кто выдавал себя за Дарзака: «Постучите по гербу графов Мортола, дорогой господин Дарзак. Сильнее, пожалуйста». Я хотел увидеть, как он взмахнет тростью характерным жестом этого негодяя, всего лишь на секунду забыв о переодевании и о притворно сгорбленных плечах.

И он постучал! Я разглядел его в полный рост! Увы, в этот момент его увидел еще и другой человек, наказанный за это смертью. Бедняга Бернье, пораженный увиденным, должно быть, действительно пошатнулся и очень неудачно упал на этот чертов скребок. Вероятно, он выпал из редингота Старого Боба, и Бернье понес скребок в кабинет археолога в Круглую башню, а по дороге увидел Ларсана. Все сраженья, Сэнклер, имеют свои невинные жертвы. Бернье умер неожиданно, увидев подлинного Ларсана своими глазами.

На мгновение мы замолчали, и затем я все-таки признался ему, что изрядно на него рассердился. Неужели он так мало мне доверяет? Я рассердился и обиделся на него за то, что вместе с остальными он обманул меня в отношении Старого Боба.

Рультабиль улыбнулся.

— Вот уж кто меня совершенно не занимал. Я был уверен, что его в мешке не было. В ту ночь, которая предшествовала извлечению Старого Боба из глубин грота Ромео и Джульетты, я оставил подлинного Дарзака в Новом замке под защитой Бернье, а сам выбрался через колодец. Дело в том, что на берегу меня также ожидала лодка. Я нанял ее для своих целей у рыбака Паоло, друга Палача моря. Из устья колодца я вплавь добрался до пляжа, соорудив из своей одежды пакет и привязав его к голове. Паоло, пригнавший лодку, был весьма удивлен моим купанием в подобный час, когда увидел, как я во мраке появляюсь из воды. Он пригласил меня отправиться вместе с ним на ловлю осьминога. Это было весьма кстати, так как позволило всю ночь кружить вокруг замка и наблюдать за ним. Тут-то я и узнал от Паоло, что Тулио внезапно разбогател и объявил соседям о своем отъезде на родину. По словам Палача моря, он выгодно продал старому ученому ценные раковины. И действительно, последние дни его часто видели в обществе Старого Боба. Кстати, уезжая, он уступил свою лодку Паоло, а тот передал ее мне. Паоло знал, что по дороге в Венецию Палач моря остановится в Сан-Ремо. Таким образом, для меня начали проясняться приключения Старого Боба. Чтобы незаметно ускользнуть из замка, ему понадобилась лодка Тулио. Я выяснил адрес Палача моря в Сан-Ремо и, при помощи анонимного письма, отправил туда Артура Ранса. Ясно было, что Тулио расскажет ему о судьбе Старого Боба, заплатившего за то, чтобы рыбак отвез его к гроту, а затем исчез. Я предупредил Ранса просто из жалости к старому профессору, с которым ночью действительно мог произойти несчастный случай. Мне же нужно было как раз обратное — чтобы этот забавный старик отсутствовал, пока я не покончу с Ларсаном. Ложный Дарзак должен был по-прежнему верить, что Старый Боб интересует меня больше всех. Поэтому я не слишком обрадовался, узнав, что дорогого дядюшку нашли так быстро. Зато его рана в грудь могла мне помочь из-за аналогичной раны у человека в мешке. Благодаря этому я надеялся еще несколько часов продолжать свою игру.

— Но почему вы ее сразу не прекратили?

— Как вы не понимаете! Лишнее тело — Ларсан — не могло исчезнуть средь бела дня, у всех на глазах. Мне потребовался целый день, чтобы подготовить его исчезновение. Но что за день мы пережили из-за смерти Бернье! Появление жандармов, разумеется, не упростило дела, и я ждал их ухода, чтобы начать действовать. Первый выстрел, услышанный вами, когда мы собрались в Четырехугольной башне, предупредил меня, что все жандармы ушли наконец из трактира «Альбо» на мысе Гарибальди, второй — что таможенники отправились по домам ужинать, и море свободно.

— Скажите, Рультабиль, — спросил я, глядя ему прямо в глаза, — приготовив лодку, как вы говорите «для своих целей» возле устья колодца, вы уже знали, какой груз она повезет на следующий день?

Рультабиль опустил голову.

— Нет, — ответил он глухо и медленно, — нет, клянусь вам, Сэнклер. Я не предполагал, что лодка увезет труп. Все-таки это был мой отец. Я собирался всего лишь отвести Лишнее тело в сумасшедший дом. Я осудил его только на заключение, хотя и пожизненное. Но он убил себя сам. Что ж, так суждено. Да простит его Бог.

Больше мы не сказали ни слова о событиях той ночи.

В Лароше я предложил ему съесть что-нибудь горячее, но Рультабиль отказался от завтрака. Он купил все утренние газеты и, опустив голову, погрузился в чтение. Журналисты на все лады обсуждали новости из России. В Петербурге обнаружили тайную антиправительственную организацию. Подробности оказались столь удивительны, что им едва можно было поверить. Я развернул «Эпок» и прочел заголовок, набранный большими буквами над первой колонкой первой полосы:

«ОТЪЕЗД ЖОЗЕФА РУЛЬТАБИЛЯ В РОССИЮ!»

И ниже:

«ЕГО ТРЕБУЕТ ЦАРЬ!»

Я показал газету Рультабилю, но он только пожал плечами и усмехнулся.

— Ловко! А меня-то и не спросили. Интересно, что я буду там делать, по мнению моего уважаемого редактора? Ни царь, ни его заговорщики меня не интересуют. Пусть разбирается сам. Я хочу отдохнуть. А вы не хотите, Сэнклер? Отправимся куда-нибудь вместе, отдохнем хорошенько.

— Ну уж нет! — воскликнул я, не раздумывая. — Я с вами уже отдохнул. Это незабываемо. Надо немного и поработать.

— Что ж, мой друг, принуждать не стану.

Перед самым Парижем Рультабиль начал одеваться и, сунув руку в карман, с удивлением обнаружил там конверт красного цвета.

— Откуда это? — удивился он.

Распечатав конверт и прочитав письмо, Рультабиль весело расхохотался. Я вновь увидел перед собой моего веселого и неунывающего Рультабиля.

— В чем дело? — спросил я.

— Я все-таки уезжаю! — воскликнул Рультабиль. — Уезжаю сегодня же вечером.

— И куда же, позвольте спросить?

— В Санкт-Петербург, разумеется.

Он передал мне письмо, и я с удивлением прочел:

«Нам стало известно, что Ваша газета намеревается отправить Вас в Россию для выяснения обстоятельств, связанных с событиями при дворе. Предупреждаем, что живым Вы туда не доедете.

Центральный Революционный Комитет».

Я посмотрел на Рультабиля. Он веселился как ребенок.

— На вокзале нас провожал князь Галич, — напомнил я.

Он сразу все понял и усмехнулся:

— Вот будет потеха!

Это все, что мне удалось от него услышать.

Вечером я провожал Рультабиля на Северном вокзале. Обнявшись с ним на прощанье, я не смог удержаться от слез и еще раз попросил остаться. Но он лишь засмеялся и повторил:

— Вот будет потеха!

С этими словами мой друг и уехал.

На следующий день я вернулся к делам во Дворце правосудия. Первыми, кого я встретил, были Анри Робер и Андре Гесс.

— Как прошли каникулы? — спросили они. — Хорошо отдохнули?

— Превосходно! — ответил я.

Однако вид у меня был столь печальный, что они немедленно повели меня в буфет.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Примечания

1

«Из ничего ничего не возникает». (лат.).

2

Реально существовавшие люди.

3

Превосходно! Вы — настоящий джентльмен! (Англ.).

Content

Гастон Леру
Дама в Черном

I. ГЛАВА, которая начинается с того, чем заканчиваются другие романы

II. ГЛАВА, в которой речь идет о переменчивом настроении Жозефа Рультабиля

III. Аромат

IV. В пути

V. Паника

VI. Форт Геркулес

VII. О предосторожностях, принятых Рультабилем для защиты замка Геркулес на случай вражеской атаки

VIII. Несколько страниц биографии Жана Русселя — Бальмейера — Ларсана

IX. Неожиданное появление Старого Боба

X. День 11 апреля

XI. Штурм четырехугольной башни

XII. Невероятное тело

XIII. ГЛАВА, в которой страх Рультабиля достигает пределов, внушающих беспокойство

XIV. Мешок из-под картофеля

XV. Вздохи ночи

XVI. Открытие «Австралии»

XVII. Злоключения Старого Боба

XVIII. Полдень, или В царстве страха

XIX. ГЛАВА, в которой Рультабиль приказывает закрыть железные ворота

XX. ГЛАВА, в которой наглядно демонстрируется возможность появления лишнего тела

ЭПИЛОГ

Примечания