Галеф Дэвид

Молчание сонного пригорода

Дэвид Галеф

Молчание сонного пригорода

Посвящаю этот роман моей семье

Разве авторы и читатели романов не потеют над каждым томом, чтобы в итоге добраться до счастливого конца со свадьбой? Разве поколение за поколением не переживало беды и трудности в течение четырех актов ради того, чтобы в пятом акте наступила видимость счастливого брака? Однако эти беспримерные усилия по прославлению семейной жизни достигли весьма немногого, и я далеко не уверен, что чтение подобных сочинений помогло кому-либо выполнить задачу, которую он сам поставил перед собой либо на которую его ориентировала жизнь. В том-то и заключается пагубная, нездоровая черта подобных сочинений, что они заканчиваются тем, с чего им следовало бы начинаться.

Серен Кьеркегор. Или — или

Итак, остаться или уйти? Некоторые уходят только ради перемены. А ведь Кьеркегор предложил в качестве способа борьбы с однообразием свой «метод севооборота». Но вы цените последовательность — вы стали ходить к психотерапевту, озабоченные своим желанием спастись бегством. А ведь вам известно, что Кьеркегор все-таки рекомендовал севооборот иного рода, когда меняют не поле, а остаются на месте и засевают его другой культурой, которая есть вы сами. Решение не в том, чтобы уйти, но в том, чтобы остаться и изменить угол зрения; ограничьте себя, советует Кьеркегор, и станьте плодородны, изобретая.

Питер Крамер. Надо ли уходить?

Глава 1

«Значит, ты хочешь уйти насовсем?» Я обращался не к пациенту и не к лепрекону с остреньким подбородком на коробке кукурузных хлопьев Алекса, а к самому себе. Иногда я так разговариваю, когда мне нужно успокоиться. «Опять потерял ключи — интересно, к чему бы это», — бывало, говорил я или, подделываясь под британский акцент, если мне нужно было действительно дистанцироваться от самого себя: «Уже три джин-тоника. Может, хватит, старик?» Это голос моего сверх-я, которое я представляю себе в виде нервного типа по имени Мартин. Я отхлебнул обжигающий чай и с плеском поставил кружку на стол, на котором осталось размазанное кольцо. Я был слишком взбудоражен, чтобы спокойно рассмотреть проблему с точки зрения психиатра, хотя, кстати сказать, и я есть психиатр.

Я сидел за столом, сгорбившись в уголке нашей кухни-столовой в нашем большом, купленном по ипотеке доме, погруженном в ложный покой выходного дня. Мой семилетний сын Алекс отправился на футбольную тренировку, жена Джейн — в теннисный клуб на яростный матч, а я обозревал остатки завтрака. Если мы то, что мы едим, то Алекс находился на этапе сладостей, Джейн была черным кофе, а я чаем с молоком и булочкой из булочной Прайса — известной под прозвищем «обдираловка».

Я закусил губу, встал и выглянул в эркер, который, по всей видимости, столько же позволяет нам наблюдать за соседями, сколько и им наблюдать за нами. Этот эркер, влепленный в мешанину из осовремененных тюдоровского, викторианского и колониального стилей, был похож на прозрачный живот, как однажды сказал про него Алекс. И я стоял в брюхе зверя и смотрел, как семья Дисальва играет в боччи на постриженной лужайке. Слева от Дисальва жили Уоллеры, их припаркованные минивэн «таурус» и «лексус-инфинити» составляли безупречные параллели, хотя в доме никого не было видно. Я так и не знал бы, как их зовут, если бы к нам в почтовый ящик не опустили по ошибке какое-то их письмо, и я перешел через улицу и бросил его в ящик с номером 116, написанным курсивом. Справа стоял замок с фигурно подстриженной зеленой изгородью, его занимали Стейнбаумы, которые как-то раз пригласили нас на коктейль, а потом забыли про нас. Круги общества в таком пригороде, как наш Фэрчестер, напоминают диаграммы Венна: наползающие друг на друга окружности, которые объединяют жителей по признаку работы, школ, где учатся наши дети, церкви и загородных клубов и еще пересекаются в некоторых странных местах. Мы переехали сюда из Бруклина в 1997 году и через два года все никак не могли окончательно обустроиться. В последнее время у Джейн появилась компания новых спортивных подруг, бронзоворуких богинь, ходивших по магазинам в белых теннисках. Я для них не существовал, если, конечно, мне бы не вздумалось подавать им мячи.

Я рискнул выйти из дома, чтобы прояснить мысли. От сентябрьского бабьего лета, в последние теплые деньки перед листопадом, разомлели и снова расцвели розовые астры. Я помахал коренастому Джанни, патриарху семейства Дисальва, несообразно одетому в шорты с бордовыми полосками и желтую футболку, и он пожаловал меня добродушным кивком. Его дочка-подросток Карла широко улыбнулась, прицеливаясь по шару, который бросил Майкл, одетый как отец, только наоборот: футболка в бордовую полоску и желтые шорты. Завершала живую картину мама Луиза, она выходила из дома, держа в руках поднос со стаканами и лимонадом.

Что же позволяет им так счастливо уживаться вместе? «Все счастливые семьи похожи друг на друга, — написал Толстой, — каждая несчастливая семья несчастлива по-своему». Только откуда было Льву знать о счастливых семьях? Счастливые семьи счастливы, потому что у них есть достаток, тепло, благополучие… Тот же список может сделать их несчастными: мужа и жену, которых рассорили деньги или ребенок, мечтающий вырваться из этого теплого кокона. Довольно с меня крылатых фраз, тем более что в лучшем случае они соответствуют истине лишь наполовину.

Кроме того, кто сказал, что Дисальва — счастливая семья? Может, у Джанни есть любовница. А Луиза мирится с этим ради сохранения семьи. Сын и дочь подростки, и я представил себе, как Майкл увлекается кокаином, а Карла страдает булимией, хотя не скажешь, что у нее недокормленный вид. И все-таки внешний вид о чем-то да говорит. Некоторые семьи не могут даже произвести впечатление счастливых.

Я подумал, интересно, какое впечатление мы производим на окружающих. Мы с Джейн справляемся с задачей на людях, но, как говорил мой отец, мы обречены. Мы вовсю ругаемся при Алексе, чего не следует делать, как вам скажет любой детский психолог. Честное слово, иногда в пылу ссоры мы могли бы прирезать друг друга, если б не были такие культурные-раскультурные, — да еще и провернули бы нож в ране. Но тут вступал Алекс, он кричал: «Мама, налей мне три четверти стакана молока!» — и нарочно как бы случайно опрокидывал стакан, если молока в нем было больше или меньше, чем он хотел. Если сделать ему выговор, он действовал наоборот: замыкался в себе. Ему либо требовалось постоянное внимание, либо его как будто вообще не было. Он усаживался в гостиной перед телевизором, впитывая сцены мультипликационного насилия, и тут же начинал канючить, чтобы от него отстали, стоило только помешать ему смотреть. Говоря неспециальным языком, он становился несносен. Мы с Джейн расходились во мнениях по поводу того, как следует с ним управляться. То Джейн изображала доброго полицейского и разрешала ему смотреть новую серию «Космических ковбоев», то вдруг объявляла войну телевидению, а я протестовал:

— Да ладно, он же сделал уроки.

— Это ты ему помог, да?

— Между прочим, в задании предусматривалась помощь родителей. Там так и говорится: «Попросите родителей помочь». — Я нашел листок и показал ей.

Она критически его рассмотрела.

— Но здесь написано твоим почерком. Ты ему не помогал, а просто сделал работу за него.

— Да нет, я писал под его диктовку…

Она направилась к телевизору.

— Я заставлю его все переделать. По-моему, учительница не это имела в виду.

Я поставил ей подножку, навалился на нее и не выпускал, пока она не запросила пощады. Мысленно.

Через секунду из комнаты с телевизором раздалось знакомое нытье:

— Отстань, мне ничего не видно!

Мы могли разругаться из-за чего угодно, как угодно и когда угодно. Помню, недавно мне приснился кошмар: сначала это был райский уголок на необитаемом острове, пока одна пальма не начала спорить со мной из-за того, какой формы у нее кокосы. Я протянул руку за топором и проснулся.

Ночь за ночью, после того как Алекс укладывался спать, Джейн отгораживалась от меня журналом, сидя перед телевизором, а я читал книгу в гостиной или, с недавних пор, бродил в Интернете. Я находил необычные сайты, где говорилось о самых больших в мире жуках, конфетном складе в Топеке и дереве форсития по имени Долорес, которое постоянно снимала вебкамера и записывала, как оно растет.

Однажды, чуть не прибив Алекса, когда он запустил в кухонную стену бутерброд с джемом и арахисовым маслом, я посмотрел, что пишут в Интернете насчет порки детей, но отыскал только нечто под названием «Архив возрастной регрессии» с рассказами о том, как взрослые мужчины изображают из себя младенцев. Снова надеть подгузники и снять с себя всякую ответственность за собственные действия — в этом есть что-то привлекательное. Мне, конечно, хотелось послать все к черту, но не таким же способом.

В общем, ничто не помогало мне справиться с проблемами в режиме реального времени. Самые простые вещи, требующие договоренности, начиная от обеда и кончая временем, когда Алекс должен ложиться спать, оканчивались затяжными спорами, которым не видно было ни конца ни края, такими спорами, которые вдруг возникают из-за каких-то, казалось бы, безобидных пустяков. Мы не могли даже просто поиграть в шары, как Дисальва, хотя некоторое удовольствие мы все-таки получали, когда заставляли друг дружку бегать за улетевшим со двора шаром. Как у ответственного руководителя, у Джейн были свои cojones[1].

— Все дело во власти, — заявил Джерри Мирнофф, мой друг и коллега-психиатр, который писал книгу о стрессах в пригороде, осовременивая фрейдовскую фокусировку на сексе. — В том, кто командует.

Нельзя сказать, что у самого Джерри был идиллический брак: в последнее время его жена Кэти стала ужасно ранимой, как будто от одного прикосновения у нее тут же появлялся синяк. Не знаю, возможно ли вообще динамичное развитие брака: сочетаться с кем-то семейными узами, «пока смерть не разлучит вас», — это отдает средневековьем. Мы дважды обращались за помощью к семейным специалистам, сначала к лысеющему мужчине, который все время сплетал пальцы в корзинку и разглагольствовал о творческом компромиссе, а второй раз к женщине, которая одевалась в английский костюм и настаивала, что мы должны «расположить наши потребности в порядке их важности». Не следовало бы мне дурно отзываться о таком большом секторе моей собственной профессии, но ни один консультант не сказал нам ни единого слова, которого бы мы сами не знали. Недавно я стал обдумывать новую идею: может, мне вообще не нужно искать решение в этой ситуации. А убраться подобру-поздорову, пока пригород не проглотил меня с потрохами.

Я вернулся на кухню, убрал оставленный беспорядок, потом пошел к себе в кабинет. Мой кабинет для консультаций пристроен к дому, и в него можно попасть через гараж. Но, как я говорю пациентам, обстановка — вот что имеет значение. Имсовское кресло, небесно-голубая кушетка и выстроенные в ряд выпуски «Американского психиатрического вестника» — все они способствуют терапии. Одна из последних фотографий Джейн и Алекса у меня на столе, она в теннисном костюме, а он держит ее ракетку, оба вперили в меня обвиняющий взгляд, и я отвернулся. Глядя на потолок, я разобрал нашу с Джейн прошлую ссору — поводом послужил всего лишь майонез, но дело приняло плохой оборот быстрее, чем я успел бы сказать «семейный кризис».

— Я просила купить соевый обезжиренный. — Она держала оскорбительную для нее баночку в вытянутой руке, как будто боялась испачкаться.

— Но он невкусный. — Пытаясь оправдаться, мы часто пользуемся сыном, как козырной картой. — К тому же Алексу нравится «Хелманс».

— Черт, а ты не подумал, что нравится мне? — И таким движением, будто она подает мяч из-за головы, она грохнула банкой об полку, но слишком сильно, и банка разлетелась на кучу осколков в белой размазне.

Через час, после весьма напряженной дискуссии, убирать пришлось именно мне. Я подумал, вот бы намазать ей майонезом рукоятку ракетки или подсунуть вместо крема от загара, но передумал. И все-таки эта картинка стояла у меня перед глазами — как ракетка выскальзывает у Джейн из руки, как Джейн вся обляпывается майонезом… а если твой главный источник наслаждения — фантазии, где ты унижаешь жену, значит, пора пересмотреть свою семейную жизнь.

«Подкаблучник», — съязвил мужской бас, который я иногда слышу, голос из моего подсознания, я зову его Сногзом.

«Не может этого быть, — подумал я в ответ. — Я мирный человек, психиатр, я анализирую. Кроме того, у нас два месяца не было секса».

«Ты просто не стараешься», — отрезал сверх-я Мартин. Как обычно, несправедливо, он всегда требует от меня больше, чем я могу.

Но в чем именно проблема? Дело не в майонезе, и не во вчерашней перепалке из-за воспитания детей, и не в последнем равнодушном сексе, который у нас был в августе. Джейн всегда была личностью типа А, из тех, кто начинает барабанить пальцами по прилавку, если официант на тридцать секунд задержался со стаканом кофе навынос. Моя фамилия Эйслер, но Джейн оставила девичью фамилию, а ее девичья фамилия Эдж[2]. Подходит ей на сто процентов. Я не то чтобы совершенно спокоен, но я психиатр, и меня больше интересует процесс, чем результат. Я бы стал думать, почему официанту в кафетерии понадобилось больше времени на выполнение той же задачи, которую он выполняет каждое утро, — может быть, по дороге на работу у него что-то стряслось? Кажется, он произнес свое «Слушаю вас» с какой-то особенной интонацией?

У Джейн подобного рода интерес превращался во внимание, которое она уделяла своим прихотям и ежедневному тяжкому труду. Что до меня, то я не люблю эмоциональной привязчивости, мне этого хватает и у пациентов. Меня восхищает определенная самостоятельность в женщинах, а Джейн успевала поменять проколотую шину, пока я дозванивался в автосервис.

Когда-то, давным-давно, мы испытывали друг к другу любовь, которую Фрейд определяет как навязчивую идею и трансферентный невроз. Я поднял глаза и посмотрел на самую верхнюю полку, откуда давнишний снимок Джейн улыбался моей лысеющей темно-русой макушке. В первое время после женитьбы мы делали друг для друга разные приятные мелочи, например, могли почесать спину или приготовить любимое блюдо. Мы оба занимались своей карьерой, Джейн в компании «Америкорпс», а я сокращал часы работы в клинике, чтобы больше заниматься частной практикой. Бывали у нас и размолвки, но перед нами стояла общая цель: мы сами.

Я помню, как Джейн поднималась по служебной лестнице, рассказывала дома смешные случаи, которые происходили в офисе, например, как директора по персоналу застали полураздетого в лифте с подчиненным и он пытался сделать вид, что они всего-навсего решили поменяться галстуками. Я рассказывал ей самые занимательные случаи из своей практики. И мы нужны были друг другу не только в качестве слушателей, у нас был секс, потный и акробатический, потому что Джейн нравились позы, требующие физического напряжения. Мы оба не чуждались оральных удовольствий, а иногда немножко играли в садо-мазо.

Но с самого рождения Алекса наша семья неуклонно катилась под откос. Вот упрощенная схема: до Алекса мы отвечали друг другу любовью и находили время на спонтанные сюрпризы. После Алекса Джейн так беспокоилась о том, чтобы вернуться в прежнюю форму, и сделать для своего отпрыска все, что полагается, и работать в офисе, что я просто выпал из уравнения. А нехватка времени и сна окончательно лишила нас доброжелательности, и в конце концов я начал придираться к Джейн по любому поводу.

— Ты не могла бы выключать свет, когда уходишь из гостиной?

— Но я сейчас вернусь.

— Ты то же самое говорила час назад. И в следующий раз вымой за собой свою долбаную чашку.

Или, скажем, когда мы куда-нибудь ехали:

— Ты не можешь помедленнее? По-моему, мы проехали поворот на 90 шоссе.

— Я и так еду медленно. Ладно, посмотри по карте.

— Слушай, я не знаю, где мы сейчас находимся. Давай спросим на заправке.

— Нет, я здесь останавливаться не собираюсь.

Но чьи это реплики? Проницательные читатели догадаются, что я, как правило, действовал по домашнему, традиционно женскому шаблону — например, я всегда спрашивал дорогу, а Джейн воспитали так, будто это значило проявить слабость.

Наш переезд в пригородный дом ни капли нам не помог. Мы оба выросли в пригороде, и для нас он означал такое место, откуда хочется сбежать, но если твой ребенок достиг школьного возраста, то хорошая частная школа и безопасность маленького городка начинают казаться привлекательными. Конечно, у пригорода есть свои недостатки, например бесконечные общественные мероприятия, при том что оторваться как следует негде. Пригородная тревога? — вроде так называл это Джерри Мирнофф, и, возможно, был прав. Вдобавок в прошлом году Джейн переметнулась в «Халдом», транснациональную биотехнологическую компанию, где платили намного больше, но это был настоящий террариум. Возможно, в том числе из-за этого Джейн не захотела родить второго ребенка, а в моем сердце началась медленная утечка. Алекс был смышленым и одиноким ребенком, которому не помешали бы младший братик или сестренка.

«Не дни бывают удачными или неудачными, а годы», — говорил о семейной жизни мой дядя, теперь уже покойный, и широко разводил своими мозолистыми руками. Но провести так еще несколько лет — это было выше моих сил. Да, да, да, семейные консультанты завалили нас здравыми соображениями, на которые мы оба наплевали. Даже прекратили пререкаться. До следующего раза.

«Ты хочешь сказать, что она превратилась в стерву», — пробурчал Сногз. До сих пор я не обращал на него внимания, но теперь задумался. Иногда мне достаточно было увидеть, как она уходит в себя после ссоры, чтобы я целый день был на взводе. Почему я с этим мирился?

«Трус», — осклабился Сногз. Может, и трус, но не дурак. У нас не получилось бы гладкого расставания, наш разрыв был бы мучительным, и последствия изводили бы меня всю жизнь.

Главная моя черта — методичность. Иногда мне кажется, что я вполне мог бы стать бухгалтером, если бы цифры увлекали меня так же сильно, как механизмы психологической защиты. Из ящика стола я достал составленный на прошлой неделе список в два столбика, плюсы и минусы наших отношений, избитое клише, но иногда я сам советую пациентам составить такой список, поскольку даже простое записывание помогает прояснить дело.

Короткий столбик плюсов начинался словами «стабильное домашнее окружение» и продолжался другими малоромантическими фразами. Столбик минусов от «атмосферы недоверия» до «постоянной раздражительности» был гораздо длиннее и густо пересыпан недавними примерами из жизни, включая инцидент с майонезом. Но я мог только уставиться в листок, как будто где-то там написан ответ на мой вопрос: «Уходить или не уходить?»

Я думал о холостой жизни. Как я уминал китайскую еду из коробочек и пакетов, сидя на диване, читал до поздней ночи или ходил в кино. Теперь мы иногда тоже это делали, если позволяло время, но все стало по-другому. Когда я жил один и был сам себе хозяин, мне никогда не было скучно. Конечно, временами одинокий, сексуально озабоченный, но по большей части деятельный, общительный, бывало, я просто чесал в затылке или читал книгу. А теперь я не мог вспомнить, когда мне в последний раз удавалось спокойно, в одиночестве почитать книгу, чтобы мне никто не мешал. Мне этого не хватало.

«Так чего же тебе на самом деле не хватает?» — спросил Мартин.

«Мне не хватает меня, — прохныкал Сногз. — Такого, каким я был раньше». Это на днях сказала мне пациентка, женщина не первой молодости, которую стесняла семейная жизнь. Но когда я спросил ее, какой она была раньше, она выпалила описание, которое на сто процентов соответствовало ей сегодняшней.

Уходить или не уходить? В конце концов, список плюсов и минусов, засунутый в ящик моего стола, ничего мне не скажет. Если я уйду, что изменится? Только не я, и в таком случае я просто буду вести себя точно так же в любых других отношениях. Я протянул руку и по какому-то наитию снял с верхней полки старую книгу, в которую не заглядывал с тех пор, как ее сунул мне в руку доктор Стэнли Бригз, мой последний супервайзер-психоаналитик. «Или-или» Кьеркегора, уж вы мне поверьте. Там было одно эссе под названием «Севооборот», сначала он обличал скуку и однообразие, потом дурно и навязчиво высказывался в адрес брака, а потом рассуждал о севообороте. Вот оно — я подчеркнул отрывок: «Мой метод состоит не в том, чтобы менять поле, но подобен истинному севообороту, когда меняют злак и способ культивации». И дальше: чтобы удобрить почву, говорит он, «нужно постоянно разнообразить себя, в этом и состоит главная тайна». Не бросайтесь на новый участок земли, оставайтесь на своем поле и вырастите на нем что-то другое. Иными словами, врач, излечи себя. Мне вспомнилось, как радостно семья Дисальва играла в шары у себя на лужайке. Возможно, это неверная модель, но нужно же с чего-то начать. Вопрос — как.

Тогда, раз уж я зашел в тупик, я включил лэптоп, стоявший у меня на рабочем столе, зашел в свой АОЛ и набрал в поиске одно из таких словосочетаний, которые дают тысячи результатов: «детские+игрушки», — потому что на носу были праздники, и, может быть, я смог бы избежать спуска в ад игрушечного универмага, сделав покупки в онлайновом магазине. Первые десять результатов оказались чем-то вроде социологических докладов, но на второй странице попалось несколько ссылок как будто на розничные магазины, и я щелкнул по одной из них, которая обещала «игрушки для мальчиков».

Сайт загрузился не сразу, но в конце концов передо мной на экране возник темно-бордовый фон. Потом проявились новые детали, это оказался желтый мигающий знак, предлагавший лицам, не достигшим восемнадцати лет, немедленно покинуть страницу. Но я же натуральная Пандора, я щелкнул и вошел.

На экране начал проявляться фон из повторяющегося узора, который сначала показался мне абстрактным, пока я не пригляделся и не увидел, что его составляют фотографии маленьких мальчиков: мальчики в шортах на велосипедах, мальчики в спущенных комбинезонах, мальчики в плавках, плескающиеся в воде. Когда я миновал еще одно предупреждение и щелкнул по ссылке «Галерея», я оказался на странице «для своих». На меня уставились раздвинутые детские ягодицы, за которыми шел список графических файлов для загрузки: Jrnoshorts.bin, Jr-eatdad.jpg, Jrxpsd.gif… «Введите пароль» — мигало в нижнем правом углу. Я сидел, ошеломленный списком, а изображение прожигало дыру в моем экране. Разумеется, я читаю газеты и знаю, что подобное существует. Но когда это оказывается в моем собственном доме, словно рука зомби, которая пролезла по водопроводным трубам и ухватила меня из раковины, это уже совершенно другое дело.

Мое оцепенение, если его можно так назвать, прервало шуршание гравия на подъездной дорожке. Джейн вернулась, захватив по дороге Алекса после тренировки. Я поспешно закрыл сайт, отключился от Сети и выключил компьютер в ту минуту, когда моя жена и сын вошли в заднюю дверь. Приняв бодрый, немножко чокнутый вид, я побежал на кухню и притворился, что споткнулся, чем вызвал смешок у Алекса.

— Осторожно! — сказал я ему. — Сумасшедшие Дисальва бьют друг друга по голове шарами.

— Правда? — Алекс посмотрел в окно широко раскрытыми глазами, а руками прикрыл голову.

— Я думаю, можно надеть велосипедные шлемы.

Джейн, раскрасневшаяся после тенниса, улыбнулась мне, проливая бальзам на мои раны. Она тоже закрыла голову руками, и от ее голых плеч у меня подскочил пульс — и некоторые части тела. Джейн всегда была широкой кости и немножко рыхловатой, но в последние полгода она упорно посещала занятия по аэробике во время обеденного перерыва. В результате она постройнела, и там, где раньше была дряблость, появилась упругость. Ее гладкие бедра, открытые теннисными шортами, пробудили у меня интерес к сексу. На самом деле «хороший секс» стоял в колонке с плюсами, хотя в колонке минусов его уравновешивала строка «давно не занимались сексом». С третьей стороны, пока под ногами вертелся Алекс, ни о чем таком нельзя было и думать.

И все-таки нет ада без надежды. Я пошел в гараж за шлемами, которые мы надевали в тех редких случаях, когда решали покататься на велосипедах, и скоро мы уже ели бутерброды с тунцом, готовые к воздушной тревоге. На шлеме Алекса красовался желтый переводной покемон, который вскоре оказался заляпан майонезом. Джейн наклонила голову, чтобы откусить бутерброд, и ее ярко-розовый шлем несильно столкнулся с моим. Дружная, счастливая семья, совсем как Дисальва, да?

— Как прошла тренировка? — спросил я Алекса. Он пожал плечами. Но отцы умеют проявить настойчивость. — Удалось тебе поманипулировать мячом?

— Это футбол — там мячом не манипулируют.

Джейн подавила улыбку. Я не мог удержаться и парировал:

— Манипулируют, если стоишь в воротах или делаешь штрафной бросок.

— Ну да… — Он признал поражение тем, что отвернулся. И стукнул по ножке стола, зная, что меня это бесит.

— Знаешь, мне не нужны какие-то сенсационные подробности…

— Что значит «сенсационные»?

Джейн подавила еще одну улыбку:

— Это значит что-то поразительное или ужасное, малыш.

— А. — Губы Алекса беззвучно шевельнулись, пробуя слово на вкус. — А футбол может быть сенсационным?

Я вмешался:

— Бывает и такое. В общем, не важно. А ты можешь поставить ему оценку от одного до десяти?

— Хм. Четыре целых семьдесят пять сотых. Потому что до 5 он не дотягивает. — Он недавно открыл для себя десятичные дроби и теперь использовал их где ни попадя, в том числе когда говорил о времени: «Уже 7,5 часа, пора вставать, папа». Смышленый, надоедливый ребенок, совершенно как я в его возрасте, так что не пожалуешься. Он определенно значился у меня в столбике плюсов, хотя то, что из-за него мы постоянно собачились с Джейн, пошло в минус. Как повлияет на него мой уход? Он опять откусил бутерброд, и я обратился к своей спутнице жизни:

— А как прошел теннис?

Время поровну, слова поровну.

— Ну, я думаю, потянет на девяточку. Мы с Уайлин разгромили Фрэнсес и Мэвис.

— Хм. А им удалось по манипулировать мячом?

У Джейн прелестная улыбка, если она не выдавливает ее через силу. А Алекс сидел с набитым ртом и не стал уточнять, что по мячу главным образом бьют ракетками, а не руками. Вместо этого Джейн рассказала о недостатках противников, в том числе о том, что невозможно играть у сетки, когда подает Фрэнсес. Все они дружили между собой, а не просто ходили вместе на теннис. Фрэнсес адвокат, Мэвис художник по керамике, а Уайлин хозяйка независимого книжного магазина «Между строк». Мы были знакомы с их мужьями, правда, только с двумя, потому что Уайлин воспитывала ребенка одна. А теннисом они занимались, чтобы расслабиться. Но это сенсация — по крайней мере, нечто поразительное, — насколько Джейн увлеклась теннисом. Я часто чувствовал себя брошенным, эту проблему тоже нужно как-то решать. Внесем ее в список.

После бутербродов я разрезал яблоко и вырезал для Алекса смешную волнистую фигурку, чтобы он ее съел.

— Это толстая змея, — сказал я.

— Фу, ненавижу змей.

— Ладно, тогда это зигзаговая яблочная конфета.

— Правда?

Он быстро слопал яблоко в три приема. Джейн повертела свой кусок и оставила половину на тарелке. Она не особенно любила фрукты и ела их только для того, чтобы сделать приятное мне. Если б она была Адамом в Эдемском саду, соблазнить ее было бы трудновато.

Скоро Джейн поднялась наверх, чтобы принять душ, а мы с Алексом пошли к нему в комнату, чтобы сыграть в «Уникам» — новую игрушку с инопланетными шпионскими кораблями. Посуду я решил убрать попозже. Через несколько минут мы уже пытались перехватить три стыковочных узла с планеты Денеб-3.

К несчастью, готовя бутерброды, я забыл на кухонном столе свой список по теме «Уходить или не уходить».

Глава 2

В Желтой комнате квартиры комплекса «Сады Фэншо» сидел человек в серых брюках и рубашке с коротким рукавом и осторожно потягивал кофе из кружки с надписью «ГОРЯЧАЯ ШТУЧКА!». Под надписью летел розовый чертик, который и приглянулся нынешнему хозяину кружки на распродаже домашнего имущества. Человек смотрел сквозь жалюзи на прямоугольный двор на другой стороне Уинфилд-авеню, где двое маленьких мальчиков играли в мяч. На одном была зеленая футболка цвета травы, и его шея походила на нежный побег. Другой был в красном, с широкой неуверенной улыбкой. Лет четырех, может, пяти? Они были в том возрасте, когда движения неловки, и часто промахивались. В конце концов зеленый начал промахиваться нарочно, а когда он бросился грудью на мяч и шлепнулся на траву, у него задралась футболка, показав нежные шишечки позвоночника. Потом они ушли в дом, и дверь закрылась, как будто дом их съел.

Время от времени человек ставил кружку на стол и обходил комнату размеренным шагом, таким, к которому приучаются в местах не столь отдаленных. Допив кофе, он отнес кружку в раковину, вымыл ее и повесил вверх ногами на сушилку. Потом вышел в Голубую комнату, где на столе, сделанном из двери, поставленной на два картотечных шкафчика, стоял компьютер «Гейтуэй Гэлэкси». Его, словно диван, у которого хозяин боится протереть обивку, накрывала пластиковая обертка. Человек взял ее пальцами и резким движением сдернул, как покров, и она рассекла воздух с призрачным свистом. Он вернул компьютер к жизни, включив его, и, пока компьютер жужжал и попискивал, проверяя систему: от мыши и центрального процессора до сканера, он постукивал пальцами по подлокотнику своего крутящегося стула. Перед тем как опустить пальцы на клавиатуру, он по очереди щелкнул всеми суставами пальцев, большие суставы издавали глухой хлопок, маленькие — высокий щелчок, словно ломались крохотные косточки. Каждую ночь перед сном он проделывал этот же ритуал с пальцами на ногах.

Единственное окно Голубой комнаты закрывала темно-синяя клейкая пленка, а комната была поделена на две части. Одна часть представляла собой гостиную с телевизором, креслом и видеомагнитофоном. Другая — рабочий кабинет с компьютером, офисным стулом и самодельным столом. В комнате было пусто, за исключением нескольких старых картонных коробок, стоящих у стены и набитых пакетами из коричневой оберточной бумаги, зеленых мешков для мусора и стопок видеокассет. Стены, пол и потолок были выкрашены той же дешевой краской, из-за которой Желтая комната называлась желтой. Освещали ее лампы дневного света на потолке. Непонятно откуда исходил странный запах, похожий на смесь потных носков и морской воды.

Когда компьютер загрузился, он вышел в Интернет через модем, набрал код авторизации в mIRC, набрал еще два пароля, чтобы попасть в «Детский сад», и вошел под ником Пряник. Его тут же приветствовали:

«Привет! Вижу, вернулся». Это сказал Педократ. «Жалко, я тебя не вижу», — быстро ответил он.

«А я специально для тебя повилял хвостом». «Здорово. — Он на миг задумался. — Пришлешь фотку?»

«А что дашь за нее?»

«2 фотки в душе?»

«Я дам тебе 3!» Это вступил Сперминатор, самый полный дурак в чате.

«Погодь, Пряник был первый».

«А я второй!»

«Эй, где тут фотки раздают?» Заглот всегда вмешивался в разговор, но дальше разговоров у него не шло. В чате сидели еще двое, Полпинты и ПЕНИСтый, но они только слушали. Забавно, ему иногда казалось, будто он слышит их дыхание.

«Давай сначала, — написал он. — Про свою любовь говори мне вновь».

«Трам-пам-пам-пам».

«Я так завелся, что у меня на козла встанет», — опять Сперминатор.

«Видел моего маленького козлика?» — Заглот.

Обычно такой обмен репликами мог тянуться целыми страницами, но сегодня он был не в настроении. Он вообще не фанател от типов с низким интеллектом. Он грубой репликой обрезал Сперминатора и Заглота и быстро договорился с Педократом. Они обменялись анонимными адресами, и он вышел из чата. Выходя, он как будто запер за собой несколько тяжелых стальных дверей. Через несколько минут он проверил электронную почту: вот она, картинка, она дожидалась его, словно награда. Он отправил два двоичных файла, как обещал, и загрузил фотографию, чтобы просмотреть ее позже через «Квиквью Плюс». Не сейчас, может, после ужина. Если он будет хорошо себя вести. Как он узнал во время курса лечения, очень важно распределять все по своим отсекам. Откладывая удовольствие, облегчаешь самоконтроль. И в конце концов отдача будет больше.

Но в последнее время он начал отходить от заведенного порядка. У него истекал рецепт на дилантин, а он не позаботился его продлить. Дни его жизни тянулись, словно нить, которую он долго стравливал и порой распутывал. Ему стало труднее сосредотачиваться, но приступов больше не было, и дни без таблеток казались ему более свободными, вольготными. Он стал вольной птицей. Он потратил слишком много времени, дожидаясь, пока что-нибудь случится. Теперь он готов идти вперед. Однако какое-то время он сидел уставясь перед собой в пустую лазурную стену. На облупившемся фоне были нарисованы облака и всякая всячина, которая пришла ему в голову. Ему хотелось превратиться в часть стены, потом в одного из мальчиков, игравших на улице в мяч, потом в мяч. Он взлетал, отскакивал, и его ловили горячие, потные ладони.

Район Фэрчестера Риджфилд стал для него удачным началом новой жизни в пригороде. Он прожил здесь полгода, а до этого долго жил в квартире с узкими, длинными комнатами, где все окна выходили на одну сторону, а еще раньше в захламленной комнате с видом на кирпичную стену. (А какое-то время он находился в больничной палате вообще без окон.) Теперь он получил возможность перебраться на более высокий уровень. В его квартире было три комнаты, не считая кухни, и он медленно разворачивался, заполняя пространство. Когда-то он сказал себе, что мог бы жить в чулане в Детройте или подземном бункере, лишь бы как следует работали телевизор и компьютер, но в последнее время ему стало как-то неспокойно. Пригород раскинул свои травянистые улицы и тенистые дома, обещая изобилие. Дети гроздьями сбивались в начальных школах и торговых центрах, готовые к сбору урожая. По его лицу пробежала едва заметная судорога.

В конце концов он поднялся и похлопал по карману брюк, где лежали ключи от машины. Он прошел из Голубой комнаты в Желтую, на самом деле всего лишь маленькую кухоньку, и в сотый раз подумал о Темнице, хотя даже не подошел ко входу. Это он тоже отложил на потом. В Темнице было темно и тесно, а сегодня утром ему хотелось вбирать в себя жизнь. Он вышел через заднюю дверь к машине, серому «ниссану-сентра». Давая задний ход на извилистой дорожке, он напевал про себя старую битловскую песенку «Серебряный молоток Максвелла». Слишком много сидит дома. Из-за этого летнего солнца в сентябре он почувствовал себя ребенком, и, давая газу на улице Вязов, он опустил стекло и высунул наружу руку. Он ехал к ближайшей детской площадке.

Тем вечером человек в серых брюках вернулся домой рано, когда золотистый туман начал превращаться в серые сумерки. На сиденье рядом с ним лежал предмет, похожий на смятую коробку из-под торта, как будто кто-то сел на нее с краю. Время от времени он похлопывал по коробке, как будто она была домашним животным, которое он забрал из ветлечебницы. А еще у него что-то лежало в багажнике, приводя его в возбуждение. Радио он настроил на станцию WHAB, где играли старые добрые песни, застряв во времени где-то между битлами и «Би Джиз». Из черных колонок рвалась «УМСА», а он подпевал и похлопывал в такт по рулю.

На площадке было не то слово как весело, и, когда он прокручивал поездку у себя в голове, у него туманились глаза. Риджфилд — прекрасное место для детских сборищ. Жалко, что запретили турники с перекладинами для лазанья и качели на доске, как слишком опасные. И все же ему удалось мельком подметить несколько изумительных моментов на горках и качелях. А то, что он подобрал за фигурными кустами, — это настоящая находка. Он облизал края губ тонким розовым языком.

Когда он въезжал на холм, на середину дороги выскочила собака. Ее глаза вдруг сверкнули в закатных лучах, как у кошки, солнце освещало сзади ее черную шерсть каким-то искаженным ореолом. Человеку в серых брюках как раз хватило бы времени, чтобы нажать на тормоза или свернуть, но он не сделал ни того ни другого. Как будто он наблюдал за происходящим сквозь дыру в настоящем, освещенную в центре мерцающими образами, которые заставляли его продолжать путь. Он почувствовал легкую судорогу и не смог сфокусироваться. Он просто проехал через туннель с собачьей пастью в центре.

Собака глухо ударилась о бампер. Человек затормозил, дал задний ход и остановился. Выйдя, он увидел, что собака еще жива, она дрожала на тротуаре, окровавленная и парализованная. Ее глаза, в которых отражались фары, широко раскрылись от боли и ужаса. Человек недолго смотрел на собаку, не в силах сдвинуться с места и помочь ей. Постепенно судороги прошли. Он видел ее боль и хотел прекратить ее, вобрать ее в себя, если бы только мог. Одно ребро у собаки проткнуло густую шерсть в сгустке крови. Он закрыл глаза, не в состоянии смотреть на нее, что-то буркнул про себя и в конце концов сел в машину. С оцепенелой точностью он медленно проехал по собаке передним правым колесом и на этот раз почувствовал, как хрустнули ее кости. В этот миг он был и водителем, и машиной, и собакой, и тротуаром. Потом он проехал по ней еще раз, чтоб наверняка, хотя от собаки уже остался только оседающий холмик. После этого он поехал домой и так вцепился в руль, что побелели пальцы. Он был настолько взбудоражен, что чуть не подъехал к чужому дому, не доехав полквартала до своего, — на Уинфилд-авеню было два жилых комплекса, каких больше не было практически во всем Фэрчестере. Когда он наконец выключил зажигание, тишина его оглушила. Он просидел в машине несколько минут, прежде чем выйти с коробкой в руке. Глубоко вздохнув несколько раз, он разогнал туман вокруг себя. Ему стало полегче, он еще дрожал, но все-таки пришел в себя. На время.

В Желтой кухне он поставил коробку на табуретку, как будто для того, чтобы она наблюдала за происходящим, пока он готовил простой ужин: разноцветные макароны в виде колечек, разогретые на сковороде, и пол-огурца на тарелке из холодильника. Сидя за кухонным столом, он открыл «Вестник Фэрчестера» за неделю и просмотрел первую полосу. Городской комитет по планированию собирается выпустить облигации под строительство новой муниципальной парковки; футбольная команда старшеклассников «Лихачи» разбила «Орлов» из Эджвилла со счетом 18:12. На последних страницах он нашел заметку об экскурсиях для младших школьников и внимательно прочел ее, особенно заинтересовавшись направлением: природный центр в Паунд-Ридже, Музей естественной истории в Манхэттене, центральный паром. К заметке прилагалась фотография второклассников, более-менее прямо выстроившихся перед автобусом, в конце которой, как столбик забора, стояла светловолосая учительница.

На втором слева мальчике были шорты, открывавшие его выпуклые коленки и тонкие икры. Он сцепил руки перед собой, как будто защищал пах, и в его взгляде смешивались удивление и досада. Может, его только что кто-нибудь толкнул? По обеим сторонам от него стояли две озорные девочки, которые не заинтересовали человека в серых брюках, потому что он разглядывал крайнего справа мальчика, похожего на грека, с темными выразительными глазами и надутыми губами. Он был одет в белую футболку, заправленную в джинсы на ремне, руки вытянул по швам. Гладкие предплечья с нежной кожей. Человек подумал, интересно, как выглядит мальчик сзади, с прижатыми к джинсовой ткани детскими ягодицами — спина мягкая, но прямая, кроме того места, где она расширяется у лопаток, похожих на недавно обрезанные крылья. «Ангелочек», — произнес он и послал мальчику воздушный поцелуй.

Последним он рассмотрел мальчика-азиата с гладким и спокойным лицом, вздернутым носом и шапкой черных волос. Он стоял подбоченясь, футболка слегка задралась и открыла аппетитную полоску живота выше брюк. Но он улыбался в фотоаппарат, как будто знал какой-то секрет, как будто знал фотографа. С таким выражением, будто он видел того, кто на него смотрит, из-за этого человек отвел глаза. Он снова прочитал подпись под фотографией, но имен там не было.

Пока макароны остывали, человек перемешивал их ложкой и дул на них. Он по очереди жевал то макароны, то огурец, смакуя разницу между красным и зеленым вкусом, хотя из-за сочетания горячего и холодного у него болели зубы. Ближе к концу он затеял игру с макаронами, стараясь удержать в ложке как можно больше маленьких колечек, не уронив ни одного в тарелку, пока они не упадут в его голодный рот.

Дочитав газету, он чуть-чуть посидел, как будто чтение и еда плохо синхронизировались. Он стал щелкать всеми пальцами по очереди и досчитал до семи, когда несколько суставов никак не захотели щелкать. Наконец он встал, чтобы заварить себе кофе и достать из белого кондитерского пакета с черной надписью «Булочная Прайса» десерт, большое печенье с кусочками шоколада. Он поднялся, отнес тарелку и чашку в Голубую комнату, но сначала достал из ящика кухонного стола ножницы и аккуратно вырезал из газеты фотографию второклассников.

Он положил вырезку в папку из коричневой бумаги, помеченную заглавием «Детский мир», которая уже еле закрывалась от подобных вырезок, и опять сунул ее в ящик. Но когда он отвернулся от стола и пошел в Голубую комнату, она превратилась в телевизионный салон с креслом — на самом деле выброшенным диванчиком из кинозала, недостаточно большим для двоих. В другом углу комнаты стоял ободранный «сони» с 56-сантиметровым экраном, на макушке которого примостился черный видеомагнитофон «Минолта», похожий на прямоугольную шляпу. Рядом стояла стопка кассет, в том числе большая подборка полнометражных диснеевских мультфильмов. Вчера он на три дня взял в видеопрокате полудокументальный фильм о беспризорниках в Сиэтле под названием «Бродяги». Он поставил кассету и сфокусировался на мальчишке, который носился вверх-вниз по улице на скейтборде, но вскоре ему стало не по себе, кресло полуобнимало его, и он от нечего делать стал стучать по подлокотникам. От набитого желудка у него появилось чувство, будто он расплылся шире своих обычных очертаний, словно амеба в брюках. Образ собаки улетучился, хотя он может вернуться позднее. А сейчас он только и дожидался, когда откроет полученную посылку, но откладывал до подходящего момента.

В последний раз глотнув кофе, он выключил видеомагнитофон. Может быть, пора зайти в Темницу. Открыв дверь в Голубую комнату, он сделал вид, что спускается в подвал. Темница на самом деле была ванной комнатой, неожиданно большой, но сырой, в ней пахло плесенью и холодным потом. В ванне стояла конструкция из выброшенных деталей домашних тренажеров с какими-то странными креплениями, похожими на упряжь. На соседней стене на высоте детского роста были закреплены наручники. Он глубоко вдохнул, вбирая в себя атмосферу. Забравшись в ванну, он закрепил себя ремнями, а последний ремешок туго затянул зубами. Стоя на коленях, он практически мог повиснуть. Когда он закрывал глаза, как теперь, он мог превратиться в того азиатского мальчика с тоненькими ручками, поднятыми, как бы сдаваясь, с гладкими подмышками, в которые можно впиться ногтями, с мягким животом и пупком-пуговкой. И маленьким, как колибри, пенисом.

Когда его глаза привыкли к полумраку, он перевел взгляд на Хлюпостул, небольшой, обтянутый кожей деревянный стул с прорезанной в сиденье круглой дырой и ножками, привинченными к подставке. Он вытянул шею, представляя свою голову под стулом, как будто он просовывает язык в кого-то, кто извивается наверху. Но одновременно у него в голове щелкнуло, и он вообразил, как он сидит на стуле, слабый и невинный, а снизу его щупает что-то влажное. Наполовину его фантазии состояли из проекций тела, его отчаянного желания, находившего на него во время приступов.

Он скорчил гримасу, изображая гиену, потом свинью, потом волка. Так они играли в игру под названием «дикий детеныш», которой его научила тетя: один строит рожи, рычит и воет по-звериному, а другой отгадывает, что это за зверь. Одна часть его хрюкала, а испуганный ребенок визжал. Потом он высунул волчий язык.

Его голова качалась вверх-вниз, из стороны в сторону, язык высунут, стесненный ремнями позвоночник выгнулся дугой. Когда ему надоело, он освободился, дернув застежку, которая иногда заедала. После целого бессвязного дня он почувствовал себя лучше, как будто физическим напряжением ему удалось дисциплинировать какую-то вялую лень. Боль производила на него бодрящее, даже проясняющее действие. Он сжимал и разжимал руки, выходя из ванной, пробуя свое обновленное тело.

В Желтой кухне он тщательно вымыл посуду губкой и мылом, подолгу задерживаясь на каждой тарелке. Все тарелки нужно было поставить в сушилку под нужным углом. Только потом он вернулся к оставленной на табуретке коробке. Оттягивая миг, стараясь не торопиться, он тренировал терпение, как боевое искусство.

Он взял коробку, словно она была хрустальная, и отнес в спальню, где на поблекшие обои были приклеены плакаты с пастельными самолетами, поездами и машинами. У дальней стены стояла двуспальная кровать с аккуратно отогнутым стеганым покрывалом. Часы в виде Микки-Мауса на ночном столике показывали без нескольких минут десять, но человек обычно ложился спать рано. Он осторожно поставил коробку на кровать и быстро разделся. Под подушкой лежали аккуратно сложенные серые трусы с Гуфи и растянутая бейсбольная майка — его взрослая пижама.

В качестве обратного адреса на коробке значился абонентский почтовый ящик в Миннеаполисе, и отправитель тоже знал только номер анонимного ящика в Фэрчестере. Человек взял старые материны ножницы, похожие на птичий клюв, и разрезал обертку. Вот оно: полный набор мальчиковой одежды, разложенный по пластиковым пакетам, от брючек защитного цвета до футболки с круглым вырезом. Истинной наградой оказалось детское нательное белье с пятном мочи и узкой коричневатой полоской пота по краям — с нежным, слегка терпким запахом, так же отличающимся от едкой мужской вони, как ягнятина от баранины.

Еще один вечерний ритуал перед сном. Он прошел в ванную, примыкавшую к спальне, щелкнул выключателем и уставился на себя в зеркало. У него было бледное лицо без морщин, похожее на детское, если бы не взрослая щетина на подбородке и не синеватые круги под глазами. Он попробовал улыбнуться, но вышло похоже на гримасу, улыбка превратилась в зевок, его рот раскрывался все шире, пока не стал шириной с пол-лица. Хватит — сейчас никаких волков. Он опять улыбнулся, и на этот раз получилось: губы выжидающе раздвинулись, чуть приоткрыв верхние зубы, взгляд дружелюбный. Он погладил себя. Молодец.

Вернувшись в спальню, он включил шум океанского прибоя, лег и натянул детские трусы на лицо. Глядя сквозь переплетение хлопчатобумажных волокон, он видел мальчика, бегущего по пляжу, маленькие бедра натягивают ткань, гладкие руки двигаются взад-вперед. «Мой милый ангелочек», — пробормотал он. Он начал гладить себя, потом массировать и наконец схватился, как за теннисную ракетку, и стал яростно накачивать. Он кончил на простыни, вытерся салфеткой и рухнул на спину без сил.

Перед тем как заснуть, он вдруг вспомнил, что так и не распаковал то, что осталось в багажнике машины, но теперь ему было все равно.

Глава 3

Я был на полпути к дому Мэри Роренбах, как вдруг вспомнил про листок и стал с такой яростью шарить по карманам, что Алекс, который на заднем сиденье вытрясал душу из «Геймбоя», крикнул:

— Папа, смотри на дорогу!

— Ты лучше следи за своими пришельцами, — сказал я ему, пока в его игрушке, что-то такое вроде «Звездных владык», бибикало и пищало. — Ты чуть не лишился линейного крейсера.

Ладно, поищу потом. Мы живо добрались до Роренбахов, потеряв несколько кораблей-разведчиков, и к нам из-за решетчатой двери выглянула Мэри, у нее был такой вид, будто ей не терпится бежать на свидание, — только сегодня Мэри присматривала за Алексом. Мы собирались на ужин к Мирноффам.

— Привет, Алекс! — Мэри непринужденно скользнула к нему на заднее сиденье, но проявила достаточно сообразительности, чтобы не отвлекать его от финала, требовавшего концентрации. На ней были самые обычные джинсы, футболка и босоножки на черной платформе, которые в том году считались последним писком моды.

— Привет. — Алекс наградил ее недовольной мальчишеской гримасой, опустив лицо.

На самом деле Мэри ему нравилась. Это была девушка с воображением: в прошлый раз она придумала играть под столом, воображая, что это пещера, и Алекс до сих пор не мог забыть игру. К тому же у нее хватало ответственности, чтобы не заваливаться с приятелем на наш диван, уложив ребенка спать.

— Ты же не сердишься на меня? — Она сморщилась с поддельным беспокойством.

— Н-нет… — Бип-бип. — Я просто пытаюсь разделаться с последним инопланетянином. — Машина повернула на перекрестке. — Ну папа, я из-за тебя промазал!

— Ты прав, принимаю всю вину на себя.

Мы проехали сквозь сумеречные лучи, которые проникали сквозь большие клены и дубы, почти сросшиеся над серединой улицы. Минивэны и внедорожники стояли у домов. Фэрчестер — симпатичное местечко всего в двадцати милях от Нью-Йорка, он приобрел репутацию обиталища зажиточных горожан задолго до того, как появился термин «спальный пригород». Никаких типовых сборных домов, всего лишь несколько одноэтажных коттеджей с пологой крышей, а у старых особняков не участки, а целые поместья. Риджфилд, кстати говоря, считается более бедным районом Фэрчестера, он граничит с Хиллсайдом, там мы и живем. Дома больше похожи на коробки, а начальная школа оборудована не по первому классу, как остальные четыре. Но качество образования высокое, не ниже цен на недвижимость (и налогов на имущество), которые держат систему на плаву. Джейн добиралась до Манхэттена за сорок пять минут, а Алекс мог пешком ходить в Риджфилдскую начальную школу.

Когда мы приехали домой, Алекс выскочил из машины и крикнул Мэри: «А ну, поймай меня!» Она побежала за ним в дом. Зайдя на кухню, я нашел на столе свой листок, он лежал исписанной стороной вниз, столь же незаметный, как похищенное письмо из рассказа Эдгара По, — или столь же вопиющий, как неоплаченный счет. Видела его Джейн или нет? Я не знал, да и спросить не мог. На этот раз не будет никаких промахов. Я пошел в кабинет и засунул листок среди прочих бумаг в среднем ящике стола, который запирался на хиленький замочек с торчащим ключом. Потом я поднялся в нашу спальню. Джейн была в душе. Когда она собирается куда-то, она всегда тянет до самой последней секунды, полагаясь на какие-то внутренние часы, и выходит за дверь ровно через десять минут после того, как нам пора было выехать.

А мне надо было только побриться, чего я никогда не делаю по выходным, за исключением тех случаев, когда мы уходим. Моя электрическая бритва, как назло, лежала в ванной. Если б я был женат на мужчине, я бы спокойно вошел и побрился перед настенным зеркалом. Но Джейн, да и большинство других женщин, насколько я понимаю, обязательно должны быть в ванной одни, и любое непрошеное вторжение вызывает их гнев. Не знаю, то ли дело в сохранении элевсинских мистерий, то ли в выщипывании бровей, но есть что-то в женщине, которая находится в ванной, что говорит «НЕ ВХОДИТЬ», даже если вы женаты лет десять.

С другой стороны, если я не доберусь до этой треклятой бритвы, то уже я буду опаздывать. Так что, подождав, пока время терпело, я вежливо постучался в дверь.

— Извини, — пробормотали, проскальзывая в ванную и отводя взгляд от того, чего мне не следовало видеть, что бы это ни было.

Из-за занавески, где только что смолк шум воды, раздался болезненный вздох. Краем глаза я заметил, как одна безупречная обнаженная рука поднимается к расплывчатому пятну головы.

— Ну что опять… — начались причитания, которые я знал уже наизусть.

— Слушай, не начинай. Мне только взять бритву. Я побреюсь в другой ванной.

— Я что, даже на минуту не могу остаться одна?

Надо было мне отдернуть занавеску — имел бы удовольствие увидеть обнаженную горгону. У нас был такой обычай, когда я делал вид, что хочу застать ее врасплох, а она… ну да ладно. Сейчас больше всего меня мучает то, что все наши перепалки идут по одной и той же наезженной колее и никак не могут свернуть.

Я придерживался буквализма и здравого смысла, но ни то ни другое в подобных ситуациях не работает.

— Даже на минуту? Господи, да ты здесь торчишь уже полчаса…

— И что?

— …а я не собираюсь захватывать твой театр военных действий. Я всего-то зашел взять бритву. Никак иначе я не мог до нее добраться, разве что дыру в стене просверлить.

— Мог бы и подождать.

— Я всегда тебя жду. — И это правда, хотя она заявляет, что всегда ждет меня. — Не понимаю, почему мы не можем вместе находиться в ванной. Знаешь такое слово — вместе? Кажется, мы этому учим нашего сына.

Молчание. Потом:

— Ты уже нашел бритву?

— Да. Но я не понимаю, почему нельзя просто…

— Нам обязательно сейчас говорить об этом?

— Нет, — сказал я, взяв бритву, и шнур потащился за мной, как дохлая змея. — С удовольствием поговорю об этом после дождичка в четверг.

Это объясняет, почему мы ехали к Мирноффам в гробовом молчании. У Джерри Мирноффа, коллеги по психиатрическому цеху, и его жены Кэти, иллюстратора детских книжек, был дом в Довкоте, самом роскошном районе Фэрчестера. Мы знакомы с Джерри еще с тех пор, как жили в Бруклине. Джейн и Кэти появились позже, хотя сразу же подружились, и, кстати сказать, Джейн никогда не упускала возможности купить книжку с иллюстрациями Кэти.

Колеса машины зашуршали, подъезжая к дому, освещенному поддельными японскими фонарями из камня. Дом задумывался как нечто фрэнк-ллойд-райтовское, но в результате получился низкорослый великан. Размах крыльев у него был действительно впечатляющий — под пятьсот квадратных метров. Мы припарковались, загородив два «шевроле», и вышли из машины, так и не сказав ни слова. Джейн несла бутылку божоле, как второго ребенка, который у нас так и не родился. На крыльце мы обменялись злыми гримасами с выражением «веди себя прилично».

У них был полифонический звонок, что-то напоминавшее мотив из «Инопланетянина». В дверях нас встретила Кэти в оранжево-желтом восточном платье, хотя современная эпоха давным-давно распрощалась с подобными нарядами и тужурками в стиле Неру. Она никогда не была худышкой, но теперь казалось, что ее тело как-то изменилось, хотя трудно было сказать из-за свободного покроя платья. Я прямо-таки чувствовал, как Джейн в ледянисто-голубой водолазке без рукавов и темно-синей юбке, наилучшим образом открывавшей ее натренированные теннисные ноги, думает: «Что же будет в следующий раз, гавайский халат?»

— Майкл! Джейн! — Джерри восторженно замахал руками, стоя у обшитой деревянными панелями стойки, вполне соответствовавшей ретроинтерьеру.

Гавайская рубашка висела на его костлявой фигуре, как на вешалке. Он тряс шейкер для коктейлей, громадную хромированную емкость, которую НАСА могло бы отправить на Луну вместо космического аппарата.

— Кажется, здесь все знакомы.

Фрэнсис и Фрэнсес Конноли, чета высокооплачиваемых юристов, Джейн как-то прозвала их «мистер и миссис Адвокаты». Оба в синих пиджаках, спины прямые как струнка. У них было двое идеальных детей, которые уже потихоньку начинали сутяжничать у себя в классе. Обычно Фрэнсес играла в теннис в паре против Джейн и проигрывала. На дальнем конце дивана развалилась Мэвис Тэлент, художница по керамике, партнерша Фрэнсес по теннису и главная причина их всегдашних проигрышей. Рядом с ней примостился ее муж Артур Шрамм, финансовый консультант. Всего от трех браков у них было трое испорченных детей. Они были одеты в рубашки, юбку и слаксы ярких основных цветов, их спины согнулись от многочасовой слежки за детьми. Но программа сегодняшнего вечера явно не предусматривала детей. Саманту, своевольную дочку Мирноффов на три года старше нашего Алекса, сослали в ее комнату с телефильмом о несовершеннолетних правонарушителях или чем-то еще в таком роде.

Джерри торжественно наполнил шейкер бомбейским джином, вермутом — вермутом скорее по названию, чем по существу, — и пригоршней кубиков льда. И стал подскакивать вверх-вниз то на одной, то на другой ноге, исполняя нечто вроде танца для заклинания алкоголя. Получившийся коктейль разлили по стаканам и раздали гостям, и он тут же подействовал. В ледяном мартини содержится что-то действующее на передний мозг, как заморозка, от него немеют нервы, которые контролируют запреты. На кофейном столике стояли закуски, в том числе соус из черной фасоли и кукурузы, который в то лето подавали везде, и я макнул в него кусочек начо, вроде как бросил якорь.

Джейн заговорила с Мэвис и Фрэнсес про теннис, разбирая утреннюю игру. Я уже слышал этот анализ, хотя и не в таких доброжелательных выражениях. Сейчас Джейн говорила об игре так, как будто все произошло совершенно случайно. «Ах, иногда просто везет», — заявила она, прелестно пожав плечами. Господи, иногда она бывала такая милая. «Она к подружкам относится лучше, чем к тебе», — съязвил Сногз. «Занеси в список минусов», — устало сказал я ему. Как бы то ни было, этот разговор не предназначался для меня. Я повернулся к Фрэнсису, который сидел рядом со сложенными руками.

— Как идут дела? — спросил я, потому что не смог придумать ничего более любезного для того, чтобы начать разговор. Вариант «Много уже засудил несчастных вдов?» мне показался сомнительным.

— Лучше всех. — Он удовлетворенно отпил мартини и потянулся за черешком сельдерея. — Мы с Фрэнсес пытаемся провести наш прошлый отпуск в Мексике за счет компании. — И только легкое движение ее губ подсказало мне, что он, возможно, шутит.

Мэвис спросила Джейн, как ей работается в банке со скорпионами.

— Трудно, но я получаю огромную отдачу, — с изумлением услышал я ответ жены (это я изумился, а не она). «Господи, если сегодня по мою душу явится еще один идиот начальник, я вырежу целую деревню» — мне она высказывалась примерно в таком духе.

Она взяла кусочек джикамы с тарелки с сырыми овощами и с удовольствием захрустела. Разговор стал шире, Джерри пустился в рассуждения о клятве Гиппократа, а Мэвис сказала что-то нью-эйджевское об искусстве и самореализации. Кэти постаралась не отстать и высказалась в том духе, что глазировка горшков — не такая благодарная работа, как иллюстрирование детских книжек, но не в этом главное. Самоуничижение кончилось, началось самоутверждение — или лицемерие. Когда на повестке дня возникли дети, собеседники продолжали попытки посадить друг друга в калошу.

— Господи, в последнее время с ними вообще невозможно совладать. — Мэвис завертела головой, чтобы подчеркнуть свою мысль. — Им хочется идти сразу во все стороны.

В основном подальше от дома, насколько я слышал. Их сына недавно поймали на автобусной станции в Буффало, когда он пытался убежать в Канаду. По правде сказать, как только кончилось выступление Мэвис, я заметил, что Артур слегка пихнул ее ногой.

— Дэниел начал ходить на уроки фортепиано, — присоединилась Фрэнсес. — Я думаю, музыка необходима для духовного роста.

— Какие пьесы он играет? — Кэти взяла у меня пустой стакан и передала его Джерри, который наполнил его и передал обратно.

— Мы пока еще сами не разобрались, — пробормотал Фрэнсис, доказывая, что, по крайней мере, он способен на сарказм, хотя бы в отношении детей.

Я хотел было тоже что-нибудь вставить, но раздумал. Алкоголь снимает зажимы только отчасти. Наши позы стали свободнее, но все-таки мы оставались настороже, как будто диван стоял над какой-то невидимой линией разлома. Когда коктейли пошли по второму кругу, на полпути Джерри поднялся с важным видом.

— Ладно, пора жарить стейки. Те, кто не любит с кровью, признавайтесь сейчас, пока не поздно.

Фрэнсес подняла руку, пролепетав что-то о бактериях. Фрэнсис улыбнулся и пожал плечами, как бы отмежевываясь от страхов жены. Джерри сочувственно пожал плечами и вышел. Еще через несколько минут разговоров о детях и общественных делах я встал и пошел поговорить с шеф-поваром. Я нашел его на заднем крыльце, где он управлялся с трехъярусным грилем размером с трейлер, который работал от канистр, достаточно вместительных для реактивного двигателя.

— Ага, — сказал Джерри, похлопывая бочок своего черного анодированного красавца, — эта штука зажарит целого бычка, и еще место останется.

Он покрутил рукоятку на передней панели.

Я не спросил его, за каким чертом ему это надо, точно так же как я больше не спрашиваю людей, почему им хочется разъезжать на «шевроле-сабербан». В конце концов, это же пригород.

— Ну так что, — спросил я, когда со свистом зажегся огонь под первой решеткой, — как подвигается книга?

Джерри был из тех авторов, которым нравится, чтобы их спрашивали, как идет работа. Его книга по пригородному стрессу не была ни справочником по методам лечения, ни руководством по самопомощи, но имела броское название: «Как справиться с пригородным стрессом». Одна из глав — «Тревога о доме» — охватывала все, о чем только мог волноваться домовладелец, и уже вышла в виде статьи в журнале «Дом и сад».

— Да двигается помаленьку. Почти дописал главу о минивэнах, где я подробно рассматриваю проблему власти и страхов в американской семье. — Он взял блюдо с вырезкой с прикрепленной к грилю взлетно-посадочной полосы. — Конечно, трудно снимать стресс, когда тебе изо всех сил мешает собственная семья.

— Что ты имеешь в виду?

Джерри понизил голос, чтобы не подслушали белки на заднем дворе.

— У Кэти синдром раздраженной кишки — она постоянно бегает в туалет. — Он сжимал и разжимал руки, как будто был у нее за сфинктер. — Какое-то время она сидела на бентилаке, но недавно его сняли с продажи. Повышает риск возникновения рака кишечника. Так что теперь мы волнуемся еще и из-за рака. Сейчас ее посадили на какие-то лекарства, которые задерживают жидкость в организме. И к тому же совершенно не помогают.

Так вот почему она так распухла.

— Вот ужас, наверно. Она не думала насчет операции?

— Да нет, если только не собирается до конца жизни ходить с мешочком. В следующую пятницу мы собираемся еще к одному эскулапу на Манхэттене. Я не виню ее за раздражительность, но нам всем это действует на нервы.

Я кивнул. Что мог поделать Джерри в такой ситуации, которая не имела никакого отношения к пригороду? Мне вспомнилась одна циничная присказка, которую любил повторять мой отец, а может, он и сам ее сочинил: «Чтобы вместе жить, надо вместе платить». Или наоборот.

Когда Джерри равномерно разложил мясо на решетке, я попробовал сменить тему:

— Конноли, по крайней мере, не меняются. Выступают единым фронтом.

— Ты думаешь? — Пламя прорвалось сквозь решетку. — Я слышал, что Фрэн ходит на сторону.

— У нее любовник? — Я взмахнул рукой со стаканом в опасной близости от огня.

— Нет, у него любовница.

Я с минуту раздумывал об этом. У них обоих был такой вид, будто они мало развлекаются, но почему-то я предпочел бы, чтобы это она завела любовника. Потом я вспомнил третью пару.

— А я слышал, что у Мэвис проблемы и с детьми, и со всем остальным.

— Не знаю. — Он повернулся к дому, и на его фартуке показалась надпись «Гриль моей мечты». — Можешь спросить у Артура.

Все счастливые семьи счастливы одинаково, все несчастные несчастны по-своему — опять эта чертова строчка из Толстого. Кто вообще может знать, что происходит на самом деле? За Джерриным двором другие дворы, где прячутся такие же печальные секреты. Но я слишком легко их отгадываю. Психиатр очень быстро узнает одну вещь: что разных людей мучают очень похожие неврозы. Я пнул крыльцо с тупым раздражением.

— А у тебя как, Майкл? — Джерри с озабоченным выражением показал на меня лопаткой.

— Не первый сорт, только не жарь меня.

Моя шутка вызвала у него ухмылку. Он продолжал готовить молча (не считая двух-трех непристойных шуток, которыми мы обменялись, дабы убедить друг друга, что мы еще о-го-го). К тому времени, как мы направились за длинный стол в столовой, уже почти стемнело. На окровавленном блюде торжественно, как покойник на панихиде, лежали четыре больших стейка из вырезки, продукт Джерриных стараний у огня. Блюдо благоговейно водрузили во главе стола и позвали гостей из гостиной, чтобы полюбоваться жертвой, прежде чем Джерри вонзит в мясо огромный, как сабля, разделочный нож. На столе уже стоял салат из шпината с кусочками бекона и голубым сыром, а еще похожая на дирижабль буханка хлеба, который мы называем крестьянским.

Можно ли поверить, что у всех этих людей проблемы? Я не мог не восхититься движением запястья Мэвис, когда она разрезала мясо. Это была высокая женщина, способная даже сидя с мощью орудовать столовыми приборами. Ее белые зубы, большие и неровные, кусали, рвали и перемалывали. Ее сильные руки гончара раздирали ломоть жесткого крестьянского хлеба, как салфетку. Когда она брала бокал с вином, она обнимала земной шар. Потом она бросилась в атаку на салат.

В женщине, которая ест по-настоящему, есть что-то, приводящее меня в восторг. Те, кто отодвигает тарелку, едва попробовав, скорее всего, поведут себя так же и в других делах — как женщины, так и мужчины. Я не хочу сказать, что Джейн плохо ела, потому что она дважды брала чашу с салатом. Фрэнсес получила свой прожаренный кусок, его сняли с гриля через пять минут после остальных. Последовала короткая заминка с кусочком хряща, который она пожевала, а потом тихонько положила на краешек тарелки. «Интересно, а когда она берется за Фрэнсиса, она действует так же?» — подумал я. Но скорее всего, она моих грязных мыслишек не услышала.

— Папа!

Четверо пап встрепенулись, но это всего лишь Саманта звала Джерри перед сном. На ней была пижама с рисунком под кугуара, из-под которой показывалась полоска гладкого живота, а когда она наклонилась, чтобы шепнуть ему что-то на ухо, показалось, что она бросилась на добычу.

Джерри важно кивнул и произнес универсальную родительскую отмазку:

— Завтра.

Это могло относиться к чему угодно, от новой видеокассеты до лишней пары долларов в счет ее карманных денег. Саманта запротестовала, но ее все равно отправили в кровать. Вскоре после этого Кэти извинилась и ушла в туалет и довольно долго отсутствовала. Джерри не прекращал разговора с Артуром о рынке «мягких» облигаций, и это представлялось несколько черствым, в то время как его жена, скорее всего, корчилась на унитазе, но что он мог сделать? Может ли он по-настоящему почувствовать боль Кэти — и из солидарности заработать себе понос, как бывает у некоторых мужей, у которых появляются такие же симптомы беременности, как у их жен?

На таких встречах в пригороде все это кажется безвредным. Что мы вообще тут делаем? Я имею в виду, в пригороде. За десертом — это был английский бисквит с печеньем «дамские пальчики», ромовой пропиткой, малиновым джемом и настоящими взбитыми сливками — Фрэнсес с тоской заговорила о том, как она мечтает вернуться в город.

— Достал пригород? — Артур, который тем летом отрастил себе бороду лопатой, вероятно с целью скрыть, что он финансовый консультант, понимающе улыбнулся. — Хочется в уютную квартирку в Сохо? Или тебя больше привлекает Верхний Вест-Сайд?

— В пригороде скучно. — Джерри положил руки на стол, будто выкладывал карты в покере. Он печально улыбался. — Но мы здесь живем.

Мэвис подцепила печенье.

— Я знаю. Из-за детей.

Фрэнсес попыталась возразить:

— Я сама выросла в пригороде.

— И я, — сказала Кэти.

Все выразили согласие тихо, но хором.

— Тогда было по-другому, — послышался первый ностальгический голос. Джерри вперил мечтательный взгляд в недалекую даль, вероятно куда-то в 70-е. — Можно было ездить на велосипеде практически где хочешь.

Я представил себе, как Джерри яростно крутит педали, торопясь в кондитерский магазин.

Потом высказалась Джейн:

— Можно было в одиночку ходить в кино. Детский билет стоил доллар.

Моя теща как-то сказала мне, что, когда они жили в Норуоке, Джейн пошла бы на что угодно, лишь бы попасть на фильм, куда дети до шестнадцати лет допускались только в сопровождении взрослых.

— По рукам не ходило столько денег. — Артур сделал движение, скорее как будто раздавал, а не отсчитывал банкноты. — Теперь строят себе целые замки, гляньте, как выросли цены на недвижимость!

Странно было слышать это от человека, который занимается деньгами.

— Помню парад на Четвертое июля, какой-нибудь бойскаут обязательно падал в обморок от жары. — Кэти вытерла со лба пот тридцатилетней давности.

— И что же, — сказал Фрэнсис, подводя итог обвинению, — тогда было так же скучно, как сейчас?

— Просто было по-другому, вот и все. — Джейн, почувствовав ловушку, перешла в оборону. — То есть сейчас бы я не отпустила Алекса одного в видеомагазин.

Тогда я решил вставить свое слово — или палку в колеса, это как вам покажется.

— Все не так, как было раньше, а может, и никогда не было, — сказал я, цитируя какого-то неизвестного автора. — Да ладно, разве вам в детстве никогда не говорили, чтобы вы не садились в машину к незнакомым людям?

Джейн сделала жест, как будто прихлопнула мошку в воздухе.

— Не утрируй. Тогда, по крайней мере, не угоняли машины вместе с водителем.

— Сейчас детей одних не отпустишь даже колядовать на Хеллоуин! — Джерри привстал над столом. — Да я до полуночи домой не возвращался.

— Я бы тебя выпорола, — спокойно сказала Фрэнсес, отчего все общество слегка вздрогнуло. Неужели она признает телесные наказания для детей, или она имела в виду что-то эротическое, или и то и другое одновременно? Джейн говорила, что у нее мощный удар слева.

Лицо Фрэнсес было непроницаемо.

Но я не мог так просто сдаться. В подходящий момент я пробурчал о том, что в старые добрые времена делали аборты вязальными спицами.

— Ты не рожал детей — откуда тебе знать. — Джейн наклонилась вперед, зло уставясь на меня.

Я заметил, что она всегда строит из себя мамочку, когда Алекса нет поблизости. Я хотел ненавидеть ее за то, что мы всегда попадали в эту дурацкую колею, из которой не могли вылезти, и все-таки я не мог не обратить внимания на ее тело, когда она наклонилась вперед, на то, как короткая синяя юбка открывала мускулистые бедра, подтянутые икры. Натянувшаяся между ее ногами ткань задевала мой несчастный взгляд.

— Больше всего меня беспокоят школы, — заявила Кэти. — Я страшно боюсь, что кто-нибудь выстрелит в Саманту.

От школ мы перекинули короткий мостик к системе образования, в которой Мэвис, как видно, разобралась досконально. Видимо, ко времени окончания школы, или как там это теперь называется, большой процент детей в большом проценте пригородных школ успевают попробовать большой процент наркотиков. Джерри предложил гостям по глоточку «Реми Мартин», ненавязчиво проводив нас назад в гостиную, но разговор вскоре зачах, сев на мель повторений.

Вскоре после этого Фрэнсис сделал знак Фрэнсес, они оба поднялись, чтобы уйти, и вечер закончился на удивление рано. У всех в воскресенье оказались какие-то дела, или няня с ребенком заждалась, или они очень устали. В Джерри проглядывала обида, а Кэти, похоже, испытывала облегчение.

По дороге к машине я добродушно пошутил о том, что мы, должно быть, росли в очень разных пригородах, я в Уайт-Плейнз, штат Нью-Йорк, она в Норуоке, штат Коннектикут, и что нам запомнилось гораздо меньше, чем имело место в действительности, — но Джейн ответила только:

— Нам обязательно продолжать этот разговор?

— Нет, — сказал я, заводя машину, — пожалуй, необязательно.

И мы поехали домой молча, может, оно и к лучшему. К черту споры, к черту всю эту ситуацию, эту тьму, вставшую между нами чернее ночи. Поворачивая по извилистым улочкам, я бы с радостью нажал на кнопку катапультирования пассажирского сиденья, если бы у нашей «субару» была такая опция. Вдруг, примерно в пяти кварталах от дома, я наехал на черную собаку, лежавшую посреди улицы. Я дал по тормозам.

— Господи, Майкл!

— Что еще? Что мне, по-твоему, надо было делать?

Но когда я вышел, оказалось, что собака была мертва уже давно. Судя по тому, как над ее истерзанной грудью роились мухи, она пролежала там не один час.

Я поделился с Джейн своим удивлением, и она замолчала на полминуты, но всего лишь на полминуты. Все равно я должен вести машину аккуратнее, неужели я не понимаю, что вокруг дети?

Ну вот, опять завелись. Когда мои клиенты рассказывают о трениях, которые возникают у них в семье из-за автомобилей, я подчеркиваю, что ехать на пассажирском месте, когда сам умеешь водить машину, — это дело требует доверия и владения ситуацией. Как выразилась одна моя клиентка: «Вы хотите сказать, что я должна помалкивать, когда Гарри разворачивается в семь приемов?»

Так что я промолчал. Это легче сказать, чем сделать, но у меня получилось, хотя, по всей видимости, ход был неверный, поскольку Джейн могло показаться, что я надулся. Вот в чем беда: в этих спорах нельзя победить, можно только, отупевая, повторять одно и то же.

«Врач, исцели себя» — это опять сказал Мартин, мое сверх-я, советчик, призывающий к осторожности, и королевский шут. Он часто так говорил.

«Да хватит тебе, док», — не остался в стороне и Сногз, мое подсознание.

Интересно, не сидит ли внутри Джейн маленькая девочка? Я думаю, раньше сидела. Когда мы вернулись домой, она стала играть роль Большой Мамочки, допрашивая Мэри о том, как вел себя Алекс.

— Вел хорошо, — сказала Мэри. — Мы играли в «дикого детеныша» и посмотрели фильм про инспектора Гаджета. Лег он в девять.

Я отсчитал восемнадцать долларов (Джейн отдала бы двадцать) и сказал, что отвезу ее домой. Она села на место Джейн, ремень прижал ее к сиденью, врезавшись между грудей. Мне вспомнилась одна из таких историй… знаете, как мужья подкатываются к девушкам, которые сидят с их детьми. Соблазнительная, но идиотская мысль, и невозможно банальная. Чтобы отвлечься, я внимательно вглядывался в дорогу, чтобы опять не подвернулась какая-нибудь собака.

Когда я вернулся, Джейн была наверху и слонялась по дому. Во всяком случае, я это так называю: она кладет журнал, который читала, возится с чем-то над раковиной, опять выходит из ванной, смотрит в окно спальни, потом снова садится читать. Она так ведет себя, когда хочет чего-то избежать. Я взял триллер Роберта Паркера, который читал на ночь и конец которого я уже отгадал, прочитав одну треть. Мы оба молчали. Нет, только не еще одна такая же ночь. И я подал голос:

— Слушай, а что за игра в «дикого детеныша»?

Джейн улыбнулась:

— Понятия не имею. Хотела сама спросить у Мэри.

— Кажется, начинать надо здесь, у застежки. — Я протянул руку и тронул застежку ее лифчика, но не расстегнул. — Потом ниже…

— Эй, перестань.

— «Перестань» в игре означает «давай дальше», да? — Я накрыл ее груди руками и коснулся губами шеи.

Джейн повернула голову, что в этой игре означало либо «не валяй дурака», либо «помассируй мне плечи, милый». Я выбрал второй вариант, нажал большими пальцами на ее лопатки, где у нее все время побаливают мышцы от какого-то движения в теннисе. Она благодарно вздохнула. Может быть, нам вообще не придется говорить. Когда я стянул с нее сорочку, я увидел четкий бицепс, или это был трицепс? Я сжимал и гладил ее мышцы, проводил по нежному изгибу локтя, по плоской поверхности предплечья, до самых кончиков пальцев. Я наклонился поцеловать ее мочку уха, ключицу, грудь, пупок и низ живота.

Когда Джейн наконец повернулась, она провела кончиками пальцев по моей груди. Потом взяла мое лицо в руки и поцеловала. Я лежал на спине, она наклонилась, чтобы приласкать меня языком, потом крепко сжала в кулаке. К тому времени, когда она забросила свои длинные ноги на кровать, я уже был готов.

— Ааррт.

Джейн села на кровати.

— Что это за звук? Как будто где-то внизу.

— Наверно, дом скрипит.

Действительно, было похоже на скрип дверной петли или как будто кто-то наступил на скрипучую доску. Я протянул руку и снова уложил ее в полугоризонтальное положение, и тут…

— Ааррррррт.

На этот раз мы оба сели. Я вылез из постели, надел трусы и осторожно спустился по лестнице. В семье есть свои неписаные законы. Один из них заключается в том, что муж должен выносить мусор. Другой в том, что он должен устанавливать причину всех странных звуков в доме. Когда я спустился на половину лестницы, снова раздался этот звук, и я замер. Теперь он был похож на нечто среднее между мяуканьем и скрипом, доносившимся из подвала.

— Кто здесь? — крикнул я в пустоту.

Тишина.

Я потихоньку спустился по лестнице и включил свет внизу.

Никого.

Я огляделся, проверил двери, даже один раз попробовал изобразить странный звук, как будто это могло помочь.

— Майкл, это ты?

— Нет, это зверь сексуальной фрустрации.

— Очень смешно. Ты проверил подвал? Или это в гараже…

Я вернулся в спальню. Ситуация действовала мне на нервы, а Джейн — великолепное отсутствие логики — надоело ждать. Она надела светло-голубую ночную сорочку и читала журнал. Мы особенно много не разговаривали. Все было предельно ясно.

Через полчаса Джейн уютно устроилась под одеялом и уснула на своей половине подальше от меня. Я мог бы пристроиться сзади и обнять ее, но рука у обнимающего всегда затекает раньше, чем он уснет. Кроме того, так, пожалуй, спят после секса. Вместо этого я смотрел, как у нее размеренно поднимается и опускается грудь. Приближалась полночь, луна, словно вуайерист, заглядывала в окно.

Мне не спалось. В конце концов я встал. То, что мы почти занимались любовью, почти ничего не решило, и мы опять будем препираться и завтра, и день за днем, обо всем и ни о чем. Куда делась моя решимость все изменить? Я глядел на луну, которая сказала мне, что я должен сам решать собственные проблемы. Я не хочу, чтобы это происходило ночь за ночью, я не могу, я не буду терпеть, я хочу уйти первым и я не хочу уходить, так? Я покачал головой.

Я забрался в постель, и, когда Джейн, ворочаясь во сне, придвинулась ко мне, я пристроился рядом. Я прижимался грудью к ее спине, даже когда у меня онемела рука. Все решено: я останусь, но изменюсь, для начала попробую меньше ворчать. Это будет — тут я выдавил из себя улыбку — мило.

Глава 4

С шоссе 22 Вестфилдский торговый центр манил к себе, похожий на гигантский корабль, роскошный трехпалубный лайнер, пришвартованный в белом бетоне. Человек в серых брюках свернул на перекрестке у Корт-Плаза и поехал на своей «сентра» на самую большую парковку возле северной стороны, сохраняя безупречно ровную скорость пятнадцать километров в час. Несколько минут он кружил, прежде чем смог устроиться на свободном месте в середине дальнего ряда, между «фордом-эксплорер» и микроавтобусом «таурус». Перед тем как войти в торговый центр, он нацепил на нос желтые солнечные очки. В них он чувствовал себя значительным, как будто шел на задание, к тому же они не давали посторонним людям заглядывать ему в глаза. Он бросил принимать таблетки больше месяца назад и сейчас чувствовал себя довольно подозрительным.

Сто шагов до бокового входа, обозначенного тройными дверями из серой стали и стекла. Он выбрал и открыл правую дверь, из которой со свистом вырвался воздух. Внутри он не почувствовал застарелого запаха попкорна и жвачки, какой стоит в дешевых универмагах, вместо этого витал какой-то цветочно-травянистый аромат, может быть с примесью меда. В этот субботний день толпа состоятельных посетителей кружила в броуновском вихре, переходя вдоль трехпалубной эспланады из «Нордстрома» в «Зейни-Брейни», из «Диск-о-рамы» в «Кофейню», детский «Гэп», «Годиву», «Секрет Виктории», «Лехтер» с товарами для дома и назад. Среди покупателей были взрослые, они везли детей в колясках, несли на плечах, тут же семенили малыши, а дети постарше визжали и убегали от родителей, носились вверх по эскалатору, вниз по лестнице, упрашивали купить им мороженое, жевали шоколадки. Многие мужчины были одеты, как мальчишки, в яркие цвета, женщины щеголяли в обтягивающих брючках. Человек в серых брюках даже улыбался, глядя на мальчиковатых мужчин, на лице у него застыло странное выражение, как у ящерицы с растянутыми лицевыми мускулами. А потом он глубоко вздохнул, как животное, выползшее из-под камня, чтобы наконец-то вновь ощутить на себе солнечные лучи.

У него был выходной.

Маленький лохматый мальчик лет пяти-шести чуть не врезался в ноги человека, мчась за голубым резиновым мячиком. Девочка, должно быть его старшая сестра, бежала за ним по пятам, то и дело выхватывая мячик и поднимая над головой.

— Отдай!

Девочка только смеялась и тянула руку кверху, так что у нее задралась футболка и открыла пупок, похожий на узелок воздушного шарика. Мальчик подпрыгнул, пытаясь достать мячик, но она отскочила.

— Тереза, прекрати!

Высокая женщина в джемпере «Гесс» напустилась на обоих детей, и девочка бросила мяч в брата.

— Вот видишь — он просто не умеет ловить.

— Мама, она мне не давала мячик!

Щеки у мальчика горели и надувались от возмущения. Человек в серых брюках понимающе посмотрел на него.

— Он уронил, а я подобрала.

— Неправда!

— Нет, правда!

— Ну-ка, замолчите оба. — Мать уставила руки в боки. — Мне нужно зайти еще в одно место. Надо забрать в «Оптике» очки. Вы в состоянии вести себя хорошо, пока меня нет?

— Да, если она не будет отнимать мячик.

— Растеряха, растеряха!

— Тереза, прекрати сейчас же! Марк, перестань ныть.

Она встала между ними, взяла за руки и повела прочь.

Марк так часто перебирал ногами, что ему приходилось делать по два шага на каждый шаг матери и сестры, и его маленькие ножки торопились из последних сил. Человек смотрел, как они уходили и вдруг исчезли, как лопнувший мыльный пузырь, за поворотом.

Человек отвернулся, вспоминая, зачем он пришел. С рассчитанной осторожностью он сунул руку в карман куртки — не тот, левый, который оттопыривался, — и достал мятый листок со списком покупок. «Носки, — пробормотал он про себя, хотя и достаточно громко, чтобы могли услышать окружающие. — Клейкая лента, белье, батарейки, веревка…» Делая вид, что читает, он медленно продвигался вперед и любящим взглядом озирал толпу. Пройдя половину просторного зала, он зашел в свечной магазинчик и купил цилиндр пчелиного воска, чтобы иметь при себе сумку, как у большинства других посетителей.

Из магазина игрушек «ФАО Шварц» выходил коренастый мальчик, угрюмо глядевший из-под стрижки под горшок.

— Нет, нет и нет, — выговаривал ему отец, видимо, по поводу того, что мальчик должен выбрать одну, и только одну игрушку. Лет семь, может, восемь, подумал человек, глядя на крепкие ягодицы мальчика в плотных коричневых брюках. Самый подходящий возраст. Когда отец остановился, чтобы поглядеть на галстук в галантерейном магазине, человек задержался, как бы стараясь припомнить какой-то пункт, который забыл внести в список покупок. Ах, эти маленькие ножки, подумал он, как они стараются отпихнуться от него, но убежать не могут. Но отец и сын скоро вышли из торгового центра через одну из боковых дверей, и человек пошел дальше. Стаи женщин ковыляли на платформах в стиле ретро, прошагала фаланга стариков, агрессивно двигаясь из стороны в сторону, как это бывает у посетителей торговых центров. Но только не у человека в серых брюках, чьи мягкие коричневые мокасины почти скользили по полированному полу, словно судно на воздушной подушке. Этой походке он научился много лет назад, чтобы не будить вечно раздраженного отца, и теперь она стала его второй натурой. Видя мужчин, ходящих по торговому центру, он опять вспомнил старого мерзавца: налитые кровью глаза, которые так и сверлили мальчика, дыхание, кислое от виски, волосатая рука, поднимавшая его над полом.

Старый мерзавец, да? Он остановился перед витриной «Ти-Джей Макс» из зеркального стекла и увидел… себя. Может быть, виновато освещение, но лицо показалось ему серым и унылым. Вдруг ему пришло в голову, что теперь ему столько же лет, сколько было отцу, когда… когда он еще был его отцом. Что бы он ни думал об отце, а он вообще нечасто думал о нем в последнее время, ему почудилось, как древний зеленый Плимут уплывает вдаль, оставляя голубовато-белый дымок, как его мать крепче обнимает его, провожая от двери с проволочной сеткой. Лет двадцать пять назад?

Не подумав как следует, куда он идет, он оказался перед входом в «Нордстром». Стойки с рубашками и брюками нависали над головой, словно кривые, завешанные тряпками мельницы, и стопка сложенных свитеров загородила ему путь. Но его все еще ослепляла боль воспоминаний, и, только увидев, что прямо к нему направляется мужчина с разинутым ртом, он остановился — прямо перед зеркальной колонной.

— Простите, — буркнул он своему отражению и обошел препятствие.

Рассмотрев схему этажей у лифта, человек нашел отдел для мальчиков и двинулся в его направлении. Он ничего не покупал, только смотрел на выставленные носочки и крошечные джинсы. Когда продавец заметил, что он в пятый раз делает круг, и спросил, не может ли он помочь, человек сказал, что вряд ли. Но его раздосадовало, что его приняли за праздношатающегося, поэтому через несколько минут он купил двусторонний коричнево-черный кожаный ремень с хорошей, крепкой пряжкой. С одобрения продавца он снял свой старый плетеный ремень и сунул его в сумку. Ему приятно было ощутить в руке покупку, которая потом крепко обхватила его талию. Он улыбнулся и затянул ремень потуже.

— Надо проучить эти брюки, да? — пошутил продавец.

— Ага. — Но лицо у человека напряглось, и он на деревянных ногах вышел из магазина, совсем не похоже на обычную скользящую походку.

В магазине игрушек он купил пару игрушечных наручников, между делом разглядывая мальчика в тренировочном костюме, таком же, как у отца.

— Нет, я не буду покупать тебе новую бейсбольную биту, — говорил отец. — У тебя уже есть две.

— Но мои плохо бьют.

— Дело не в битах, а в тебе. — Отец взмахнул, отбивая воображаемой битой воображаемый мяч с тренированной легкостью бывшего спортсмена. — Тренировка, тренировка и тренировка. Может, сыграем после ужина?

— Нет. Я хочу новую биту.

— Никакой биты. Ты меня хорошо расслышал?

Мальчик ничего не ответил, он опустил глаза в пол и закусил губу. Человек в серых брюках невольно сам закусил губу.

— Слушай, это же глупо. Что сказала мама?

Мальчик не ответил, превратившись в маленькую статую.

— Я собираюсь уходить, — сказал отец после неловкой паузы. — Ты хочешь, чтобы я ушел без тебя?

«Да, умоляю», — сигнализировал человек в серых брюках.

Но вместо этого мальчик неожиданно выбежал из магазина. Отец обратил на присутствовавших взрослых ищущий сочувствия взгляд и бросился за сыном. Он догнал его у кругового фонтана в центре этажа, подхватил и подбросил высоко в воздух, а мальчик брыкался и отпихивался. Человек в серых брюках отвернулся.

Когда подошла его очередь у кассы, он, действуя под влиянием какого-то непонятного импульса, попросил завернуть ему наручники в бумагу. Он посмотрел на часы: уже три. Зачем он вообще теряет тут время? Он мог бы быть где угодно, мог бы заняться… чем же, например? Поиском мальчиков в Интернете? Наведением порядка в Темнице? Будущее открывалось перед ним, словно узкий коридор, бесконечно и совершенно ровно тянущийся вперед. Или, возможно, коридор оканчивается маленькой черной дверцей, но за ней никого нет, он точно знает. Пока не поздно, он должен кого-то найти.

Навстречу ему шел хрупкий на вид мальчик, как будто один, и человек ускорил шаг. Пускай сегодня он пришел всего лишь на разведку, но у него в кармане вполне мог бы лежать плотно закрытый двойной пакет на «молнии» с тряпкой, пропитанной анестетиком. В левый карман он сунул два батончика «Херши», в которые шприцем накачал снотворное. Между прочим, однажды он попробовал изготовить хлороформ по скачанному из Интернета рецепту из заказанных по почте химикатов. Но получившееся вещество так мерзко воняло, даже герметично закупоренное в двух пакетах, что пришлось его выбросить. Еще у него было немного закиси азота, но она осталась в спальне, в ящике с носками. Он задрал голову, как будто желая вдохнуть свежего воздуха откуда-то с верхних этажей торгового центра, но на самом деле чтобы проследить за новым мальчиком.

Голова мальчика моталась взад-вперед, как будто ему было тяжело держать ее прямо. Он полузакрыл глаза, руки у него трепыхались, как крылышки у неоперившегося птенца, и он что-то про себя напевал. Его губы имели форму идеального лука Купидона — человек представил себе, что у мальчика закреплена нижняя челюсть, чтобы рот не закрывался. Мальчик бродил сам по себе, словно воздушный змей, сорвавшийся с бечевки. Сквозь тройной поток людей он прямиком направлялся к человеку в серых брюках.

Человек сунул руки в карманы и сделал вид, что загляделся на грудастый манекен из магазина женского белья.

Мальчик продолжал идти слегка наискось, как бы в трансе, и в конце концов мягко толкнулся в человека. Он придержал мальчика руками. И стал ждать.

— Алекс? — Чуть всклокоченный человек в черных джинсах и клетчатой рубашке протолкался сквозь толпу, ища убежавшего сына. — Алекс, вот ты где!

Он протянул руку и схватил мальчика за рубашку.

— Я ослеп, папа. — Алекс повернул лицо вверх, как подсолнух. — Я не вижу, где ты.

— Ах так, но слышать-то ты можешь? — Отец, рупором приставив ко рту руки, изобразил звук сонара. — Пойдем туда.

Он повел сына в «Нордстром», останавливаясь каждые десять шагов, чтобы проверить, как продвигается его мальчик в подводной лодке.

Человек в серых брюках сжал кулаки в карманах и прикусил губу. Все дети пристроены, в наше время родители так безумно волнуются за своих отпрысков, что невзначай подобрать ребенка, кажется, просто невозможно. Но все-таки это может случиться, он знает. Он читал в Интернете, например, Педократ рассказывал случай с толстым мальчиком в местной кондитерской. Он сам раз или два был в шаге от успеха. Возможно, все дело в том, чтобы не торопиться.

Он еще несколько раз обошел все этажи торгового центра, якобы разглядывая витрины, но на самом деле подсматривая в стеклах отражения детей, которые щекотали его фантазию, как выражалась его мать. «Ну-ка, — говорила она, желая его взбодрить, — может, это пощекочет твою фантазию», — и она действительно щекотала его подмышки и живот длинными наманикюренными ногтями. Он беспомощно и ласково сопротивлялся ее сильным рукам.

— Прекрати сейчас же! — Грузная женщина в голубой куртке схватила за руку сына, когда он хотел в очередной раз пнуть боковую стенку эскалатора. Женщина напомнила ему коллегу, системного аналитика, главным образом своим круглым как луна лицом и мощной фигурой. Мальчик очаровательно извивался и надувал губы. Человек тоже надул губы, только чтобы увидеть, что будет потом, но они оба уже пошли дальше.

Мысль о том, что эта прогулка может иметь конечную цель, по-прежнему возбуждала его. Он представил себе, что держит мальчика за руку и громко ему говорит: «Ну вот что, Джонни, я уже говорил тебе, я повторял тебе миллион раз…» И даже если бы мальчик вырывался из его рук, все бы решили, что он его отец. Он взял сам себя за руку и ради пробы повертел ею. Пойдем-ка. Он потянул себя к боковому выходу.

Вдруг мимо него проскакал коренастый мальчик в коричневых вельветовых брюках. Отец, невысокий мужчина с угрюмым видом, позвал его:

— Джерри!

Мальчик нетерпеливо повернулся:

— Я хочу в туалет.

— Господи, почему ты не сказал до того, как мы вышли?

Мальчик вздохнул, как будто его попросили доказать, что земля круглая. Ему, наверно, лет восемь или девять, догадался человек в серых брюках.

— Потому что тогда я не хотел.

— Ну ладно, ладно. — Отец нахмурился. — По-большому или по-маленькому?

— По-большому.

— Ладно, я подожду тебя в машине. — Он показал рукой на главный вход, за которым находилась парковка, и пошел в ту сторону. На ходу он вынул из-под мышки газету, развернул ее и стал читать.

Человек в серых брюках сжал губы. Его глаза широко раскрылись. Вот, как снег на голову, на него свалился шанс, мальчик шел прямо ему в руки. Окружающий шум магазинов, беспорядочное движение тел — все померкло. Плохо представляя себе, что будет дальше, он пошел за мальчиком, держась метрах в шести позади него.

Общественные туалеты торгового центра находились в середине главного этажа, в конце коридора. Дело шло к вечеру, многие уже уходили, и там почти никого не было. Подойдя к коридору, мальчик снова побежал, и человек в серых брюках тоже ускорил шаг, стараясь делать вид, будто он никуда не торопится. В конце прохода мальчик вошел в широкую белую дверь, помеченную мужской фигуркой. Дверь с глухим стуком встала на место. Человек в серых брюках подошел секунду спустя. Он глубоко вдохнул, загадал желание и вошел.

В туалете было пусто. Ряд писсуаров выстроился вдоль дальней стены, будто фаянсовые часовые, от него исходила вонь дезинфицирующего средства, заглушая вонь застарелой мочи. Зеркала над раковинами, которым некого было отражать, казались пустыми. Три кабинки, выступавшие из угла, в одной из них, у стены, виднелись детские кроссовки, едва достававшие до пола. Человек вздохнул: его желание исполнилось. Вопрос в том, что делать теперь. На работе, в своей повседневной жизни, он все тщательно планировал и неотступно придерживался плана, но в фантазиях освобождался от заведенного порядка. А теперь его фантазия сбылась. Он хрустнул суставами пальцев, потом до него дошло, что хруст, должно быть, звучит очень громко в кафельном помещении.

Ладно. Он зашел в соседнюю кабинку, на двери кто-то ручкой схематично нарисовал член между женскими грудями. И что теперь? Мальчик за соседней дверью покряхтел. Черт, надо же что-то делать. Но способность к импровизации не входила в число его достоинств. К счастью, стенки между кабинками не доходили до кафельного пола примерно на тридцать сантиметров. Он шумно стянул брюки, так чтобы у него из кармана выпал бумажник и упал под разделительную стенку. Бумажник наполовину высунулся из кармана, человек взял его, бросил на грязные плитки пола и отпихнул в сторону.

— Елки-палки! — громко объявил он. Из соседней кабинки не послышалось ни звука, и он решил продолжать: — Ах, черт!

Он сунул руку под стенку между кабинками и потянулся, нащупывая. Но унитазы располагались дальше друг от друга, чем он рассчитывал, и ему пришлось по плечо пролезть под перегородкой, прежде чем он чего-то коснулся. До сих пор мальчик не издал ни звука, и все же вот холодная фаянсовая поверхность унитаза, а вот гладкое бедро…

— Эй! — Бедро резко отодвинулось, и рука человека потянулась за ним, как бы притягиваясь.

Вдруг он оказался наполовину под разделительной перегородкой. Теперь он мог оглядеть другую кабинку: мальчик наполовину сполз с унитаза и испуганно съежился.

— Что… что вы делаете?

— Я? — Человек старался говорить властно, несмотря на свою нелепую позу. — А ты что делаешь? Ты взял мой бумажник!

— Я не брал! — Мальчик наклонился, чтобы ногой отбросить его от себя, и открыл безволосую мошонку. — Вот он!

— Нехорошо. — Человек просунулся остальной частью тела под перегородку и, сгорбившись, встал во весь рост в кабинке перед мальчиком. — Так нельзя, нельзя… пинать чужие вещи.

Он нагнулся, чтобы подобрать бумажник, его волосы почти коснулись коленок бедного малыша. Вельветовые брюки, спущенные на лодыжки мальчика, висели на нем, как кандалы.

— Извините…

Мальчик смутился, что его так быстро застали на месте преступления. Его взгляд умолял, чтобы человек в серых брюках просто исчез. Но человек сделал шаг вперед.

— Ты же ничего не взял оттуда, правда?

— Н-нет.

— Потому что ты же знаешь… ты знаешь, что случается с мальчиками, которые берут чужие вещи?

Он чуть ли не налезал на мальчика, готовый потребовать расплаты. Мальчик практически был прижат к стене, его рубашка задралась, открывая живот, совсем как в мечтах у человека в серых брюках. Он как раз обдумывал свой следующий шаг, как вдруг наружная дверь со стуком отворилась и послышались два мужских голоса:

— Господи, мне нужно отлить. Попробуй постой три часа за кассой.

— Да уж, попробуй обслужить пять десятков покупателей, когда они все требуют позавчерашние скидки.

Человек замер. Мальчик тоже замер, но он явно не собирался молчать.

И тогда человек оказался находчивее:

— Ну вот, Джерри, в следующий раз вытирайся сам, ладно?

Он надел брюки. Мальчик только смотрел на него. Человек вышел было из кабинки, как вдруг вспомнил, что его бумажник валяется на полу. Он наклонился, чтобы его взять, и не смог справиться с искушением: он положил руку на бедро мальчика, которое на ощупь напоминало обшитую кожей слоновую кость.

— Поторопись, — выдохнул он, — папа тебя ждет.

И он вышел из кабинки, хлопнув за собой дверью. Он выкатил глаза на двух парней и заторопился к выходу. В коридоре он сменил быстрый шаг на сдержанный бег, но никто его не остановил, никто даже не закричал вслед. Люди и витрины проносились мимо расплывчатыми пятнами. Потом он выбежал за входную дверь и оказался на полпути к свободе. Только после того, как он добрался до машины и пристегнул ремень, до него дошло все значение того, что он сделал.

Он чувствовал ликование и ужас, он удивлялся самому себе и ужасно расстроился. На обратной дороге он увидел у обочины зловещую черную собаку и снова ее переехал. Добравшись наконец до дома, он еще посидел в машине. В конце концов он сунул руку в передний карман и достал не пропитанный хлороформом кляп, а волчок и две красные машинки.

Глава 5

На третий день после моего решения быть милым и хорошим раздел местных новостей в «Таймс» вышел таким гадким, что мне едва хватило духу его дочитать. Такое впечатление, что они вывалили на несколько полос все поджоги, изнасилования и перестрелки, какие смогли отыскать, для создания максимального эффекта. Многодетная мать убита сожителем в Бронксе. Пожар в выставочном зале, подозревается поджог. «Гляди, — вопил раздел, — вот что творится в Нью-Йорке. Что, не нравится? Да пошел ты, мужик». Я даже заметил, что они под сурдинку протаскивают в этот раздел новости из других мест, например про циклон в Канзасе, чтобы количество бедствий и катастроф достигло какой-то критической массы. Даже Джейн, которая обычно читает все от корки до корки, иногда пропускает эти страницы, особенно если там вдруг напишут что-нибудь про маленьких детей. «Я ведь мать, — сказала она мне, — я это все принимаю близко к сердцу».

Полная противоположность заметкам в «Таймс» — раздел городских новостей в местной газете «Фэрчестерский вестник», где никогда ничего не происходит, разве что движение цен на рынке недвижимости и споры о городском районировании. Члены совета районов одобрили постановление о расширении парка. Начальник полиции заявляет, что будет всемерно обеспечивать соблюдение круглосуточного запрета на выгуливание собак без поводка. На этой неделе, поскольку недавно начался учебный год, на пятой полосе поместили статью о жестоком обращении с детьми и других нарушениях прав малолетних. «Мы отдаем себе отчет, что наши ученики находятся в таком возрасте, когда они очень ранимы», — заявил школьный инспектор Сид Вайнстейн, его речь начиналась на первой полосе и продолжалась на седьмой, под ежедневным меню школьных обедов. На фотографии был мужчина невысокого роста, с острым носом, на котором сидели деловые очки в роговой оправе. Мы с Джейн как-то встречались с ним в гостях и сочли его человеком лощеным, но железным, как будто у него хирургическим путем вырезали чувство юмора и заменили хромированной пластиной. «В эпоху школьных перестрелок Фэрчестеру особенно повезло: у нас происходит меньше преступлений, чем в большинстве других округов. Но мы не должны терять бдительности». В связи с этим он организовал комитет, который занимался проверкой запирающихся шкафчиков в школах.

Но меня нервировали собственные проблемы, и я не мог волноваться еще и о шкафчиках. Я хлебнул перестоявшего чая, и мой язык онемел от танина. Вторник, позднее утро, и Джейн еще предстояло испытать на себе мой грандиозный план по реорганизации нашего брака. Она уже ушла на работу, кипя от злости из-за того, как я отозвался на одну ее саркастическую реплику, — а ведь все началось с моего невинного замечания насчет завтрака для Алекса, но скоро вышло из-под контроля.

— Только не гренки в масле.

Джейн пожала плечами:

— Он их любит.

— Я только хочу, чтобы он ел более здоровую пищу.

Моя ошибка: эскалация конфликта.

Джейн уставила руки в боки.

— Да, а что ты скажешь насчет всякой дряни, которую он ест, когда ты берешь его в торговый центр?

Контратака контрапунктом.

— Во-первых, мы ходим туда только по субботам, а во-вторых, это всего лишь фруктовый рулет. Он все-таки полезнее, чем жареный хлеб.

«Жареный-пережареный!» — вставил бы раньше Алекс, но теперь он лишь отодвинул тарелку.

— Я уже не хочу есть, — сказал он и вышел из-за стола.

Маленький кинжал вонзился мне в грудь.

— Ты понимаешь, что нам нельзя устраивать разборки в его присутствии?

— Нам нельзя? Это ты начал!

Ad hominem (или feminam), ad infinitum, ad nauseam[3]. А я-то тренировался быть милым и хорошим. Джейн, как видно, упражнялась в агрессии. Она схватила портфель, хлопнула дверью и так дала задний ход на машине, так что гравий полетел из-под колес. И все-таки мне нравились ее решительность и сила — ах, если б только она занималась мною по работе.

— Папа, — накануне вечером спросил Алекс, — почему вы с мамой так много ругаетесь?

— Хм. — Я притворился, что раздумываю над его вопросом. — Разве мы ругаемся?

— Ну, не знаю… вы спорите, кричите.

— Мы не всегда спорим. Иногда мы просто расходимся во мнениях.

— А.

Кажется, я не сумел его убедить, и позднее я услышал, как он тот же вопрос задает Джейн. Она помолчала, колеблясь, и попыталась зайти со стороны статистики: на самом деле мы спорим не так уж часто, просто возникает впечатление, что мы ссоримся, потому что, когда мы соглашаемся, этого никто не считает.

— Когда, например? — спросил Алекс.

— Ну… например… — Тут она застряла. — Мы с папой согласились насчет ужина в прошлые выходные. Помнишь, мы заказали пиццу?

— Да, только папа хотел пеперони, а ты нет.

— Да, поэтому мы пришли к компромиссу, пятьдесят на пятьдесят. — Джейн заговорила материнским тоном, погладила Алекса по голове, убеждая его согласиться с успокоительной логикой ситуации. — Главное в жизни — компромисс.

Алекс так быстро поднял голову, что наманикюренные пальцы Джейн чуть не царапнули ему глаза.

— Кажется, ты говорила, что главное в жизни — любовь.

У него был такой взгляд, будто его предали.

— Это правда, милый, — до свадьбы.

Пусть это самообман, но порой мне хочется положить голову ей на колени, чтобы ее длинные пальцы прогнали все мои тревоги. Когда-то она так и делала, еще когда мы женихались. Но против эдиповых фокусов не попрешь. Нельзя так просто поделить любовь, и Алекс украл у меня ее сердце.

Но и он тоже не был счастлив. Алекс становился все подавленнее, сначала его депрессия проявлялась в виде отчуждения: он не хотел садиться с нами за стол, наверное опасаясь, что мы с Джейн поругаемся из-за того, с какого конца ему откусывать сосиску, или из-за чего-нибудь в этом роде.

— Можно я поужинаю один? — с надеждой спрашивал он.

— Нет, — хором говорили мы с Джейн. Мы оба читали в справочниках по воспитанию детей, как важно, чтобы за едой семья собиралась вместе.

— Пожалуйста…

— Слушай, что говорит папа, — говорила Джейн.

— Слушай, что говорит мама, — говорил я.

Потом начались мелкие пакости, например, он прятал теннисную ракетку Джейн, если мы ссорились перед игрой. И это в самом деле производило желаемое действие: Джейн больше не линчевала меня за то, что я сорвал все ее планы, и переносила раздражение на потерявшийся предмет. Ракетка волшебным образом отыскивалась, когда Джейн переставала спорить со мной. Алекс находил ее прямо под нашей кроватью, куда она, должно быть, заползла сама.

Что касается поведения его родителей, порой недостойного и семилетнего ребенка, что тут можно сказать — или сделать? Может, надо ввести тайм-ауты для родителей? Или обвинить Алекса в том, что наши споры разгораются из-за него? Откровенно говоря, наши стычки начались задолго до Алекса. К сожалению, они выросли из раздражения поведенческими шаблонами друг друга. Отсюда моя программа «12 шагов», или как там ее обозвать, которая должна вернуть нашей семье счастье. Я посмотрел в кухонное окно: белка бежала по дереву, нервно оглядываясь через плечо. Через несколько секунд за ней побежала другая белка, может быть самец, сердито попискивая. Романтическое заблуждение — видеть в животных на заднем дворе образец собственной жизни, я знаю, но они были так похожи на женатую пару, что меня передернуло.

Может быть, нам и не надо добиваться счастья. В конце концов, Фрейд утверждал, что лечение просто заменяет невроз ежедневными мучениями. Может быть, стоит попытаться найти удовлетворение или покой и не рисковать, иначе можно разочароваться. В последнее время люди стали считать, что счастье гарантировано конституцией, но это не так. Конституция гарантирует только стремление к счастью. Недавно подтвердилось, что старший сын Тэлент-Шраммов, шестнадцатилетний Долтон с вытатуированной на губах злой усмешкой, всерьез воспринял этот тезис и убежал в Канаду — то есть успел добежать до Буффало, где его и завернули у границы. «Он сам не знает, чего хочет», — растолковала нам Мэвис, а Артур запретил ему пользоваться машиной в течение месяца. Но как удержать парня, если он уверен, что счастье там, где нас нет? Я представил себе, как Долтон с надеждой голосует на обочине шоссе 95. У Мэвис и Артура были еще дети: двенадцатилетний мальчик по имени Эндовер, раздумывавший, то ли подражать Далтону, то ли убегать от него, и Брирли, смышленая десятилетняя девочка, которая благоразумно держалась подальше от обоих братьев.

С другой стороны, лучший друг Алекса, болезненный, но славный мальчик по имени Джеймс, нигде не бывал и все-таки казался вполне довольным, особенно когда по уши уходил в книгу. Это был такой съеженный семилеток с малюсеньким носиком, на котором едва держались очки, защищавшие его слабые водянистые глаза. Он двигался так, будто его тело неловко перемещается через секунду после того, как он решил, как именно ему следует двигаться, и в результате его всегда или последним выбирали для игр, или вообще не выбирали. Как психиатр я не верю в то, что страдание очищает душу, но иногда Джеймс был словно причисленный к лику блаженных.

— Мистер Эйслер, вы когда-нибудь молитесь? — однажды спросил он меня.

— Нет, — прямо сказал я.

— Я тоже, — торжественно признался он. — И я думаю, что уйма народу будет разочарована.

Я считал, что он оказывает на Алекса положительное влияние. В последнее время он пропустил много занятий в школе — болел чем-то затяжным.

Мой чай превратился в лед. Я посмотрел на часы. Как сказал бы Алекс несколько лет назад, маленькая стрелка на десяти, а большая почти на двенадцати. Сейчас он в школе, наверное, зевает на какой-нибудь арифметике. У меня был перерыв между клиентами, полчаса, которые я не нашел чем заполнить. Но пора было уже возвращаться в кабинет.

Я, как обычно, срезал и прошел через гараж. Мои клиенты приходят по мощенной плитами дорожке, которая идет вдоль дома под прикрытием кустов. Таким образом, мы никак не можем встретиться, помимо сеансов, и это на самом деле важнее, чем вы можете подумать. Представьте себе, как бы оторопела пациентка Фрейда Дора, если бы увидела, как добрый доктор в неглиже жует холодную rindfleisch[4]. Для дополнительной изоляции я поставил в кабинете традиционную двойную дверь, хотя иногда мне слышно, как Алекс играет в подвале с электрической железной дорогой.

На десять часов у меня было назначено пациентке… назовем ее Р. Тридцать с небольшим лет, говорит правильно, но с оттенком грусти, как будто жалеет, что ей пришлось говорить даже такие слова, как «привет» и «да». Ровно в назначенный срок я появился из моего святилища и пригласил ее внутрь. К кабинету примыкала приемная размером с ванную комнату, где я поставил два плетеных стула и низкий столик с «Нью-Йоркер», «Харперс базар» и «Тайм».

— Доброе утро. — Я улыбнулся докторской улыбкой, ободряющей, но ни к чему не обязывающей.

— Пожалуй, — выговорила она.

Р. не была некрасива, хотя из-за депрессии у многих людей во внешности появляется что-то мышиное. Возможно, когда-то у нее было чувство юмора, но если и было, то его давно уже погребли под собой многие слои уныния. В зависимости от того, что для вас важнее, ее лучшим качеством был либо ее аналитический ум, либо рыжие волосы длиной до плеч, которые она распускала, когда чувствовала себя свободно, или закалывала библиотекарским пучком, когда нервничала, как это бывало в большинстве случаев.

Она работала корпоративным библиотекарем и была три года замужем за человеком, который зарабатывал на жизнь продажей облигаций. У них не было ни детей, ни вообще чего-то особенно общего. Постепенно их дом погрузился в извращенное гробовое молчание. Список недостатков мужа включал обычные мужские качества от невнимания до вульгарных привычек, например, он рыгал невпопад.

Сегодня она была в вышитой белой блузке и расклешенной юбке и вошла с таким видом, будто готова согласиться, если ее убедят, что она в хорошем настроении. Но одежда может обманывать (вы всегда надеваете одежду ярких цветов, когда счастливы или чтобы взбодриться?), и, как только Р. села в кресло, стоявшее чуть наискось к моему, она принялась жаловаться на мужа.

— Я знаю, что не надо обращать внимание на мелочи, но Дуайт опять не опустил сиденье на унитазе. Я чуть не провалилась в него, когда встала среди ночи в туалет.

Я позволил себе по-настоящему улыбнуться.

— Вы считаете, он сделал это нарочно?

— Не знаю… скорее всего… может быть. — Она нагнулась вперед, ее руки схватили воздух. — Но мы столько ругались из-за этого.

— Что он сказал?

— Сказал, чтобы я заткнулась.

— А вы?

— А я послала его к черту. — Она сжала губы в тонкую линию. — На этом и закончили.

— Хм. — Я откинулся назад, как будто искал объяснение. — А что, если вам относиться к этому проще?

— Как, например?

— Ну, не знаю. Приклейте смешное предупреждение или постарайтесь не обращать внимания.

— Вы хотите сказать, что это я должна прогнуться?

— Нет, здесь вы в своем праве… но что толку? Может быть, вы сможете его изменить, а может быть, и нет. Надо находить способы уживаться с человеком, которого вы любите. — Я пристально посмотрел на нее. — Если вы его еще любите.

Она на минуту замолчала. По правде говоря, список ее недостатков в точности дополнял его список: невосприимчивость к его потребностям, чрезмерная чувствительность к собственным, — типичный нарциссизм нашей эпохи, фактически уверенность в своем праве на что-то. Люби меня не вопреки моим недостаткам, а благодаря им. Что не вызывает возражений, если нарциссизмом страдает кто-то один, но не оба.

В конце концов Р., глядя в окно на рододендроны Джейн, произнесла «люблю» с убеждением, поистине достойным свадебного торжества. Тогда мы стали обдумывать способы, как перевоспитать ее мужа, чтобы он не почувствовал угрозы, и, может быть, только может быть, попробовать не так близко к сердцу принимать его невнимательность. Надо ли ей уходить? Нет, во всяком случае, не сейчас. Мы проговорили до 10:50, и я назначил ей следующую встречу на четверг. Я смотрел, как она уезжает на своем целесообразном «сатурне».

За десять минут между уходом Р. и следующим клиентом, назначенным на 11 часов, я не успевал сделать ничего особенного. Как-то раз я составил список десятиминутных дел, которые можно вставить между клиентами, например, прочитать короткий рассказ, позвонить, написать список. Но мой листок с вопросом «Уходить или не уходить» лежал в среднем ящике стола, нетронутый, как завещание. Я мог бы залезть в Интернет, но меня все еще нервировало мое последнее приключение, когда я попал на сайт для педерастов. Поэтому я просидел десять минут, глядя в окно на дом Стейнбаумов, который отчего-то казался косым, или, может, это я окосел. Это был дом-единорог с одной башенкой и окнами, похожими на остекленевшие глаза. Его обитатели по большей части держались особняком. Их дети выросли и разъехались. Много месяцев назад мы заходили к ним в гости на коктейль, это было полуделовое мероприятие: муж занимался продажами в «Набиско», а жена — чем-то таким благотворительным, поэтому там собралась уйма деловых типов с женами — трофеями, и все разговаривали об акциях и садоводстве. Вероятно, в тот раз они выбрали нас объектом своей благотворительности. Но с нас хватило и одного раза — или с них, — поскольку мы так и не ответили им взаимностью. Теперь мы едва здоровались друг с другом. Этот идеально подстриженный газон… Я с удовлетворением заметил, что их почтовый ящик, как и наш, свернут набок, это явно ночная работа какого-нибудь малолетнего хулигана.

Десять минут прошли, и я со скрипом встал со стула. Ровно в назначенное время я впустил к себе С., широкоплечего парня, который постоянно хмурился, а иногда мне казалось, что это тот самый муж Р., грубиян.

— Привет, — стандартно поздоровался он.

Он опустился в кресло, из которого недавно встала Р. Как у большинства других психотерапевтов, у меня есть кушетка, но она для психиатрической хирургии, для глубокого анализа.

— Привет, как дела? — Некоторым клиентам становится проще, если с самого начала придерживаться их манеры говорить.

— Да господи, опять Шерил взъелась — постоянно какая-нибудь ерунда, ни конца ни края не видно.

— Хм. — Однажды мои поджатые губы превратятся в застежку на сумке «Келли». — С чего это началось?

— Я забыл опустить это чертово сиденье на унитазе, а она стала меня пилить.

— Вот как.

Дежавю — это основание брака… или невроза. Я сцепил пальцы на затылке.

— Вы сделали это нарочно?

— Да нет же, боже мой! — С. вдавил свои тяжелые башмаки в мой чистый ковер. — Просто я об этом не думаю, вы понимаете?

— Может быть, если бы вы…

— Но я все-таки подумал об этом, и знаете, что я надумал?

— Что? — Просто зовите меня Майк, я человек прямой.

— По-моему, вопрос в том, кто прилагает усилия. — С. злобно прищурился на рододендроновые заросли. Он все-таки анализировал происходящее, хотя часто приходил к неприятным результатам. — Если мне надо отлить, я должен поднять сиденье. Так почему она не должна его опустить?

— Хм, кажется, я понимаю, к чему вы клоните… — К тому, о чем мы с Джейн договорились бог знает когда — и я сдался. И Алекса мы научили тому же этикету. — Вы ей сказали об этом?

— Нет, но думаю, что скажу. — С. поднял руки и в воздухе сжал их в кулаки. — Какого черта мы столько времени тратим на эту чепуху?

Итак, мы еще сорок минут потратили на туалетную тему и наконец решили, что тут дело в том, кто контролирует ситуацию. И если он уступит ей в этом вопросе, может быть, она уступит ему в другом. Надо ли ему уходить? Возможно. Он относился к тем, кто не против иметь под боком женщину, но не готов платить за это уступками. Что касается любви, он редко произносил это слово. «Нравится» — дальше этого он не шел.

Может быть, весь мир состоит из таких Р. и С. и меня, который старается поддерживать обоих? Иногда мне кажется, что я не более чем громко именуемый консультант по вопросам брака. В классическом психоанализе старые терапевты с заметным венским акцентом неторопливо разбирали своих пациентов, чтобы потом вновь их собрать, но в наше время все хотят по-быстрому, и чтобы сразу стало хорошо. Опять стремление к счастью. Может быть, стоит держать в ящике стола коробку с леденцами.

Пора обедать. Вернувшись на кухню, я нашел черствые остатки черного хлеба с осыпавшимися кунжутными семенами и шлепнул два куска на тарелку. Потом обшарил холодильник в поисках упаковки с копченой индейкой, которая настолько приближается к понятию Джейн и Алекса об обеденном меню, насколько это возможно (помню, когда его можно было попробовать в магазине деликатесов, там это называлось «мясная закуска»). Я отрезал себе кусок ярлсбергского сыра с дизайнерскими дырками.

Пока я складывал себе слякотный сандвич с майонезом, а других я не признаю, позвонил Джерри Мирнофф.

— Привет, я бы хотел передать тебе пациентку. Ты как?

— Мм, давай. — Я плюхнул горчицы на кусок хлеба и прижал его другим. Под картонной поделкой, которую Алекс забыл на кухне, я нашел протекшую зеленую ручку. — Пожалуй, я не против.

После того как первую статью Джерри напечатали в журнале, он стал считаться специалистом по пригородному стрессу (термин его собственного изобретения), и его планируемая книга по этому вопросу являлась лишь одним из результатов. (Недавно он показал мне главу под названием «Утреннее прощание», где рассуждалось о ежедневных поездках на работу и обратно и верности в браке.) С другой стороны, статья сказалась на его практике, которая стала разрастаться так быстро, что ему приходилось отказывать кому-то из желающих. Отсюда и его предложение. У меня было несколько окон в расписании в понедельник и среду во второй половине дня.

— Прекрасно. Кстати сказать, интересный случай…

Все они интересные, умные люди. Отправляя к тебе своих пациентов, терапевт всегда их нахваливает.

— Она довольно умна, кстати сказать.

«Так чего ж ты сам не нашел для нее времени?» — фыркнул сверх-я Мартин.

— В последнее время находится в подавленном состоянии, подумывает о разводе…

«Странно, что не радуется…» — проворчал Сногз.

— Я не уверен, когда у нее есть время, но кажется, по понедельникам во второй половине дня она свободна.

Сошлось! Во всяком случае, стоит хотя бы раз попробовать.

— Ну и отлично, — сказал я Джерри, — похоже, мы сработаемся.

Мой сандвич уже обвиняюще уставился на меня, но, наскоро записав детали, я не мог просто повесить трубку. А Джерри явно хотел поговорить еще. Он просто сыпал фразами, обычно четкими, дальше и дальше, вместо того чтобы замолчать.

— Как поживает Кэти? — подсказала. — Я имею в виду, как там ее кишечная болезнь.

— Плохо. Она уже подумывает, не заткнуть ли ей себя пробкой. Доктор из Синайской больницы ничего не посоветовал.

У меня рефлексивно сжался сфинктер. Последний раз, когда меня серьезно пронесло, это было в Мексике, когда мы с семьей ездили в отпуск в Акапулько. У Джейн прошло без последствий, как и у Алекса, которого особенно смешило, что папа каждые десять минут бегает в туалет. Маленький поганец. Но я представил себе, как Кэти сжимает свои широкие ягодицы, и понял, что он имеет в виду, и позволил себе внутренне ухмыльнуться.

— Ты знаешь, какие консерваторы эти гастроэнтерологи. Может, это и к лучшему, — продолжал я говорить банальности. — С такой болезнью рисковать не стоит.

Я помолчал, и у меня появилось чувство, что мы не вполне завершили эту транзакцию, как говаривал мой бывший супервайзер Бригз. Джерри всегда обо всем говорит очень откровенно. Надо добавить юмора.

— Я так понимаю, Саманта не заразилась.

Я услышал, как Джерри хмыкает.

— Нет, но это может передаваться по наследству. По правде говоря, меня беспокоит, как она реагирует.

— Каким образом?

— Ну, Кэти у нас на анально-удерживающей стадии, а Саманта, наоборот, на выталкивающей[5]. По-моему, она гуляет с дурной компанией.

— Саманта? Черт, ей же всего… лет десять?

— С половиной. Но она не по летам развитая. В любом случае, сегодня у них это рано начинается.

— Откуда ты знаешь?

— А, она заявилась с какой-то мерзкой переводной татуировкой на руке, а ее подруга Марси сказала что-то про ритуал посвящения.

— Ты уверен, что речь идет не о скаутах?

— Она еще говорила что-то насчет выкупа за детский ранец.

— Хм. — Я бросил взгляд на белоснежные часы над холодильником: без десяти час. Через десять минут мне нужно быть в офисе. — Так что ты, мм, собираешься делать?

Джерри был непреклонен.

— Сделаю так, чтобы это выглядело не круто. Прямо обвиню ее, если придется. Все это есть у меня в книге, в одной главе, она называется «Правонарушения в пригороде». — Он кратко изложил ее содержание. Было похоже на здравые рекомендации в новой упаковке из нью-эйджевского медицинского сленга.

Я, в отличие от большинства, не покупаю справочников по жизненным вопросам. Если Джерри когда-нибудь закончит свою книгу, она станет бестселлером — по крайней мере, в пригороде. В конце концов, через пять минут, мне удалось повесить трубку, проглотить сандвич — измазав горчицей нос — и добежать до кабинета. Но на моих настольных часах было без десяти час. Тогда я вспомнил, что часы на кухне находятся в другом часовом поясе: они спешат на пять минут, чтобы Джейн не опаздывала, когда уходит. Теперь у меня осталось немного лишнего времени, а также горчицы.

На этот раз — пошли все к черту! — я решил побродить в Интернете. Я включил свой верный лэптоп «Гейтуэй Соло», открыл «Интернет Эксплорер», подождал, когда откроется домашняя страница, — и вместо нее увидел уставившуюся на меня широкоугольную фотографию ягодиц мальчика. Это была не симпатичная коппертоновская картинка[6]. Она напоминала фотографию с того педофильского сайта, куда я случайно попал несколько дней назад, которая вернулась, чтобы меня преследовать. Я щелкнул «Закрыть», но она всего лишь ушла на задний план. И кажется, заблокировала и все остальные кнопки управления. Я попробовал нажать альт-контрол-дилит, поскольку эта комбинация клавиш обычно выключает все, но на меня по-прежнему смотрела детская задница. В конце концов я попросту вырубил компьютер из сети, чего делать не полагается, потом опять включил, чтобы разобраться с последствиями. Надпись на экране пожурила меня за неправильный выход из системы, и я стал ждать, пока компьютер проверит все файлы и что там ему еще полагается сделать по хозяйству. Потом опять попробовал открыть «Интернет Эксплорер».

Та же картинка. На этот раз я перещелкал по всем кнопкам и картинкам, даже по ягодицам мальчика, в том месте, которое чем-то напоминало кнопку «Стоп». Без толку. Черт. Это что, вирус? Мое наказание за то, что я зашел на тот сайт? А если я позвоню в поддержку «Нортон Антивирус», как я объясню ситуацию? «Кто-то надо мной подшутил…» Я сидел, уставясь на экран, и могу поклясться, что мальчик двинулся. Отлично — порнографический скринсейвер.

Я услышал, как открылась и закрылась дверь в приемной, и понял, что уже час. Я отключил компьютер, собрался с духом, насколько смог, и пошел выполнять свой долг. Первой после обеда я ожидал пациентку, которая появилась у меня сравнительно недавно, женщина средних лет, которую я назову Т., у нее была своя интернет-фирма по графическому дизайну. В последнее время ей опротивел бизнес (насколько я понял, у них это было взаимно), а еще она завела роман на стороне, о котором знала ее несовершеннолетняя дочь, но не знал муж. Мы с ней занимались тем, что соцработники называют «расстановкой приоритетов», но все было не так просто. Во-первых, я недавно узнал, что ее мать тоже заводила себе любовников. Т. обладала одним качеством — кстати сказать, ко мне ее тоже направил коллега, — которое приводило меня в замешательство: ее привычка сразу углубляться в суть вещей, как будто я и без нее знаю все подробности.

— Я просто не знала, что он имеет в виду. — Она сразу взяла быка за рога, усевшись в кресле напротив.

Я ободряюще улыбнулся:

— Кого вы имеете в виду?

— Гарри, после прошлого случая.

— А.

Я же сказал, что она выражалась очень туманно? И нелогично? Половина консультации у нас уходила на выяснение того, что она имела в виду. Но мы отважно продолжали, как двое играющих в «балду» с наборами букв из разных алфавитов, стараясь восполнить пробелы во взаимосвязанной терминологии. К концу отведенных ей пятидесяти минут нам удалось установить, что муж Гарри мог неправильно ее понять, и она ушла, сделав загадочное замечание: «Значит, возможно, что Синди завтра вернется». По крайней мере, я знал, что Синди — это ее дочь.

Во время десятиминутного перерыва между 1:50 и 2:00 я не подходил к компьютеру. Разберусь как-нибудь потом. Вместо этого я опять глазел на дом Стейнбаумов, раздумывая над обрамлявшими его фигурно подстриженными кустами. Спереди они напоминали ограду из полутораметровых шаров для боулинга, но сбоку, откуда смотрел я, больше походили на гигантские пушечные ядра. Я видел, как в прошлом июне и июле садовник подстригал последний ряд, а потом периодически приходил подрезать, пока они разрастались в непроходимую стену. Единственное, чего там не хватало, — это здоровенного плаката с надписью «НЕ ПОДХОДИТЬ».

Ровно без трех минут два пришел мой второй послеобеденный пациент. Когда я начал его пользовать, он уже был немолод и его беспокоили отношения с женой. Наверное, еще с молодости он был медлителен и осторожен. Назову его З. — самая подходящая для него буква. Сначала мы работали над его боязнью близости. Это было семь лет назад.

А сейчас он уже оставил свой бизнес по импорту, два года назад его многострадальная жена не перенесла удара и умерла, и мы разбирались с его страхами одиночества и смерти. В конце жизни Фрейд написал труд под названием «Анализ конечный и бесконечный». К сожалению, лечение З. приобретало характер второго. Обычно мы начинали с того, на чем остановились в прошлый раз, и шли по одному и тому же скучному кругу тревог и уклонений. Но с прошлой недели в уравнение затесалось какое-то новое неизвестное.

— Как прошло ваше свидание? — По моему настоянию он встретился с вдовой, с которой познакомился в супермаркете.

Он поднял руки, будто пробуя ветер.

— Ничего, ничего. Похоже, это милая женщина.

— Что вам нравится в ней?

— Ну, она не такая настойчивая, как Мэрилин. — Он вздохнул, вспоминая свою спутницу в болезни и здравии. — Но она хочет, чтобы я зашел к ней на чашку чая в субботу.

Мы снова вернулись к страху перед обязательствами. Но главным образом он уклонялся от разговоров о том, как он от всего уклоняется.

Без десяти три я проводил З. и превратился из доктора Эйслера в папу. Некоторые терапевты остаются папами и со своими пациентами, но я не думаю, что это правильно. Короче говоря, я должен быть дома, когда Алекс выходит из школьного автобуса, который высаживает его на углу Гарнер и Сомерс-стрит в начале четвертого часа. Потом он два квартала идет до дома пешком, причем его рюкзак оттопыривается под углом 45 градусов. Вся эта затея с автобусом глупа, честное слово. От нашего крыльца до Риджфилдской школы всего-то семь кварталов, и все-таки из-за какого-то нелепого правила о районировании нас внесли в маршрут школьного автобуса. Группа родителей из близлежащих кварталов пешком провожала по утрам детей в школу, но Алекс предпочитал автобус.

— Мне нравится смотреть в окно, — сказал он, когда я поинтересовался почему.

— Но разве не лучше быть снаружи, где вообще нет окон?

Он покачал головой:

— Это другое.

Я не стал углубляться. Алекс был заядлым книгочеем, как и я в его возрасте, то есть выдуманные истории интересовали его больше, чем настоящая жизнь, а сидеть дома ему нравилось больше, чем выходить на улицу. Мне до сих пор приходится бороться с этим в себе. Джейн иногда теряла терпение — ей хотелось получить весь мир.

Алексу тоже нравился заведенный порядок. Я поставил маленькую тарелку на кухонный стол и выложил на нее ровно семь, ни одной больше, ни одной меньше, сухих соленых палочек. В неудачные дни он расстраивался, если на тарелке лежало восемь или шесть палочек или даже если одна из них была кривовата. Я говорил, что выложить их надо было не абы как, а особым образом? Один треугольник и один квадрат.

Словом, показался Алекс. Он, не снижая скорости, шел по тротуару, пока зацепившаяся за ветку конфетная обертка не заставила его поднять взгляд. Стоял солнечный осенний день, и косые лучи упали на его повернутое вверх лицо, этот многообещающий бутон, соединенный с коренастым стебельком тела. Мой мальчик. От этого меня накрыло таким приливом любви к нему, что я почувствовал удар в грудь. Она растопила тревогу и внушила мне, что все будет хорошо, пока на этой земле живут отцы и сыновья.

Но Алекс не остановился у номера 117 по Гарнер-роуд, где, кстати, мы живем. Он прошел мимо выложенной плитами дорожки, которая, петляя, подходит к нашему крыльцу. Я не мог понять, нарочно ли он так себя ведет или по рассеянности. На его лице застыло непонятное выражение.

— Алекс!

Он не остановился.

— Алекс, ты куда?

Он оглянулся на кричащего отца. Посмотрел на дорожку впереди.

— Ой.

Я улыбнулся:

— Забыл дорогу домой?

— Нет. Я… просто задумался.

— О чем?

— Да, ерунда.

Поскольку углубляться не было смысла, я ничего не ответил. Я только придерживал открытую дверь и ждал, пока Алекс, шаркая, дотопает до дома. У входа он бросил куртку и рюкзак прямо на пол, хотя я сто раз повторял ему, чтобы он так не делал. Я устало поднял их, пока он проходил на кухню. Когда я вернулся, он стоял и смотрел на палочки, будто это было что-то ядовитое, вроде моркови.

Я помолчал.

— В чем дело?

— Мне надоели палочки.

— Отлично! Тогда чего ты хочешь?

— Ну… — Он прикусил губу. — Чего-нибудь другого.

Мы просмотрели крекеры, кукурузные чипсы, тосты и попкорн, пока я не начал злиться.

— Но я не знаю, чего мне хочется! — крикнул он, когда я отправил его в комнату отсиживать тайм-аут.

За время ареста моего сына я съел две его палочки. Осталось пять.

Поскольку мы никогда не поднимали руку на Алекса, нам приходилось как-то по-другому реагировать на его плохое поведение. Я не фанат тайм-аутов, это слово вызывает у меня в воображении образ хоккейного игрока на скамейке штрафников, но именно так это и называется. Суть не в том, что вы наказываете ребенка (упаси господи!), а только даете ему передышку, чтобы он мог начать с того, на чем закончил.

Осталось три палочки.

Некоторые психологи даже предлагают не отсылать ребенка на тайм-аут в его же комнату, потому что у него могут возникнуть негативные ассоциации. Мне вспомнилась моя мать, которая часто прибегала к избитой фразе «Отправляйтесь к себе в комнату, молодой человек!», причем это в некотором роде срабатывало, пока я не понял, что меня устраивает, когда меня отправляют в мою комнату, где были все мои игрушки и книги, и, когда мать об этом прознала, она стала отправлять меня в подвал.

Палочки кончились.

Может, и Алексу чересчур понравилось уходить к себе в комнату? Там было очень тихо. Через десять минут я позвал:

— Алекс, можешь выйти.

Ответа нет.

Я опять позвал. Не услышав ни звука, я заволновался. Вдруг он случайно сунул палец в розетку или еще что? Вылез в окно? Я побежал по лестнице, скача через две ступеньки, и ворвался в комнату Алекса.

Его там не было.

Я посмотрел под кроватью и в шкафу. Проверил шпингалет на окне и хотел было уже запаниковать на сто процентов, как вдруг услышал:

— Испугался?

Он стоял за дверью, это был фокус вот с такущей бородой. Не знаю, как я не разъярился, но он стоял и хихикал, а смех у Алекса ужасно заразительный. Через секунду я тащил его вниз по лестнице, и мы кончили тем, что опять пришли на кухню.

— Готов вести себя хорошо? — спросил я его.

— Я готов съесть мои палочки. — Он посмотрел на пустую тарелку. — Куда они делись? Их нет!

— Я дам тебе другие.

— Нет, я хочу те!

— Алекс, я…

— Где мои палочки?

Второй тайм-аут продолжался пятнадцать минут, пока я дочитывал газету, а когда я вошел к нему в комнату, он не прятался. Он стоял на коленях перед кроватью и складывал головоломку на меннонитском лоскутном одеяле, которое купила ему Джейн. Он даже не посмотрел на меня.

— Ладно. — Я похлопал его по плечу. — Время вышло. Можешь спуститься.

Он повернул голову на самую малость:

— Папа, я занят.

С тем я его и оставил. Какой смысл заставлять его выходить из скорлупы теперь, когда он отбыл свой срок? Но меня раздражало, что он не извинялся. Увлеченный игрой — это не то же самое, что кающийся грешник.

Конечно, день еще не закончился. Я знал, что между обедом и ужином я много работы не сделаю. Мне нужно было позвонить в несколько мест: пациенту, чтобы перенести прием на другое время, подтвердить кое-какие сведения о пациентке, которую мне передал Джерри, всякое прочее в этом роде. Я только успел спуститься, как услышал жалобное «Папа!».

— Что?

— Поиграй со мной в «Монополию».

Один из моих доводов в пользу второго ребенка: у Алекса был бы товарищ по играм, для которого бросить кубики и заработать двести долларов было бы новым опытом. Но Джейн, единственный ребенок в семье, как и я, сказала, что не хочет взваливать на себя двойную ответственность. Я придумал возможный выход:

— А ты бы позвонил Джеймсу, пусть он с тобой сыграет.

— Он болеет.

Так и вышло, что в конечном итоге я в половине пятого купил Парк-Плейс. Я чувствовал себя обманутым и поэтому был не слишком осторожен. К пяти часам мне принадлежала уже половина игрового поля, и я продолжал обчищать сына. Разорив его окончательно, я разрешил ему посмотреть мультипликационный канал, а тем временем пошел готовить ужин. У нас в семье готовлю я — Джейн время от времени делает что-нибудь по рецепту, — и я решил, что сегодня сделаю что-нибудь из куриных грудок, лука и зеленого перца. Может, добавлю лимон и карри и подам с рисом на гарнир. Из меня никогда не вышел бы муж-домохозяйка, но приручить меня можно. Когда Джейн начала задерживаться на работе в «Халдоме», мы отдали Алекса на продленку, где он был до половины шестого вечера по понедельникам, средам и четвергам, но все же у нас оставались еще два будних дня для налаживания связей между отцом и сыном. Или как там это называется.

— Папа, а теперь можно мне съесть палочки?

— Нет.

— Почему?

— Скоро будем ужинать.

Я ненавижу родительские шаблоны, но оказывается, что я сам их постоянно повторяю.

Джейн позвонила в тот момент, когда я резал лук, и сказала, что вечером задержится.

— Насколько?

— Ну… к семи вернусь, будем надеяться.

Что означало, что она вернется к половине восьмого, если не позже, но я только сказал «ладно» и повесил трубку. В шесть я приготовил для Алекса отдельный ужин из рыбных палочек, риса и кукурузы. Потом я помог ему сделать уроки, в том числе найти на оранжевой карте мира страну Андорру. Потом он прочитал мне вслух книжку «Я буду спагетти, Фредди», которую им задали в школе, причем время от времени поднимал глаза и проверял, внимательно ли я слушаю.

— Папа, тебе понравилась книжка? — спросил он, с чувством окончательности произнеся слово «Конец».

— Мне понравилось, как ты ее прочитал.

Для него она была слишком простая. Он уже читал книги для седьмого класса, но его учительница мисс Хардин продолжала кормить его спагетти. Поэтому мы, где могли, добавляли кое-что со своей стороны. Я оставил его на диване читать библиотечную книгу под названием «Тайны пещеры сокровищ».

В четверть восьмого я съел часть приготовленного собственноручно ужина, а остальное оставил в закрытой кастрюле. В восемь, когда я укладывал Алекса спать, в дом влетела Джейн, от нее исходил аромат, который я называю «масло начальника», в нем сочетаются слабые цветочные оттенки с запахом власти. Алекс уже успел надеть пижаму, но побежал вниз, крича «Мама! Мама!».

Родительское клише № 5: вот такая благодарность отцу.

Джейн целовала и обнимала его, стараясь одновременно не помять свой костюм «Армани». Когда Алекс лег спать, она переоделась в свободные брюки и вернулась на кухню.

— Господи, сегодня в офисе все стояло вверх дном. Макс сказал, что все документы для сингапурского филиала должны быть на месте к 1 декабря. — Она сняла крышку с кастрюли, которую я оставил на плите, и выпустила ароматный клуб пара. — Мм, пахнет приятно. Карри?

Она не дождалась ответа и продолжала трещать, подойдя к шкафу, чтобы взять тарелку. Макс Лидерман — это ее шеф, если «шеф» — не слишком устарелый термин для такой горизонтальной иерархии, какая царила в «Халдоме». Это был высокий, широкоплечий мужчина, и сшитый на заказ костюм придавал ему вид хорошо одетой стены. Но он никогда не сидел на месте, отчего Джейн тоже приходилось поворачиваться. Изменился даже ее лексикон: в офисе все всегда крутились, носились сломя голову или сходили с ума, а также выходили на баррикады, и ей едва хватало времени, чтобы наскоро перекусить. Лидерман отвечал за заокеанские операции, а Джейн возглавляла наступление на Азию. Там проще было налаживать биотехнологическую промышленность, поскольку рабочая сила стоила дешевле, а требований Управления по надзору за пищевыми продуктами и медикаментами было меньше.

— Макс собирается устраивать вечеринку для компании сингапурских бизнесменов, в следующую пятницу в семь, ты пометь у себя в календаре, ладно? Я вернусь поздно. Ах да, и в субботу тебе нужно будет отвезти Алекса на тренировку. У меня теннис в девять.

А как ты провел день, дорогой? Ну же, спроси меня.

Но Джейн не заметила моей телепатической попытки. Она села за стол, откусила кусочек курицы и элегантно стала пережевывать. Потом положила вилку.

— Знаешь, по дороге домой я видела ту черную собаку, на которую ты чуть не наехал, помнишь? Только она была уже мертвая.

— Правда? — Из-за чего-то при мысли об этой собаке меня пробирает дрожь, даже если она уже сдохла. Особенно если она уже сдохла.

— Ага. Наверно, кто-то сбил бедную зверюгу, а потом все так и продолжали на нее наезжать, — она наморщила нос, — странно, что мусорщики ее не убрали. Она там как-то не к месту.

Так вот что ее беспокоило. Никаких мыслей о том, что собаку сбили специально, чтобы понизить цены на недвижимость. Я ничего не сказал. Вместо этого я стал смотреть на крохотное пятнышко соуса у нее на подбородке, которое мне казалось очень умилительным. Я дал ей еще порассуждать об этом, потом вставил:

— У Алекса опять эти навязчивые состояния. — Я рассказал ей про случай с палочками. — По-моему, и таймауты больше не работают.

— Да? — Джейн отнесла тарелку к раковине, но поставила на краю. Ей редко приходило в голову помыть посуду.

— Ему нравится оставаться в комнате. А еще он опять начал прятаться.

Она округлила глаза.

— Ты хочешь сказать, что, когда его зовешь, он куда-то пропадает? Ненавижу это.

— А притворная астма, об этом ты слышала? — Алекс умел сделать так, что у него произвольно появлялась одышка. Потом он начинал хватать ртом воздух и заваливаться на бок. В первый раз я уже было бросился звонить в «Скорую помощь», но он засмеялся.

— О господи, нет. — Она вздохнула и придумала родительское клише № 3: — Может быть, у него сейчас просто такой период.

— Может быть. — Я ухватился за край стола. — Но мне кажется, что его надо кому-нибудь показать.

— Алекса? Мозгоправу?

Мне никогда не нравилось это словечко, и она об этом знала.

— Нет, не мозгоправу, — заявил я сухо. — Детскому психиатру. Я знаю нескольких человек, практикующих в Фэрчестере.

— Но он же… — Джейн замолчала, не зная, как сказать точнее. Не дефективный? Не тронулся? — Не нуждается в лечении, — наконец придумала она.

— Послушай, вреда от этого не будет…

— Ну конечно, ты же профессионал!

— Ну и что? Может быть, ему помогут.

— Нет!

Когда Джейн упорствовала, она как будто становилась выше ростом. Я сидел, и она положительно казалась мне амазонкой. Она напрягла бедра, согнула обнаженные руки, играя мускулами, а глаза сверкали зеленым огнем.

Но я видел ее боевую стойку не в первый раз, и она не столько меня пугала, сколько раздражала. Я как раз хотел возразить энергичным «Да!», как вдруг вспомнил свое решение быть сговорчивее, чтобы изменить этот бессмысленный цикл постоянных споров. Почему бы не начать сейчас. Я глубоко вздохнул.

— Хорошо, — кивнул я.

— Что? — Джейн подозрительно посмотрела на меня. Я не пошел по обычному пути.

— Я сказал, хорошо. Не будем с этим торопиться. — Я сжал губы в подобие улыбки, чтобы показать согласие.

Джейн смутила такая быстрая победа.

— Ладно… хорошо.

Но в воздухе образовался какой-то вакуум, дыра, которую иначе заняла бы ссора. Мы оба с минуту повертелись в ней. У меня было сильное желание заполнить пустоту фразой вроде «Хороший денек, да?» или «Что интересного прочитала за последнее время?». В конце концов Джейн прибегла к активному уклонению.

— Я иду наверх, — заявила она. — Пожалуй, полежу в ванне. У меня был трудный день.

— Конечно, — мило согласился я.

Я вымыл посуду и поднялся за ней наверх. Я читал детективный роман, пока Джейн возвращалась в первобытное водное состояние. Из ванной до меня донеслось несколько удовлетворенных вздохов. Когда она наконец вышла, она вся была розовая, закутанная в махровый халат, без которого не обходится ни одна женщина.

— Ах, как замечательно. — Она томно улеглась рядом со мной. И впервые с тех пор, как мы стали для разнообразия мирно уживаться, она попросила меня сделать то, чего я уже давно не делал. — Майкл, ты не помассируешь мне спину?

— Конечно.

Она перевернулась на живот, я оседлал ее и опустил руки для начала на шею. Чуть сжать и отпустить, снова и снова, медленно продвигаясь вниз к лопаткам.

— А-а-ах…

— Хорошо?

— М-м-м-м…

Я сидел на ее ягодицах и мял руками ее спину, особенно верхнюю часть, на которую приходилась тяжесть ее грудей. Я вел себя как славный малый, но это меня возбуждало. Я провел пальцами до ее поясницы, по выпуклостям бедер, чувствуя, как от ее чресл исходит жар, как от мясистого цветка. Я услышал еще один вздох.

Может, воспользоваться ситуацией? Может, мы в конце концов дойдем до того, что так долго оставалось не доведенным до конца? Я гладил ее все мягче, мои руки уже едва касались ее, потом я наклонился, чтобы нежно поцеловать.

— М-м-м… см-х-х-х…

Тихий всхрап раздался из ее полураскрытых губ. Я выругался про себя, но сумел сохранить хладнокровие. Очень приятно. Я накрыл ее одеялом, лег на своей половине и опять взялся за детектив. Я еще не дошел до кульминации.

— См-х-х… гр-х-х…

Как скажешь, милая.

Глава 6

Начало рабочей недели всегда внушало человеку в серых брюках опасение. Он просыпался в 7:30 уже побритым, он брился накануне вечером, чтобы сэкономить время. Первым делом его взгляд падал на часы в виде Микки-Мауса на ночном столике, иногда бодрые, иногда насмешливые. Потом постепенно прояснялась и остальная комната: постер с Питером Пэном на дальней стене, комод с тремя ящиками и мраморным лабиринтом наверху, дверь шкафа, за которой ему всегда чудился тайный ход. Осень подходила к концу, дни становились холодными и серыми, и порой спальня казалась ему камерой. Но где-то в его мечтах пряталось воспоминание об утрах, похожих на бесконечный луг, когда от завтрака до ужина дальше, чем до луны.

Но не сейчас. Его родители разошлись, когда ему было семь лет, и они с матерью переехали к ее сестре в Олбани. Обе женщины работали в салоне красоты, где пахло цветочным шампунем и жжеными волосами. У него было самостоятельное детство у работающих родителей, перемежаемое сердитыми наездами отца, который в конце концов вообще пропал навсегда. Чтобы хоть чем-то себя занять, он придумал игру: он замечал какой-нибудь узор — полоски на рубашке, шахматные клетки на линолеуме в коридоре — и должен был запомнить его и найти такой же рисунок еще где-нибудь. В тринадцать лет он убежал из дома и успел добраться до самого Рочестера, откуда его дернуло назад, как на растянутой резинке: мать позвонила в полицию.

В старших классах он так сторонился остальных ребят, что не имел даже компании, с которой мог бы порвать. Он был неглуп, хорошо успевал по математике, но учиться в школе ему было скучно. Он был из тех, кто сидит на задней парте и по большей части отмалчивается. Девочек он побаивался. В Кларксоновском университете в Потсдаме он открыл в себе интерес к компьютерам, компьютерные программы напоминали бесконечные ряды схем и узоров. Ему нравились последовательности цифр, чертежи — словом, все, что обеспечивало устойчивую конструкцию. Отучившись полкурса в колледже, он слетел с катушек и какое-то время провел в психиатрическом центре в Бингемтоне, но об этом он не любил вспоминать. Тогда-то у него и начались приступы. Он вернулся в колледж и продолжил учебу, готовясь получить степень по компьютерным наукам, но бросил, устроившись в недолговечную компьютерную компанию, которая называлась «Ввод». С тех пор он трижды менял работу, всегда выбирая такую, где от него не требовали лишнего, а теперь работал специалистом по планированию восстановления после аварий и бедствий в страховой компании «Взаимная лояльность».

Когда его мать умерла от рака — ему было чуть за двадцать, — у него случилось новое обострение, и ему прописали дилантин. Пока он не ходил на работу, он привык слоняться по утрам у соседней детской площадки. Дети взлетали на качелях, изо всех сил раскачиваясь маленькими ножками; дети карабкались по лестницам, играли в песочницах — и среди них светловолосый семилетний мальчик Джеффри, которому нравилось съезжать с высокой горки на животе головой вперед. Когда он доезжал до низа, шорты у него были полуспущены, открывая свежие белые ягодицы. Джеффри выделывал и другие фокусы, например, сильно раскачивался на тарзанке, отчего у него задиралась футболка, открывая глубоко посаженный пупок. Когда мама Джеффри сердилась и сдергивала его с перекладины, ее сильная рука обхватывала его вокруг пояса, и человек в серых брюках просто не мог оторвать глаз. Вот когда он начал фантазировать. Или, может быть, фантазии всегда сидели в нем, дожидаясь, пока что-нибудь не вызовет их к жизни.

В ту ночь ему снилось, что он несется на качелях навстречу Джеффри и они сталкиваются в воздухе, но мягко, словно два воздушных шарика. Их качели сливаются в одно целое, а Джеффри продолжает раскачиваться выше и выше. Человек в серых брюках смотрит вниз и видит, что прямо на них летит земля. Он смотрит вверх и видит, что он между ног у Джеффри, а тот кокетливо улыбается, все шире и шире. Он уже давно не мастурбировал, но наутро проснулся весь липкий. Три дня ему было очень плохо, но потом ему приснился еще один сон, похожий на тот, потом еще один. Другие мальчики стали появляться в его фантазиях, а проходя мимо игровой площадки или школы, он останавливался посмотреть.

В фантазиях он протягивал руки и ласкал животы и ягодицы мальчиков, а иногда неразвитые пенисы. Но это ставило его в тупик: в половине случаев ему хотелось засунуть голову между их невинных бедер, проникнуть внутрь или просто гладить. В другое время ему хотелось быть этими мальчиками, носить эластичные шорты и тенниски размером с игрушечного бумажного змея и весело бежать на перемену. Даже вернувшись на работу, он по выходным возвращался на детские площадки. Джеффри больше не приходил, но вместо него появился Билли: хрупкий мальчик с бледным телом, похожий на какое-то морское существо, выброшенное на берег. Билли крепко зажмуривался, поднимал руки и расставлял ноги, как будто ждал, что сейчас его подхватит ветер и унесет вверх. Человек в серых брюках воображал себя ураганом листьев, порывом бело-голубого воздуха, обдувающим пах Билли, спину и нежную шею. Но он никогда не пытался к нему подойти, даже когда старшая сестра Билли убежала, чтобы поиграть с друзьями. Он все еще был ребенком, который сидел на задней парте и молчал.

Все изменилось с появлением Бобби, неуклюжего, приземистого мальчика, который подошел прямо к тому месту, где сидел человек в серых брюках и делал вид, что читает журнал. Он постучал человеку по плечу: «Эй, мистер, подтолкните меня на качелях, пожалуйста». Нигде поблизости не было видно родителей Бобби, и человек решил рискнуть. Ровными, размеренными движениями человек отталкивал твердые ягодицы Бобби. Но Бобби резвился, растопыривал руки и смеялся ртом, в котором не хватало зубов, похожим на призывную красную пещерку. Один раз Бобби, раскачиваясь слишком сильно, откинулся назад прямо в руки человека. Человек подхватил его под руки, не дав упасть, но Бобби только расхохотался. В конце концов он вообще сорвался с качелей, и человек оступился на песке, не удержав равновесия под тяжестью 30-килограммового ребенка. Человек упал, Бобби приземлился ему на грудь, перебив ему дыхание. Пока он лежал, полуоглушенный-полувосторженный, небо перед его глазами загораживали последние рывки пляшущих качелей и живот мальчика в полосатой рубашке, и он знал, что хочет сделать. Джинсовая ширинка Бобби находилась в нескольких сантиметрах от его носа. К счастью или к несчастью, в ту минуту вернулась сестра Бобби, извинилась и увела его. Человек вернулся домой, в свою пустую квартиру, и в ту ночь мастурбировал трижды.

Он представлял себе, как бы он привел Бобби к себе на вечер, воображал, как бы они вместе купались в ванне, словно отец и сын. Как бы он вверх-вниз и кругами водил куском мыла. Может, от таблетки перкодана под видом конфетки мальчик стал бы податливее. Всплыло слабое воспоминание об отце… его сильные руки, которые держали его, пропахшее виски дыхание и голос: «Не шевелись». Но человек заблокировал то, чем оканчивались эти эпизоды. Теперь он вернулся на работу и не мог ходить на детские площадки в самое людное время. Но то, что он не может там бывать, было для него невыносимо. В то время он работал младшим программистом. В офисе у него дергались руки, он делал опечатки, его глаза смотрели внутрь себя. Он ездил в парк в обеденные перерывы, растягивая их, а иногда по утрам, но Бобби видел лишь однажды. Он играл в мяч с сестрой и ее друзьями. А потом в один прекрасный день он опять смог ходить на площадку, к чему так стремился, потому что его отпустили с работы.

Он несколько раз пробовал с деланым равнодушием спрашивать мальчиков на качелях, не нужно ли их подтолкнуть. Кое-кто соглашался. Но одна мамаша увела сына, а папаша недобро посмотрел на него, и в следующий раз, наблюдая за качелями, он заметил патрульную машину, остановившуюся у сеточной ограды. Ему нужна была новая работа, новая жизнь, но еще он знал, что может случиться. Через несколько недель он нашел работу по обработке данных в страховой компании. Он переехал на расстояние тридцати километров в квартиру, очень похожую на ту, которую оставил. Он старался держаться подальше от объектов своего желания, но из-за этого оно становилось только сильнее. Единственное, что ему помогало, — это мертвящая рутина, когда каждый его шаг был запланирован заранее. Куда и когда ходить за одними и теми же продуктами, что надевать в каждый день недели. Повторяющиеся схемы поддерживали и успокаивали его. Приступы отошли на задний план, за несколько лет его лишь пару раз неожиданно схватывали судороги. Ему казалось, что они совпадают со взлетами сексуальной активности.

Временами он вырывался на волю. Он нашел в городе книжный магазин с эротической литературой и разделом будто специально для него. Когда Интернет начал распространять свои щупальца по компьютерным сетям, человек нашел несколько порнографических сайтов и чатов и группу поддержки. Там отыскались и другие, такие же как он, они предлагали фотографии, одежду и еще много всякой всячины. Умея управлять виртуальной реальностью, он мог даже воплотить свою мечту о том, чтобы самому превратиться в нахального девяти-десятилетнего мальчишку по имени Оуэн, которому нравилось сидеть на лице у мужчины. А еще его виртуальная компания давала ему советы, например, как оборудовать мини-тюрьму в ванной и составить план похищения. Новым местом наблюдения для него стали торговые центры по выходным. Ему уже исполнилось тридцать три, и он был готов сделать новый шаг.

Но пока что он прибегал к привычной помощи раз и навсегда заведенного порядка, долгого повторения одной и той же схемы. У него было пять пар одинаковых серых брюк, под которые он надевал хлопчатобумажные трусы, украшенные Атомным Мальчиком с посвященного аниме японского веб-сайта. Он проработал во «Взаимной лояльности» больше года и дошел до должности помощника менеджера, едва познакомившись с несколькими сотрудниками.

Завтрак. Сегодня его пробило на цифру три. Три ложки кофе в кофеварку на три минуты, потом кофеварка тихо пикнула три раза. Он налил дымящийся напиток в свою кружку с Бигбоем[7], влил три порции молока и всыпал три ложки сахара. Потом взял булку с корицей из белого бумажного пакета с надписью «Булочная Прайса», положил ее на середину тарелки и разрезал на три части. Каждый кусок он откусил ровно три раза, каждый раз запивая глотком кофе. Он посмотрел на наручные часы с Денисом-мучителем: без двух минут восемь, — и подождал, пока большая стрелка не окажется на двенадцати. Налил остальной кофе в мини-термос с Флинстоунами и отнес в машину.

Он не знал никого из соседей по комплексу «Сады Фэншо», хотя однажды поздоровался с азиатской женщиной из квартиры № 1. Парень из квартиры № 5, кажется, большую часть дня сидит дома. Поздно ночью он видел в окно, что парень ставит кассеты с гей-порно, а парень заметил, что он смотрит, но на этом их отношения и кончились. Они избегали друг друга.

Выехав на «сентра» с парковки, он прямо проехал через три квартала, потом повернул на Крест-Хилл. По внезапному порыву он подъехал к обочине только посмотреть, лежит ли там еще черная собака. Она еще лежала, но ее покрытая шерстью грудная клетка превратилась в черный плоский коврик, голова — в мягкую массу, из которой торчал фиолетово-бордовый язык. Он затормозил и остановился. Медленно продвигаясь вперед, он еще раз проехал по останкам ради ощущения, которое это ему давало: одновременно и силы, и беспомощности. Он на миг закрыл глаза, чувствуя, как внутри его что-то разбухает и схлопывается. Оставив место происшествия, он не посмотрел в зеркало заднего вида.

Маневрируя сквозь утренний поток машин по дороге в Мамаронек, где находилась корпоративная штаб-квартира «Взаимной лояльности», он вскоре доехал до пандуса, ведущего на парковку Соу-Милл-Ривер. Компания снимала офисы у шоссе 1 в деловом здании, стоявшем наискось к дороге за рвом парковки. В 8:25 он поставил свой «ниссан» на один из трех участков, находившихся на равном удалении от двух входов. Лифт из нержавеющей стали отвез его на Третий этаж, где он прошел мимо новой секретарши по имени Конни, которая выдала ему скупую улыбку. Внутри была одна из тех офисных обстановок, призванных создавать атмосферу взаимодействия и совместной работы, которую человек в серых брюках изо всех сил постарался свести на нет, как только получил бокс для личного пользования. Он воздвиг линию внутренней обороны из баррикады книг и бумаг с опускной решеткой в виде детских воротец, загораживавших вход, которые милостиво терпели как шутку. Табличка с именем — ТЕД САКС — была хитроумно спрятана под электронными часами «Джетсон». Из угла глядел рисунок уличного художника, изображающий ребенка с широко распахнутыми глазами.

В 8:30 он включил силовую станцию Ай-би-эм, ввел пароль и проверил электронную почту. Несколько вчерашних записок из клиентского отдела, на которые он бегло ответил. Больше полугода он исправлял руководство по планированию на случай чрезвычайных ситуаций размером с энциклопедию: что делать, если пожар уничтожит ленты данных, как поступать в случае общего отключения электроэнергии, как восстановить систему, если в нее через электронную почту пролезет червь. Плакат на дальней стене бокса кратко излагал принципы его работы: «1. ПРЕДОТВРАЩЕНИЕ. 2. СНИЖЕНИЕ УЩЕРБА. 3. ДУБЛИРОВАНИЕ».

Но что-то постоянно менялось, то модернизация телекоммуникаций, то новый клиент. Приходилось возвращаться и писать новые коды, устраивать имитации: отключение телефонных линий, выход из строя информационного центра. А что, если долбаный астероид врежется прямо в Мамаронек? — спросил он себя. Сегодня ему предстояло заниматься последним планом для клиентского отдела, в плане подразумевалось создание в Аризоне резервного помещения на случай бедствия с трехдневным коэффициентом готовности. Это была успокоительно скучная, надежная работа, за исключением человеческого фактора, который его всегда нервировал. Ему приходилось общаться с другими людьми, задавать им вопросы и реагировать на то, что они отвечали ему. Ему приходилось писать предупреждения, чтобы все знали о надвигающихся событиях: «Молния! В следующее воскресенье в 5 утра состоится имитация отключения продолжительностью около десяти минут» — о чрезвычайных ситуациях, на которые никто не обращал внимания. И все же здесь ему нравилось больше, чем на анализе данных, и сам по себе это был шаг вперед по сравнению с ученой обезьяной, которая печатает, печатает и печатает. Иногда он использовал офисную технику в собственных целях — а кто не использовал? — ничего серьезного, он был не настолько глуп, чтобы попасться.

— Эй! — Это Род, он считал себя компьютерным гением, хотя на самом деле находился в подчинении у человека в серых брюках.

— Привет. — Он кивнул в сторону бокса, где сидел Род.

Род был специалистом по анализу данных, который проводил целые дни, читая плоские файлы на экране, и хрустел цифрами, составляя гистограммы. Некоторое время назад произошел один неловкий инцидент: Род подкатился к нему в мужском туалете. Но это было давно.

Мимо прошел еще один человек в серых брюках со слегка опухшим лицом, и Тед повернул голову, буркнув приветствие: это был Дон Файнстейн, еще один специалист по планированию аварийного восстановления во «Взаимной лояльности». Он был специалистом своего дела, которое заключалось в том, чтобы до посинения писать коды. Он особенно умел обращаться с Тедом, то есть проявлять добродушие без лишней назойливости. Из офисных сплетен Тед узнал, что Дон развелся несколько лет назад и у него была маленькая дочка Ли. Еще у него были глаза кофейного цвета и громкий, грубоватый голос. Когда Дон поздоровался с ним в ответ, Тед почувствовал, что слова вибрируют внутри его, как в резонаторе. В каком-то смысле Дон напоминал ему отца, но Тед слишком хорошо знал самого себя, чтобы выпускать их взаимодействие за рамки короткого разговора. Или профессиональных вопросов. Обычно они делили рабочие задачи между собой по категориям: Дону доставались стихийные бедствия, Теду — техногенные. Когда им приходилось координировать действия, например готовя презентацию или отчет, они работали согласованно, как близнецы. Тед проработал в фирме на месяц больше Дона, но Дон был старше, и Тед считался с его мнением. Кроме того, Дон обладал тем, что другие сотрудники фирмы называли сноровкой. По этой причине Дон обычно был главным связующим звеном между отделом по восстановлению и начальством.

— Я собираюсь с утра взять у этих, наверху, новые параметры безопасности. Новый клиент — настоящая головная боль. Глисон хочет, чтобы мы заткнули все дыры.

— Да. Ясно. Интересно, отличит ли Глисон брандмауэр от пожарной перегородки.

Дон одобрил его улыбкой, поворачиваясь, чтобы идти. Тед повернулся на стуле, глядя вслед удалявшейся объемистой фигуре Дона, пока не почувствовал, что на него смотрит Род. Он резко кинулся в свою укрепленную цитадель и застучал по клавиатуре. Чтобы сымитировать аварию, нужно как следует сосредоточиться, и совсем ни к чему, чтобы на него пялился какой-то гомик. Сегодня утром, согласно календарю, он должен проверить механизм защиты от переполнения. Новые параллельные процессоры легко могли справиться с пятью гигабайтами в секунду, но при превышении этого уровня система массового обслуживания работала со сбоями. Он пол-утра провел, проталкиваясь сквозь липовые цифры и глядя на всплывающие на экране надписи «НЕРАЗРЕШЕННАЯ ОПЕРАЦИЯ». Ему казалось, что проблема как-то связана с неровными столбцами цифр.

Перерывы он делал всегда в одно и то же время. В 10:00 он вышел из бокса и нацедил себе кофе из гигантского термоса возле кодаковского копировального аппарата. В 10:30 он зашел в мужской туалет, держась подальше от окон. Возвращался он всегда той же дорогой, тайком поглядывая на чужие рабочие места, ничего ли не изменилось со вчерашнего дня. Схемы и отличия, непрерывность и изменение. Иногда обстановка успевала поменяться, пока он ходил в туалет, но нужно было быть настороже, чтобы не пропустить.

По дороге он проходил мимо рабочих мест трех системных аналитиков. Бокс Солли Уочника, старшего, походил на хлев, оклеенный обоями. Фоном служили трехмерные компьютерные картинки, наклеенные на бежевые листы самоклеящейся пленки, у которых заворачивались уголки. Весь бокс захламляли самоклеящиеся бумажки, стопки распечаток, десяток кофейных кружек, дурацкие афоризмы в рамках и настольная коробка со скрепками и дешевыми ручками. Для сравнения, Бен Ашока был помешан на аккуратности. Единственное, что украшало его стены, — это бизнес-календарь с аккуратно вычеркнутыми пунктами, а на столе со столешницей из жаростойкого пластика было совершенно пусто. В ящике его стола, который Тед как-то сподобился увидеть открытым, лежал рулон прозрачного скотча, детские ножницы, пузырек со штрихом и маленький степлер — выложенные в ряд. Теда восхищали точные массивы Бена, но у него почти никогда ничего не менялось, тогда как мерзость запустения у Солли манила к себе, словно корзина для бумаг.

Угловой бокс принадлежал Майре Коннор и представлял собой нечто среднее между крайностями коллег. Майра периодически делала попытки навести у себя порядок, но ей нравилось держать то, что мать Теда называла «штучками»: крохотного гипсового эльфа, сувенирный брелок, отполированный кусок голубого стекла и несколько снимков в хромированных и золотых рамках. Сегодня на столе у Майры он заметил новую фотографию, где зубастый мальчик в голубых шортах повис на пожарном шесте, обхватив его руками и ногами.

Тед позволил себе только бросить взгляд на ходу, как обычно. Во-первых, таковы были правила игры, а кроме того, там сидела Майра. Но образ оставался у него перед глазами, когда он вошел в туалет, и на обратном пути он вытянул шею, чтобы еще раз мельком глянуть на него. Вернувшись в свои владения, он не находил себе покоя. Он закрыл глаза, чтобы лучше видеть. Мальчику едва ли больше семи-восьми лет, у него такая улыбочка, которая напоминает ему кого-то, хотя он никак не может вспомнить кого… да нет же, конечно, он вспомнил. Это Бобби или какая-то гибридная версия Бобби: то же крепкое туловище, тот же вид отчаянного шалуна. Господи, он не вспоминал его несколько лет. Ему было трудно вновь сосредоточиться. Он уставился в экран, но замечал только бегущие цифры, пока не обнаружил, что напечатал в нижнем окне «бобби бобби бобби».

Перед совещанием в 11:00 он должен был коротко переговорить с Доном. В 10:45 он сделал нечто необычайное: отклонился от обычного порядка и, проходя мимо, опять глянул на фотографию у Майры. Он якобы шел по делу, долить кофе в кружку с Тинтином[8], но на обратном пути он чуть дольше, чем следовало, задержался у бокса Майры.

— Привет, Тед. — Майра бросила на него взгляд, узнавая его, но не оторвалась от клавиатуры. У нее были слишком сильно накрашенные глаза и большой мягкий живот, который утыкался в письменный стол. — Тебе что-то нужно?

— Да нет… — Потом он решил рискнуть: — Эй, а что это за мальчишка на фотографии?

— А, это. Это мой племянник Дональд. Ему восемь лет. Милашка, правда?

— Ага. — Ему хотелось разузнать о Дональде все, но он ничего не мог придумать, кроме вопроса в лоб о том, где он живет. Наконец он спросил: — Вы часто с ним встречаетесь?

— Нет, он живет на севере штата. Но каждый раз, когда я их навещаю, я привожу ему гостинец. Один раз я привезла ему набор фломастеров. — Майра пожала плечами. — Я не знала, что они несмываемые. Его родители закатили истерику.

— Да?

— Угу. Так что в прошлый раз я привезла ему игрушечный барабан. — Она усмехнулась. — Кажется, я не особенно привязана к сестре.

— Хм. — Он воспользовался возможностью повнимательнее разглядеть фотографию. Ноги обхватывали шест, может, в этом все дело. Он сжимает, и его сжимают. Но он выпал из разговора, поэтому закончил так, как заканчивал всегда: — Ладно, я побежал, — и пошел дальше, к боксу Дона.

Ему хотелось мастурбировать, желание не давало ему сосредоточиться. Случай в торговом центре в прошлые выходные, который он запер в дальнем уголке сознания, опять зашевелился. Его рука сохранила память об отдернувшемся бедре. Он подумал, может, опять начать принимать дилантин, но раздумал. Без таблеток он чувствовал себя более живым.

Совещание с начальством прошло нормально, хотя и не первоклассно. Из-за асимметрии переговорной комнаты, имевшей форму укороченной трапеции, Теду всегда становилось не по себе. Глисон, толстяк, отвечающий за финансовые операции, давил на них с Доном, чтобы они быстрее выдали промежуточный отчет.

— Слушайте, разве нельзя написать что-нибудь, что можно было бы показать клиентам? А пиарщики обработают.

Всегда дипломатичный Дон развел руками в жесте умиротворения.

— Я понимаю. Но разве в прошлом месяце мы вам отдали не это самое?

Глисон взмахнул рукой, отбрасывая последний месяц.

— Там все в порядке. Но нам нужна какая-то уверенность, что мы справимся, если у нас произойдет то же, что в АОЛ, — знаете, если кто-нибудь попробует завалить нас данными.

Это имело отношение к тому, чем занимался Тед, но он промолчал. Дон высказался за него.

— Ну, — он стал тянуть время, — можно сказать им, что мы изучаем ситуацию.

— Хм, — это сказал Уэллер, еще один здоровяк в полосатой рубашке и подтяжках, начальник отдела банковских операций. — Как-то не очень убедительно.

— Да уж, — подхватил Глисон, — почему нельзя сказать хотя бы что-нибудь более позитивное?

— Потому что все рухнет и сгорит, — огрызнулся Тед, прежде чем Дон успел вмешаться. Эти типы с магистерской степенью по управлению бизнесом ни черта не понимают в технических проблемах. Но Глисон и Уэллер явно не хотели этого слышать.

— Неужто? — Казалось, Глисон вырос, когда приподнялся на носках своих черных отполированных ботинок и наклонился вперед. — У нас что, нет пожарного выхода? Разве мы вам не за это платим? Мы обязаны сказать клиентам, что в чрезвычайной ситуации у нас все будет нормально.

— В конце концов, мы же страховая компания, — пошутил Уэллер. Эту фразу Тед уже слышал, но изобразил на лице улыбку — как трещина в лаке, как однажды сказал его отец.

Еще несколько указаний, и их отпустили.

— Ты же знаешь, у этой проблемы решения нет. — Тед уставился в точку на стенке лифта, похожую на пятно пролитого кофе.

— Знаю. — Дон по-отечески обнял узкие плечи Теда. — Ты проведи еще несколько тестов. А я что-нибудь сочиню.

В полдень Тед оставил свой компьютер в режиме ожидания и пошел обедать. В последние несколько месяцев он ходил в «Макдоналдс» в пяти кварталах от офиса и покупал детский «Хэппи мил», по правде говоря, в другой еде он и не нуждался. В этом «Макдоналдсе» внутри была детская площадка с горкой, и он садился на скамейку возле нее и смотрел, как дети на животе переползают с одного уровня на другой. Каждый день он находил одного мальчика, который ему нравился, и отдавал ему игрушку, прилагавшуюся к «Хэппи мил». Сегодня там оказалась игрушка из «Звездных войн», маленькая пластмассовая ракета в двух частях. Под прикрытием компьютерного журнала он наблюдал за одним мальчиком, который хотел все делать наоборот: топая кроссовками, он карабкался по извилистому скату желтой горки, а потом спускался вниз по красной лестнице, раз за разом. Не больше четырех-пяти лет, решил Тед.

— Эрик! — крикнула мама мальчика, женщина с лицом, к которому давно прилипло угрюмое выражение. — Нам пора идти. Может, для разнообразия съедешь с горки?

— Не хочу… — Он ухмыльнулся Теду, во всяком случае, так это выглядело.

На Эрике был маленький спортивный джемпер и синие тренировочные штаны, и, когда он, извиваясь спиной, лез по горке, в груди Теда открывалась ранка. Теду хотелось встать под лестницей и хватать его тут и там.

Через несколько минут он поднялся, чтобы подарить игрушечную ракету Эрику.

— Возьми, пожалуйста, мне она не нужна.

Хмурое лицо матери лишь чуть-чуть посветлело.

Эрик выпятил губы.

— Зачем же вы ее брали?

Тед проговорил свое обычное объяснение о том, что у него детский аппетит, и не успел договорить, как Эрик выхватил у него подарок. Держа ракету в ладони, он разглядывал ее со всех сторон.

— Эрик, скажи дяде спасибо.

— Ничего. — Тед махнул рукой. — Дети же.

Но Эрик оглянулся на то место, где сидел Тед, крикнул: «Спасибо! Спасибо спасибо!» — и поцеловал Теда в щеку. Твердый поцелуй атаковал его, и голова Теда глухо ударилась о стену.

Мать Эрика кинула на него свирепый взгляд:

— Как неосторожно, Эрик. Извинись.

Эрик отскочил назад.

— Но я же сказал спасибо!

— Мы уходим. Сейчас же. — Мать Эрика взяла сумочку и стаканчик с кофе. Поднимаясь, она повернулась к Теду: — Вы не очень сильно ударились?

— Я-то? — Тед потер щеку, на которой еще горел поцелуй. — Нет, у меня все прекрасно.

Вернувшись в офис, Тед оставался рассеянным. Как будто мальчик скачет по коридорам «Взаимной лояльности», заглядывает к нему в бокс, вспыхивает на экране монитора. Покалывание в паху прямо-таки заставляло его уйти в туалетную кабинку и снять напряжение, но он держался. Он может потерпеть и до дома. А тем временем он уже дважды проверил почту и дважды обошел офис, хотя ему полагалось работать над новым тестом по передаче данных. В половине второго к нему подошел Дон и поинтересовался, как дела. Они оба знали, что некоторые разговоры, пожалуй, не должны быть видны ни на каком экране. Дон облокотился на решетчатую калитку, но не вошел.

— Слушай, — сказал он Теду, — может, смоделируешь очередь длиной в километр, только чтобы все файлы были… ну, не слишком большими?

Внезапный наплыв данных — вот что выводило систему из строя. Так было бы более последовательно. Тед подумал.

— Они просили другого, — наконец сказал он.

— Да и к черту. — Дон то смотрел ему в глаза, то отводил взгляд. — Дадим им то, что они хотят услышать.

Он бесшумно ушел, размеренно ступая, и исчез между рядами офисных боксов.

Минуту Тед сидел, раздумывая. Когда ему с экрана подмигнул призрак мальчика, он очистил экран и стал печатать. Смоделировать завал будет не очень сложно, но он должен выглядеть лучше, чем есть на самом деле. Ему представилось, что тысяча груженых товарных фур загромыхала по цифровой автостраде, и все они пытались втиснуться в двухполосный выезд. Но, помечая каждую и расставляя по порядку, он мог обеспечить их движение на меньшей скорости. Он набил разным мусором из сброшенных данных каждый файл размером… ну, скажем, по сто килобайт. Тут призрак Эрика дунул ему в ухо, и он опять встал, чтобы походить по офису.

Он задержался у бокса Солли и заметил последнюю новинку — карикатуру: собака с замотанной скотчем мордой на поводке у толстяка в костюме и подпись «Взаимная лояльность». Солли говорил по телефону и даже не взглянул на него, колени его согнутых коротких ног торчали в разные стороны. По другую сторону разделительной перегородки на столе Бена скучал один-единственный желтый квадратик бумаги, прилепленный к столешнице. На нем было написано «ВЫШЕЛ».

Майры тоже не оказалось на месте, поэтому Тед воспользовался возможностью и подольше рассмотрел фотографию Дональда, обхватившего пожарный шест. Но Майра неожиданно вернулась.

— Зашел в гости?

— Да так, уже ухожу.

Он поспешил прочь и остановился у мужского туалета. Дверь в угловую кабинку приглашающе приоткрылась, и там на полу не пара ли детских кроссовок? Он моргнул, и кроссовки пропали. Наклонившись над раковиной, он брызнул в лицо водой, чтобы избавиться от ощущения паутины. Ему сказали, что так бывает, когда бросаешь пить дилантин. Он уже больше месяца обходится без своих зеленых таблеток — что же он творит? Он провел тремя пальцами по редеющим волосам, и у него появилось ощущение, как будто рядом мать, но струя затхлого воздуха из вентиляции прогнала иллюзию. Выходя из туалета, он чувствовал, будто вступает в новую фазу существования, вылупляется из кокона, липкий и сырой.

Но с экрана на него по-прежнему смотрело неоконченное задание. Ему было трудно сконцентрироваться, когда он так нервничал. Он установил время имитации на 6:30 утра во вторник, хотя нужно было бы пораньше. Кстати, сколько времени? Уже четвертый час. Когда дела шли плохо, помогала рутина. В любом случае, все должно пройти автоматически. Он похрустел пальцами. Во рту у него пересохло. Он пошел налить себе кофе и пролил полкружки по дороге, когда едва не столкнулся с Беном Ашокой.

— Горячий суп! — крикнул Бен, проносясь мимо.

Тед бросил в лужу несколько бумажных салфеток и вытер кофе почти досуха. Когда он вернулся к себе в бокс, он не мог вспомнить, на чем остановился, и ему пришлось прокрутить экран. Эрик послал ему воздушный поцелуй откуда-то из-за монитора. Сосредоточься на долбаном экране. Сделав большой глоток кофе, он обжег язык.

На миг он закрыл глаза, чтобы не смотреть на цифры. Такая проблема возникала и раньше, но не с такой силой и не на работе. Остаток лекарства находился в домашней аптечке. Ему надо закончить работу и вернуться домой. Что сказал Дон? Файлы должны быть не слишком большими. Он вернулся, чтобы уменьшить их — такое впечатление, что они раз в десять превышали нужный размер. Негнущимися пальцами, словно когтями, он набрал на клавиатуре еще несколько цифр. Он замер перед экраном, не шевелясь, бог знает на сколько времени. Наконец через три фрейма он щелкнул мышью по кнопке «Пуск» и вышел из последовательности.

Потом выключил компьютер, взял куртку и вышел.

— Вы сегодня рано, — чирикнула секретарша Конни.

— Да? — Он облизал сухие губы. Ему было больно и тошно. — А мне кажется, что ужасно поздно.

Когда он добрался до дома, он пошел в ванную и мастурбировал. Полчаса смотрел телевизор, потом приготовил ужин из макарон с сыром. Ему стало лучше, во всяком случае, по-другому: он принял решение действовать в соответствии со своими желаниями, которые он слишком долго подавлял. В ванной он на ощупь нашел остаток таблеток и смыл их в унитаз. Темница манила его, но он не обращал внимания. Вместо этого он пошел в Голубую комнату и вышел в Сеть. Пора узнать получше свой район. Поиск по словам «Фэрчестер» и «школы» дал скучный результат из нескольких страниц, пока он не наткнулся на категорию начальных школ. Хиллтоп, Пайнвуд, Риджфилд… Фотография второклассников во главе с мисс Хардин появилась на экране, и Тед приподнялся, всматриваясь. Он взял ручку, записал несколько имен и кое-что поискал.

Когда он пошел спать, у него в голове сформировался туманный план. Он уже чувствовал себя сильнее и увереннее. Но прошедший рабочий день по-прежнему выводил его из себя, и ему приснился сон, где Бен Ашока гонялся за ним по коридору, угрожающе размахивая гигантским таймером, который вел обратный отсчет. «Имитация! Ты попал в горячий суп!» Тед проснулся в ужасе, ему захотелось выпить таблетку, но потом он вспомнил, что сделал с таблетками. Он включил шум волн и попытался снова заснуть. Простыни перекрутились, и ему все время было неудобно.

В любом случае, было уже поздно. В 6:35 у него зазвонил телефон.

Глава 7

— Взяла сумку? — спросил я Джейн, когда мы поспешно выбегали за кухонную дверь.

— Да.

— Ключи?

— Ага.

— Девятимиллиметровый пистолет?

— Я думала, его ты возьмешь.

— Нет, с меня хватит электрошока. За огнестрельное оружие отвечаешь ты. Посмотри список.

— Не уезжайте…

Алекс горбился на своем стуле, как краснолицый гном, не желая вступать во взаимодействие со Стеффи Макхейл, нашей запасной нянькой. Знаете девушек такого типа: не слишком смышленые, не особенно привязанные к детям, но достаточно ответственные, чтобы изредка доверить им ребенка на вечер. Если не обращать внимания на серьгу в носу и татуировку в виде паутины. К сожалению, Стеффи не знала, как играть в «дикого детеныша», да к тому же, не спросив Алекса, разрезала для него пиццу на квадратные куски. Он потребовал треугольники. Стеффи попыталась убедить его, что квадраты — это круто, и с этой целью взяла один кусок и съела его, но это только усугубило ситуацию.

— Верни его!

— Ты что, Алекс, его нельзя вернуть. — Она погладила себя по животу, который соблазнительно выглядывал между джинсами и свитером. — Он уже тут.

— Тогда придется тебе его достать.

Джейн топнула ногой по порогу. Пора действовать славному парню.

— Слушай, Алекс. — Я поднял нож над квадратным куском пиццы. — Ты же знаешь геометрию. Из чего состоит квадрат?

Он так пристально уставился на свой ужин, что испачкал нос томатным соусом. И вдруг отодвинулся.

— Из двух треугольников!

— Правильно. Ну вот… вот так… — Я быстро разрезал все квадраты по диагонали и протянул ему вилку.

Он подозрительно уставился на куски:

— А они одинаковые?

— Разумеется, иначе из них нельзя было бы сложить квадрат. Теперь давай ешь.

«Давай, накорми маленькое чудовище», — пробурчал Сногз. Как ни странно, Мартин сказал то же самое.

И мы ушли, сказав Стеффи, что вернемся около девяти. Ужин в ресторане? Фильм, который мы никак не могли пропустить? Нет, вечер открытых дверей в Риджфилдской начальной школе. Мы были там в прошлом году, поэтому примерно представляли себе, что нас ожидает. Мы прослушали шаблонную агитационную речь директора Ливая о содружестве отличников и постояли в классе первоклассников, чтобы нам рассказали, как начинается утро. Но сегодня на повестке дня был второй класс, умножение, заполнение дневника и книги в твердых обложках.

У входа мы заметили Фрэнсиса и Фрэнсес Конноли, одетых так, будто они явились прямо с работы. Я слышал, что у них была постоянная круглосуточная няня, просто на всякий пожарный, если что-нибудь случится в офисе.

— Эй, привет! — крикнула им Мэвис Тэлент, прежде чем они нас заметили.

На ней был черный свитер и юбка такого вида, словно бы ее пропустили через печь для обжига. На Артуре Шрамме была неяркая одежда финансового консультанта, а на лице застыло озадаченное выражение, как будто он понятия не имел, каким образом здесь очутился. У него почти всегда был такой вид. И все-таки должен же он хоть иногда выглядеть проницательным и знающим, иначе как бы он мог внушать уверенность клиентам?

Как всегда, Фрэнсис крепко пожал всем руки. Я подозреваю, что он и в спальне не отступал от этого ритуала. В конце концов, это называют тесным общением. Но у Фрэнсес реакция была другой. Она чарующе улыбнулась бедному растерянному Артуру и сняла рукой пушинку или что-то такое с его пиджака. Никто не смотрел, и ее рука задержалась у его лацкана. Когда он поднял глаза, она поймала его взгляд. Я увидел, как она медленно облизала верхнюю губу. Артур превратился из озадаченного в очарованного. Как будто повторялся недавний ужин у Мирноффов — за исключением самих Мирноффов. Саманта ходила в Пайнвудскую начальную школу в более шикарном районе.

— Не нравятся мне эти школьные сборища. — Мэвис потянула Артура. — Я всегда волнуюсь, вдруг мне скажут, что Брирли прогуляла физкультуру или что-нибудь в этом роде.

— Надо подать на них в суд, — сказала Фрэнсес так спокойно, что мы только через несколько секунд поняли, что она шутит. Во всяком случае, я думаю, что она шутила. Так или иначе, пора было идти в спортивный зал, который одновременно служил и актовым залом, и театром с плохой акустикой.

Мы услышали повторение прошлогодней речи директора Ливая, а потом пошли в класс № 17, владение классной руководительницы Алекса мисс Хардин.

Мисс Хардин встретила нас у двери и сказала, чтобы мы сели за какую-нибудь из миниатюрных парт. Мы уже встречались с ней раньше, но очень коротко. Она была похожа на инструктора по аэробике: невысокая, но пружинистая, как будто кто-то вставил ей в позвоночник стальную спиральку. Ярко-голубые глаза, рыжевато-коричневые волосы, слегка за тридцать. Она говорила выразительно, не оставляя никакой двусмысленности относительно смысла сказанного. Но ее улыбка буквально растягивалась до ушей. Как-то Алекс с некоторым изумлением сказал нам: «У нее такой здоровенный рот, но она никогда не кричит».

Когда вы в последний раз заходили в класс второклассников? Когда мне было семь, класс казался большим, как поле, там было место и для шкафчиков, и для парт, подмостков со столом позади, трех досок с объявлениями и классной доски, и окна в два с половиной метра, в которые можно было глазеть, когда хотелось очутиться где-нибудь в другом месте.

Теперь парты делали из жаропрочного пластика с отформованной полочкой внизу. Ни чернильниц, ни закрывающихся крышек. Как в первом классе, вдоль всех стен проходил алфавит с примерами слов, будто ключ к цивилизации, только теперь он был написан рукописным шрифтом. Вдоль одной стены протянулись книжные полки с книжками в мягких обложках. Математический шар, нечто похожее на футбольный мяч, только на пятиугольниках у него была таблица умножения и деления, висел сзади над длинным столом рядом с движущейся моделью Солнечной системы. Поскольку еще не кончился октябрь, на досках в дальнем конце класса были скрепками распяты ведьмы и привидения Хеллоуина. Черную доску с мелом сменила пластиковая доска, на которой пишут маркером, и в мое время, насколько я мог припомнить, там не было макинтошевского компьютера, но при этом он казался мне жутковато знакомым. Не знаю, чего я ждал, но, опускаясь на приземистый, рассчитанный на гнома стульчик из голубой пластмассы, я вздохнул. Джейн осторожно пристроилась на стульчике рядом со мной.

Не знаю, что делали другие учителя — позднее мне рассказали, что Мэвис и Артуру достался короткий урок по истории, а чете Конноли пришлось вытягивать шеи, разглядывая проекции по географии. Но мисс Хардин всего-навсего кратко рассказала нам о том, что проходит ее класс.

— Чуть позже я подойду к каждому из вас, чтобы обсудить успехи вашего ребенка. А тем временем прошу вас заглянуть в шкафчики ваших детей. Каждый из них сегодня сделал для вас специальный проект. А также не стесняйтесь, рассмотрите класс.

Так мы и сделали. Мы нырнули под висячий плакат с надписью «Чтение» и мальчиком и девочкой ангельского вида, вместе читающими одну книгу. Там, около ящиков, похожих на ящики для молочных бутылок, стоял двойной ряд шкафчиков с круглыми отверстиями, помеченных именами. Шкафчик Алекса Эйслера стоял третьим справа, и к его задней стенке прислонялся большой конверт из коричневой бумаги.

На нем двухсантиметровыми зелеными буквами значилось: «Для мамы и папы». Джейн взяла конверт и с профессиональной ловкостью открыла его острым ногтем указательного пальца. Внутри мы нашли открытку из сложенной плотной бумаги с домиком, внутри которого были три кривых лица. К дому тянуло ветви увешанное сердцами дерево в стиле Дали. Внутри открытки было маленькое сочинение подзаголовком «Почему я люблю школу». Слава богу, Алекс был не из тех заблудших детей, которым больше всего нравятся перемены и завтраки. Нет, ему нравилась «математика, читать „Чарли и шоколадную фабрику“ и смотреть, как дождь стекает по оконным стеклам в классе». Эта последняя строчка, если б она не была чревовещательной, могла бы внушить мне мысль о том, что в Алексе просыпается поэт.

Расхаживая по классу, Джейн завела теннисный разговор с Уайлин Уилбур. Джейн тренировала мощный удар, но Уайлин, насколько я понял, предпочитала хитрую пласировку мяча. Из них вышла убийственная команда для игры двое на двое. Я слышал, как они смеялись, разбирая стиль какого-то игрока, низко стоявшего на клубной лестнице. Мне стало одиноко, может быть, как иногда бывало Алексу, и я огляделся. Я был едва знаком с женщиной за угловой партой, пухлой домоседкой, чей муж был тренером, а сын звездой футбольной команды, в которой играл Алекс. Я махнул ей, она еле-еле приподняла руку в ответ. Одна печальная пара, где женщина вцепилась в мужчину, ища поддержки, нудно разговаривала об экскурсиях, информация о которых была вывешена на доске объявлений. Я с удивлением осознал, что это родители Джеймса. Привет, родители Джеймса, — как же их зовут? Я подошел туда, где они стояли, сутулясь, и с надеждой разглядывали жирную тыкву с прорезанными дырами. Мама Джеймса просияла, увидев меня.

— Ой, здравствуйте. — Ее улыбка казалась еще более привлекательной, из-за того что была чуть-чуть неровная. Волосы уложены хрупким нимбом в пучок. Одета в старомодную блузку и плиссированную юбку, утянутую в талии. Отец Джеймса, в пиджаке и жилете, кивнул и даже чуть поклонился. Я запомнил его седеющие моржовые усы с того раза, когда несколько месяцев назад забирал Алекса из их дома.

Благодарение Богу за беджики с именами. При входе в класс лежала целая пачка незаполненных беджиков и маркер, чтобы вписать свое имя. Маму Джеймса, как я с облегчением увидел, звали Элен Оттоуэй, а папу Джордж Оттоуэй.

— Узнали что-нибудь новое? — Я показал рукой на класс.

— Да. — Элен больше ничего не сказала, и я подумал, что должен хоть немного их разговорить.

— Знаете, Алекс скучает по Джеймсу…

— Мне очень жаль, что в последнее время он не ходит в школу, — извинилась она, как будто это была ее вина.

— Как он? Алекс говорит, он болеет.

— Да, это верно. — Джордж шагнул вперед. — Мы не уверены, чем именно. В больнице говорят, надо провести тесты, чтобы узнать… — Но тут жена сжала его руку, и он переменил тон в середине фразы: — В чем дело.

— Понимаю. — Я изобразил понимающую улыбку. — Что ж, надеюсь, он скоро поправится. Передайте ему привет от Алекса.

Что я еще мог сказать? Я потихоньку убрался, сделав прощальный жест рукой.

У дальней стены класса Джейн все еще вела словесную игру с Уайлин, теперь к ним присоединилась третья женщина и подхихикивала в конце каждой фразы. Я не подходил к ним. Не то чтобы мне не нравилась Уайлин с ее властной манерой и неизлечимой привычкой перебивать — ладно, признаюсь, она выводила меня из себя, но я ею восхищался. Она владела единственным приличным книжным магазином в округе и была превосходной матерью-одиночкой. Я жалел, что она мне не нравится. Но если бы вам понадобилась книга и вы зашли в «Между строк», она засыпала бы вас столькими вопросами («Не читали Брукнера? А Мердок? Знаете, ее первый роман самый удачный»), что в конце концов вы пожалели бы, что не заказали эту чертову книгу по Интернету в блаженной тишине. А ее дочь Лили, полнощекая восьмилетняя девочка, которая постоянно торчала в магазине после школы, пока находилась в том возрасте, когда она старалась изо всех сил походить на свою мамочку.

Подойдя к компьютеру, стоявшему в уголке у шкафчиков, я посмотрел на экран. Над фотографией класса парили желтые печатные буквы: «ВТОРОЙ КЛАСС МИСС ХАРДИН». Можно было щелкнуть на иконке «УЧЕНИКИ», что я и сделал. Под именем Стива Боннати прилагалась его фотография, возраст и звуковой файл в одну фразу о том, чем он увлекается. «Мне нравится кататься на роликах и смотреть телевизор». Стейси Гевирц с таким видом, будто она хочет послать мне воздушный поцелуй; Джеймс Оттоуэй сказал, что он интересуется всем. Лили Уилбур сказала, что ей нравится продавать книги. Лайзе Чен нравится рисовать… и так дальше до Алекса Эйслера, он глядел чуть-чуть мимо камеры, как будто не хотел посмотреть мне в глаза. «Мне нравится читать». Щелчок по заголовку «Рисунки и картины» — ни одного рисунка Алекса, насколько я успел заметить. Еще пара кнопок: классная доска («Что мы делаем в классе») и аквариум с рыбами («Талисман класса»). Еще были ссылки на школьную библиотеку и два параллельных вторых класса.

Я поднял глаза и увидел, что Джейн отделилась от группы. Я едва успел подойти к ней, как мисс Хардин, циркулировавшая по классу, словно хозяйка дома среди гостей, встретилась с нами взглядом.

— У вас есть минутка? — спросила она. — Может быть, пройдем вперед?

Обменявшись тревожными взглядами, мы двинулись по проходу, как семейная пара. Мы встали рядом с учительским столом, как бы в ожидании выговора.

Она помолчала, подыскивая верные слова.

— Я хочу поговорить об Алексе.

Джейн кивнула за нас обоих.

— Как его дела?

— О, Алекс очень умненький мальчик. — Мисс Хардин улыбнулась еще шире. — Уверена, что вы это знаете. Ему хорошо удаются и языки, и математика. Еще он очень живой. Этой осенью он подавал такие надежды, — улыбка стала чуть уже, — но в последнее время стал какой-то сам не свой.

Джейн наклонила голову:

— Что вы имеете в виду?

— Ну, он часто ведет себя вызывающе…

— Вы хотите сказать, он хулиганит? — Джейн сразу же поняла свою ошибку: это было все равно что сказать «он калека» или «умственно отсталый».

— Скажем, у него появились причуды. Он то хнычет, что ему не нравится обед, то жалуется, что ему загораживают обзор. Он спорит по всякому поводу, а иногда кидает вещи на пол. — Мисс Хардин кашлянула. — К тому же он часто куксится. Как бы уходит в себя.

— Хм, — сказал я.

— Правда? — сказала Джейн.

— Иногда он даже пытается спрятаться. — Мисс Хардин показала на место между компьютером и последним шкафчиком. — Обычно он сидит там, но дважды без спросу выходил из класса.

«Ремень по нему плачет». Кто это сказал? Сногз? Мартин? Как поступают в «Халдоме» с руководящими сотрудниками, которые прогуливают работу?

Джейн сделала озабоченное лицо:

— Как по-вашему, что мы должны сделать?

— Ну что ж. — Мисс Хардин наклонилась вперед. — Такой вопрос всегда трудно задавать, но все ли у вас хорошо в семье?

Мы с Джейн мельком переглянулись.

— По-моему, да… — ответил я. Психиатр высказал взвешенное мнение.

— Хорошо, значит, это может быть просто такой период. — Ее учительская улыбка растянулась до прежних размеров. — Знаете, как правило, он очень забавный ребенок.

Еще несколько фраз, в том числе похвала читательским способностям Алекса, и нас отпустили. Мы еще немного покрутились, осмотрели книжные полки. Особенно трогательным я нашел «Одинокого кролика».

Бедные мы, бедный Алекс. «В последнее время он сам не свой? — услышал я бурчание Сногза. — А чей же?» Я опять посмотрел на открытку Алекса, которую успел помять, нервно сжав руку. Я перевернул ее и вдруг заметил, что на оборотной стороне тоже что-то написано. В левом углу малюсенькими буквами, практически налезавшими друг на друга, был маленький заголовок «Что мне не нравится дома». А под ним два слова: ссоры и споры. Когда я показал это Джейн, она так посмотрела на меня, как будто ее ударили. А я чувствовал себя как человек, который оказался прав, но жалеет, что не ошибся. Похоже, мы таки получили то, за чем пришли.

По дороге домой за рулем сидел я, и мы оба довольно долго молчали. У меня было такое чувство, что мы едем по туннелю. Наконец Джейн тихо сказала:

— Нам нужно быть внимательнее.

«Нам» — это хорошее начало.

— Да уж.

«А раньше мы не могли об этом подумать?» — съязвил Мартин, но я был намерен оставаться славным парнем.

— По крайней мере, он не провалил математику. Интересно, что сказали другим родителям.

Дух соперничества в Джейн одержал верх. Она фыркнула.

— Скорее всего, мисс Хардин не очень довольна Лили. Уайлин сказала мне, что в последнее время она хули… то есть что в последнее время она вела себя вызывающе. Написала несмываемым маркером телефонные номера магазина через целую книжную полку.

— А что Райза? — неуклюжая девочка с жиденькими косичками. Каждый раз, когда я отвозил Алекса в парк Дэвис, мы видели ее там с матерью, Райза пыталась долететь до неба, яростно раскачиваясь на качелях.

— Кажется, у нее проблемы с учебой. — Джейн помолчала, как будто собираясь изречь какой-то неожиданный вывод. — Ее родители разводятся.

— Хм. — Я подумал о том, как рос в Уайт-Плейнз и как воспитывали Джейн в Норуоке. — Гены или окружение? Мы тоже были такие? — Я протянул руку в темноте и взял Джейн за плечо. — Скажи, это не ты висела вниз головой на турнике и всем показывала свои трусики?

— Может быть. А это не ты на меня наябедничал?

— Нет, — соврал я, — я подглядывал в бинокль.

На самом деле в возрасте шести лет я действительно видел девочку постарше себя за таким занятием. Ее звали Мэри Бет, и про нее говорили, что она малость не в себе, но кажется, это ее нисколько не напрягало. Я был в некотором роде оскорблен увиденным и всем о нем рассказал, хотя оно же меня и взволновало. И до сих пор волновало. Слава богу, Джейн не страдает излишней скромностью.

А потом мы приехали домой. Было уже десятый час, но Алекс еще не ложился. Они со Стеффи смотрели японский мультфильм по мультипликационному каналу. Огромный киборг уничтожал мегаполис лучами из глаз. Мы вчетвером посмотрели, как плавятся окна небоскреба и стекают по стенам здания, словно слезы. Потом началась реклама печенья, и я выключил телевизор.

— Пора спать, — объявил я, прежде чем кто-нибудь успел возразить.

— Он хорошо себя вел? — с надеждой спросила Джейн.

— Ой, да. Он вдруг чего-то раскапризничался, и я дала ему еще порцию десерта. Без проблем, да, Алекс? — Она пощекотала ему живот, я знал, что это ему не нравится. И все-таки он не стал ворчать — может, потому, что был просто рад, что на него обратили внимание. Казалось, он не больно-то счастлив нас видеть.

Стеффи была уже достаточно взрослая, чтобы водить машину, но только не ночью, поэтому я имел честь ее отвезти. Она жила в Хаймедоу — районе Фэрчестера, где дома походили на пакеты из-под молока, потому что никто не переделал их в типовые симпатичные домики. Она сидела на пассажирском сиденье, и от нее доносился слабый запах перечной мяты и пачулей — новое поколение заново открыло для себя Индию. Ее длинная белая рука лежала на спинке моего сиденья, страстно и по-свойски обнимая его, но я решил, что она просто привыкла так сидеть в машине. В любом случае, у Стеффи был панкующий друг по имени Чед, и пирсинга на нем было гораздо больше, чем на ней.

Когда мы выехали на ее улицу, я увидел, что большинство почтовых ящиков свернуты набок и помяты. Пара ящиков загибалась вверх, как будто принимая почту с небес. Праздник панков в Фэрчестере? Наверное, какие-нибудь старшеклассники хотели самовыразиться. Жалкие попытки ограниченного пригородного вандализма. Я свернул в квартал, где жила Стеффи.

— Кажется, здесь? — Второй или третий справа пакет молока, тот, возле которого стоял совершенно нетронутый почтовый ящик в виде акулы, а извилистая дорожка вела к передней двери, хотя там всего-то было идти полтора метра.

— Ага. Знаете что, мистер Эйслер? — Стеффи наклонилась ко мне, ее губы находились в нескольких сантиметрах от меня. На миг я подумал, что ошибся и сейчас она меня поцелует на прощание.

— Нет, а что?

Спокойно.

— Алекс — самый умный ребенок, с которым мне приходилось сидеть. Но я не знаю, что-то в последнее время с ним творится.

— Вот как? — типичное междометие психиатра. Если бы мы были в моем кабинете, то я бы сидел со сложенными руками и чуть нахмуренным лбом. В машине мне пришлось удовольствоваться тем, что я облокотился на руль.

— Да, сегодня он сказал одну очень странную вещь.

— Правда?

— Он сказал мне, что вы ему не родители.

— А?

— Ага. Он сказал, что его настоящие мама и папа — цыгане.

Ага. Одетые в лохмотья, стоящие у обочины, бедные, но скромные и все же экзотичные — и безумно любящие своего отпрыска. То, что Фрейд называл семейным романом: стойкое убеждение, что тупицы, с которыми ты проводишь детство, никак не могут быть твоими родственниками. Только в данном случае Алекс захотел себе родителей, которые не так много думают о самих себе и меньше спорят.

— Ну, — протянул я, — у бабушки Алекса по материнской линии могло быть немного цыганской крови.

— Правда? Здорово! — С этими словами Стеффи вышла из машины, похлопала акулий ящик, как собаку, и пошла, строго придерживаясь извилистой дорожки до самого крыльца.

Я не отъехал, пока она не вошла в дом. Когда я был в ее возрасте, я всей душой ненавидел эту привычку взрослых — чего они дожидаются? Что в кустах прячется маньяк?

К моему возвращению дверь в комнату Алекса уже была закрыта, и Джейн тоже поднялась в спальню. Я пошел к холодильнику и взял остатки пиццы, разрезанные на звездочки. Интересно, кому это пришло в голову, Стеффи? В раковине торчали кухонные ножницы с томатным соусом на лезвиях. Я съел три звезды, а последнюю принес Джейн на нашем единственном серебряном подносе, доставшемся в наследство от моей бабушки, в которой не текла цыганская кровь.

Джейн уже переоделась в ночную рубашку и читала в кровати «Форбс» — это входило в ее профессиональные обязанности. Она восприняла кусочек пиццы на подносе как полушутку, — так оно и задумывалось.

— Мм, спасибо.

— Алекс думает, что его настоящие родители цыгане, — торжественно произнеся, раздеваясь.

Джейн вздохнула и беспомощно пожала плечами.

— Наверно, так думает и мисс Хардин.

— Я думал, цыгане все время ругаются.

— Это решает дело, или нет? — Она улыбнулась мне особой улыбкой, в которой смешивалось удовольствие и соучастие.

Это взволновало меня, и я наклонился ее поцеловать. Она притянула меня к себе, и ее голая рука обвила мою шею. Когда я нагнулся ниже, она скользнула назад и потянула меня за собой. Через миг мы уже оба лежали на кровати. Я гладил ее плечи. Она вздохнула, это гораздо лучше, чем когда она шипит от раздражения. Но у нас была проблема — мы не понимали, что друг другу нужно. Поэтому, гладя ее руки, я спросил:

— Ты не возражаешь?

— Хм… нет.

Перейдя к ее шее, неторопливо подвигаясь к груди:

— А так?

— Прекрасно. Слушай, тебе не нужно письменное разрешение.

— Я на всякий случай.

Ее рубашка магическим образом распахнулась, когда я стал ласкать ее набухшие соски. Я сжимал ее бедра. Она прижалась ко мне, я опустил руку и стал ласкать ее большим пальцем.

Потом я вспомнил про пласировку. Мне хотелось сделать ей приятное.

— Повыше?

— Нет, так хорошо.

— А так?

— Да, я же говорю.

— А правее не надо?

— Нет.

— Сильнее?

Она вдруг сжала ноги, сдавив мне руку, как цветок в варенье.

— Майкл, это же секс, а не допрос.

— Извини.

Она милостиво разрешила мне продолжить. Через минуту я решил, что буду еще милее, и опустил голову ниже ее талии. Наверно, она не принимала душ с утра, и острый кошачье-рыбный запах окутал мое лицо. Но славному парню все по плечу, и я взялся работать языком.

— Ой, не надо… — прошептала она. — Я, наверно, там противная.

— Нмчм, — пробормотал я, прижатый к ней.

— Что? — Она приподнялась.

Я поднял голову. Мне хотелось быть милым и искренним.

— Ничего. Знаешь, не так уж все запущено.

— Спасибо большое.

— Да все нормально. — Я был готов вернуться к своему спелеологическому занятию, но она откатилась в сторону. — А теперь-то что?

Ее вздох был похож на пар, вырывающийся из трещины.

— Попробуем как-нибудь в другой раз, ладно?

— Попробуем.

В конце концов мы разошлись по своим половинам кровати и заснули.

Non coitus tristus est[9].

— Где мой синий зонтик? Алекс, Майкл, вы его не видели?

Джейн собиралась на работу, этот процесс нарастал лавинообразно, начинаясь спокойно и заканчиваясь безумной спешкой. У Джейн уходило пятьдесят минут, чтобы доехать до гигантского здания «Халдома» на 34-й улице, включая поездку до фэрчестерской станции и дорогу пешком от Центрального вокзала. Это был факт, и она могла бы рассчитывать время в соответствии с фактом. Но как бы рано она ни вставала, какая-то внутренняя пружина регулировала ее темп таким образом, что она двигалась все быстрее и быстрее, пока, подталкиваемая спешкой и железнодорожным расписанием, не вылетала из двери ракетой. Я всегда считал, что она нарочно создает напряжение, чтобы не расслабляться. Она признала, что, возможно, в этом есть смысл, но ничего не изменила.

Мне еще предстояло решить, работает ли моя стратегия. По-моему, то, что я стараюсь быть милым, временно смягчило Джейн, хотя иногда она выходила из себя. В прошлую пятницу, собираясь на званый вечер с сингапурскими гостями, она достала и приложила к себе длинное платье, темно-темно-синее, почти черное, и с сомнением поглядела на себя в зеркале. Потом она задала мне вопрос, который приводит в ужас всех мужей на свете:

— Что мне сегодня надеть?

Обычно я отваживался поделиться мнением, иногда даже доходил до того, что предлагал надеть платье другого цвета или фасона. Из-за этого у нас всегда происходили ссоры по поводу мужской безвкусицы, и вообще кто я такой, чтобы учить ее одеваться? Не сегодня, милая.

— Я считаю, — сказал я, обдумывая каждое слово, — что ты должна надеть то, что тебе нравится.

Она фыркнула:

— Не командуй, понятно? — и направилась в ванную.

Вот что делает с человеком давнишняя привычка. Я старался все это изменить. Иногда я мечтал о жизни, в которой Джейн была бы проституткой, а я бы потерял голову от ревности, или мне приходилось бы красть ради пропитания, а Джейн сходила бы с ума от страха, что я попаду в тюрьму. Такие отношения казались мне чистыми и страстными, по крайней мере, никто не мог бы обозвать их банальными.

Подготавливая кабинет для первого приема, я расправил андский тканый коврик и опустил жалюзи. Вид из окна, даже просто зеленая изгородь и боковая стена замка Стейнбаумов, отвлекал пациентов, которые должны сконцентрироваться на своих проблемах.

Черт, а как же быть с моими проблемами? Меняюсь ли я или всего лишь приспосабливаюсь? Бихевиорист мог бы сказать, что поступки одинаковы, независимо от мотива, но я не мог согласиться. В любом случае, чем больше я старался быть славным парнем с Джейн, тем больше это проявлялось и в других областях, к которым не имело отношения. Например, в общении с моими пациентами.

Р. появилась ровно в 10:00, как обычно. С виду она казалась не такой унылой — плечи распрямились, волосы взбиты вверх, на губах полуулыбка, какую называют смешливой. Я вспомнил, что Джейн жаловалась, что я редко говорю ей комплименты, и начал так:

— Должен сказать, вы отлично выглядите.

Р. оглянулась, как будто хотела посмотреть, о ком это я говорю.

— Наверное, дело в освещении, — предположила она.

Низкая самооценка. Обычно я бы прокомментировал ее слова и спросил, почему она считает, что не заслуживает похвалы. Сейчас же в своей новой роли угодника я продолжил в том же духе:

— Нет, дело в том, как вы держитесь…

«Похвалил, называется», — услышал я ироническое замечание сверх-я Мартина. Он обеими руками голосовал за мой проект по развитию обходительности — считал, что это меня улучшит, — поэтому я пошел дальше. Я подвинулся на стуле вперед и улыбнулся.

— Знаете, вы в самом деле очень привлекательная женщина.

Но похоже, от этого замечания ей стало совсем не по себе. Она откинулась на спинку кресла и стала накручивать прядь волос на палец.

После сеанса и десятиминутного перерыва явился С., вошел развязно, как громила в магазин китайских кукол. Я подумал, что, скорее всего, он каким-то образом сумел взять верх над женой, но именно грубости ему и следовало опасаться.

— Ну, — буркнул он сразу, как только тяжело опустился в кресло, из которого недавно встала Р., — Шерил стала сговорчивее.

«Пришлось, наверно, постараться», — прокомментировал Сногз.

— Превосходно, превосходно! — ликовал новый Майкл, хлопая себя по колену.

— Вы так думаете? — С. нагнул голову и, прищурившись, смотрел на меня.

— Возможно, почему же нет?

— Не знаю, не знаю. — С. положил руки на толстые бедра и наклонился вперед. — Я хочу сказать, почему бы это: потому что у нас теперь все наладилось или потому что она меня боится?

Я обезоруживающе улыбнулся, как бы спрашивая, какая женщина может перед ним устоять.

Это шатание взад-вперед продолжалось еще долго, я был бессмысленно мил и приятен, как вдруг С. перебил меня:

— Знаете, док, вы говорите как моя бывшая подружка, Энни. Что бы я ни сказал, она все время соглашалась. В конце концов я стал сам себе противоречить, только бы посмотреть, как она будет выкручиваться.

К сожалению, в тот день моя обходительность не помогла и Т., которая заявила, что ее пятнадцатилетняя дочь то ли беременна, то ли никогда не забеременеет. А бедный 3. совершенно растерялся из-за моей шумной радости, с которой я встретил его рассказ о скучном субботнем чаепитии.

В ту субботу у Алекса должен был состояться футбольный матч на поле Риджфилдской начальной школы. Раньше я будил его по субботам, но последние два года он вставал сам, чтобы смотреть мультфильмы по утрам. Футбол придумала Джейн. После завтрака я проследил, как он надевал свою черно-желтую футболку и шорты — их команда называлась «Стрекозы» — и копался с бутсами. Скажем прямо, вид у Алекса был неспортивный, он был не то чтобы увалень или слабак, просто слегка заторможенный и мечтательный. Если б ему предложили выбрать между чтением на диване и мячом, Алекс предпочел бы книгу. Вот почему мама, действуя из лучших побуждений, отдала его в футбольную команду, чем надеялась сделать его поактивнее. На самом деле он стал только угрюмее.

Поскольку Джейн не относилась к футбольным мамашам, за дело взялся я, отвозил Алекса за семь кварталов на игру и ходил вдоль боковой линии, крича: «Давай, Алекс!» Когда мы пришли на поле, тренер, бывший спортсмен и муж той полной женщины, которую я видел в день открытых дверей, помахал мне рукой. Его звали Горди, он уже стоял на десятиметровой линии, а подле него лежала громадная спортивная сумка «Адидас», набитая мячами и формами, насосом, аптечкой и всеми самыми необходимыми после игры вещами. Его жена-домохозяйка, по всей вероятности, хозяйничала дома. Умница.

— Привет, Алекс! — Горди улыбнулся ему, потом снова обратил внимание на трех «стрекоз», которые вели мяч к воротам: — Давайте, ребята, работайте в команде.

Он решил помуштровать ребят, велел им пасовать друг другу и забивать мяч в сетку. Алекс неохотно присоединился к ним, как будто экономя силы на игру. У «Стрекоз» не было настоящих матчей, в отличие, как видно, от других команд, только такие разминки. Насколько я понял, Горди планировал вывести свою интернет-компанию на публичный фондовый рынок и не хотел чересчур напрягаться и брать лишнюю общественную нагрузку. Его сын, светловолосая знаменитость по имени Марк, умел вести мяч и забивать ловко и точно, тогда как остальные игроки команды играли, мягко говоря, неровно. Признаться, «Стрекозы» были не самой успешной командой в округе, но в соответствии с истинным духом современного нетребовательного воспитания это как бы не имело значения.

Ага, черта с два. В книге у Джерри была глава о пригородном спорте, которую он назвал «Театр притворства». Алекс не особенно выкладывался в игре, поскольку в команде было четырнадцать мальчишек и его не каждый раз выпускали на поле. Но некоторые матери и большинство отцов вели себя так, будто все свое состояние поставили на результат матча. Еще одна женщина, которую я помнил с дня открытых дверей, бывшая модель в обтягивающих штанишках и ретробосоножках, яростно расхаживала туда-сюда вдоль поля с таким видом, будто хочет лично накостылять всей команде противников. Из ее уст вырывались скорее ругательства, чем слова ободрения, причем столь витиеватые, что мне еще не доводилось таких слышать. Самым мягким из них было «баранья башка». Ее звали «мама Хуана». Папа Хуана никогда не появлялся на поле, хотя иногда появлялась бабушка, дама в стиле Барбары Буш с телосложением полузащитника из команды по американскому футболу. Что-то во внешности мамы выдавало мать-одиночку, что и подтвердилось, когда я спросил бабушку о родственниках Хуана по отцовской линии.

— У Хуана нет отца, — она расправила плечи, — постановлением суда.

В тот день бабушки на стадионе не было, но была мама Хуана и проделывала дыры в травяном покрытии своими толстыми семисантиметровыми каблуками. У дальних ворот стоял мужчина в серых брюках, он мялся с ноги на ногу и хрустел суставами пальцев.

«Стрекозы» играли с «Жалом» из Пайнвудской школы, которые смотрелись более подготовленными, чем команда хозяев: небрежно пасовали друг другу на своей половине поля, что явно было результатом тренировки, которым команда Алекса еще пыталась овладеть. Глядя, как Алекс трусцой пробегает перед воротами, я вспомнил, как сам играл в футбол мальчишкой. В игре ничего особенно не изменилось — то же беспорядочное беганье туда-сюда по полю, — но мы и мечтать не могли о такой экипировке, как у теперешних команд. Сейчас даже трава казалась зеленее, в отличие от нашего поля, которое мы звали Старой Лысиной.

Мои родители никогда особенно не поощряли мои занятия спортом. Отец занимался банковскими операциями, а матери больше нравилось вывозить меня в город. Мы ходили в Музей естественной истории или на бродвейский мюзикл. У нас дома были записи во всех исполнительских составах, а к десяти годам я выучил наизусть слова к «Парням и куклам». У меня бывали приступы астмы, они прекратились в подростковом возрасте, но оставили след в моем характере. Мне нравятся книги, и спортом я никогда особенно не увлекался. Алекс рос похожим на меня, в том числе он страдал от моих умеренно сильных аллергий. Мы оба проводили много времени в помещениях, особенно в библиотеке, где все библиотекари уже знали Алекса по имени.

Я глянул на часы. Игра начиналась в девять, но арбитр, старшеклассник по имени Даг, еще не появлялся. Мама Хуана выхватила из сумки сотовый телефон и предложила устроить ему разнос. Но ни у кого не было номера, никто даже не знал его фамилии. Все пожимали плечами. В конце концов Горди подскочил ко мне:

— Эй, Майкл, вы же когда-то играли, так?

— Ну да…

— Слушайте, по-моему, Даг уже не появится. А ребята ждут. — Он наклонил голову. — Будете нашим арбитром?

Я отступил назад, как новобранец, не желающий быть добровольцем.

— Мм… даже не знаю…

— Давайте, это же просто дети. Правила вы знаете. А свисток и секундомер у меня в сумке.

Я посмотрел на обе команды и на всех родителей, топтавшихся вокруг поля. Я увидел Алекса, мою «стрекозу», как он храбро бежал за мечом и темно-русая челка падала ему на глаза. Я вспомнил, что решил быть славным парнем.

Через десять минут я трусил за грязным мячом вместе с двумя десятками ребятишек, которые выстроились в ряд, словно парашютные стропы. Главное действие разворачивалось примерно следующим образом: седьмой номер «Жала», крупный мальчишка телосложением с десятилетнего, низкой дугой отправил мяч вперед, мяч остановил Марк, сын Горди, второй номер «Стрекоз». После чего мяч вылетел за пределы поля. Я свистнул в свисток и, изобразив свою улыбку славного парня, махнул рукой вдоль поля. «Вбрасывает „Жало“». Мяч отскочил от головы пятого номера «Жала» и полетел через поле. За мячом бросился летучий клин мальчишек, но седьмой номер «Жала» всех обогнал, до ужаса напугав нашего вратаря, и удар в левый верхний угол открыл счет. Сын Горди Марк в раздражении пнул штангу ворот. Мама Хуана топнула ногой по дерну и обругала кого-то дурнем.

Вся игра шла примерно в этом стиле. К концу тайма у меня уже не хватало дыхания бегать за мячом, но важный статус поддерживал мои силы. В тот единственный раз, когда мяч подкатился к Алексу, не знаю, о чем он думал, заснул, что ли, но он нагнулся и спокойно поднял мяч. Мой резкий освист вывел его из ступора.

— Нарушение! — крикнул папа. — Штрафной удар «Жала».

Алекс выронил мяч, словно он был горячий, и я не забуду его взгляд, будто его предали.

На последней минуте игроки «Жала» сгрудились вокруг меня и мяча, и один из них ударил меня ногой прямо по голени. Черт! Нога зазвенела от боли, как наковальня от удара молота. Я не видел, кто это сделал, поэтому только состроил страшную гримасу и хромал до свистка и конца игры. К этому времени голень у меня пульсировала, как второе сердце. Горди поблагодарил меня, и я нашел Алекса на заднем сиденье машины, уже пристегнутого, с открытым на последней странице очередным триллером «Секрет скользкого склона».

— Слушай, — сказал я ему, — извини, но я не мог не засчитать тебе нарушение.

Ни слова в ответ. Он продолжал читать.

— Эй, я с тобой говорю. Хотелось бы услышать ответ.

— Что?

Но он так и не поднял глаз, поэтому я забрал у него книгу. Похоже, он был искренне удивлен.

— Ты чего?

— Ты меня не слушал.

— Ладно, папа, извини.

Казалось, он раскаивается, и я посчитал этот эпизод победой, даже, может быть, триумфом своей тактики славного парня. Но когда я собрался было обойти машину к своему месту, он протянул руку:

— Можно мне взять книгу?

Домой мы ехали молча. Обычно после игры Джейн выходила к машине, чтобы, как она выражалась, выслушать отчет, но не в этот раз. Недоуменно подождав, мы потащились в дом: мужчины идут со стадиона. У меня еще ныла голень, поэтому я пошел взять льда из морозилки. Алекс вошел за мной, поднялся к себе и закрыл дверь. Я сидел за кухонным столом и нянчился со своей ногой. Мне хотелось всем в доме показать желтую карточку — но это не соответствовало роли славного парня. Лучше назначить всем пенальти, и можете начинать с меня.

Сверху донесся голос Джейн, она говорила по телефону:

— Нет… да… конечно, выпить, с удовольствием…

В ее голосе звучали какие-то странные, но знакомые нотки. Сначала до меня не доходило, что это, а я потом вспомнил: так она разговаривала, когда мы только начали встречаться. «Да, в восемь подходит… нет, мне все равно, что есть, я успею проголодаться…» или «Хорошая идея… а что это за вечеринка?». Смешок. «Как я вас узнаю?»

На самом деле мы впервые увидели друг друга на пьяной вечеринке в бруклинской квартире возле железной дороги, где жил приятель нашего общего приятеля. Нам было немного неловко, потому что у нас создалось впечатление, что там все знали друг друга, кроме нас.

— Малыш Микки, это, кажется, Джейн. Поздоровайся, — сказал наш хозяин в гавайской рубашке, а потом побежал за новой бутылкой водки.

Так мы и разговорились. Тогда еще я щеголял больничным шиком — зеленым балахоном поверх летних хлопчатобумажных брюк, но в ней ничто не выдавало корпоративную Америку: она пришла в джинсах и полосатой блузке без рукавов, открывавшей ее руки — сильные округлые руки, которые я по-прежнему любил.

— Итак, — улыбнулась она, крепко пожав мне руку, — вас все друзья называют малыш Микки?

Только на таких вечеринках, сказал я. Потом мы оба признались друг другу, что ни с кем здесь не знакомы. Кто-то толкнул ее сзади, она толкнула меня, и я пролил водку, а она галантно принесла мне другой стакан. Я был очарован. Мне всегда нравились уверенные женщины. Когда в крохотной гостиной стало слишком шумно, мы встали грудь к груди в узком коридоре и самоутверждались часа два. Я решил, что она настоящая атомная станция; она решила, что я умный и симпатичный. Мы стали встречаться. Потом я звонил ей из другой части штата, где проходил интернатуру, и она чуть ли не запрыгивала ко мне в ухо. В то время она была младшим заместителем гендиректора в «Амоджене» и только и мечтала о том, как бы перелезть через голову своего начальника. Мы встречались в кофейне «Делюкс» на бульваре Линден, потому что я не мог уйти слишком далеко во время перерыва, и держались за руки, а иногда и за другие части тела, под столом. Однажды она даже доехала со мной до больницы, где мне удалось найти незанятую койку. В другой раз она целых полчаса языком не давала мне подняться. Мы по очереди выполняли желания друг друга.

Но я уже давно не слышал у нее этой интонации. С кем это она так беседует? Я вытянул шею, как будто я электронное подслушивающее устройство на выдвижном штыре, но она уже повесила трубку. Это только начало офисного романа или уже продолжение? Надо ли мне по-прежнему разыгрывать из себя славного парня? Или уйти прямо сейчас и избежать неприятной разборки? Сколько я еще могу задать безответных вопросов, основываясь на подслушанном телефонном разговоре? В мыслях я уже подходил к двери. «Погоди», — посоветовал Мартин. «Да уж, задержись, — остановил меня Сногз. — Может, это к лучшему».

Тогда я вспомнил свое решение. Старый Майкл мог бы пуститься в обвинения, когда она появится, или даже хуже — ничего не сказать об этом, а потом затеять ссору, которая была бы заменителем агрессии, которую я действительно чувствовал. Новый Майкл не попадется в ловушку. Итак, когда она спустилась, сияя после разговора, с кем бы она ни говорила, я стал рассказывать про матч. Даже посмеялся над своей травмой.

— Вот так, стараешься угодить всем. — Я пожал плечами, стараясь удержать на ноге пакет со льдом. — Мистер Славный Парень, понимаешь ли.

— Понимаю. — Джейн встала сзади меня и положила руки мне на спину. С минуту она массировала мне плечи, потом ее руки упали. — Майкл, знаешь, в чем проблема?

— Хм, нет.

Джейн устало покачала головой. Потом она произнесла то, что явно было итогом многодневных размышлений:

— Знаешь, быть славным парнем — это одно, но ты превратился в тряпку.

Она права. Я согласился с ней на все сто.

Глава 8

Через три недели после бедствия специалист по восстановлению после бедствия таки не успел восстановиться. Он почти все время проводил дома, засыпал и высыпался, отстраняясь таким образом. Встав, он делал себе бутерброд и ходил по квартире, переставляя вещи с места на место. Кружка с Винни-Пухом скалилась на него из-за дивана, и он не мог найти бритву. Кроме как в магазин за едой, ему не нужно было выходить, не нужно было быть в каком-то месте в какое-то время. Когда закончится выходное пособие, он должен будет пойти на поиски другой работы, или, скорее, даже раньше, чем оно кончится, но в голове у него мутилось. То, что он совершенно бросил пить таблетки, одновременно было и хорошо, и плохо. Он больше не чувствовал сонливой слабости, которую относил на счет дилантина и которая стала его образом жизни, но вместо этого ему постоянно было не по себе и как-то тревожно. Он плохо спал и просыпался когда попало. Судя по тому, сколько было времени, когда он в прошлый раз смотрел на часы, он решил, что сейчас около полудня. Он стоял у окна и смотрел в никуда. Грязно-белый полумесяц стаявшего снега на дорожке казался жеваным. Серая бахрома январских облаков окрашивалась злобой. Что ж, возможно, кто-то из его начальников во «Взаимной лояльности» все еще злится, но, может быть, ему стоит разозлиться тоже.

Он до сих пор до конца не понимал, что пошло не так. Он вспомнил тот ужасный разбудивший его звонок в 6:35 утра, когда начальник отдела по обработке данных орал ему в ухо: «Как остановить, как остановить!» Подготовленная им имитация отчего-то сошла с ума, и всю систему завалили гигабайты информации файлами размером с небоскреб. И все рухнуло. Они с Доном просидели до десяти утра, чтобы вернуть систему в нормальное состояние, чтобы прекратить обработку данных и перезагрузить компьютеры. Они потеряли тонну данных, времени и денег. Он был убежден, что не он один виноват в произошедшем, хотя ни на кого не мог показать пальцем. Вдобавок этот Глисон, который чрезвычайно нелестно отозвался о работе Теда.

— Специалист по планированию восстановления, черт вас побери, — нам нужен специалист, чтобы защищать нас от таких, как вы!

Уэллер зловещим тоном заметил, что, по их подсчетам, потери за утро составили 1,3 миллиона долларов.

— Чтобы к среде духу вашего здесь не было.

— Вы меня увольняете?

Глисон шагнул вперед.

— Скажем так, мы просим вас уйти по собственному желанию.

Вот и все. Работа кончилась. На следующий день он пришел забрать свои вещи из бокса, захватив с собой несколько картонных коробок и зеленый мешок для мусора вместимостью сто тридцать литров. Он всегда считал, что на его рабочем месте ровно столько вещей, сколько требуется ему для выполнения работы, но удивился тому, сколько у него накопилось всякой всячины: устаревшие руководства, старые распечатки, целый ящик скрепок, листки для записок разного размера, так и не распакованная подушка для спины, три штуки антистатических ковриков для мыши, кривая стопка телефонных справочников, целый ящик корпоративных брошюр «Взаимной лояльности» и так далее и так далее. Потом еще разные безделушки — зачем он вообще держал у себя пластиковую ложечку из «Тако Белл» или три пустые банки из-под газировки? Как будто он пересматривал вещи, оставленные кем-то другим, кем-то очень на него похожим и все-таки уже отошедшим в прошлое. Что ему делать с несколькими фотографиями детей, которые он сделал во время обеденного перерыва на одноразовый «кодак»? Охранник должен был проверить его вещи на выходе, но всем было все равно. Все знали, что Тед Сакс не вредитель и не шпион, а просто бестолочь. В конце концов ему показалось слишком утомительным думать о том, что нужно выбросить, а что оставить, поэтому он стянул из кладовки еще две коробки и набил их под завязку.

Никто ничего не сказал. Бен и Солли вроде как избегали его, хотя Майра проявила любезность и спросила, как он. Кажется, она спрашивала от души, поэтому Тед ей ответил:

— Не знаю. — Он попытался улыбнуться, но улыбка вышла кривоватая. — Я давно уже не в своей тарелке.

— Что ж, будем надеяться, что все наладится. — Она вдруг, совершенно неожиданно, обняла его, нежно и в то же время крепко. — Береги себя, Тед.

Род оставил ему записку на доске для записей: «Пока, партнер. Удачи на новом месте!»

Но самым странным образом отреагировал Дон, который подошел к его боксу еще до того, как он стал собирать вещи, чтобы перекинуться парой слов.

— Мне очень жаль, что так случилось, — тихо сказал он, положив свои узловатые руки на разделительную перегородку бокса. — Я чувствую, что ответственность лежит и на мне.

Почему-то это не приходило Теду в голову. Он так погрузился в свою депрессию, что практически забыл об исходных обстоятельствах. А что, если бы он не последовал совету Дона? Что, если бы он сделал по-своему, что, если… но ряд вероятностей не шел так далеко. Почему-то схема не сходилась.

— Спасибо, — помолчав, сказал он. — Но это же я устроил ЧП. Наверное, я… отвлекся, что ли.

— Хм. — Дон оглядел его с головы до ног своими ясными карими глазами, как будто собирая схемы, о которых Тед никому не рассказывал. — О чем же ты думал?

А поскольку Теду не хотелось говорить ни о маленьких мальчиках, ни о приступах, пусть даже Дон проявил бы исключительное понимание, он предпочел повторить то, что сказал Майре:

— Не знаю, — только на этот раз он отвел глаза, — просто в последнее время мне как-то не по себе.

После этих слов Дон шагнул вперед и положил большую ладонь на костлявое плечо Теда. Рука с толстыми, как карандаши, венами оказалась даже тяжелее, чем выглядела, и ее пожатие было крепким. Она удерживала Теда на месте, пока Дон произносил немногословную речь о том, что нужно чему-то радоваться в этом безрадостном мире.

— Ты знаешь, большинство людей ненормальные. И это нормально.

Он еще крепче сжал плечо Теда, почти до боли. Странно, но в его пожатии, сочетавшем силу, утешение и боль, чувствовалось что-то отеческое. Дыхание Дона пахло кофе и пончиками, их запах перебивал что-то безвкусное и несвежее. У него были морщины над верхней губой, где когда-то, возможно, росли усы, и, разговаривая, он почти не шевелил губами. Сейчас его ладонь слегка потирала плечо Теда.

Тед слушал его вполуха, он знал, что Дон хочет внушить ему, что он не такой простофиля, каким кажется. Он снова отвлекся, представляя, какой из Дона отец. Он одновременно казался и очень подходящим, и ужасно неподходящим для этой роли.

— Да, — сказал он Дону, когда воцарилась пауза, — наверное, ты прав.

— Конечно, я прав, — сказал Дон. — Я тебе скажу еще кое-что. Готов спорить, что ты моментально найдешь себе другое место. Вот увидишь.

Он протянул свободную руку и дважды тяжело похлопал Теда по другому плечу. На миг у Теда появилось чувство, что ему восемь лет и его держат и направляют. Как будто причинить ему боль больше не сможет ничто, кроме этих рук.

А потом ощущение прошло, и Дон ушел. Его крепкая спина и серые брюки скрылись за углом.

Через несколько дней Тед еще чувствовал его ладонь у себя на плече. А если встать совершенно неподвижно, он мог воскресить ощущение от мягкого объятия Майры. Оба ощущения были одного рода, но противоположные. А потом оба пропали. Жизнь — это куча несовпадающих схем. Он понимал, что должен что-то сделать с собой, хотя не знал, что именно. Тем временем он получил выходное пособие в 10 тысяч долларов и шанс устроиться на новую работу, как только будет готов сделать попытку. Он чувствовал, что он лишь часть самого себя, значит, он еще не дошел до этого этапа.

Тед отвернулся от окна. Работа предоставляла ему схему, которой он мог следовать, и без схемы жизнь была для него беспорядочной и бесцельной. Вчера у него в голове стоял такой туман, что он трижды засовывал в тостер один и тот же кусок хлеба. Желтая теплота кухни притягивала его, хотя сейчас он не мог точно вспомнить, зачем туда зашел. Недавно он стал разговаривать сам с собой, но получал в ответ уж слишком односторонние реплики. Зеркало сказало ему, что он подавлен. Может, поговорить с кем-нибудь, но с кем? Он вспомнил день, когда умерла его мать, а ему не с кем было поделиться. Его тетя превратилась в адрес в штате Айдахо.

С утра он так и не проснулся до конца. Каждую ночь он включал шум дождя и пытался отдаться на волю схемы. В последние дни ему несколько раз снились родители: отец прикован к креслу, а мать обслуживает клиенток, сидящих в ряд под сушилками, все происходило в сюрреалистической подводной тишине; еще ему снилось, как будто мать бесконечно долго пьет из бутылки, в которой сидит отец. Но от мыслей об отце у него всегда начинала кружиться голова. Может, ему надо поесть.

Он взял белый бумажный пакет из булочной Прайса, но вытряс одни крошки. С пустыми руками он прошел в Голубую комнату и сел за компьютер. Первые несколько дней дома он провел перед экраном, бродил по Сети. Как будто плавал в комнатной вселенной: доски объявлений, спутниковые новости, сайт «Дейли гардения», чаты, анимированная графика в шестьдесят цветов, которая заманивала его, домены с ограниченным доступом, которые не могли от него закрыться, база данных в виде огромного человеческого лица, онлайновые магазины, вопросники, которые он мог бы заполнять до конца своих дней. По какой-то причине в эти несколько дней обычные каналы, где он находил мальчиков, не работали — один из них заразился каким-то жутким вирусом, и Тед сам едва его не подхватил. С другой стороны, на веб-сайте Риджфилдской начальной школы царило настоящее раздолье для вуайериста. Когда Интернет ему надоел, он установил себе новую игрушку — «Карате-бой» — и до одурения в нее играл. Ему нравилось не столько бить противников наотмашь, сколько то, что главному герою было на вид лет десять и все в нем соответствовало этому возрасту, вплоть до голоска, которым он выкрикивал: «Ичи, ни, сан!»[10] Потом он переключился на видео и пересмотрел всю свою небольшую коллекцию, включая «Мальчика с астероида» и «Банду братьев». Еще он несколько раз прокрутил сцену купания из фильма «Течет река». Золотистый свет так освещал мальчишеские тела, что ему сначала захотелось стать мальчиком, потом водой, потом намокшими плавками, которые едва не соскальзывали у них с бедер, когда они всплывали наверх.

Еще он иногда пользовался Темницей, в основном просто пристегивался ради развлечения. Потом он какое-то время чувствовал себя живым, мощным, и если это не элементарная человеческая потребность, то что же тогда? Он вспомнил слова Дона, что большинство людей ненормальные, и это нормально. Мысленно он снял руку со своего плеча и заменил объятием Майры.

Но вдруг стены квартиры надвинулись на него, и реальности, как созданная им, так и виртуальная, перестали его удовлетворять. Может быть, так же чувствует себя парень из квартиры № 5, когда сидит все время дома? Он снова увидел, как тот мастурбирует — почему этот дурак не опускает жалюзи? — а тот увидел, как он смотрит, из-за чего у Теда только усилилась клаустрофобия. «Я должен выбраться отсюда», — заявил он про себя. Так или иначе, но у него кончилась еда. Он составил список нужных продуктов от макарон до кофе. Пункты назначения: супермаркет, парк, чтобы подсматривать, и, может быть, булочная Прайса. Он подошел к двери и высунул голову наружу. Для января погода стояла теплая, поэтому он решил рискнуть и пройти часть пути пешком. День скорее что-то обещал, чем угрожал. И когда Тед шагнул за порог, воздух охватил его лицо, будто венок. Отличный денек для прогулки в парке.

Он быстро, автоматически, отоварился в супермаркете. Потом была намечена булочная на Даглас-стрит, туда легко дойти пешком. Это был единственный шикарный магазин в Фэрчестере, который ему нравился, отчасти из-за глазированных булочек с корицей, а отчасти потому, что тамошние продавцы были с ним любезны. Вечно отсутствующая владелица нанимала на работу прихиппованных старшеклассников, из тех, кто может покрасить волосы в оранжевый цвет или приехать на работу на скейте. Одна девушка по имени Стеффи, у нее еще была серьга в носу, как только узнала, где он работает, стала болтать с ним про компьютеры. Она говорила про какую-то «душу машины», и это было глупо, но он не возражал. У нее на животе была жуткая татуировка в виде паутины, и она выглядывала из-под футболки, когда Стеффи тянулась за чем-нибудь, стоя за прилавком. Ее кожа имела бледный, неясный оттенок, как у восьмилетнего мальчика, и однажды он рискнул сказать ей об этом, хотя она смутилась от его слов.

— Это же не плохо, да? — спросила она, заворачивая три булочки с корицей в пергаментную бумагу, перед тем как убрать их в пакет.

— Конечно нет. — Он наклонился вперед посмотреть, где иссиня — черная паутина исчезала под одеждой на левом бедре. Потом он улыбнулся и чуть было не выдал себя. — Это смотря кому что нравится.

Жалко, что ее дружок Чед, этот дебильный панк, постоянно крутился в булочной. У него было по пять серег в каждом ухе и металлическая штука в правой брови, но самым неприятным был его ничего не выражающий взгляд исподлобья, который он тренировал на Теде, как будто видел все его тайное прошлое. Когда в ту субботу Тед вошел в магазин, звякнув колокольчиками на двери, он с облегчением увидел Стеффи за прилавком без каких-либо признаков присутствия Чеда. Правда, она была в булочной не одна. Хозяйка раздумывала, не превратить ли булочную в кафе, и тем временем просто поставила несколько столиков для любителей посидеть с чашкой кофе или шоколада, которую тоже можно было заказать в магазине. За первым столиком сидели отец и сын, но Тед лишь едва скосил на них глаза. Судя по тону, они ссорились.

Стеффи поздоровалась с Тедом, как всегда:

— Привет, компьютерщик.

Сегодня на ней была футболка с надписью «Дислексики мира, объединяйтесь». Черные джинсы низко висели на бедрах, открывая паутину больше обычного.

— Привет, мадам паучиха.

За стеклянной витриной выстроились кондитерские прелести, все ценой от полутора долларов и дороже: банановые кексы с грецким орехом с плоскими широкими верхушками, смородиновые булки, плюшки с персиковым джемом, круассаны с шоколадной начинкой, печенье величиной с блюдце и двойной ряд его любимых булочек, похожих на маленькие ягодицы. Еще разные сорта хлеба, пирогов и пирожных, но их, кажется, никогда не покупали.

Стеффи одарила его кривой ухмылкой:

— Три булочки с корицей?

Тед кивнул с несчастным видом:

— Я слишком предсказуем, да?

От первого столика послышался голос мальчика:

— Нет, нет, это слишком много! Я не так просил.

Стеффи пожала плечами:

— Делайте, как вам хочется.

— Ой, нет, мне нельзя, — сорвалось с языка Теда, прежде чем он понял, что произнес это вслух, а не просто подумал.

Но Стеффи, похоже, не заметила. Во-первых, ее дружок Чед только что вкатился в магазин на скейте, звякнув колокольчиками. Перед самым прилавком он развернулся на 180 градусов и остановился.

— Здорово!

— Знаешь, — раздался голос отца, — не так-то просто отломить от кекса ровно 85 процентов. Может, сам попробуешь? — Мужчина встал и подошел к прилавку. — Стеффи, можно мне на минутку нож?

Чед разглядывал печенье, одновременно засовывая скейтборд под прилавок. Пока Стеффи брала хлебный нож, Тед наблюдал взглядом за мужчиной, который вернулся к столику, где сидел мальчик. Мальчик был похож на эльфа и показался Теду очень знакомым, как будто Тед видел где-то его фотографию. Вдруг мальчик бросился за дальний конец прилавка, где занавеска отделяла переднюю часть магазина от задней. Он уселся за занавеской и исчез для всех.

— Нет, я не дам тебе печенье, — сказала Стеффи Чеду, проследив за его взглядом. — У меня и так из-за прошлого раза были неприятности.

— Ладно, — сказал мужчина, вернувшись к столику с ножом, — ты где, Алекс? Помнишь, что мы говорили насчет пряток?

Мгновение никто не двигался с места и ничего не говорил. Тед на миг задумался, не изменить ли схему и не нарушить ли молчание.

— Знаешь что, я куплю печенье для… мальчиков. — Он растянул последнее слово. И полез за бумажником. — Хочешь печенье, Чед? И этот малыш — он прячется за занавеской, — ему тоже можно одну штучку.

— М-м, спасибо, друг, — сказал Чед, беря печенье.

— Печенье! — крикнул Алекс, выскакивая из-за занавески, как гвоздь программы. — Это даже лучше, чем кекс!

Отец нахмурился.

— Простите, вы очень добры, но его нельзя поощрять, когда он так себя ведет.

— Пожалуйста… — Мальчик замолчал, а потом снова заканючил: — Пожалуйста, можно мне печенье?

— Нет.

— Ну папа, ну можно мне печенье?

— Алекс…

— Но я же попросил как следует. — Просящий мальчик был восхитителен, его курносый носик чуть-чуть задирался вверх.

— Не в этом дело. — Отец хотел отвернуться.

В этот миг Тед допустил страшную ошибку:

— А если я куплю ему печенье, а вы возьмете его? Такой симпатичный малыш.

Отец пристально посмотрел на Теда и решил, что он не стоит внимания.

— Извините, мы не берем печенье у незнакомых людей. Так у нас в семье заведено. — Он взял свою куртку и куртку мальчика, оставив разрезанный кекс на столе, и стал выпроваживать сына из булочной.

— Ну папа… — Мальчик размахивал руками, пытаясь отвратить неотвратимое.

— Я сказал — нет. — Человек остановился у двери и обернулся. — Извините, если мы вам нагрубили. — И они вышли на улицу.

Колокольчики медленно смолкли в растущей тишине, которую нарушила Стеффи.

— Я иногда с ним сижу, — сказала она. — Он славный, но такой капризный.

Чед с полным ртом печенья кивнул, подтверждая. Прожевав, он протянул Теду то, что осталось.

— Очень вкусно, — сказал он. — Хотите кусочек?

Через несколько минут Тед уже вернулся в машину, расстроенный, да еще и выбитый из колеи. Как и после увольнения из «Взаимной лояльности», обида в нем постепенно сменялась злостью. Да кто они такие, что все время заставляют его чувствовать себя неправым? Богатые обыватели, имеющие по полтора ребенка и по две с половиной машины. Они растят своих маленьких мальчиков, не понимая, какое досталось им сокровище. Иногда он заходил на сайт Северо-Американской ассоциации любви мужчин и мальчиков, и, хотя он не разделял тамошней идеологии, все-таки рад был узнать, что он не один такой. Во всяком случае, он никогда не насиловал ребенка. Правильно же? Начать с того, что вообще в половине фантазий он представлял себя ребенком. Ему нравилось идентифицировать себя с жертвой. Он положил белый пакет с коричными булками на заднее сиденье и посидел в машине, глядя, как мимо движется субботний поток автомобилей. Каждый раз, как мимо проезжал минивэн, его машина содрогалась с порывом ветра.

В час дня он поехал в парк или, вернее, не доехал до парка десяти кварталов. Он остановился на Гарнер-стрит у дома, похожего на замок, в окружении зубчатой стены с бойницами — зеленой изгороди. Интересно, кто живет в таких домах? Наверняка какие-нибудь типы вроде Глисона. Поддавшись вспышке гнева, он подошел к изгороди и потихоньку обломал одну ветку. Вот вам. Идя вниз по улице, он заметил, что кто-то своротил половину почтовых ящиков во всем квартале, он и сам, будучи подростком, один раз отколол подобную шуточку.

Потом он направился в парк, но у подножия холма между Дилейни и Сикамор-стрит понял, что где-то неподалеку должны валяться останки черной собаки. Он повернул, чтобы взглянуть на нее, не зная, чего же он хочет. Он же не будет ее топтать? Умирающая схема. Вверх, на холм, направо… но труп исчез. Может, он прошел мимо? Он пригляделся. Темное жирное пятно отмечало место у обочины, вот и все, что осталось от собаки. Наверное, кто-нибудь в конце концов выкинул ее на помойку или вызвал мусорщиков. Он заторопился прочь, не оглядываясь.

И вот он, Тед Сакс, сидит на лавочке в парке Дэвис: сотрудник какой-нибудь находящейся неподалеку фирмы коротает обеденный перерыв? Или, раз уж была суббота, может быть, просто наслаждается солнцем, как все, имеет право. Глядите-ка, он даже захватил бутерброд и газету, ну да, не настоящую, а всего лишь рекламный проспект из супермаркета, и притворно шелестит листами, которые дрожат и шуршат на ветру. На игровой площадке резвились с десяток ребятишек, катались с горок или на качелях или носились друг за другом в расстегнутых куртках, и фалды хлопали, словно птичьи крылья. На асфальте были нарисованы квадраты и «классики», но почему-то в такие организованные игры играли только во время школьных перемен. «Я поиграю с тобой, — подумал Тед, — а если ты выиграешь, я дам тебе печенье. А если будешь совсем молодцом, я разрешу тебе сесть мне на лицо».

Он откусил большой кусок бутерброда с салями и стал энергично жевать. Из-за кустов раздались возгласы и превратились в трех мальчиков, гонявших футбольный мяч. Чернявый заводила с коротко стриженными курчавыми волосами и римским носом сделал финт налево и мощным ударом послал мяч в сторону — мимо пухлого рыжего малыша справа от него. Мяч чуть не упал на колени Теду. Тед улыбнулся. Они подошли совсем близко, у одного был виден кусочек мягкого и белого живота, переходившего, разумеется, в пах. Так близко, что можно достать рукой. Именно близость, мысль о доступности так сильно манила его. Будут и другие. Он доел бутерброд и опять взял в руки рекламный проспект, в который едва не попал мяч. Несмотря на апатию последних недель, он почувствовал, что у него начинается сильная эрекция. Без фенитоина все возможно. Его член давил на ширинку с приятной настойчивостью. Что бы ни говорил доктор Колберг, его сексуальные реакции всегда казались ему совершенно естественными. Ему нужна разрядка. После всего этого времени, когда он старался вести себя хорошо, он считал, что заслуживает награды.

Он знал, что должен вернуться в машину и сделать это там. А еще лучше поехать и расслабиться дома, в обстановке бесчисленных неутоленных любовных свиданий. Но от мысли, что он так скоро вернется туда, где провел столько расплывчатых дней, ему стало тошно. Уединенная Голубая комната вдруг показалась ему склепом. Светило теплое солнце. И мальчики были прямо здесь, вот в чем дело. Он дотронулся до выпирающей ширинки и почувствовал, что хочет прямо сейчас. Может быть, дождаться, когда никто не будет смотреть? Он хихикнул, подумав, что во «Взаимной лояльности» ему пришлось бы сначала составить план непредвиденной ситуации. Создать резервное порнографическое помещение в Аризоне. Построить иерархию людей для обзвона в случае эякуляции.

Но факт остается фактом: он сидит на лавочке, и у него полно свободного времени. Черт возьми. Смотрит кто-нибудь или нет? Трудно сказать с того места, где он сидит. Он встал и поглядел в обе стороны, как будто хотел отыскать ребенка. Поблизости никого. Тогда он удовольствовался тем, что накрыл бедра объявлениями о распродаже продуктов и стал себя поглаживать. Это помогло. Может, чуть побольше. Он расстегнул «молнию». Еще… может, тот азиатский мальчик… эти надутые губы, обхватившие его член, густые черные волосы мальчика трутся о его бедра. А-а-ах. Сперма залила всю брошюру с нижней стороны, едкий соленый запах ударил ему в ноздри. Он поднял глаза — и увидел высокую женщину не больше чем в трех метрах от себя, она держала на поводке лабрадора и пристально глядела на Теда.

— Чем это вы тут занимаетесь?

Его первым инстинктивным желанием было прикрыться, и он домиком сложил руки над пахом. Но брошюра слетела на землю, и, когда он автоматически нагнулся, чтобы ее подобрать, его уродливый красный пенис выскочил наружу, как чертик из табакерки. Черт, черт. Попытавшись застегнуть ширинку, он слишком заторопился и прищемил кожу стальными зубами «молнии».

— А-а-а! — Боль прорезала его как ножом. Он вскочил со скамьи, но от этого стало еще хуже — он полностью открылся. Он запрыгал на месте.

— Что здесь происходит? — Женщина держалась поодаль, и все же она явно не собиралась убегать.

Ему нужно убираться отсюда как можно быстрее. Но «молния» превратилась в металлический коготь, который вонзился в него, и убежать он не мог. Он не мог и как следует прикрыться. Он даже не мог придумать, что сказать. Он мог только делать маленькие, спотыкающиеся шажки, осторожно потягивая свою проблему.

— Какая гадость!

Хотя на небе не было ни облачка, женщина держала сложенный зонтик, которым стала угрожающе потрясать в его сторону. Как по команде, лабрадор зарычал, обнажив клыки. А теперь и еще несколько человек обратили на них внимание. Он отступал, она надвигалась.

Ему удалось прикрыть ширинку двумя вялыми страницами. Неловко, как ходячая палатка. Краем глаза он увидел, что кто-то вроде бы полез за сотовым телефоном. Надо что-то сделать, и побыстрее. В конце концов он стиснул зубы до скрежета, зажмурился и резко дернул. Боль оглушила его, но он вырвался. Он застегнул «молнию» — спокойно! — бросил брошюру, подобрал хлопающие страницы и заковылял прочь. Не слишком быстро, а то это будет выглядеть подозрительно.

Женщина с собакой опять потрясла зонтом.

— Не смейте сюда являться!

— Я ухожу, ухожу.

— В следующий раз я вызову полицию.

Пройдя половину квартала, он рискнул оглянуться и увидел, как ее очертания уменьшаются вдали. Ему показалось, что он услышал последний крик и лай собаки, прежде чем завернул за угол. Вот две суки.

Может быть, она еще следит за ним или пошла докладывать. Пройдя Дилейни-стрит, которая находилась уже в нескольких кварталах от парка, Тед остановился, сложил страницы как можно аккуратнее и перегруппировался — этот глагол часто употреблял Дон на работе. Только из осторожности он решил вернуться к машине окольным путем. В конечном итоге он поднялся по холму Черной Собаки, как он его называл, но с другой стороны. Еще пять кварталов, и он вернулся на Гарнер-стрит, где оставил машину. Дом-замок и изгородь нависали громадой, как будто хотели сожрать его машину. Ветка все еще лежала на тротуаре в том месте, где он ее бросил, и он подумал, не шмякнуть ли ею по почтовому ящику, просто наудачу. Потом он заметил, что на лужайке соседнего дома играют сын и отец.

Отец пнул футбольный мяч в сторону мальчика, который не обратил на него внимания.

— Ну давай же, Алекс, подбери мяч! — крикнул отец. А потом, когда мальчик наклонился, чтобы взять его руками: — Нет, без рук, понятно?

— Давай поиграем во что-нибудь другое. — У мальчика был такой вид, будто он хотел вернуться в дом. Его узенькие плечи устало и обиженно ссутулились. Вдруг Тед понял, что это те самые отец с сыном из булочной. Отлично. Черт, только бы успеть сесть в машину.

Но было уже слишком поздно. Мальчик, возможно желая только насолить отцу, подбежал и пнул мяч, и тот вылетел на проезжую часть. Он не мог бы попасть точнее, даже если бы прицелился. Мяч подкатился к Теду и остановился прямо у его ног. Тед не мог сделать вид, что ничего не заметил, и просто перешагнуть через мяч. Ладно. Лишь бы побыстрее закончить. Он взял мяч и бросил его назад.

— Папа, это тот человек с печеньем! — Алекс был в полном восторге. — И смотри, он тоже взял мяч руками!

— Да.

Отец с раздраженным видом поблагодарил его. Но когда Тед направился к машине, отец вышел вперед. Он ничего не сказал, но стоял неподалеку, пока Тед садился в машину и трогался с места так быстро, как только мог. Он медленно ехал вперед, пока не понял, что не снял машину с ручника. К тому времени отец уже вышел на тротуар. «Хочет записать мой номер», — подумал Тед. Отличное завершение отличного дня. Чертов Фэрчестер.

Когда он вернулся домой, перенервничав, он взял «Фэрчестерский вестник» и бросил на кухонный стол. Потом вернулся к машине, чтобы забрать пакет с булочками, забытый на заднем сиденье. Их он кинул на кухонную стойку. Только тогда вспомнил, что ходил за покупками и сумка с продуктами еще лежит у него в багажнике. Он иногда забывал вещи в багажнике.

Успокойся, сказал он себе. Возьми почитай газету. Он опустил глаза на заголовки. Предвыборная кампания набирает обороты… в этом году ожидается дефицит бюджета… о господи. Он внимательнее вгляделся в статью, которая начиналась в нижнем правом углу и продолжалась на шестой полосе. Жители Бронксвилла обратились к городским властям с петицией о переселении преступника, судившегося за половое преступление, который недавно переехал туда после условно-досрочного освобождения. В соответствии с законом Мегана[11], опасность рецидива… «Мы не имеем права с этим мириться…» Разгневанная мать двоих детей школьного возраста, к которой присоединились и другие родители близлежащих районов… хотя для выселения нет законных оснований. Адвокат общины опроверг тезисы, выдвинутые Американским союзом гражданских свобод. «Вопрос не в том, уплатил ли он свой долг обществу…» У Теда душа ушла в пятки. Он торопливо дочитал статью, где также мельком говорилось о химической кастрации, потом сложил газету вдвое, вчетверо и, наконец, с усилием, ввосьмеро. Он посидел за кухонным столом, проходя цикл от страха до гнева, словно какой-то перегревшийся прибор. За тобой всегда будут охотиться, никогда не успокоятся. Он подумал, интересно, не связано ли его увольнение из «Взаимной лояльности» с его пристрастиями, а не с тем, что он напортачил. Наверное, нет, но как узнаешь. В конце концов он поднялся и стал медленно распаковывать покупки, раскладывая по шкафам, как будто на случай осады. Его аварийный план состоял в том, чтобы позаботиться о самом себе, раз больше никто этим заниматься не станет.

Позднее тем же вечером его манили и компьютер, и стопка видеокассет, и дверь в Темницу, но вместо этого он сел на диване с книгой. Это был потрепанный «Питер Пэн», которого подарила ему мать. Он читал и читал и наконец пошел спать вместе с книгой, дочитав последние страницы полулежа на подушке. Ах, потерявшиеся мальчики. Перед тем как выключить свет, он включил шум волн (почему не предусмотрен вариант «забвение»?). Потом он сделал то, чего не делал много лет. Подоткнул себе одеяло и поцеловал на ночь.

Глава 9

Когда парень из службы доставки привез «Ре-Флекс», я слегка растерялся. Неужели во всех этих коробках только один тренажер? Сумею ли я собрать его самостоятельно и куда я его поставлю? Почему я раньше об этом не подумал? В доме, где я вырос, можно было поставить эдакий агрегат в подвале, за дверью в топку или куда-нибудь в тенистую плесень погреба. Но теперь у нас отделанный подвал с ковром, лампами дневного света и неиспользующимся столом для настольного тенниса, не говоря уж о целой куче Алексовых игр. За время, что я живу, подвал превратился из страшного места в веселое. Черт, может, втисну куда-нибудь в кабинет, сойдет как эксцентричная выходка.

Парень из доставки сунул мне под нос электронный планшет:

— Подпишите здесь.

Он смотрелся подтянуто в форме терракотового цвета — наверно, от работы на свежем воздухе или просто хорошие гены. Но того, что люди не унаследовали, они часто могут добиться упорным трудом; отсюда и взялся «Ре-Флекс», домашний тренажер для разработки брюшного пресса, пекторальных, двуглавых, трехглавых, четырехглавых мышц и еще пяти или шести групп мышц, перечисленных в брошюре.

Бесхарактерность определенно не помогла мне решить проблемы с Джейн. После футбольного матча я понял, что уступчивость была моей ошибкой. Как я мог так просчитаться? Боже мой, Джейн — руководитель корпорации, ей каждый день приходится общаться с людьми, которые с удовольствием слопали бы ее на обед, и с шефом, которого можно было определить термином «вожак стаи». Она не может не повестись на самоуверенность. Сейчас я как раз решил поработать над своей крутизной — хватит быть размазней, — но здесь одними эмоциями не обойдешься, надо подключать и тело. Наращенные мускулы станут частью моего нового имиджа настоящего мужика. Фокус в том, чтобы не дать Джейн или Алексу увидеть, чем я занимаюсь.

Я принял своего последнего утреннего клиента, поэтому у меня осталось немного свободного времени. Алекс участвовал в зимнем представлении в школе (на День благодарения он был кем-то вроде второго дерева слева). Джейн занималась сделкой по продвижению халдомовского витаминизированного риса в Юго-Восточной Азии. Они мыслили столь глобально и дальновидно, что она как бы жила в другом часовом поясе. А у меня остался свободный час между обедом и послеобеденными приемами. Еще я собирался съездить в магазин «Все для ремонта» — настоящему мужику полагается ездить в такие места. Сколько уйдет времени, чтобы собрать мой спортивный агрегат? И сколько уйдет времени, чтобы добиться на нем результата?

Я опустился, чтобы поднять первую коробку, и она оказалась чертовски тяжелой. В каком-то смысле это меня ободрило — выходит, я купил прочную металлическую вещь, — но я чуть не заработал себе грыжу, пока тащил к себе в приемную. Я перетащил остальные две коробки туда же и сел передохнуть в плетеное кресло. Из кресла мне был виден фикус в горшке, стена кремового цвета и репродукция «Трех танцовщиц» Пикассо в рамке. Стена заканчивалась двойной дверью, которой психоаналитики блокируют утечку звука из своего святилища. Иногда я задумывался, чего мне не хватает с точки зрения пациента. Чем мои пациенты коротают время, дожидаясь приема у доктора Эйслера?

Не сказать чтобы они могли особенно разгуляться в моей приемной размером два на три метра. Но за счет искусно расставленных двух кресел, кофейного столика и галогенной лампы она выглядела не тесной, но законченной. У меня была даже японская ширма, отделявшая нишу с бумажными полотенцами. И вдруг я понял: вот куда можно засунуть «Ре-Флекс».

Я взял нож для картона, пассатижи, отвертку и разводной гаечный ключ и взялся за работу. Мой отец пять дней в неделю работал в банке, а по выходным занимался ремонтом, он был из тех, кто сам будет пытаться починить тостер и в конце концов либо починит его, либо испортит окончательно. Наблюдая за ним, я приобрел некоторую склонность к ремонту. И процент успеха у меня был примерно такой же. Блок гаражной двери отлично встал на место после замены, но наш двухтоновый дверной звонок так и не оправился после моей починки. Каким-то образом, починяя провода, я лишил его одного тона. Часто бывало, что люди, помнившие старый звонок, на миг озадаченно замирали на коврике перед дверью, будто чего-то ждали. Это входит в прелести проживания в пригороде и радости домовладения. У Алекса был набор игрушечных инструментов, и он рос в традициях семьи Эйслер.

Я разрезал коробки и начал вынимать детали. Первым делом я прикрутил основную раму к опорной штанге. «Ре-Флекс» оказался крупнее, чем я думал, у него была станина в форме буквы «Г» размером метр на метр двадцать и стовосьмидесятисантиметровая стойка, на которой можно было бы распять человека. По крайней мере, инструкция была написана ясно, с иллюстрациями в виде улыбающихся андроидов мужского и женского пола, которые собирали хитроумное устройство и потом упражнялись на результате своего труда. Термины вроде «штифт плавающего рычага» и «крепление вытяжной стойки» меня не раздражали, если я на иллюстрации видел, куда их вставлять. Я мысленно вернулся в дни расцвета моего отца, когда инструкции в ломаном английском переводе с японского печатали на ротаторе. При таких туманных наставлениях у него часто оставались лишние детали после сборки лампы или велосипеда, и при этом вещь отлично функционировала. Конечно, из-за сегодняшних компьютеризованных технологий простора для починки стало гораздо меньше. Нельзя починить микрочип — можно только выкинуть.

Вот почему мне понравился «Ре-Флекс», грубый аппарат, у которого все детали на виду. Двадцать минут я был счастлив, вкручивая и затягивая болты. Когда я закончил, передо мной стоял блестящий черный каркас, а рядом лежала груда тяжелых резиновых эспандеров различной упругости, от 2 до 50 килограммов. Поролоновая скамья звала меня. «Ну давай, — шептала она, — только пару подходов и, может, скручиваний. Ты же знаешь, малыш, что тебе этого хочется». «Не жмись», — подхватил Сногз.

Я сел на скамью и прицепил эспандер на двадцать килограммов для упражнений на бицепс. Подобно многим мужчинам на четвертом десятке, я когда-то был в приличной спортивной форме. Я даже играл в софтбольной команде в бытность свою клиническим психиатром. Но это было десять лет назад. За прошедшее время я как-то расслабился. Я стал жать вверх на тренажере, и каждый раз, как я опускал руки, в предплечьях появлялось ощущение растягивающейся резиновой ленты. Десять, одиннадцать… двенадцать. Хорошо. Потом я переставил скамью для подъемов торса в положение сидя, римский стул ударил меня прямо под ложечку.

Надо было мне тогда же и остановиться, но мне хотелось попробовать еще одно, последнее упражнение. Я просмотрел список вариантов в брошюре: фронтальная тяга на высоком блоке, жим лежа, приседания, скручивания… Я так и чувствовал, как наливаются мышцы силой, только оттого, что произносил названия упражнений. В итоге я остановился на двенадцати повторах баттерфляем, для чего нужно было выжимать две металлических дуги от плеч до середины груди — как будто хлопая крыльями, если, конечно, ты сделан из литой стали.

На этот раз я почувствовал настоящее напряжение в грудных мышцах. Видимо, я поставил слишком большой вес, и мне с трудом удалось закончить двенадцать повторов. В конце грудь у меня горела огнем. И я понял, что прошло больше времени, чем я рассчитывал. Даже после остановки я продолжал потеть, а переодеться у меня не было времени. Я поковылял в подвал за старым одеялом, из которого мы когда-то делали шалаш для Алекса, и набросил его на «Ре-Флекс», как неровный чехол. В любом случае, большую его часть закрывала японская ширма.

Так куда же я все-таки спешил? По четвергам я ездил в больницу «Маунт-Фейт» в Бронксе, сбегая из постриженных пригородов и обитающих в них воспитанных невротиков. Я включился в программу департамента социальной помощи по выплате материального пособия по нетрудоспособности по причине болезни. По работе я встречался с коллегами по профессии, часто за облупленным переговорным столом в комнате 1236, и мы обсуждали, например, готов ли мистер Гонсалес к тому, чтобы прекратить его медикаментозное лечение. Работа в «Маунт-Фейт» могла мне пригодиться и в тех редких случаях, когда я считал, что кое-кого пора положить в больницу. Ни долгих ожиданий, ни бюрократических проволочек. Я бы ушел из больницы еще полгода назад, чтобы принимать платных пациентов, но мне по-прежнему хотелось ею заниматься. Так что до назначенного на час тридцать приема я успел только съездить во «Все для ремонта» и посмотреть инструменты. Я купил острогубцы, потому что у меня было такое чувство, будто я просто обязан что-то увезти оттуда, и сразу же вернулся.

Поворачивая к дому, я заметил, что кто-то расколошматил наш почтовый ящик, похожий на буханку хлеба из черного металла. Шесток у края тротуара стоял более-менее прямо, но сам ящик задирался вверх, его дверца приоткрылась, как будто какой-то слабоумный глазел на небо. Я собрал почту — счета, каталоги, личное письмо Джейн? — и попытался выпрямить ящик. «Ты должен сделать это ради своих пациентов, — посоветовал Сногз. — У них тоже крыша не в порядке». Я отрывисто кивнул: буду действовать как настоящий мужик.

К пяти часам я распутался со своими пациентами. К шести школьный автобус доставит Алекса с продленки, потом мне надо будет приготовить ужин. Но возможно, готовить ужин — слишком рабское занятие. Кроме того, Джейн вернется, когда он уже остынет. Я направился прямо в кабинет и включил компьютер. У меня оставалось около получаса, и мне нужно было проверить почту. Уж это я могу себе позволить. Моя проблема с экраном волшебным образом самоустранилась, хотя я ничего особенного не делал, во всяком случае, так я сначала подумал. Но на самом деле компьютер стал вести себя непредсказуемо: иногда все мои значки от «Вью Плюс» до корзины выстраивались на рабочем столе в ряд. А иногда у меня перед самым носом всплывали детские ягодицы. И эта картинка появлялась всегда, когда бы я ни пытался выйти в Интернет, как будто она подозревала меня в самом худшем и наказывала заранее. Что же будет на этот раз? Орел? Нет, решка. Я назвал ее трубным гласом Страшного суда. Ладно, пора что-то делать. Отец полез бы в компьютер с отверткой. Я набрал в легкие воздуху и позвонил в техподдержку.

Выслушав автоответчик, я услышал неизбежное объявление: «Все наши сотрудники в настоящий момент заняты. Ваш звонок очень важен для нас. Пожалуйста, не кладите трубку, и вам скоро ответят». Самое жуткое в таких сообщениях, не говоря уж о том, как они раздражают, — это что их всегда записывают одними и теми же словами, как будто ты звонишь в одну и ту же громадную компанию. Наша эпоха — эпоха корпоративных клише.

После музыкальной интерлюдии длиной в семь минут меня соединили с живым человеком.

— Для контроля за качеством обслуживания разговор может записываться.

Отлично — значит, моя деликатная проблема может приобрести большую известность, чем я рассчитываю.

— Здравствуйте, меня зовут Фил. Чем я могу вам помочь? — представился мне какой-то приятный компьютерщик из Юты.

Я объяснил свою проблему как можно короче и лаконичнее. Наступила пауза, во время которой Фил листал справочник или полировал ногти, или что там они делают в Юте, чтобы потянуть время.

— Вы пробовали выключить и перезагрузить компьютер?

— Да.

— И рисунок снова появляется?

— Да, да, да.

— Ну что же, это может быть вирус. Что там изображено?

— Похоже на… — Нет. Лучше б я не звонил. Нет, погодите. — Это, хм, похоже на две розовые планеты. Бок о бок.

— Ого, никогда не слышал ни о чем подобном. Вы не хотите загрузить нашу последнюю антивирусную программу?

— Я не могу ничего загрузить, потому что у меня все зависло.

— Ах да.

Все-таки у него есть мозги. Отказавшись приобрести новый жесткий диск, я заплатил за доставку через «Федерал Экспресс» специального чистящего диска, который должен устранить это безобразие. Я отключил компьютер и пошел на кухню. Проклиная всех на свете педерастов, я принялся резать тушеное мясо.

За несколько минут до шести я услышал, как у нашего дома затормозила машина. Я выглянул в окно и увидел, что из микроавтобуса вылезает Алекс без рюкзака. О чем он только думает? К счастью, изнутри высунулась рука и передала ему рюкзак. Алекс взял его, но не оглянулся поблагодарить того, кто был в машине, и повесил рюкзак на плечо за одну лямку, словно кривобокий портфель. И пошел с ним мимо нашего дома, как уже было в прошлый раз. Микроавтобус отъехал. Черт возьми, Алекс прошел уже полквартала, когда я выбежал из дома, размахивая ножом.

— Алекс! Куда это ты направляешься?

Он удивленно посмотрел на меня, или не удивленно, а лукаво.

— Папа?

— Собственной персоной.

— Наш дом передвинули, что ли? Такое впечатление, что он стоит не на своем месте.

— Хм. — Я отвел его на нашу дорожку, тащил за лямку рюкзака, как воздушный шарик. — Дом там, где твое сердце, — провозгласил я у нашей двери.

Где-то в подвале лежит салфетка, на которой крестиком вышито это изречение. Ее вышила мама Джейн, она до сих пор живет в Норуоке, хотя уже постарела, и сердце у нее уже не то, что было раньше. Она редко к нам приезжает.

— Я знаю, — сказал Алекс. — Ты говорил. Но это не настоящий дом, а просто здание.

— Чтобы здание стало настоящим домом, надо прожить в нем много лет…

— Да знаю я, знаю! Перестань, папа. — Он бросил рюкзак на коврик и направился к телевизору. По дороге с него сползла куртка. — И все равно я думаю, что дом передвинулся.

Пришла пора проявить твердость.

— Алекс.

Нет ответа. Я услышал включенный телевизор.

— Алекс.

Иногда ответ сверхъестественно запаздывал. Как будто мы находились в разных часовых поясах.

— Что…

— Ну-ка, давай подними рюкзак и куртку. Сейчас же.

Еще одна пауза, заполненная телерекламой.

— Ты слышал, что я сказал?

Некоторое время назад Джейн подумала, что он и вправду стал глуховат, и мы отвели его к отоларингологу. Во всяком случае, мы узнали, что проблема не в ушах. Хотя, возможно, между ушами. Я направился в гостиную.

— Мне надоело подбирать за тобой вещи.

— Папа, ты загораживаешь мне телевизор!

Развалясь на диване, он был похож на маленького султана, и я почувствовал, как моя нижняя челюсть устанавливается в новое, странное положение. Меня обуяла черная, стальная ярость. Я положил нож и выключил телевизор.

— Я. Хочу. Чтобы. Ты. Подобрал. Свои. Вещи.

— Включи!

— Ты будешь делать то, что я сказал?

— Сначала включи телевизор.

— Ну все, с меня хватит.

Я бросился к нему, схватил за ноги и перевернул. Зажав его между ногами, чтобы он не мог двинуться, я врезал ему пять, ровным счетом пять, крепких шлепков по мягкому месту. Во всяком случае, я собирался остановиться на пяти. Но не остановился. Я бил все сильнее и сильнее — я так рассердился на мальчишку, который — шлеп! — не слушает — шлеп! — то, что ему говорят. Когда я наконец остановился, он был так удивлен и напуган, что просто молча смотрел на меня. Как годовалый ребенок, который упал на детской площадке и на секунду замер, еще не сообразив, как ему реагировать.

Потом лицо Алекса превратилось в чашу мучения. Он ревел не меньше четверти часа.

Я никогда не делал ничего подобного. Сначала я хотел было сесть рядом с ним на диван, но он отполз от меня. Я попытался извиниться, он только завыл еще громче.

— Т-ты-ы изби-ил м-меня-а-а!

— Да, и я прошу прощения.

Я протянул руку, чтобы похлопать его, но вместо этого похлопал по диванной подушке. Он даже не смотрел. Банальные родительские фразы завертелись у меня в голове: «Это ради твоей же пользы», «Мне от этого больнее, чем тебе», «Ты получил по заслугам». Иными словами, многие родители поднимают руку на детей, но мы этого никогда не допускали. И это был не просто подзатыльник. И не пригородный стресс. Ни разу не слышал, чтобы Джерри сказал, что написал об этом у себя в книге.

Пока Алекс ревел, я думал, кто же прав. По правде, когда я ударил сына, мне стало легче. Это был ясный и оправданный поступок. Но одновременно это было и ужасно — и, черт побери, почему он не перестанет реветь? Я встал, чтобы пройтись, потом сел. У меня опять заболело плечо, может быть, от утренних упражнений. Может, было бы лучше, если бы я просто закрыл глаза на выходку Алекса? Или сначала предупредил бы его, что он заслужил порку? Мой отец как бы устранился от дисциплины и возложил ее на плечи матери, которая ударила меня только один раз. Когда я однажды ужасно на нее разозлился и бросил в нее ботинком, потому что она не дала мне смотреть телевизор.

Грехи отцов… Не знаю, как поступали родители Джейн. Может, слишком миндальничали. А все этот доктор Спок. Который развелся с женой, прожив с ней почти пятьдесят лет, и женился на другой. Или это был доктор Сьюс?[12] Вокруг столько фактов, которые только засоряют и путают мозги родителям.

Алекс уже почти перестал хныкать, только изредка шмыгал носом. Останется ли в нем след на всю жизнь? Я стал искать в нем признаки зарождения подростковой преступности, но увидел только маленькое аккуратное лицо, губы, сжатые в идеальный розовый лук Амура, голубые глаза, уставленные в сторону.

— Послушай, — сказал я ему, шумно поднимаясь с дивана, — мне пора готовить ужин. Ты как?

— Нормально…

— Вот и хорошо. Мама вернется… наверное, поздно, как обычно.

Я взял нож и отправился на кухню.

— Папа. — Прорезавшийся голос пронзил меня, когда я на полпути споткнулся о его рюкзак. — Можно мне опять включить телевизор? Пожалуйста?

Скажем, мы достигли взаимовыгодной договоренности. Повесив рюкзак и куртку на стул, Алекс пошел смотреть мультфильм о приключениях губки и морской звезды. На кухне я порубил мясо, помидоры, лук, зеленый перец, морковь и грибы и вывалил в стеклянное жаропрочное блюдо. Настоящие мужики едят тушеное рагу с мясом, или как? Потом я плюхнул туда банку томатного супа-пюре (старый семейный рецепт) и установил микроволновку на пятнадцать минут. Пока рагу готовилось, я достал из холодильника банку пива. Я предпочел бы стаканчик божоле, но оно не соответствовало моему теперешнему образу. Я сделал большой глоток и задумался об отцовских обязанностях.

Микроволновка звякнула.

— Ужин! — крикнул я.

Никто не пришел. Телевизор по-прежнему вопил, или, может быть, виновата была избирательная глухота Алекса. Когда я вошел в гостиную, собираясь так позвать его, чтобы он понял, на диване оказалось пусто.

Господи, опять он за свое.

— Алекс, ты прячешься? — Я посмотрел во всех очевидных местах, в том числе под диваном. — Алекс, где ты прячешься?

Вот тогда я увидел открытую дверь в подвал. Я сбежал по лестнице через две ступеньки, меня совершенно не забавляло его поведение. В основном у нас в подвале было тепло и сухо, это была просторная комната с ковром, полками и столом для настольного тенниса, в который мы все время собирались поиграть. Но в соседней комнате был настоящий погреб. Там находилась топка и коробка плавких предохранителей, на полулежал потрескавшийся зеленый линолеум, который летом покрывался плесенью. Замерзшее створчатое окно под потолком было единственной связью с внешним миром. На самом деле окно казалось кривым — как-будто его выпихнула со своего места заледеневшая донная волна или что-то такое. Надо как-нибудь вызвать мастера, чтобы его поправить.

Алекс свернулся калачиком у топки, укрывшись потрепанным бежевым одеялом, как плащом-невидимкой. Когда я вошел, он посмотрел на меня разочарованно:

— Откуда ты узнал, что я здесь?

Я театрально взмахнул рукой:

— У отцов есть глаза на затылке.

Старая сказка, которая обманывала Алекса до четырех лет.

— Неправда.

Я вздохнул:

— Слушай, почему ты прячешься? Мы уже говорили об этом.

Я грубо потянул за одеяло, которое показалось мне чужим.

Алекс отпрянул:

— Ты что, меня ударишь?

«Еще бы, — ухмыльнулся Сногз, — вздуть его за надувательство!»

— Нет, — сказал я, — давай поднимайся наверх, ладно? Твой бедный папа так старался приготовить тебе ужин.

Конечно, Джейн опоздала, поэтому мы поужинали за кухонным столом в чисто мужской компании.

— Жесткое мясо, — пожаловался Алекс, кладя вилку после того, как съел один кусок. — Можно мне бутерброд с арахисовым маслом и джемом?

— Лучше съешь картошки или овощей.

Вам не кажется, что мальчик, которого только что выпороли, вел бы себя… как-то поскромнее, что ли? Он не только не стал рассказывать, чем занимался днем, более того, по всей видимости, в школе раздавали призы за какое-то соревнование по плаванию, и ему ничего не досталось, может, я дам ему приз, заявил он мне.

— С какой стати? Ты в последнее время очень плохо себя ведешь.

— Я знаю. Но мне хочется.

Я пустился в разглагольствования о том, как надо себя вести, чтобы получить награду, но он меня перебил:

— Если я съем картошку, ты мне дашь приз?

Я стукнул по столу:

— Никаких призов, ты меня понял?

После этого он замолчал. Какое-то время он жевал бутерброд с арахисовым маслом и джемом. Который я сделал ему, потому что… почему же? В какой степени нашу семью скрепляет любовь, а в какой — чувство вины?

Призов нельзя давать ни из-за первого, ни из-за второго. Но когда Джейн вернулась домой в восемь вечера, она достала из сумочки и вручила Алексу машинку, купленную в тот же день. Он сошел с ума от радости и сразу же пошел спать, как только мамочка попросила.

— За что ты ему подарила машинку? — спросил я потом. Я поставил на стол миску с рагу, Джейн попробовала его и положила вилку.

— Майкл, мне что, нужна причина для всего? Просто увидела и решила, что Алексу она понравится, — и она понравилась. — Она встала, чтобы налить себе вина. — Ты же слышал. «Мамочка, я тебя обожаю».

— По-моему, у него и так слишком много игрушек.

— Так выкинь лишние. — Она отмахнулась от меня вилкой: руководитель корпорации велит подчиненному продать акции. — Слушай, лично я не вижу здесь никакой проблемы.

— Хорошо. Ты ешь.

Какой смысл быть крутым парнем, когда твоя жена имеет преимущество по этой части? Или, может быть, мне просто нужно быть потверже. Завтра.

Джейн вежливо, но решительно отодвинула тарелку:

— Извини, я не голодна. Гарри принес в офис суши, и я целый день отщипывала от них по кусочку.

— Гарри? — Мне казалось, что я знал всех ее сотрудников, но время от времени я понимал, что знаю только то, что говорит мне Джейн. — Кто такой Гарри?

— Гарри Лейкер. Новый директор по коммуникациям. Макс привел его в компанию несколько месяцев назад. — Вспоминая, она улыбнулась почти сексуально. — Он забавный. На прошлой неделе сделал цепочку из скрепок длиной в шесть метров и спустил на ней в окно листок с надписью: «Привет с 25-го этажа».

Я фыркнул. Да уж, весельчак. Это с ним она собиралась выпить — или уже выпила? Стояла с ним под руку и пила второй джин-тоник — Джейн всегда умела пить, из-за чего сразу становилась своим парнем. Не так ли начинаются служебные романы?

Нам надо больше разговаривать. Вот в чем проблема. Но когда мы разговаривали, мы начинали ругаться, выходит, нам надо меньше разговаривать. Я взял вилкой кусок с ее тарелки. Потом она взяла несколько кусочков.

— Неплохо, — признала она. — Мясо только жестковато.

— Настоящий мужчина готовит жесткое мясо. Я мог бы продержать его в печке подольше, но надо было торопиться. Мы с Алексом… у нас с Алексом сегодня кое-что произошло. Он не рассказывал?

— Он сказал… что ты… его побил. — Она говорила медленно, не глядя на меня, тщательно подбирая слова. — Я думала… скажешь ли ты об этом.

Когда родился Алекс, мы согласились, что телесных наказаний не будет. Но когда я объяснил ситуацию, она кивнула:

— Ладно. Я знаю, он может вывести из себя. Во всяком случае, он, кажется, не больно-то мучается. — Она провела рукой по волосам, и я заметил, что они чуть поредели на макушке. — Знаешь, что он сказал про машинку, которую я ему подарила? Что это его награда за хорошее поведение.

— Ха. — Я поставил руки на стол и наклонился вперед, так что навис над ней. — А что же я получу за хорошее поведение?

Казалось, она серьезно обдумывает мой вопрос. Потом она спросила:

— А ты хорошо себя вел?

Ее замечание заставило меня остановиться. И это после того, как я старался переделать себя! Да я был долбаным ангелом! Но, по правде говоря, ей не полагалась знать об этом.

— Да, — только и сказал я в конце концов.

На секунду мне показалось, что она сейчас возьмет сумку и выдаст мне приз — головоломку, чтобы заполнить перерывы между пациентами, или погашаемый жетон за день домашнего блаженства. Но вместо этого она только вздохнула и покачала головой:

— В последнее время не очень.

Она вышла из кухни. Я пошел было за ней, но остановился. Она поднималась по лестнице, надув губы, отчего почти любая женщина кажется соблазнительной.

«Это она вела себя плохо», — заметил Мартин. «Вот что получаешь, когда стараешься ублажить жену», — сказал Сногз. Но я ничего не мог поделать: я пошел за ней, высунув язык на полметра. Она еще не сняла свой синий деловой костюм, но у него была непостижимо короткая юбка, которую я еще не видел. Синие колготки и туфли на невысоком каблуке подчеркивали ее оформленные икры, ее бедра расширялись кверху и сливались с крепкими ягодицами. Господи, давно же это было. От утренней разминки у меня все в теле так и играло. Нет, даже если я чертовски возбужден, я выдюжу. Пока она принимала ванну, я лежал на кровати, раскинув руки и обуздывая себя. Пусть сама меня попросит. Надеюсь только, что это случится в обозримом будущем.

Но через две недели в мою голову закралась мысль, что у меня есть соперник. Сгорая от разожженной тестостероном ярости, я заявился в фирму жены и забарабанил в закрытые ворота.

— Мне все равно, что ее нет на месте, — неблагоразумно сказал я секретарше в приемной. — Я подожду.

— Но простите, мистер…

— Эйслер. Я муж Джейн Эдж.

«И у меня есть причины подозревать, что у моей жены роман с кем-то из сотрудников вашего офиса». Хочешь сказать, она его имеет. «Или он ее». Кто это сказал, Сногз, Мартин или я, Майкл? Вероятно, все трое хором — мы были в ярости. Настоящие мужики не сдаются. Мы штурмуем баррикады. Мы хватаем быка за рога. Мы добираемся до сути.

Секретарша, крашеная блондинка в английском костюме, развела наманикюренными руками.

— Хорошо. Но она вернется только после обеда. У нее встреча с клиентом.

— Вот как.

— Да.

— Действительно?

— Я же вам сказала.

Она повернулась на стуле, вероятно думая, не стоит ли вызвать охрану. Ряд офисов в головном здании «Халдома» на Манхэттене был оформлен в типичном хайтековском стиле, светильники в нишах, ковры с коротким ворсом. На кукурузно-желтых стенах цветные фотографии плакатного размера с изображением растущего риса, кофе и другой сельскохозяйственной продукции со всего мира. Сбоку трое часов показывают токийское, лондонское и нью-йоркское время. Над столом секретарши дамокловым мечом висит фирменный логотип: вертикальный клин из стальных букв «ХАЛДОМ», причем «X» сидит верхом на земном шаре. Я понимал, что стоит ей один раз нажать кнопочку под столом, как из-за ближайшей двери явятся два амбала в темных очках и костюмах и мирно, но твердо проводят меня вон.

Так что я слегка сбавил обороты:

— Извините. Позвольте мне объяснить.

Но как же мне начать? Рассказать про то, что в последнее время Джейн стала отвечать на некоторые телефонные звонки гораздо оживленнее, чем обычно? И хотя она часто возвращалась домой поздно, усталая, готовая тут же отправиться на боковую, в последние несколько недель она приходит с каким-то изнеможением, будто бы кто-то делал ей внутренний массаж. Надо ли вытаскивать на свет божий наши семейные проблемы, которые начались гораздо раньше, чем я начал ее подозревать? В седьмом пункте моего списка недвусмысленно значилось: «Не делится мыслями и чувствами». В одиннадцатом пункте примерно то же самое говорилось об ее сексуальном поведении. Когда же все-таки я стал подозревать?

Быть может, отправной точкой было утро, когда я в первый раз принял пациентку, которую ко мне направил Джерри Мирнофф. Это была высокая женщина, невозможно привлекательная, из тех, кому стоит только положить ногу на ногу, и все находящиеся поблизости мужчины не могут отвести от нее глаз. «Итак, скажите мне…» Я изложил то немногое, что рассказал мне Джерри, и она начала говорить. Она живет в пригороде, но работает на Манхэттене топ-менеджером в «Ревлоне». Десять лет в браке, ребенок школьного возраста, любит мужа — но обдумывает возможность завести служебный роман. Чувство вины превращало ее в нервную развалину. Я решил взяться за ее случай, хотя с неловким чувством осознавал, что подвергаю анализу собственную жизнь. Ее описание так близко походило на мои тревоги по поводу Джейн — возможно, за исключением чувства вины, — что я сам занервничал. Но раз настоящему мужику не пристало превращаться в нервную развалину (почему вообще развалина должна быть обязательно нервной?), вместо этого я целиком отдался гневу. Когда она закончила описывать одну свою мимолетную фантазию, я чуть ли не дымился.

Мне нужен был выход. Сразу же после ее ухода я вспомнил про «Ре-Флекс» и прицепил эспандер на сорок килограммов для упражнения на пресс. Лежа на спине и глядя в потолок, я начал первый из трех подходов. Вверх… вниз… уф! Вверх… вниз… уф! При правильном темпе, с учетом минутного перерыва, я смог вставить две разминки между пациентами. В первый раз Р. пришла немного раньше и застигла меня врасплох.

— Решил тут немножко размяться… уф… некоторые проблемы, знаете ли, — пробормотал я. — Я сейчас же к вам приду.

Но это так мало соответствовало терапевтической обстановке, что я подумал, не оттащить ли тренажер вместе с ширмой в гараж.

В то утро Р. только усугубила ситуацию. Она беспокоилась, что ее муж завел любовницу, и я из последних сил удерживался от колкости вроде: «Милости просим в нашу компанию!»

Утром, между Р. и С., я с удвоенной силой взялся за поперечный кроссовер, решив, что мой пациент — настоящий мужик — спокойно воспримет, если его доктор слегка пропотеет. Но я все время отвлекался, не мог сосредоточиться на том, что говорил С. Может, она изменится к лучшему. Кажется, это сказал С. Хороший врач всегда прислушивается к пациентам. У С. были трудности.

— Да уж, — С. всплеснул руками, сидя в кресле, как на насесте, потому что он не относился к тем людям, кто везде постарается усесться поудобнее, — Шерил стала такая же, как раньше. Типа нервная и стервозная. — Он хлопнул по креслу, как по животному, которое хотел наказать. — Наверно, иногда просто не везет.

— Да?

Я пристально поглядел на него. Прежний Майкл, вероятно, смягчил бы его слова фразой вроде: «Правда? И почему же это, по-вашему, происходит?» Славный парень прокудахтал бы что-нибудь сочувственное. Но я другой, во всяком случае, уже другой. У меня свои проблемы, друг. Я постучал пальцами по подлокотнику своего кресла, может быть, слишком громко.

— Угу.

Он беспокойно ждал, когда я что-нибудь скажу. Но я всего лишь смотрел на него, и он отвел глаза и снова заговорил:

— Не знаю, может быть, я все неправильно делаю. Она говорит, что я вывожу ее из себя, она все время как будто чего-то ждет. — С. попытался улыбнуться, отчего стал похожим на доброжелательную обезьяну.

Я не улыбнулся в ответ.

— Нелегко. И что вы собираетесь делать?

При этих словах лицо у С. вытянулось.

— Я не знаю. — Он шарил рукой по свалявшемуся черному свитеру, как будто искал какой-то невидимый предмет. — Она говорит, что если так будет продолжаться и дальше, то она уйдет.

Но утренние признания в неверности, реальной или задуманной, довели меня до ручки. Я представлял, как Джейн выпивает с этим, как там его, каким-то Гарри, новым директором по коммуникациям. Гарри, забавный парень. Он женат? Может быть, он рассказывает анекдоты про тупых мужей. Парочка невинных фраз может увести в какую угодно сторону. Я уставился в окно на пуленепробиваемую изгородь Стейнбаумов, и среди ветвей мне мерещились лица. Я воображал Джейн за рабочим столом — под рабочим столом — нет, на это она не способна, — может быть, у него квартира в городе неподалеку. Это становилось невыносимым.

Когда позвонил мой последний пациент, чтобы отменить встречу, я знал, как должен поступить. Я вышел из кабинета раньше обычного и поехал в город. Алекс вернется только к шести, так что я рассчитал, что у меня хватит времени, чтобы лицом к лицу встретиться с Джейн.

И вот я в «Халдоме», на углу Парк-авеню и 34-й улицы, после того как полчаса пытался найти место для «субару» (настоящие мужики не паркуются в гаражах). Я здесь, а моей жены нет. Как глупо. Тем временем секретарша ожидала от меня объяснений. Я переминался с ноги на ногу, жалея, что перезанимался лишнего сегодня утром. Пора что-то придумать.

— Я, хм, должен был встретиться с женой в половине третьего. Может быть, я перепутал время.

— Очень жаль. — Секретарша взялась за телефонную трубку. — Если хотите, я могу связаться с ее помощником.

— Помощником? — Я совсем забыл, что у нее есть личный помощник, точно-точно, какой-то ноль без палочки по имени Брюс. Или, может, это он ее и пользует. Тогда, разумеется, она не стала бы особенно о нем распространяться.

Секретарша снова подозрительно уставилась на меня. Вы не муж Джейн Эдж, а какой-то придурок, который ее достает. Почему же я никогда не заходил к Джейн на работу? Мы как-то договорились вместе пообедать в городе, а потом поужинать перед театром и посмотреть шоу, но обед пришлось отменить, и в конце концов я встретился с ней в городе у здания театра. Подобно многим живущим в пригороде парам, мы нечасто бывали в городе вместе, Джейн — потому, что работала там, а я — потому, что у меня никогда не было времени. И я никогда не звонил ей в офис. Похоже, я очень мало знал о том, что происходит у Джейн в ее корпоративном мире. Стандартный совет парам — проявляйте некоторый интерес к тому, что происходит на работе у вашей половины.

— Ах да, Брюс, э-э…

— Брайс Карлсон. Давайте я ему позвоню, — «и отделаюсь от тебя», я так и слышал, как она это думает.

Когда я в раздраженном состоянии, у меня проявляются телепатические способности. В ожидании Брайса я взял номер «Эсквайра» с заваленного журналами низкого столика. Просмотрев содержание, я заметил одну статейку: «Как определить, что у вашей жены роман». Я яростно пролистал журнал до 86-й страницы, где начиналась статья. Первым признаком были необъяснимые перерывы в ее ежедневном расписании. Дальше шли еще шесть признаков, и я хотел было уже дочитать их на 125-й странице, когда секретарша меня подозвала:

— Мистер Эйслер? Здесь Брайс Карлсон.

Молодой парень в рубашке в узкую белую полоску материализовался справа от стола секретарши. Он протянул мне руку:

— Вы Майкл? Джейн мне о вас много рассказывала.

Я нагло кивнул. Ну разумеется, рассказывала. С другой стороны, о тебе она не говорила ни слова. Интересно, чем занимается помощник руководителя?

«Наверно, вы думаете, как я нахожу время, чтобы трахать Джейн». Нет, плохо у меня получается читать по губам. На самом деле он сказал:

— Наверно, вы думаете, где Джейн. — Он ободряюще улыбнулся: где-то неподалеку. — Я сверился с ее ежедневником, до трех часов она обедает с клиентом из нашей сингапурской группы. Вы должны были встретиться с ней до обеда?

— Ну… не совсем. — Предполагалось, что я нагряну к ней, как ревнивый любовник, застрелю мужа — нет, все наоборот — и успею вернуться в пригород, чтобы встретить сына. Все за один день. — Должно быть, э-э, должно быть, мы что-то перепутали.

— Вы хотите подождать ее в офисе?

Я хотел застать ее на месте преступления. Но может быть, у нее в офисе найдутся какие-то улики… презерватив, беспечно брошенный в углу… Ладно, пусть не презерватив, но, например, запись в ежедневнике или какая-то вещь, сунутая в ящик стола. И я сказал Брайсу:

— Да, если позволите. Я немного подожду, а если она не вернется, оставлю ей записку.

— Хорошо, я вас провожу.

Я брел за Брайсом, и мы прошли по двум пересекающимся коридорам, некоторые двери в них были уютно приоткрыты, другие плотно заперты. Обстановка не особенно биотехнологическая — где же сотрудники в белых халатах? На одной приветливо открытой двери значилось «Макс Лидерман, директор по маркетингу», но, кажется, его там не было. Я поймал себя на мысли, что он тоже может быть кандидатом на роль любовника Джейн, если вы представляете, что мне лезло в голову. Мы остановились у дальней двери с табличкой «Джейн Эдж, вице-президент по маркетингу». Брайс негромко постучал и пропустил меня в кабинет.

Он тихо ушел, не до конца закрыв дверь, а я сосчитал до пятнадцати и поднялся, чтобы оглядеться, как бы восхищаясь видом. Подходя к окнам, я задумчиво провел рукой по столу, который на ощупь был таким же гладким, как и на вид. Я решил посидеть в ее кресле, которое оказалось и упругим, и удобным. Сидя за ее столом, я исподтишка стал разглядывать все, что на нем лежало. Листки для записок в основном исписаны энергичным почерком Джейн с доминирующими диагональными линиями. Многие были совершенно очевидны, например, «принести отчет по прод. на втор, совещ.» или «новый расч. изд. — > Макс?», хотя некоторые так и остались для меня невразумительными: что значит «2 @ 4 сесс.» или «деммкт/грп»? На листке, приклеенном к креслу, просто было написано: «Взять вещи из химчистки. Гипер @ 6». «Гипер» — так назывался фитнес-центр, в котором она занималась. Дело в том, что я нигде не нашел никаких записок вроде «назначить свид. с любовн. сег. после обеда». А еще меня тронули семейные снимки на краю стола, в том числе моя фотография десятилетней давности, где я позировал в плавках на песчаных дюнах мыса Код. Я и забыл, что когда-то так выглядел — и чувствовал себя. Заглянув под стол, я увидел такую рифленую деревянную штуку для массажа ног. Я представил, как она сидит за столом, такая важная сверху и босиком внизу. Говорит по телефону и ерзает ногами по массажеру — на такой Джейн я и женился.

А в столе? Я глубоко вдохнул, снова посмотрел на дверь и медленно выдвинул средний ящик. Там не было ничего особенного, в основном всякие канцелярские принадлежности и адресная книга, которая не рассказала мне ничего нового. В боковых ящиках было еще скучнее, хотя в одном нашелся подозрительно сдувшийся пакетик «Эм-энд-эмс».

Я знаю, когда пора признаться себе, что все оказалось бесполезно. Лучше всего удрать, хотя Брайс обязательно скажет ей, что я заходил, так что лучше оставить ей записку. Поскольку еще один желтый квадратик потеряется в бумажной стае таких же желтых квадратиков, я поискал у нее какой-нибудь использованный лист бумаги побольше. Нашел в корзине исписанный листок с фирменным бланком и стал составлять сообщение на обороте.

«Милая, у меня отменился прием, и я решил к тебе заглянуть. Извини, надо было позвонить заранее. В следующий раз, ладно? Увидимся дома, люблю, М.».

Я уже хотел положить записку куда-нибудь на видное место, когда вдруг задумался об интонации. Не слишком примиренчески для настоящего мужика? На самом деле мне трудно было оставаться в образе настоящего мужика, даже еще труднее, чем когда я пытался всем угодить. И все же в целом записка звучала странновато. Нужно было выразиться яснее. Я опять полез в корзину за бумагой, вот тогда-то я и нашел два корешка от билетов в Музей современного искусства.

«Так-так», — заметил Мартин. «Настоящая девка», — сказал сами-знаете-кто.

— Ха! — сказал я вслух.

На билетах стояло вчерашнее число, когда Джейн, предположительно, находилась на работе. Я представил себе тайное свидание у сада скульптур, после которого они взяли такси до… не знаю куда, просто поехали на такси. Дорогой ко греху, вдали от светлых улиц… Еще один пункт в список: неверность.

Я тяжело плюхнулся в кресло Джейн, готовый написать совершенно другую записку. Я сочинил начало: «Черт возьми» — и дальше заявил, что она должна мне кое-что объяснить. Я написал, что буду сегодня в ее тренажерном зале. А поскольку я не полный ренегат, то приписал: «P.S. Я найду кого-нибудь посидеть с Алексом».

Конечно, придется организовывать няньку наспех. Но уже половина четвертого. К счастью, я знал телефоны наших девушек наизусть и позвонил Мэри Роренбах из «Старбакса» в одной улице от здания «Халдома». Надо и мне как-нибудь купить мобильный телефон. У Джейн их целых два.

К несчастью, Мэри в тот вечер была занята. Тогда я позвонил Стеффи Макхейл, и — вот чудеса! — у нее был свободный вечер. Я сказал, где найти запасной ключ от дома, который мы прятали в гараже, и что мы вернемся к девяти. Если бы она тоже не смогла приехать, не уверен, что бы я сделал, — может, поехал бы в Фэрчестер, забрал Алекса с продленки раньше времени, вернулся бы обратно в фитнес-центр и попробовал бы оставить его с тренером или кем-нибудь еще из персонала на время разговора с Джейн. По сравнению с современной организацией ухода за детьми армейские маневры кажутся пустяком. Не помню, чтобы мой отец так суетился из-за этого, возможно, потому, что оставлял все на усмотрение матери.

Короче говоря, когда я пристроил Алекса, у меня осталось еще несколько часов времени до свидания в «Гипере». Раз уж я сидел в «Старбаксе», я подошел к прилавку и заказал двойной эспрессо. Какое-то время я его неторопливо отхлебывал, но невозможно долго пить эспрессо. Вокруг меня были мужчины и женщины, они быстро глотали кофе и, ерзая на стульях, печатали что-то в своих лэптопах, болтали с друзьями или просто глядели в окно на Лексингтон-авеню. У большинства посетителей был такой вид, будто они пришли надолго: одна женщина сосредоточенно погрузилась в толстенную «Войну и мир» в бумажной обложке. Примерно до шести часов я никуда не торопился. Поэтому я вернулся к прилавку и на этот раз заказал большую кружку кофе «Суматра» — пол-литра варева в виде жидкой смолы, — которую осторожно донес до кресла, где застолбил себе участок.

В своем поспешном набеге в город я все-таки захватил с собой черную нейлоновую сумку, которой пользуюсь вместо портфеля. У меня лежали там ручка и блокнот, кое-какие записи о пациентах, пакетик с соленым арахисом и еще несколько вещичек на всякий пожарный случай, в том числе крошечный галогенный фонарик и недочитанная «Сестра Керри», которая полгода назад в аэропорту во время двухчасовой задержки рейса оказалась для меня истинным Божьим даром — хотя с тех пор я к ней не притрагивался. К счастью, еще я сунул в сумку пачку бумаги, которую на днях прислал мне Джерри, черновик его последней главы о пригородном стрессе. «Хотел бы узнать твое мнение», — написал он на первой странице. Я отхлебнул «Суматру» и стал читать.

Я закашлялся и выплюнул кофе на первую страницу Джерриного труда. В заголовке стояло: «Романы в пригороде». Господи, неужели все разбираются в этой теме, кроме меня? Я промокнул рукопись бумажной салфеткой, но зловещее коричневое пятно осталось, так что я стал читать вокруг. «Мотивы, по которым заводят романы, очевидны: монотонная жизнь, желание свободы, жгучее любопытство — но всегда, всегда отчуждение от супруга. Жизнь в пригороде усугубляет проблему отчужденности, поскольку пригород сам по себе отчужден: люди живут не там, где работают, и безопасное, но тесное окружение наводит их на мысль о том, что неплохо было бы оказаться где-то в другом месте, может быть, с кем-то другим». Там было очень много рассуждений в подобном духе, пересыпанных красочными историями из реальной жизни. Одну из них, о женщине, которая все бросила ради садовника-мексиканца, я нашел несколько притянутой за уши, но в других была доля невеселой правды. Я сделал еще глоток кофе, допитого почти до донышка. Подняв глаза, я встретился взглядом с женщиной в кашемировой кофте, которая писала что-то в записной книжке. Или уже не писала. Теперь ее взгляд бродил по кафе, как будто она обдумывает, не завести ли ей роман.

В любом случае мне уже было пора уходить. Я сунул Джеррин труд в портфель. Но от громадной дозы кофеина мне стало не по себе, и выпитая в таком количестве жидкость едва не разлилась, когда я поднялся с кресла. Я добирался до фитнес — центра вверх — вниз, вправо — влево по улицам в самый час пик. Такое впечатление, что всем было нужно в противоположную сторону. Меня прижимали к обочине орды пригородных жителей, направляющихся домой, в их глазах горело сосредоточенное стремление успеть на поезд в 5:47 до Ларчмонта или шестичасовой экспресс до Фэрчестера. Стук-постук, назад в пригород, — кого они оставляют в городе? Все они смотрелись так нарядно. Что же они скрывают? После визита в «Халдом» мне удалось отвлечься, но сейчас мною начала овладевать кофеиновая ярость.

К счастью, филиал «Гипера», куда ходила Джейн, находился на углу Лексингтон-авеню и 23-й, в десяти кварталах. Если бы в таких растрепанных чувствах я пошел пешком, то я начал бы сталкивать прохожих с тротуара. Войдя в фитнес-центр через тяжелые стеклянные двойные двери, я как бы оставил урбанистический мир позади себя. Стойка высотой в половину человеческого роста извивалась вдоль стен приемной, за ней восседал идеально загоревший и подтянутый парень в фирменной футболке. Когда я назвал имя Джейн, он жеманно кивнул и сказал, что я могу подождать внутри, если хочу.

Она же не будет связываться с тренером по фитнесу, правда?

Возьми себя в руки. Раз уж я пришел минут на десять раньше, я решил осмотреться. Из зала до меня доносились монотонные команды инструктора под ремикс в стиле диско. Я заглянул в зал и увидел строй из пятнадцати решительных женщин, занятых степ-аэробикой. В дальнем конце зала находилась сауна и массажные кабинеты. Главный тренажерный зал был просторным, как бальный, который кто-то уставил беговыми дорожками и велотренажерами, штангами и наклонными досками. В некоторых из аппаратов я узнал старших братьев «Ре-Флекса», но другие казались незнакомыми — например, машина с обитой поролоном перекладиной, которую какой-то парень толкал шеей. Беговая дорожка опоясывала стены в пять метров высотой. Трико одинокой трусившей по дорожке женщины являло собой захватывающее зрелище…

— На что это ты уставился? — Рядом стояла Джейн со спортивной сумкой.

— М-м, симпатичное место. — Я не хотел переходить в оборону. Это ее надо прижать к стенке. — Где ты хочешь поговорить?

— Знаешь что? У меня был трудный день, и мне нужно размяться. У меня есть запасная майка и шорты. Может, пробежишься со мной на дорожке?

Во мне проснулся настоящий мужик, и у него на такие вопросы только один ответ:

— Конечно.

Мы пошли переодеваться. Слава богу, на мне были кроссовки. Потом я не торопясь опорожнил свой несчастный мочевой пузырь бесконечной струей. И все равно чувствовал себя надутым. Когда я вернулся в зал, Джейн уже давила на педали степ-тренажера, и у нее даже не участилось дыхание. Признаться, она выглядела очень соблазнительно в спортивном топе и обтягивающих шортах. В мешковатой майке и широких ярко-розовых шортах я чувствовал себя лишенным пола, но резво вскочил на тренажер рядом с ней. Зря я сегодня утром делал упражнения на ножные мышцы на «Ре-Флексе». Я с трудом переставлял ноги, а жидкость внутри меня так и бултыхалась.

— Так о чем ты собирался говорить? — сказала Джейн через минуту.

Я замер между шагами.

— Не знаю, как сказать…

— Привет, Джейн! — Здоровяк в сером спортивном костюме помахал моей жене, которая здесь явно принадлежала всем.

— Привет, Ральф. — Она не представила меня, но подождала, пока он прошел к ножному тренажеру. — Не знаешь, как сказать что?

Может быть, будет легче, если я начну с предисловия. Я стиснул зубы и пошел вверх.

— Слушай, я знаю, что в последнее время у нас с тобой не ладится.

— Это верно. К чему ты клонишь?

— Ну… — вверх, вниз, вверх, вниз, — это не значит, что…

Я все никак не мог это выговорить. «Послушай, моя милая жена, — сказал бы Мартин, — у тебя роман?» Я раздумывал, послушаться ли мне моего сверх-я, когда почувствовал, что нечто иное требует моего внимания. Вода.

— Мне надо в туалет. Я сейчас вернусь.

Джейн выгнула брови:

— Ладно. Если меня не будет на тренажере, значит, я на беговой дорожке.

Я едва кивнул и прямиком бросился к туалетам. Джейн бежала по дорожке над моей головой, когда я вернулся. На мгновение мне представилось, что она просто взяла и подпрыгнула вверх, — потом я увидел узенькую лестницу в дальнем углу зала. Поднявшись по лестнице, я затрусил на месте, дожидаясь, когда она со мной поравняется. Никакие упражнения на «Ре-Флексе» не улучшили мою дыхалку, и я тяжело пыхтел. Еще два бегуна, мужчина и женщина, без усилий пронеслись мимо меня.

Джейн бежала великолепно, ее шаг был изящен, руки-поршни толкали ее вперед. Не знаю, сколько бы я еще продержался, поэтому, как только она добежала до меня, я начал говорить:

— Слушай, я знаю, что у нас были кое-какие проблемы…

— Ты уже говорил. — Она стала обходить меня слева.

— Да, но… — Расстояние между нами увеличивалось. Я должен сказать ей что-то, прежде чем разрыв между нами расширится. — Джейн! — крикнул я ее ногам, исчезающим впереди. — У тебя что, роман?

Если мир и не замер на секунду, он, по крайней мере, икнул. Два других бегуна повернули головы, а парень в зале остановился посреди упражнения. Джейн замедлила бег.

— Что?!

Я махнул ей рукой, подзывая к себе, и она подбежала, сделав круг. То есть я одновременно и отставал от нее на круг, и был рядом с ней, надо будет подумать об этом вечером. Тем временем у меня страшно закололо в боку, а еще предстояли объяснения. Или объясняться надо Джейн?

— Ну, о чем это ты говоришь?

Я уставился на свои ноги. Я пока не хотел встречаться с ней глазами.

— Что, если… — начал я и остановился. Судя по тому, что несколько человек перестали делать упражнения, у нас появилась небольшая, но растущая аудитория. Там ни от кого нельзя было спрятаться. — Что, если я отвезу тебя домой и мы поговорим по дороге?

— Согласна.

На обратном пути я опять зашел в туалет. Бармен в баре предложил мне свежевыжатый морковный сок, «Эвиан» и кофе, но я с благодарностью отказался. Мы молча дошли до машины, которую я припарковал еще на 10-й авеню. Но как только мы сели и закрыли двери, я приступил к делу:

— Ладно, можешь считать, что я сошел с ума, но я думал, что ты завела себе любовника.

Она фыркнула.

— Когда бы я успела? — Она показала примерно в направлении здания «Халдома». — Ты же видел, что там творится.

Мне не понравилось, что она обосновала возражение не любовью ко мне, а отсутствием возможности. Тем не менее у меня еще оставалось несколько претензий.

— Ну конечно, а во вторник вечером у тебя хватило времени сходить на выставку?

— На выставку? А, ты про Музей современного искусства. Одному сингапурцу захотелось посмотреть, на что похож Джексон Поллак вблизи. Вот я его и сводила. — Она покачала головой. — Откуда ты узнал?

— Мм, что-то упоминал Брайс. — Я поспешил продолжить: — А эти сингапурцы, какое отношение они имеют к «Халдому»?

— Они входят в консорциум, который может оказать нам помощь при финансировании азиатского отделения.

— А. — Меня раздражало, что всему нашлось благовидное объяснение. Я подумал об одном последнем доводе, том самом, из-за которого я завелся. — А эти звонки домой, когда ты чуть ли не хихикаешь в трубку, — это тоже кто-то из Сингапура?

— А? — Она на секунду задумалась. — А, ты про Гарри Лейкера? Да он просто смешной. Мы пытаемся скоординировать планы перед совещанием.

— Значит, между вами ничего нет?

— С Гарри? — Настоящий вечер фырканий. — Гарри снимает огромную квартиру вместе с Фрэнки.

— Ну и что?

— Фрэнки — это мужчина.

— А, дошло.

Я завел машину и пополз по 23-й улице. Час пик еще не кончился, и до дому мы доберемся не скоро. Если б мы были в кино, то в эту минуту раскаявшийся муж должен был бы прошептать: «Милая, прости, что я в тебе сомневался». И мне действительно было стыдно. Но главным образом я расстраивался из-за нас: из-за того, что Джейн так занята, что у нее больше не остается времени ни на меня, ни на Алекса. Или между этим Гарри и Джейн какая-то гармония, которой у меня с ней нет. Как написал Джерри, возможно, проблема в отчуждении.

— Кстати, я и не знал, что у тебя есть помощник Брайс.

— Мы взяли его в прошлом августе. Я точно о нем говорила. — Она посмотрела в окно на машины, стремящиеся к проспекту Рузвельта. — К нему-то ты не ревнуешь?

— Нет, это вряд ли. Я просто никогда не слышал ни о чем таком.

— Нельзя приносить работу на дом, не так ли говорят психологи? — Может быть, вспомнив, что я в основном работаю дома, она прибавила: — Так или иначе, ты ошибаешься. Я много тебе рассказываю. Ты просто никогда не слушаешь. Или не спрашиваешь.

— Хм.

— Мы в «Халдоме» могли бы продавать гашиш, а ты бы и не почесался.

— А вы продаете гашиш? — Всегда готов узнать что-то новое. — Видишь, я спросил.

Она не ответила. Но вздохнула.

— Ты же в первый раз зашел ко мне в офис, верно? Жалко, что не предупредил заранее. Мы могли бы… не знаю, могли бы сходить вместе в музей.

— Кажется, я ревную к «Халдому».

— Тогда перестань. Я там ради денег.

— А что ты делаешь ради любви?

— Спорю с тобой? Ах, Майкл…

Она протянула руку и взъерошила мне волосы, и это немного помогло. Остальной путь мы болтали о том, что у нас все-таки было общего, о людях, которых мы оба знали. Кто-то видел, как Фрэнсис Конноли в полдень заходит в мотель на Хатчинсон-Парквей. Кэти Мирнофф принимает новое лекарство — лотронекс, — и ей получше, но теперь у Мирноффов другие тревоги: Саманта и ее подружки получили предупреждение по поводу воровства в супермаркете. Артур и Мэвис перестали следить за сыном Долтоном, который, по всей видимости, больше не рвется в путешествие, но зато, кажется, иногда надолго исчезает во второй половине дня, а то и по ночам. И не рассказывает ни где был, ни куда ходил. Мэвис опасается, что Эндовер и Брирли скоро последуют его примеру.

Пожалуй, мы — не единственная семья с трудностями. Просто было такое ощущение. И я боялся, что в юности Алекс превратится во что-нибудь эдакое. Я попробовал представить его вытянувшимся подростком с тенью усиков и коллекцией злобной музыки, но он никак не хотел оставаться в фокусе. Придется подождать лет шесть-семь.

Мы вернулись домой в восемь, или, скорее, вернулся я, потому что Джейн вышла на фэрчестерском вокзале, чтобы забрать свой «вольво». Я вернулся первым и услышал громкий хруст из гостиной. Я подкрался к самому порогу. Стеффи и Алекс развалились на диване с переплетенными ногами, у каждого между ног по пакету «Читос».

— Моя очередь, — заявила Стеффи, залезая в пакет Алекса и двигая рукой, а он начал извиваться от щекотки. Потом, пока он отдувался, она спокойно убрала руку и сунула в рот чипсы, вытянутые из пакета.

— А теперь моя! — Но вместо того чтобы залезть в ее пакет, Алекс изобразил на лице животное — наверное, кабана. Он встал на дыбы и нырнул головой в пакет Стеффи.

«Видишь, без рук! — радостно крикнул Сногз. — Я же говорил, что он научится».

— Алекс! — Стеффи рефлективно сжала ноги, зажав его голову бедрами.

— Мммфгх! — крикнул кабан Алекс.

— Приветик, — объявился я.

Стеффи подскочила, и Алекс освободился, к его лицу прилипли оранжевые крошки.

— Папа, уходи! Мы играем в игру.

— Это он придумал. — Стеффи начала отряхиваться. — Он попросил морковные палочки, а потом не стал есть, а раз уж эти чипсы тоже оранжевые…

— Это я сказал.

— Но потом ему захотелось чипсов из моего пакета… — Стеффи пожала плечами, как может пожать только несовершеннолетняя девушка: подумайте сами. Что хотите. Посмотрите на мой живот.

Я мог бы разозлиться или оскорбиться. Но это и без того был достаточно долгий и оскорбительный день, и я слишком проголодался, чтобы злиться.

— Держите пакеты. — Они сделали, как я сказал. — А теперь моя очередь! — заявил я, засовывая обе руки.

И тут нас застала Джейн, возвратившаяся домой через несколько минут после меня.

Я убрал руку от Стеффи. Большая часть татуированной паутины у нее на животе была открыта. Алекс показал на пакет между ног.

— Мама, хочешь толстую оранжевую змею?

— Хм, нет, но спасибо. — Она повернулась ко мне с ледяным выражением лица. — Возможно, нам нужно поговорить еще кое о чем. Но сначала я отвезу Стеффи домой. А ты уложи Алекса, да?

— Нет, нет, нет!.. — Алекс, когда ныл, всегда выказывал драматические способности. Он соскочил с дивана и упал к ногам Джейн. — Я хочу, чтобы ты!..

— Очень мило, детка, но мне нужно отвезти Стеффи. — Она сделала шаг назад, чтобы Алекс не мог хватать ее за ноги. — Уже поздно. Тебе пора надевать пижаму. И почисть зубы. — Отдав приказы, она проводила Стеффи на улицу.

— Мама злится? — спросил Алекс после того, как хлопнула дверь.

— Может быть. У нее был трудный день.

«Да и твой пикником не назовешь», — вставил Сногз.

— Ха. — Алекс взял с дивана последние чипсы и захрустел. — У меня тоже день был так себе.

— Почему же? — Я начал наводить порядок. Везде валялись крошки.

— Мисс Хардин… сказала, что сегодня в школе я сделал «неудачный выбор». Она сказала, что мне нужно посоветоваться с родителями.

— Что она сказала? — Только после того, как он повторил еще раз, я понял, что она имела в виду. Десять лет назад это назвали бы «плохо себя вел». В мое время «хулиганил». Какого черта… В моем образе настоящего мужика я хотел называть вещи своими именами: называть лопату лопатой, а не инструментом для рытья. — Так ты что-то натворил?

— Она не так сказала…

— Но ты же что-то натворил? Или нет?

День совершенно сумасшедший — может, у моего семилетнего сына роман? Я в последний раз тщетно попытался смахнуть крошки с дивана. Потом схожу за мини-пылесосом, хотя сейчас мне хотелось, чтобы мальчишка сам всосал крошки.

— Давай-ка поднимайся. Почисть зубы. Надень пижаму. Ложись в кровать. Я приду через несколько минут.

— Но еще рано.

— Уже позже, чем ты обычно ложишься.

— Но там темно.

— Включи свет.

— Но…

Я поднял руку, как дорожный инспектор.

— Делай, как я сказал. Сейчас же.

У него был патентованный способ сохранить лицо — слушаться, но тормозить: он вышел утиными шажочками и волочил ноги на лестнице, но все же поднялся. Через пять минут я пробирался по минному полю его спальни среди разбросанных игрушек. Я поскользнулся на игрушечной гоночной трассе и чуть не сломал оранжевую космическую капсулу. Потом я тяжело опустился на его кровать.

— Ну ладно. Рассказывай, что случилось.

— Это было во время перемены. — Алекс отвернулся. — Я кое-кого толкнул. Она разревелась.

— Да? Зачем же ты это сделал? — Мой сын может сводить с ума, он может быть прелестным, упрямым, умным, непослушным, каким угодно, но он не драчун. Он даже не особенно крепок физически, как могут засвидетельствовать его товарищи по футбольной команде.

— Не знаю.

— Не может быть. — Я положил руку на его плечо под пижамой космического рейнджера, казавшееся хрупким. — Должна быть какая-то причина.

Он помолчал. И наконец пробормотал так тихо, что его слова едва не потерялись в складке одеяла:

— Потому что она мне нравится.

— А.

Я глядел на сына, который пытался разобраться в мире мужчин и женщин, и чувствовал, что должен что-нибудь посоветовать, но что? «Сказать ей», — вставил Сногз, но я его отключил. Может, надо было сказать ему, что большинству девочек нравятся напористые мальчики, но не драчуны? Может, надо было посоветовать ему исправиться или «быть верным самому себе»?[13] В уголке сознания я вспомнил девочку по имени Линда, у которой во втором классе я стянул красную шапочку, потому что она не обращала на меня внимания. Да, это изменило ситуацию — она меня возненавидела. Я вздохнул.

— Ты извинился?

— Ага, — буркнул он. — Мисс Хардин меня заставила.

— Хорошо. — Я встал с его кровати. — Только помни, в следующий раз, когда захочешь произвести впечатление на девочку, есть способы получше.

Он кивнул, как будто он уже подумал о нескольких таких способах.

— Ладно, спокойной ночи, папа. — Но когда я поцеловал его, он меня обнял. — Я тебя люблю, — прошептал он и крепко поцеловал меня в губы.

Я, спотыкаясь, вышел из темной комнаты в тот самый миг, когда Джейн остановилась у дома. Я побежал вниз, чтобы встретить Джейн, когда она войдет в дверь. Блеск в ее глазах сменился усталостью.

— Слушай, насчет «Читос», — угрюмо начал я, — это просто игра.

— Знаю. Стеффи мне сказала. — Джейн тяжело опустилась на пластиковый стул у кухонного стола. — Ну и татуировка у нее. Странно, что я раньше не замечала.

— А еще у нее есть приятель. Какой-то панк по имени Чед. Он приехал на скейтборде в булочную Прайса, когда мы в субботу туда заходили.

Я рассказал ей о случае с человеком, который вроде бы заинтересовался Алексом. И о серой машине, припарковавшейся у нашего двора.

— Главное, чтобы он возвращал его в шесть. — Она усмехнулась. — Нет, с этим нельзя шутить. В наше время лишняя осторожность не помешает. — Она еще не сняла спортивную одежду, и, когда вытянула ноги, ее обтягивающие шорты поразили мое воображение. — Я умираю с голоду. Чипсов не осталось?

— Да полно. — Я принес пакет со стола. — Знаешь, мы едим слишком много всякого мусора.

— Еще бы. Давай, не жадничай.

— Ты не хочешь узнать, как играют в эту игру? — Я держал пакет на расстоянии вытянутой руки.

— Черт, Майкл, дай мне пакет.

Я сунул его между ног, а когда она залезла в него рукой, я сжал ноги.

— Эй.

— Что?

— У меня был очень длинный день. — Она попыталась высвободить руку. — Меня обвинили в супружеской измене, а муж хотел закадрить нашу няньку.

— Но я же объяснил. — Джейн попыталась выдернуть руку, но я сжал ее сильнее. Все-таки хоть на что-то «Ре-Флекс» сгодился. — Так или иначе, я хочу тебя.

— Отпусти меня.

— А ты заставь меня.

Это было глупо. Рука Джейн превратилась в кулак. Внезапная боль растеклась до самых коленей, и я поковылял к стулу.

— А-а-а…

— Майкл, извини. Я не хотела… я только хотела, чтобы ты… давай я тебе помогу.

— А-а-а…

Через минуту мой ангел-хранитель в черных шортах склонился надо мной, протягивая пакет с кубиками льда.

— Вряд ли это поможет, — слабым голосом проговорил я.

— Попробуй.

— Нет, я…

— Попробуй.

Одной рукой она обняла меня за плечи, чтобы утешить. И я попробовал, чтобы не рисковать здоровьем еще раз. Я находил ее силу эротичной — или нашел бы при менее болезненных обстоятельствах. Я не говорил, что Джейн на сантиметр выше меня? Может быть, в семье недостаточно места для двух настоящих мужиков.

Пульсирующая боль стихла только после полуночи. Джейн любезно предложила помассировать больное место, но я с благодарностью отклонил предложение. Вместо этого я лежал на спине, беспокойно думая, в кого же мне превратиться теперь. Чтобы оценить ситуацию по достоинству, нужно иметь настоящее чувство юмора. «Погоди-ка, — подумал я, погружаясь в прерывистый сон, — я кое-что придумал. Это тебя сразит».

Глава 10

«Сентра» поблескивала, как серое облако, у школьной площадки, куда летом приезжал фургончик с мороженым. Сливаясь у ворот, дети разделялись у ограды и расходились в разные стороны. Некоторые текли, как вода, другие сыпались, как песок. Некоторых провожали родители, но вскоре они улетучились, словно дым. Человек в серых брюках вглядывался в детскую толпу, как вдруг его взгляд остановился на светловолосом мальчугане, которого так и хотелось назвать Билли, он повернул голову и разговаривал с мальчиком-азиатом, который хлопал себя руками по бокам, изображая птицу, и взлетал к верхушкам деревьев.

Билли сел в машину человека, и дорога исчезла, хотя сзади на них лаяла черная собака. Но теперь человек был и мальчиком, он вертелся в коротких, потных пальцах, которые никак нельзя расцепить. На светофоре загорелся синий цвет. Они съехали с авиатрассы в половине второго и скоро уже огибали покрытое стерней поле, словно небритое лицо, окаймленное деревьями с плакучими ветвями, похожими на волосы. Машина ехала медленнее и медленнее, пока наконец не свернула носом с дороги и не остановилась. Человек положил руку себе на бедро. Теперь он был мальчиком Билли и беспомощно смотрел на узловатую, мозолистую руку. Щелкнул сустав. Указательный палец дважды постучал, похожий на шею животного, вытянутую, чтобы посмотреть, что там у него над головой. Рука поползла к «молнии» на джинсах.

У него стало восемь конечностей, как у насекомого. Он спустил белье до икр, стряс его с себя. Его обнаженный пенис был похож на неоперившегося птенца в гнезде мошонки. Его руки — чьи руки? — как бы защищая, накрыли его. Одновременно он сидел на унитазе в туалете торгового центра, высоко взлетал на качелях, висел на ремнях в ванне. Он с глухим ударом и скрипом переехал черную собаку.

Взад-вперед, вверх-вниз. После эякуляции его сотрясла неудержимая дрожь. Потом все замерзло, стало белым, и он проснулся, полусвалившись с кровати, хватаясь за подушку.

Было всего только пять утра, но он не мог заснуть. Он полежал еще, зажмурившись и чувствуя призрачное тело, прижатое к его бедрам. Скоро ощущение прошло. Он моргнул. Вот, опять он вернулся в себя. Дальняя стена была все так же близко. Какое-то время он глядел на плакат с Питером Пэном, потом медленно поднялся и выключил шум летней ночи со стрекотом сверчков. Лишенная даже искусственных звуков комната показалась совсем пустой. Ему некуда было идти, и это было хуже всего.

Глядя на себя в зеркало, он на минуту задумался, не стать ли ему кем-нибудь другим: риелтором или банковским служащим. Он вспомнил, что однажды сказала ему мать: «Пока тебе нравится то, что ты умеешь делать; а если повезет, то ты будешь уметь делать то, что тебе нравится». Но что он умеет? Катастрофа во «Взаимной лояльности» потрясла его сильнее, чем он смел себе признаться. Она возвращалась к нему в других снах: мальчик бьет по клавиатуре, до которой едва достает, и цифровая стена угрожает придавить его. Тетя часто говорила ему: «Любой может ошибиться», и она достаточно часто ошибалась в салоне красоты, так что несколько раз ее чуть не уволили. «Не бросай дело», — наставлял его отец незадолго до того, как навсегда ушел из семьи. Может быть, все они были правы. Так или иначе, его владениями по-прежнему оставался электронный мир.

Вернувшись в спальню, он надел пару древних штанов из зеленого вельвета, которые принадлежали еще его отцу. Они были ему велики и провисали на поясе, но, по крайней мере, они были не серые. Он надел гавайскую рубашку, черную с золотым, тоже отцовскую реликвию, и вошел в Голубую комнату новым человеком. Стянув целлофан с компьютера, он включил его и вышел в Интернет. Он знал уйму баз данных и досок объявлений и начал искать среди них объявления о работе. Слишком часто требовались работники по обработке данных и системному анализу, которые он считал ниже своего достоинства. В онлайновых версиях журналов «Аварийное восстановление» и «Системы поддержки принятия решений» тоже были списки. Еще идея: послать письмо Дону Файнстейну насчет работы. Он только что вошел в АОЛ, чтобы составить сообщение, когда всплыло уведомление о том, что ему пришло письмо. Письмо было отправлено на один из его анонимных адресов, и он понял, от кого оно, еще не открыв, но ничего не мог с собой сделать. Педократ интересовался, куда провалился Пряник. Не успев отдать себе отчет, он очутился в круглосуточном чате и уже обращался к ПЕНИСтому, который, кажется, ничем другим не занимался, кроме как торчал в чате.

«У меня тут полно не только времени, но и одной липкой штуки, не хочешь ее слизать?»

«Пена на ПЕНИСтом?» — напечатал он.

«Я знаю, что нравится мальчикам…» Заглот тоже был в чате.

«Мальчикам нравятся леденцы? — ПЕНИСтый. — Тогда пожалста, пусть сосут».

«Или чертик в табакерке», — написал Заглот.

«А то», — ответил ПЕНИСтый.

«Из чего только сделаны мальчики?» — написал новый парень, Грустный Малыш.

Тед раздумывал над ответом, но вдруг остановился. Он мог несколько часов проторчать в этом виртуальном пространстве и ничего не добиться. В конечном счете он будет все так же сидеть дома в одиночку, не имея реальной жизни. Неужели он никогда не изменится? Он глубоко вздохнул, отключился и пошел приготовить себе еще кофе. Вернувшись, он составил совершенно обычное письмо Дону и отправил его, думая, какой бы он получил ответ, если бы написал в стиле этого мальчикового чата. Чуть погодя он отважился выйти из квартиры, чтобы забрать почту, которая могла накопиться в ящике. Его ящик был погнут и торчал вверх, как рекордная эрекция, и он заботливо выпрямил его. Однако почты не было.

К тому времени уже перевалило за восемь. Он вернулся в Голубую комнату и занялся тем, что стал просматривать кое-какие свои предметы коллекционирования, складывая те, что нужно будет выкинуть. «Горки и лестницы» с одной фишкой, игрушечный барабан без палочек, свисток, семь комиксов про богатенького Ричи, галстук-бабочка на застежке… Когда он разбирал свой офисный бокс, ему с трудом верилось, что у него накопилось столько ерунды, но доказательства были налицо, начиная от севшей одежды и сломанных игрушек и заканчивая залогами любви и фотографиями. Там даже нашелся настоящий Билли, Тед тайком щелкнул его, и теперь он улыбался на фотографии, глядя вверх.

В девять часов он представил себе, как начинается рабочий день во «Взаимной лояльности» и как бы ему улыбнулась секретарша. В десять он бы встал, чтобы пройти мимо бокса Майры… И тут у него родилась мысль. Обшарив картонные коробки, принесенные из «Лояльности», он нашел офисный справочник и набрал номер.

«Вы позвонили, — услышал он автоответчик, — Майре Коннор. — Это уже было записано голосом Майры. — Оставьте сообщение после сигнала, — продолжал автоматический голос. — Если вы хотите поговорить с оператором, нажмите ноль».

Тед хотел бы поговорить с Майрой, но оставил после сигнала тщательно обдуманное сообщение. Она перезвонила неожиданно быстро. Он снял трубку после второго звонка.

— Алло.

— Тед? — Слово зависло в воздухе, как шарик, который вот-вот лопнет.

— Майра. Спасибо… спасибо, что перезвонила. — Он помолчал. Он так и видел ее в боксе, ее доброе лицо, повернутое к нему. — Я просто… подумал о тебе.

— Правда? Как мило. — Она издала какой-то звук, вроде бы хихикнула. — Я тоже иногда тебя вспоминаю. Ну, как жизнь после «Лояльности»?

— А… неплохо. — Нет, ужасно, сказал он про себя. — Я подрабатываю фрилансером, подыскиваю постоянную работу.

Они поговорили еще несколько минут, под конец Тед откашлялся и взял судьбу в свои руки.

— Слушай, я тут подумал…

— Да? — Казалось, она знает, что за этим последует.

— Я тут подумал, может, как-нибудь встретимся. Я имею в виду, пообедаем вместе.

— Конечно, почему нет? — Ее теплый голос успокаивал, доходя по узкой линии и размораживая какие-то заблокированные области в его мозге. — Где и когда?

Об этом он не подумал. Сегодня в «Бургер Кинг» не пойдет, это он понимал. Но Майра смогла ему помочь. В конце концов они договорились встретиться в полдень четверга в ресторане под названием «У Элены», недалеко от офисного здания «Взаимной лояльности».

— Ну что же, с нетерпением жду нашей встречи. — Она еще раз издала смешок. — Скажи мне, как я тебя узнаю?

Тед на секунду задумался.

— Я буду в серых брюках, — сказал он. Потом посмотрел на свои ноги. — Или, может быть, в зеленых вельветовых.

Майра засмеялась, чем доставила ему огромное удовольствие. Скоро он повесил трубку, но какое-то время не двигался с места. Он чувствовал, как внутри его собирается потенциал, как будто перезаряжается севший аккумулятор, обеспечивая возможности для какой-то будущей силы.

Обед «У Элены» в четверг. Во всяком случае, это какое-то начало.

Тед приехал в ресторан на пятнадцать минут раньше. Он сидел в машине, глядя на бело-голубой навес здания и никуда не торопясь. На самом деле он уже слегка поездил по округе, потому что выехал из дома в одиннадцать, чтобы наверняка не опоздать. Он захватил с собой последний номер «Фэрчестерского вестника», имея туманный план влиться в местное сообщество. Но газета так и лежала сложенной на переднем пассажирском сиденье, как нераскрытое приглашение. Он слишком нервничал, чтобы читать. В десятый раз за десять минут он дважды перещелкал каждым суставом. Когда его новые «касио» показали 11:59, он вышел из машины и вошел в ресторан.

Освещение было приглушено, метрдотельша в черном зависала над своей кафедрой и спросила его, зарезервирован ли у него столик.

— Хм, нет, не думаю. — Он оглядел столики и насчитал четырнадцать, но за ними никто не сидел. Одинокий официант в дальнем конце комнаты пересчитывал серебряную утварь. На секунду у Теда появилось чувство, будто его подставили.

— Ничего, — улыбнулась метрдотельша. — Я думаю, что мы вас посадим. Сколько с вами человек?

— О, нас двое. — Он оглянулся через плечо. — Но я пришел немного раньше. Ее, наверно, еще нет.

Метрдотельша все поняла и коротко кивнула.

— Это не проблема. Вы хотите сесть за столик сразу или выпить в баре, пока будете здесь?

Такого развития событий он не предвидел. Пить ему не хотелось, но, если он сядет за столик, это может показаться невежливым. К счастью, в этот момент показалась Майра, которая вошла как по сигналу. Он узнал ее свинцово-синее пальто, хотя она выглядела как-то по-другому, не совсем такой, какой он ее помнил.

— Тед! — Она подошла и клюнула его в щеку, что его удивило. — Я решила, что ты придешь точно вовремя. Надеюсь, я не опоздала.

На часах у Теда было ровно двенадцать.

— Нет, ты в самый раз, — серьезно сказал он. — Пойдем.

«У Элены» — заведение с белыми скатертями, как говорил его отец. Не то чтобы совсем незнакомая территория, но Тед не бывал в таких местах со злополучного свидания в старших классах. Метрдотельша проводила их до столика в дальнем конце зала.

— Вы не хотите повесить пальто? — спросила она.

— Нет, — сказал Тед одновременно с Майрой, которая сказала «да». Они переглянулись.

— Конечно, — поправился он, а Майра сказала «ничего». Потом они шутливо переглянулись.

— Кажется, мы и так справимся, — сказала она метрдотельше, которая изящно удалилась с улыбкой соучастника.

Тед повесил свою зеленую куртку на спинку стула, и пустые рукава повисли, словно лишняя пара рук. Майра аккуратно сложила пальто втрое и положила рядом на сиденье стула. Теперь, когда она сняла пальто, он увидел немного иной образ, не совпадающий с образом системного аналитика в угловом боксе. На ней была короткая темно-синяя юбка и открытая белая блузка, резко перетянутая широким черным поясом с серебряной пряжкой. Как всегда, глаза она накрасила аметистовыми тенями, но изменилась ее прическа. Тед вырос с матерью и тетей, работавшими в салоне красоты, и научился немного разбираться в том, что его мать называла «куафюрой». Майра на стороны расчесала свою челку, обычно бесцветную, но теперь ее подчеркивали лимонные пряди. Смотрелось неплохо, но ему нужно было привыкнуть.

К тому же ему самому пришлось совершить несколько мелких уступок. Перерыв весь шкаф, он отыскал голубую рубашку на пуговицах, на которой сидело только одно неровное коричневое пятно, наверное от кофе. Если заправить рубашку в свободные штаны из зеленого вельвета, как это и было сейчас, пятна практически не было видно. Двусторонний ремень, который он купил в торговом центре в Уэстфилде, делил его на две части — голубую и зеленую.

С минуту они сидели прямо, негнущиеся, как сложенные на столе крахмальные салфетки. Вскоре появился официант, вручил им по меню, написанному от руки на одной стороне.

— Не хотите ли выпить? — Это был молодой светловолосый парень, но с усами, которые Тед посчитал ошибкой.

— Конечно, так веселее. — Майра взглянула на карту вин. — Я выпью бокал мерло «Оуквуд». — Она улыбнулась Теду. — А ты?

Он пожал плечами — небрежно, как он надеялся. Куртка у него за спиной повторила движение.

— Почему бы нет? Я возьму то же.

На самом деле он бы выпил воды, но ему хотелось угодить Майре, и симметрия двойного заказа показалась ему правильной. Ну и что, что он редко выпивает? Сейчас он не принимает лекарств, к тому же это эксперимент.

— Мне тут нравится, — призналась Майра, откидываясь на спинку стула после ухода официанта. — Элегантно, но не экстравагантно.

— Я понимаю, что ты хочешь сказать, — сказал Тед, хотя не понимал.

Он готовился к этому обеду с самого понедельника, когда позвонил ей. Почему бы ему не пообедать в городе с подругой? Не признаваясь самому себе, он чувствовал, что это его шанс на нормальную жизнь. В последние несколько дней он менял кое-какие мелочи в своей домашней жизни. Он пересмотрел и переставил коробки и пакеты в Голубой комнате и уже очень много выкинул. С тех пор как много лет назад терапевт научил его, что «новая метла чисто метет», он купил мини-пылесос и пропылесосил везде, даже в Темнице. В среду он пошел погулять с утра, что однажды может превратиться в утреннюю пробежку. Он сделал всего четыре круга вокруг квартала, но они уложились в схему. Он регулярно читал «Фэрчестерский вестник», хотя до последнего номера еще не добрался.

Теперь он беспокойно просматривал меню, думая, что заказать. Его вкусы были просты до примитивности: омлеты, гамбургеры. Правильно ли будет попросить сандвич? Он чувствовал, что должен воспользоваться тем, что пришел сюда, и не хотел произвести на Майру впечатление деревенщины. Когда официант принес им вино, Тед остановился на макаронах, он надеялся, что они будут похожи на его любимые колечки. Майра заказала салат с курицей, жаренной на гриле.

— Итак, — объявила Майра, поднимая бокал, — за жизнь после «Лояльности».

— Верно. — Он сделал глоток вина, подражая ей. Не особенно вкусно, но пить можно. Потом он задумался о том, что она сказала. — Ты думаешь уходить?

— Я? Да постоянно. — Она состроила гримасу. — Знаешь ведь, какой этот Глисон, хотя бывают и похуже. Не знаю, может, у системных аналитиков по-другому. Я знаю, что Солли подыскивает место. Эта работа просто убивает.

— Да… а мне нравилось.

— Каждому свое.

Майра сделала большой глоток. Тед снова последовал ее примеру. Они оба замолчали, и Майра заерзала на сиденье, как будто устраиваясь поудобнее.

— Ну, — улыбнулась она, — ты-то выглядишь намного лучше, с тех пор как уволился.

— Правда?

— Определенно.

Ее улыбка стала еще шире, она наклонилась вперед, ее выпирающий живот прижался к краю стола. Блузка натянулась у нее на груди, стало видно линию лифчика. Тед отметил эти подробности без возбуждения и без отвращения.

На самом деле она чем-то напоминала его мать, и это его успокаивало, но в ней проглядывал хищный взгляд его тетки, отчего ему становилось не по себе. Тетя была не очень приятной женщиной. Он бессознательно отодвинулся назад, и его руки оказались на рукавах куртки.

Может, пора сменить тему. Например, поговорить о самой Майре. Он знал о ней очень мало и вдруг понял, что очень мало знал обо всех. Как будто все в мире жили в металлических контейнерах с этикетками, а он не мог заглянуть в них и не представлял себе, что там внутри. Пришлось ему начать снаружи. Ее полные, мягкие губы и добрые карие глаза были хорошим началом.

— Ты тоже хорошо выглядишь, — сказал он.

— Ну, Тед Сакс, ты очень любезен! — сказала она с фальшивым южным выговором и хихикнула.

— Но это правда, — сказал он с долей искренности, хотя и восхитился собственной дипломатичностью. Не зная точно, как продолжить, он решил начать с самого начала: — Где ты родилась?

— Я? В Чаппакве.

— А в какую школу ходила?

— Ты имеешь в виду колледж? — Она широко раскрыла глаза. — В Нью-Йоркском университете.

— Какая у тебя была специальность?

— В общем — то коммуникации… но почему ты спрашиваешь?

Тед подумал над вопросом.

— Потому что хочу узнать тебя получше.

Ее лицо смягчилось.

— Ясно. Но ты тоже должен рассказать о себе.

Следующие несколько минут они обменивались данными. Ей тридцать четыре, она свободна и живет в однокомнатной квартире в Мамаронеке. Ей нравится старое черно-белое кино, китайская еда и загорать на пляже. Пытаясь придумать что-нибудь равноценное, Тед рискнул сообщить, что ему тридцать три и он не женат. Он упомянул, что живет в Фэрчестере и любит смотреть видео. Думая о своей утренней прогулке вокруг квартала, он прибавил:

— Я начал заниматься по утрам.

— Правда? Молодец. Я пытаюсь, но… — тут она тяжело вздохнула, — это ненадолго. — Она похлопала по пухлым рукам, уютно укутанным рукавами блузки. — Проблема в том, что меня слишком много.

— Глупости, — сказал он ей. — Ты именно такая, какая должна быть. Ты Майра.

— Хм.

Она с любопытством посмотрела на него, как бы задумавшись, что стоит за этими словами. «Твой ход», — как бы говорила она, хотя она только сжала губы, ничего не сказав.

Тед сам задумался, что ему теперь говорить. Задавать новые вопросы? К счастью, в эту минуту принесли заказанные блюда, и они отвлеклись. На салат Майры стоило полюбоваться: кружок свободно переплетенной зелени и четыре полоски курятины, параллельно уложенные сверху. Теда восхитила симметрия, которую Майра тут же нарушила уколом вилки.

— Мм, неплохо. Хочешь попробовать?

— Э-э, нет, спасибо.

Он беспокойно оценивал свои макароны, представлявшие собой тонкие нити теста в соусе с зелеными крапинками. На его вкус, они были слишком тонкие, а соус совсем не напоминал томатный. Как бы то ни было, он их заказал. Он намотал несколько макаронин на вилку, довольно ловко, как ему показалось, и положил в рот. На вкус макароны тоже были зеленые. И недостаточно мягкие. Один парень в общежитии колледжа, который сам себе готовил, бывало, бросал макароны об стену: если они прилипали, значит, пора снимать с огня. Эти сняли рано. Он пожевал еще немного и положил вилку.

— Хочешь, попробуй у меня, — галантно предложил он.

— Не надо бы мне… Ладно, если только капельку. Вот, положи мне на хлебную тарелку. Но потом обязательно попробуй у меня курицу.

Майра распорядилась обменом с напускной серьезностью. Хотя минуту назад Тед отказался, он был рад кусочку бесплатной еды. По крайней мере, это просто курица, хотя не такая вкусная, как в забегаловке «Попай». Он взял из корзиночки с хлебом два куска итальянской буханки и положил на хлебную тарелку. Густо намазал их маслом, оторвал кусочек и стал жевать. Готовясь к сегодняшнему обеду, с утра он съел только половину замороженной вафли.

— И где ты ищешь работу? — заговорила Майра, когда он съел половину хлеба из корзинки.

Тед поднял глаза от последнего куска. По правде говоря, он мало что сделал, только составил список. Ему еще надо разослать резюме, и Дон пока не ответил на письмо. С другой стороны, ему нужно было как-то заполнить свои праздные дни, а скоро понадобятся и деньги. Но перспективы представлялись Теду довольно сомнительными, и в самые мрачные часы он думал, что, возможно, ему придется заняться обработкой данных. А с третьей стороны, пока что ему не отказывали и потому он мог наслаждаться своим потенциалом. Кстати говоря, сказал он Майре, он рассматривает одно место в «Консорциуме доверия», у главного конкурента «Лояльности».

— Вот как? — Она положила вилку и выпрямилась. — Я сама подумывала об этом месте.

Он постарался, чтобы его голос звучал равнодушно.

— Возможно, что я пойду туда на собеседование.

— Ну, в таком случае я могу тебе помочь. — Она наклонила голову набок, оценивающе глядя на него. — Могу проконсультировать тебя по вопросу одежды.

— Что ты имеешь в виду?

— Тед, Тед… — Она вздохнула. — Если ты собираешься на собеседование в «Доверие», тебе надо…

— Что надо? — Она начала его беспокоить.

— Ладно, вот.

Ее живот прижался к столу, она потянулась поверх короткой разделявшей их преграды. Мягким, но решительным жестом она опустила вниз один конец воротничка, торчавший вверх, как кроличье ухо. На таком близком расстоянии ее тени на веках казались приклеенными, и он почувствовал запах ее дыхания — старой мятной жвачки. Но его захватила гладкая белая кожа ее руки, проглянувшая сквозь натянутый рукав блузки на расстоянии нескольких сантиметров от его щеки. Ее поступок был чистым, но сильным, он втягивал его, выпрямлял его. Она еще на миг задержалась перед его глазами, ее рука коснулась его плеча, потом убралась.

— Понимаешь, дело не только в воротничке, — продолжила Майра, как будто не прикасалась к нему. — Пожалуйста, не обижайся, но мне кажется, что у тебя на рубашке пятно.

— Эй, я ношу одежду в прачечную-автомат.

— Хм. И как часто?

— Каждые три недели. — В этом Тед был уверен. Каждую третью субботу.

— Ох уж эти мужчины… — Она театрально возвела глаза горе. — В общем, я хочу только сказать, что ты симпатичный мужчина, и тебе нужно этим пользоваться. Кто знает? Может, в «Доверии» тебя будет собеседовать женщина.

Тед сомневался — все это предприятие, напомнил он себе, вилами по воде писано, — но комплименты действовали и на него. Он обнажил зубы гораздо шире своей обычной улыбочки и выпрямился на стуле. Когда Майра взяла бокал с вином, он взял свой. Делая глоток, сквозь окрашенное красным стекло он увидел ее голову странно искаженной и горящей. Вино попало не в то горло, и он закашлялся. Он попытался сглотнуть, но стало еще хуже.

— Что такое, Тед?

Он попытался сказать, что все нормально, но слова застряли в горле. Майра поднялась со стула, но ему удалось прочистить дыхательное горло, прежде чем она успела постучать ему по спине. И все же ее забота тронула его. Он осторожно хлебнул воды и поблагодарил.

Через секунду появился официант и спросил, как им понравились блюда.

— Очень вкусно, — ответила Майра, а Тед нехотя кивнул.

— Вы хотите заказать десерт?

— Нет, — сказал Тед одновременно с Майрой, которая сказала:

— Может быть.

— Хотя мне не стоит, — сказала Майра, когда Тед сказал:

— Хорошо.

— Может, закажем один на двоих? — предложила она и после коротких переговоров с официантом заказала пирожное с шоколадным суфле. Тед еще попросил кофе.

Майра держала руки так, будто выложила свои карты на стол. Ему нравились ее пальцы, маленькие, но хорошей формы. Он вспомнил, как они летали над клавиатурой.

— Сколько ты уже живешь в Фэрчестере? — поинтересовалась она.

— Я? — спросил Тед, как будто рядом с ним сидело еще несколько человек. В ресторане по-прежнему почти никого не было. — Чуть больше полугода.

— Тебе там нравится? — спросила она таким тоном, как будто подразумевала, что ему не должно там нравиться.

— Даже не знаю… — Он подумал об улицах, полных домов, среди которых никогда не будет его дома. — Я думаю, там лучше жить, когда у тебя семья. Иногда бывает одиноко.

— Я очень хорошо тебя понимаю.

Когда ее рука скользнула вперед, он подумал, не спросить ли ее о племяннике. Образ мальчика, обхватившего шест, не покидал его.

— А, Дональд? Как мило, что ты вспомнил! Я только что отправила ему открытку на День Валентина. Конечно, он для меня маловат. — Она хихикнула, и это было совсем не похоже на ее гортанный смех.

Ее рука снова двинулась вперед, он непроизвольно дернулся в другую сторону и опрокинул свой бокал с вином.

— Какой я неловкий, — забормотал он, вставая, чтобы промокнуть расплывающееся пятно салфеткой.

— Ничего. — Она коснулась его руки. — В следующий раз возьмем газированную воду.

Когда принесли кофе и пирожное, он стал по-деловому размешивать точное количество молока и сахара в своей чашке.

— Можно? — спросила Майра и стала отщипывать кусочки от пирожного.

Тед присоединился, но только из вежливости. Ему не нравилось смотреть, как она ест. Эти подвижные губы, эти полные щеки. Что, если бы он был вилкой в ее руке, представил себе Тед, и она поднесла бы его ко рту?

Наконец Майра посмотрела на часы и с тоской заметила, что ей пора возвращаться на работу. Тед кивнул, подавленный тем, что ему некуда идти. Его квартира показалась ему необитаемым островом. Ему вдруг представилось, как Майра берет его с собой, например, уменьшает до размеров куклы и убирает в сумочку. Он мог бы стать одной из безделушек у нее на столе. Когда принесли счет, он предложил заплатить за обоих.

— Ты у нас безработный. Заплатить должна я. — Он запротестовал, но она заставила его замолчать. — Нет, я с удовольствием пообедала.

— Я тоже.

— Тогда надо повторить, и побыстрее. Две души, потерянных в пригороде.

Прежде чем они расстались, она достала из сумки листок с фирменным логотипом, оторвала кусочек и написала на нем свой домашний номер.

— Позвони мне.

Глава 11

— Останови меня, если ты уже слышал эту шутку, — сказал я Алексу, вклиниваясь между диваном и телевизором.

Это был лучший способ привлечь его внимание, когда он смотрел телевизор. То есть не считая рукоприкладства, а я не собирался, повторяю, не собирался снова его бить. Честное-пречестное, тухлый огурец, кто сейчас обманет, тот его и съест. Или будет молодец? Во всяком случае, Алекс засмеялся, когда я рассказал ему этот стишок. Но сейчас он опять меня не слушал.

— Я сказал, останови меня, если ты уже слышал эту шутку.

— Откуда я узнаю, пока не услышу? — Он наклонился вправо в тщетной попытке что-нибудь увидеть.

По мультипликационному каналу показывали несколько старых выпусков про койота и кукушку-подорожника, которые никогда не казались мне особенно смешными. Слишком уж все предсказуемо. Я, как и остальные взрослые мужчины, с которыми я разговаривал, мечтал, чтобы в один прекрасный день койот сунул динамитную шашку под хвост кукушке и мультсериалу пришел конец. Мы с Алексом согласились, что Багз-Банни гораздо интереснее. Но пожалуй, телевизор лучше, чем отсутствие телевизора, а в будние дни около полудня больше ничего приличного не показывали. Обычно в это время Алекс скучал в школе, но сегодня он остался дома из-за простуды. Весь пол вокруг журнального столика усыпали скомканные салфетки, и я то и дело просил его их убрать. В то утро, раз я, формально говоря, оставался дома, то согласился присмотреть за ним, и Джейн с благодарностью выпорхнула за дверь.

— Не заболей от беспокойства! — сказал я ей вслед, пока она направлялась к своему «вольво».

Я придумал себе новую стратегию: быть забавным. Мистер Сама Приятность и Настоящий Мужик — это очень хорошо, но… ну ладно, не очень-то и хорошо. Мой «Ре-Флекс» переехал в гараж, приютившись рядом с такими же забытыми велосипедами. Как бы то ни было, в последнее время нашим отношениям не хватало одного основного элемента — юмора. Когда-то мы вместе веселились, каламбурили, пересказывали услышанные анекдоты, и я хотел все это вернуть. Я шутливо отдал Джейн честь, когда она выезжала со двора, уже по-настоящему рискуя пропустить поезд в 8:07. Она не ответила, но, надеюсь, хотя бы оценила.

Мой сын, с другой стороны, оказался благодарным слушателем. Вчера я выложил ему из палочек улыбающееся лицо, а когда он запротестовал, я выложил недовольное. Прочитал ему смешное стихотворение Огдена Нэша о том, как крокодил съел профессорскую жену.

— На такой насморк не начихаешь, — мягко пожурил я его, когда он высморкался в десятый раз за две минуты.

— Бде очедь плохо, — пролепетал он с забитым носом.

— Смех — лучшее лекарство, — сказал я, повторяя слова моего отца, который цитировал отрывки из «Ридерз дайджест» за обеденным столом. Я попытался вспомнить какой-нибудь анекдот из тех, что любил мой старикан. — Ну-ка, посмотрим… Что говорит человек с насморком, когда приходит домой и видит, что его обворовали?

— Мне все равно. — Алекс высморкался еще раз и бросил салфетку на пол.

Но вообще ему нравился Смешной Папа или понравился бы, если бы он чувствовал себя получше. Поэтому я упорствовал, загораживая телевизор.

— Ну давай, подумай. Человек с насморком. — Я подкупающе улыбнулся. — Хочешь подсказку?

— Нет. А… а… апчхи!

Я хлопнул в ладоши.

— Правильно, «Апчистили!».

— А. — Он озадачился. — Откуда ты берешь все эти шутки?

Я взмахнул рукой, изображая вездесущность.

— Отовсюду. — На самом деле теперь, когда мой браузер перестал дурить, большинство шуток я брал с юмористических сайтов. — Некоторые услышал недавно. Другие — когда был в твоем возрасте.

— А сколько ты знаешь анекдотов?

Я махнул рукой в другую сторону, изображая бесконечность.

— Много. Я подумал, что надо тебя взбодрить, пока ты болеешь.

— Спасибо. Правда, помогает, немножко. А можно мне теперь посмотреть телевизор?

Не такой реакции ждал я от своего слушателя, но подавил готовую набежать на лицо хмурую гримасу. Наоборот, я добродушно улыбнулся и удалился. В этом и был смысл: поднять ему настроение, а не заставить кататься по полу от смеха. Если ситуация в нашей семье не изменится, по крайней мере, над ней можно посмеяться.

В такой формулировке похоже на совет врача. У моих пациентов он давал противоречивые результаты. Когда вчера утром я принимал Р., она пребывала в глубоком унынии. Она так съежилась в кресле, что мне захотелось на секунду стать учительницей Алекса мисс Хардин и призвать ее: «Держите осанку!»

— Мы с Дуайтом вчера вечером страшно поругались, — вздохнула она куда-то в кресло. — Он считает меня паршивой хозяйкой.

— Как вы думаете, что заставило его это сказать?

— Он вернулся слишком рано. Пришел около половины шестого, а я не успела вымыть посуду. Он взял стакан из раковины и налил в него скотч. — Она помолчала. — А там еще со вчерашнего вечера оставалось немного бурбона.

Обычно после таких слов я бы подавил улыбку. На этот раз я открыто улыбнулся. Р. посмотрела на меня прищурясь, что должно было послужить мне предупреждением.

— Потом он вышел в коридор, а у меня оставался там пылесос, и он зацепился ногой за шланг.

— Вы шутите. — Я подумал о том, какая бы вышла комедия из всех этих домашних передряг. — Смех, да и только.

— Что вы хотите сказать? Он треснул пылесосом об стену. И разорался.

— Хм. Позвольте мне сказать по-другому. Что, если бы он поскользнулся на банановой кожуре?

— Тогда он обвинил бы меня… я не знаю в чем. В неправильном расположении фруктов в квартире.

— Хорошо сказано.

— Вам-то легко говорить. Вас там не было. — Ее губы сжались в тонкую линию, и после этого раскрыть их оказалось трудно.

Поэтому в разговоре с С. я изменил подход. Во-первых, после того как я поразил его своим образом настоящего мужика, мне стало казаться, что мы перешли на новый уровень откровенности. Но когда он пожаловался на то, что Шерил стала вести хозяйство из рук вон плохо, я не рискнул хохотнуть. Я даже не улыбнулся (хотя мне до смерти хотелось).

— Да, она бесится, потому что я не хочу нанимать уборщицу. — Он закатил глаза. — И теперь она типа отказывает мне. Я имею в виду, в супружеских обязанностях.

«Для некоторых женщин это не обязанность», — вставил Мартин, чьего голоса я давненько не слыхал. Сногз подчеркнуто промолчал.

— Как я понимаю, вы не находите это смешным.

Никто не смог бы нахмуриться сильнее, чем С.

— Что ж тут может быть смешного?

— Ничего, в этом и проблема. — Я сцепил кисти рук на колене. — Но иногда одной шутки достаточно, чтобы разрядить обстановку. Знаете, типа «невозможно жить ни с женщиной, ни без нее».

— Так говорил мой отец, а он женился трижды. Но в принципе что тут такого смешного? Это же чистая правда.

Наступил полдень. Я должен был быстро приготовить обед на двоих и вернуться в кабинет. Я открыл консервную банку и разогрел куриный суп, хотя знал, что Алекс его есть не будет, но это был правильный отцовский поступок. Для себя я как раз накладывал пюре из нута на лепешку, когда позвонил Джерри. Как обычно, он хотел поболтать, правда, торопился.

— Слушай, — дошло до меня, — я заполняю твой десятиминутный перерыв между пациентами, да?

— Я… я бы выразился иначе. Как там моя пациентка?

— Ты бы слышал, каких гадостей она мне про тебя наговорила.

— Что? А, ты шутишь.

— Ага, шучу, — положил лепешку на тарелку. — Как там Кэти?

— Все также.

— Дерьмово.

— Очень смешно. Слушай, может, я не вовремя позвонил?

— Извини. Просто Алекс болеет и остался дома. Не обращай внимания. Рассказывай, что там у тебя.

— Я тебе говорил, что на неделю запретил Саманте брать машину?

Кажется, за что-то такое вроде кражи, но нет, дело было в завтраках, которые ученики брали с собой в школу. У нее даже оказалась соучастница, еще одна девочка, она стояла на стреме, пока Саманта рыскала по сумкам. Она не съела взятое, но почему-то разбросала во время перемены. Многие ее боялись и решили не жаловаться. Но один мальчик все-таки пожаловался. Теперь Саманта должна была возвращаться домой сразу же после школы и каждый день печь печенье для тех школьников, с чьими завтраками она разделалась таким неуважительным образом.

Смешно? Я не стал углубляться. К тому же Джерри замучил меня своей книгой, у которой не было подходящей последней главы.

— Что ты думаешь насчет концовки? — беспокойно спросил он.

— Я за концовку. — Я посмотрел на бутерброд, которому до полного совершенства не хватало только кусочка помидора. — Слушай, мне пора идти.

— Да, мне тоже. Созвонимся потом.

Мы вместе повесили трубку. Может, надо было рассказать ему анекдот про маленькую девочку с фермы и коммивояжера?

Суп уже выкипал, и я вылил его в пластмассовую миску с нарисованными петухами. Уже половина первого. Я отнес миску в гостиную и крикнул:

— Горячий суп, горячий суп!

Еще я принес необычно разрезанное яблоко, каждый кусочек был похож на улыбающиеся губы.

— Это что?

— Это веселое яблоко. Если съешь его, у тебя на щеках появятся улыбки.

— Хм. Чепуха какая-то. — Но он все-таки взял кусочек, а когда я заглянул к нему через несколько минут, то увидел, как он с любопытством ощупывает щеки.

Я проглотил лепешку и выпил кофе и вернулся в кабинет. Послеобеденным пациентам я рассказал пару анекдотов, и они отреагировали так, как будто я устроил им настоящий праздник. Один сам пошутил. Отлично — сегодня я сделал нескольких человек чуть веселее. Между пациентами, за несколько минут до двух часов дня, я сбегал обратно в дом, чтобы проверить, как там Алекс. Он опять лежал на диване перед включенным телевизором. Почему-то он смотрел его вверх ногами.

— Ты как? — крикнул я по пути в туалет.

— Опять дос совсеб заложило.

— Если будешь так сидеть, станет еще хуже!

— Да? — Он не сдвинулся с места, но хотя бы не спорил.

Выйдя из кабинета в три часа, я заглянул в гостиную.

Никакого Алекса, только миска холодного супа и куча салфеток. В спальне его тоже не было.

«Попробуем обратить в шутку», — подумал я. На этот раз я сразу спустился в подвал и заметил, что одеяло вернулось в угол у топки. По обе стороны от него лежали коробка сырных крекеров и фонарик. Как будто поход в пределах дома. В середине одеяло сгорбилось, как будто под ним сидел маленький мальчик. Если он хочет здесь прятаться, пускай, может быть, он убегает сюда от родительских ссор. Однажды, когда мы с Джейн повздорили — из-за чего же? кажется, из-за того, какую туалетную бумагу покупать, однослойную или двухслойную, — я посмотрел на Алекса: он молча зажал уши руками и читал книгу. Вот так, пока мы растем, у нас формируются защитные механизмы. И если необходимость в них прошла, а они задержались, то тогда они превращаются в неврозы: если, скажем, твои тридцатилетние друзья затевают ссору в твоем присутствии, ты автоматически делаешь вид, что ничего не слышишь.

Но Алекса не было в подвале. Я тихонько толкнул бугор посередине, и он сдулся без слов. При дальнейшем расследовании обнаружилась подушка и серо-зеленый рюкзак, набитый вещами будто бы для похода с ночевкой. Внутри были складной нож и книжка «На дороге» с загнувшейся, как собачьи уши, обложкой. Если только Алекс не взялся за Керуака, у нас в доме бывает посторонний человек.

Сначала я почувствовал себя оскверненным, не могу подобрать иного слова. Черт возьми, кто-то влез в наш несчастливый дом. Что еще страннее, он приходил не один раз и оставался, словно какой-то загадочный постоялец. Окно в подвале явно было взломано, возможно, этим и объяснялись те ночные скрипы. И все ради чего — чтобы переночевать? Я поискал в рюкзаке каких-нибудь объяснений и вскоре нашел. На внутреннем клапане был пришит ярлычок с именем: Д. Шрамм. Так вот где периодически пропадает Долтон, на что жаловалась Мэвис. Видимо, это типичное поведение, хотя не каждый подросток заходит в своем отчуждении так далеко — а некоторые заходят гораздо дальше и приносят в школу оружие. Если посмотреть с этой точки зрения, то поведение Долтона вряд ли можно назвать преступным. Я вспомнил, когда видел его в последний раз: мрачная внешность, встает из-за обеденного стола и важно шагает прочь, тень подростковых усиков подчеркивает мрачное выражение на лице. Я подумал, интересно, если Эндовер узнает о его выходках, будет ли он их повторять. А Брирли? Обычно девочки так себя не ведут, едва ли ей это вообще придет в голову.

Еще в рюкзаке нашелся банан, карманный ножик, зажигалка, ручка и блокнот с каким-то верлибром, который он назвал «Против родителей». Конечно, нелегко иметь такую мачеху, как Мэвис Тэлент: она относится к семье как к испорченному произведению искусства и больше заботится о своих горшках, чем о том, чтобы накрыть на стол к обеду, пока Артур наблюдает за рынком акций. К этому времени я уже передумал звонить в полицию, как хотел вначале, и задумался, стоит ли вообще кому-нибудь рассказывать. Какого черта, разве от этого кому-нибудь плохо? «Пусть это будет нашим секретом», — услышал я свои же слова (или Сногза?), глядя в испуганное лицо Долтона, который до подбородка натягивал потрепанное зеленое одеяло. Я аккуратно сложил под одеяло подушку и рюкзак.

«А как же родители? — фыркнул Мартин. — Разве они не имеют права знать? Кстати сказать, а где твой собственный сын?»

— Алекс! — Я побежал по лестнице из подвала, прыгая через две ступеньки. — Ты где?

Я выбежал в гараж, ударившись голенью о «Ре-Флекс», точно тем местом, куда во время прошлого матча Алекса меня ударил неизвестный игрок «Жала». Я минуту прыгал от боли, и в конце концов у меня хватило ума проверить одно место, о котором я бы подумал в последнюю очередь.

Мой кабинет. Он сидел в приемной и читал журнал. Наверное, прошел, когда я вышел, вроде сюрприза из комедийного сериала.

Я вошел в комнату.

— Очень смешно. Что — ты — делаешь — в моем — кабинете?

Он поднял на меня глаза:

— Я болею.

— Я знаю, знаю. Но ты понимаешь, что я только что потратил… — я посмотрел на часы, — почти двадцать минут, пока тебя искал?

— Извини. — Он высморкался. — Но я плохо себя чувствую.

— И что?

— Ты разве не помогаешь больным людям?

Я вздохнул:

— Алекс, ты прекрасно знаешь…

— Я пошутил, папа.

— Понятно. А теперь иди. — Я показал на дверь. — Но не потеряйся.

Он встал.

— Я только хотел узнать, на что это похоже. Быть твоим пациентом. — Он понизил голос и отвернулся. — Ты больше заботишься о них, чем обо мне.

— Алекс!

— Что?

— Ты правда так думаешь?

Он шмыгнул носом. Трудно сказать, что это — насморк или всхлип. Я помню, как один раз, когда мой вечно занятой отец опять не обращал на меня внимания, мне захотелось спрятаться в сейфе того банка, где он работал. Я этого так и не сделал, а вот Алекс мог бы.

— Ладно, ложись на кушетку.

— Зачем?

— Я буду тебя лечить. Как своего пациента.

— Правда? — Он лег на живот и растянулся на кушетке в полный рост. — Мм, а это больно?

— Не должно быть. — Я сел в свое имсовское кресло, поглаживая левую ногу, потому что правая еще болела. — Ладно. Теперь расскажи мне, что тебе снилось прошлой ночью.

Я прошел через всю фрейдистскую рутину от свободных ассоциаций до толкования снов. В одном из снов, который Алекс вытянул из глубин сознания, он фигурировал в роли папы и проваливался в дыру, которая вела в офис, где его ждала мама. Я проигнорировал намеки на эдипов комплекс и сказал ему, что это похоже на «Алису в Стране чудес». Еще я расспросил его о школе и доме. Джеймс снова болеет, лежит в больнице. Это явно очень беспокоило Алекса, но он не хотел особенно распространяться. Так же уклончиво он отвечал, когда разговор зашел об отношениях с родителями. Откровенно говоря, по нему было видно, что ему очень неуютно, и я закончил беседу.

— Алекс, боюсь, наше время вышло.

На все про все ушло десять минут.

— Спасибо, папа. — Он встал и пошмыгал носом ради пробы. — Мне гораздо лучше. — И через секунду: — Ты обещал мне рассказать шутку.

Обещал? Очень жаль, но ни одна шутка не приходила мне в голову. После всего, что я услышал и рассказал сегодня, голова у меня совершенно опустела. Самый страшный кошмар любого комика.

— Извини, сейчас ничего не могу придумать.

Алекс лукаво улыбнулся:

— Тогда я тебе скажу шутку.

— Правда? Ну давай.

— Что уходит, когда ты встаешь?

Эрекция, вот что.

— Не знаю.

Алекс был в восторге.

— Отгадай.

Я попытался мысленно представить себе ситуацию, но кофе уже выветрился. А я поднялся в шесть утра, потому что Алекс пыхтел как паровоз. Что уходит, когда ты встаешь слишком рано? Терпение.

— Я не знаю. Правда, не знаю. Скажи что.

— Ты даже не пытался отгадать!

— Все, хватит, — сказал я. — Мне нужно пойти в спальню и вздремнуть. Я спущусь позже, чтобы приготовить ужин.

— Но я хочу играть в «Монополию».

В таких случаях мне хотелось просто выйти из комнаты — или отказаться от отцовства.

— Пожалуйста, играй, — сказал я, направляясь к лестнице, — только не со мной.

— Ну ладно! — завопил он в мою удалявшуюся спину. — Я буду играть один.

Видимо, он так и сделал, хотя собственными глазами я не видел. Наоборот, я развалился на нашей большущей кровати и попытался заснуть, но это оказалось трудно. Чувство вины придавило меня, словно тяжелое стеганое одеяло. На самом деле я устал не от Алекса — я устал от того, как плохо с ним поступаю. Он хороший мальчике богатой фантазией. Мой бедный сыночек, которому приходится выносить такого папашу. У моего старикана, по крайней мере, было то оправдание, что на нем держалась семья. Я заерзал — на этой кровати невозможно лечь удобно.

Снизу до меня доносился стук кубиков, падавших на игровую доску, и фишек, топавших по квадратам. «Ты будешь покупать Парк-Плейс? — как будто услышал я, а потом: — Ты должен мне двадцать восемь долларов».

Я снова подумал о загадке, которую загадал мне Алекс. Я так и не придумал ответа. Вопрос казался смутно знакомым, как будто я слышал его в школе, в той огромной горе детства, большую часть которой я оставил за спиной. До тех пор, пока не появился Алекс. Он заставил меня посмотреть на те годы с новой, непривычной точки зрения. Как там говорилось? Что уходит, когда ты встаешь? Нет, не совсем так. Что исчезает и никогда не возвращается?

Призрачные фишки стучали в дальней комнате. Детский голос повторял:

— Один, два, три, четыре, пять.

Я повернулся на бок. «Почему у меня больше нет той энергии, которая была раньше?» Нет, нет, что в последнее время действительно меня достает…

Кто-то чихнул, едва слышно. Я по-прежнему лежал на кровати, но либо она увеличилась, либо я уменьшился. Я повернул голову и увидел, что ко мне подходит мой сын, великан, занявший всю мою жизнь. Он наклонился надо мной. Он протягивал руки, пальцы… Он постучал по моему плечу.

— Папа, папа. — Он пристально вгляделся в меня огромными глазами. — Ты поспал?

— А? — Я отодвинулся в страхе, не успев сообразить, кто мы оба такие. Наверное, я задремал. — Поспал? Не совсем.

— Извини. Но игра закончилась.

— Кто победил?

— Я. — Он рассматривал столбик у кровати. — Можно мне теперь палочки?

— Нет, скоро ужинать.

— Так нечестно! — крикнул он и опять побежал к себе в комнату.

Почему я не мог быть с ним помягче? Через минуту я услышал бормотание и стук фишек. Надеюсь, я не толкнул его ни на что странное. Алекс — не тот тип, чтобы играть с воображаемым партнером, но как знать.

— Я хочу извиниться, — заявил я, входя в его комнату.

Он настороженно посмотрел на меня:

— За что?

— Ну, не знаю, за то, что сердился на тебя. — Я не мог посмотреть ему в глаза.

— Ничего, папа. — Он сказал это с таким понимающим видом, что на миг мне показалось, будто он все знает о моих проблемах с женой, но в некотором роде так и было.

Он предложил мне посмотреть журнал, а я предложил почитать его вместе. Мы сели рядом на кровати и по очереди читали вслух шуточные подписи к открыткам. Скоро мы уже читали их нараспев.

— Ты лежишь больной в постели… — в третий раз запел Алекс.

Потом вступил я:

— И лепечешь еле-еле…

Когда мы добрались до последней строчки, зазвонил телефон. Я бросился по коридору в спальню. Джейн.

— Я звоню с вокзала. Просто хотела тебе сказать, что для разнообразия приду к ужину вовремя. Как там малыш?

— Уже лучше. Теперь он весь твой, — я попытался закончить шуткой, — хотя я почти уверен, что он и наполовину мой.

Я побежал обратно в комнату Алекса и спел еще несколько шутливых стишков. Потом я пошел на кухню, чтобы готовить ужин, просто спагетти и салат. По какой-то причуде я размешал в томатном соусе немного зеленого пищевого красителя, который остался с прошлой Пасхи, но смесь зеленого с красным дала в итоге почти черный цвет. Тогда я всыпал еще красителя, но стало только хуже. Жалко, что нельзя устранить недостаток, размешав соус в обратном направлении. Я попробовал на вкус: прекрасно. Придется моим домочадцам потерпеть.

Я только успел поставить кастрюлю с водой на огонь, когда вниз сбежал Алекс. По его шагам обычно можно было сказать, в каком он настроении. Его лицо эльфа заглянуло в кухню. Я поспешно накрыл миску с соусом крышкой. Он встал по стойке «смирно» и прочитал на память:

— Но я знаю, в чем тут дело…

— Просто лень тебя заела…

— Теперь я хочу есть, — заявил Алекс, когда мы дочитали стишок до конца.

— Хорошо. Я тоже. — Я нахмурился, глядя на плиту. — Слушай, так какой же ответ на твою загадку?

Алекс покачал головой:

— Не скажу. Если скажу сейчас, будет не так смешно.

— Да ладно, скажи.

— Не-а.

У дома громко зашуршал гравий. Приехала Джейн. Алекс побежал ей навстречу, оставив дверь открытой.

Правда, мне показалось, что мама в дурном расположении духа. Она разрешила Алексу занести в дом ее черный нейлоновый портфель, потому что ему нравилось делать вид, что это его портфель, но осталась недовольна исполнением.

— Не тащи по полу. Подними выше. — Она попыталась взять портфель из его рук. — Вот так.

Но Алекс не отпускал, и они вошли в дверь боком, оба держась за свою половину портфеля.

Беда в том, что в нем росту всего сто двадцать сантиметров, а Джейн никогда этого не признавала. Может быть, всем матерям кажется, что их сыновья больше, чем на самом деле, или, может быть, она считала, что он живет не в полную силу. И придиралась. Пора чуть-чуть посмеяться, чтобы поставить ее на место.

— Привет, милая, ты пришла! — Я замахал руками. — И как рано.

Джейн опустила свой угол портфеля на кухонный стол.

— Господи, ну и денек! Все прямо валилось из рук. В конце концов я решила удрать и доделать завтра.

— Типа сегодня разбила яйца, а завтра будешь жарить яичницу?

Она искоса взглянула на меня.

— Что-то в этом роде. — Она перевела взгляд на плиту и пустую коробку из-под спагетти. — Опять макароны?

— Я сделал новый соус. — Я посмотрел на нее, сияя. — Посмотрим, как он тебе покажется.

— Ладно. Дай только переодеться.

Алекс потянул ее за серый жакет, «Шанель», или «Уэст 9», или «Диор», или что-то в этом роде. Как она однажды объяснила, если ты работаешь в дорогостоящей корпорации, приходится одеваться дорого. Алекс опять потянул, угрожая порвать его по швам.

— Я хочу есть. Давайте ужинать прямо сейчас.

И тогда мы сели за семейный ужин — то самое свято чтимое установление, хотя больше на словах, чем наделе, хорошо, если он окончится разочарованием, а ведь может и взрывом. Начало было не очень хорошее. Я отвлекся и переварил спагетти. Вышло слишком мягко, но, по крайней мере, как любил Алекс.

— Кому вообще нужен этот парень по имени Аль Денте? — сказал я ради Джейн, но, может быть, она меня не услышала. Тогда я открыл соус.

— Фу-у! — сказал Алекс. На огне цвет еще больше потемнел. — Почему он черный?

— Может быть, в него добавили сепию осьминога, — любезно, но не слишком, вставила Джейн. — Было очень модно в ресторанах лет десять назад.

Алекс положил вилку.

— Я не буду есть осьминога.

— Там нет ничего морского. Только пищевой краситель. Он должен был получиться зеленый. — Я стиснул зубы, выжимая улыбку. — Ты только попробуй.

Чудесным образом я сделал так, что мы сели за ужин единой семьей, поделив на всех макароны и салат. Я наполнил два бокала калифорнийским мерло и один стакан молоком без гормонов. За едой Джейн пожаловалась на свои злоключения. Позвонил Брайс и сказался больным, оставив ее без помощника, а потом оказалось, что документы для контракта с азиатами плохо подготовлены…

— Мама, посмотри на меня! — Алекс вилкой накручивал спагетти в большой клубок.

— Подожди минутку, малыш. — Она глотнула вина. — Короче говоря, сервер завис ровно в 4:02, и я это знаю точно, потому что…

— Мама, ты не смотришь!

— Через минуту.

Я пытался уделить все свое внимание Джейн, сидевшей напротив меня, но у большинства родителей есть нечто вроде примитивного локатора. Справа от себя краем глаза я видел какое-то движение, Алекс к чему-то готовился. В конце концов я повернулся и увидел, что он накрутил на вилку огромный клубок макарон и собирается засунуть его себе в рот.

— Нет, это слишком много!

— Влезет. — И почти влезло, осталось только несколько истекающих черным соусом макаронин, которые свисали у него изо рта, и он их медленно всосал. Мы все вздохнули с облегчением.

И тут Алекс чихнул. Началось с предупреждающего «А-а-а», но принять меры мы не успели. Он просто взорвался. Изо рта Алекса вырвались капли черного соуса и жирные червяки макаронин, разлетевшиеся во все стороны, но главным образом на Джейн. Они плохо смотрелись и на белой шелковой блузке, и на сером пиджаке. Я рефлексивно дернулся, еще до ударной волны, чтобы подставить руку, — и опрокинул бокал вина, добавив ко всей красочной мешанине темно-красное пятно.

— Алекс! — крикнула Джейн, вскакивая из-за стола и тщетно стараясь вытереть грудь бумажной салфеткой. Он захныкал.

Прежде чем инцидент успел перерасти в греческую трагедию, я поспешил представить его с верной, юмористической точки зрения.

— Алекс, что ты натворил, — назидательно сказал я. — Взрыв на макаронной фабрике.

Алекс озадаченно посмотрел на меня. Джейн побагровела от злости.

— Ты тут отпускаешь глупые шутки, а он испортил мне одежды на семьсот долларов.

Я поднял руку:

— Ты права. Мы это ликвидируем. Алекс, неси губку.

Он замахал руками:

— Но я же нечаянно.

Пока он не ушел внутрь себя, я вытащил его из-за стола и подтолкнул в направлении раковины. Джейн пошла наверх переодеваться и спустилась со злобным видом, а я попробовал объяснить:

— Я не хотел над тобой посмеяться. Я просто подумал, что шутка поможет разрядить обстановку.

— Ха-ха.

— Я тебя не обманываю. Мы все такие мрачные.

Я смотрел на их лица, а они смотрели на меня. Вдруг кухня стала слишком тесной, а воздух таким густым, что в нем можно было задохнуться. Раз теперь очередь Джейн заниматься Алексом, то я имею право делать что хочу. Обычно в такой ситуации я сел бы за компьютер, но сейчас мне нужно было уйти подальше, может, пройтись вокруг квартала, даже если это и старомодно. Я встал и пошел за курткой, висевшей в коридоре в шкафу.

— Ты куда? — спросила Джейн.

Дальше я сказал нечто несообразное:

— Пожалуй, пойду годик погуляю.

— Что?

— Я хотел сказать, часик. — Фрейд говорил, что случайных оговорок не бывает. — Мне нужно выйти. Я скоро вернусь.

Уходя, я не расслышал, что ответила мне Джейн, но услышал, как Алекс опять протестует, говоря, что он сделал это ненарочно.

Вечерний ветер раннего марта приятно обдувал мое лицо. Повеяло дымком. На улице было не холодно, но если уж люди купили себе дом с камином, то им хочется разжечь настоящий огонь. Тем временем жители пригорода еще возвращались с работы, в основном проезжали мимо в минивэнах, но некоторые шли пешком с железнодорожной станции. Я обошел квартал, вглядываясь в дома, чьи окна мало что показывали. Перешел через Честер-стрит и направился по Джефферсон-Лейн, где тротуар кончился и начались окаймленные булыжником газоны. Небо, темнея, как бы расширялось вверх, поднимаясь все выше и выше над вязами и дубами. Риджфилд еще не кончился, но это была старая часть Фэрчестера с домами поскромнее и деревьями постарше. Семейство Тэлент-Шрамм жило в доме № 41 в псевдотюдоровском стиле, его темные окна были закрыты ставнями, и, когда я подошел к их дому, мне опять подумалось про Долтона. «Потерявшиеся мальчики в своем убежище…» — вспомнилась строчка вроде бы из «Питера Пэна». Мне и правда стоит посмеяться, по крайней мере, не принимать все так серьезно. Подойдя к дому № 41, я заметил только одну машину. Я подумал, не постучаться ли к ним. Но кто мне откроет и что я скажу? Мне не нравилась роль полицейского. «Перестань хоть на минуту быть отцом», — подумал я. Успокоительные банальности лезли мне в голову: мальчишки есть мальчишки, кому от этого плохо, со временем пройдет. Наконец я случайно наткнулся на Уинфилд-авеню, однообразную улицу с домами, похожими на фермы, и коттеджами, сдаваемыми в аренду. Я завернул за нестарый еще клен и пошел домой.

К этому времени воздух уже сгустился в ночь. Пригородная зелень превратилась в черный мрак, как мой соус для спагетти. Обратно я пошел кружным путем, но так, чтобы обогнуть Крест-Хилл, потому что иначе мне пришлось бы пройти по Дороге Дохлой Собаки, как я ее мысленно назвал. Наверняка труп уже убрали, но все равно в этом месте осталось что-то неприятное. Поэтому я подошел к Гарнер-роуд с другой, непривычной стороны. Дома казались знакомыми, но какими-то странными призраками: я не знал, что у них внутри. Кому принадлежит этот коттедж, обшитый вагонкой, Дилэнси, кажется, так их зовут? А на углу в оштукатуренном бежевом домике вроде бы живут азиаты? Мы мало кого знали из наших соседей, не так, как во времена моего детства, когда ребята из целого квартала устраивали общие игры, например в салки или пятнашки. Тогда жизнь была веселее: даже у мороженщика на фургоне, за которым мы носились толпами, значилось «Веселый мороженщик». Или взять Хеллоуин, это был праздник детского непослушания. Сейчас же их ни на минуту не оставляют без присмотра. Детям до сих пор удается проказничать — трудно не заметить, сколько в нашем квартале изуродовано почтовых ящиков, — но это уже не то. Если бы я застал этого паршивца, я… не знаю, что бы я сделал.

Дойдя до кирпичной виллы Дисальва, я замедлил шаг. У них в столовой было большое завлекательное окно. Комнату с длинным столом освещала люстра, все Дисальва сидели вокруг полированного овала и ели ужин, приготовленный для них Луизой. Никакого черного соуса. Настоящий семейный ужин напоказ соседям. Тут я заметил, что все они повернуты в одну сторону. Я вытянул шею, чтобы лучше разглядеть, и увидел большой телевизор на тумбочке. Так вот что собирает их семью? Они ели медленно, в такт телепрограмме. Так они придали новый смысл слогану: «Включайся!» Я отошел на цыпочках, хотя меня и так никто бы не услышал.

Я подавил в себе желание пнуть по неприступным кустам Стейнбаумов. Их дети выросли, и они переключились на зеленые насаждения. Самонаслаждения. Интересно, они пререкаются по вечерам из-за того, каким методом формировать крону или какую использовать мульчу? Дома казались мне странными только потому, что я не знал, как проходит в них жизнь, но я мог догадываться: ссоры из-за денег, из-за того, чьи потребности важнее (не говоря уж о детях). Романтично ли с моей стороны думать, что где-то бывают счастливые семьи?

Наконец я остановился перед нашим домом, чью внутреннюю жизнь я знал даже слишком хорошо. Снаружи дом казался радостным и хорошо освещенным, но мысль о том, что внутри, меня парализовала. Ждут ли они меня? Я никогда не буду суперпапой, но как отец я был неплох, да и как муж покладистее большинства мужчин. Так почему же меня постоянно кидает между злостью и чувством вины? Вряд ли моего отца мучили подобные сомнения, но он жил в другую эпоху. А кроме того, я никогда его не спрашивал.

Взявшись за дверную ручку, я почувствовал внезапное желание уехать в Новую Зеландию и разводить овец. Блеяли бы себе, а не ныли: «А как же я?» или «Папа, я тебя ненавижу», жевали бы траву и не просили сухих палочек. Но я еще раньше решил, что уйти, не решив проблемы, неправильно. Теперь я уже был не так уверен. Может быть, они изменились, а мне ничего не сказали. Алекс рос молчуном. Джейн с головой ушла в бизнес. Может быть, у нас и чувство юмора стало разное? Еще один пункт в список.

И тут я услышал шум изнутри. Голоса матери и ребенка. Кажется, они там веселились. Мне бы тоже не помешало. Главное — не прекращать попыток. Нужно было сегодня позвонить Джейн в офис, когда она там сходила с ума, и притвориться продавцом из телемагазина. Я тихо прошел через переднюю дверь, сдержав желание крикнуть: «Я дома, дорогая!» Сверху доносился стук фишек. Кажется, Джейн согласилась на «Монополию», от которой я отказался. Хорошая мама. Папа ушел часик погулять. Или годик. Может быть, я даже еще не вернулся домой.

Мысль о том, что я мог бы быть в другом месте, взволновала меня. И тогда я сделал нечто странное. Я снял куртку и ботинки и поднялся по лестнице тихо, как кошка, которую мы так и не завели. На верху лестницы из угла коридора можно увидеть часть комнаты Алекса, причем тебя самого видно не будет. Правда, многого разглядеть я не мог, потому что они разложили «Монополию» у кровати, но мне все было слышно. Если я и не любитель подсматривать, то, выходит, любитель подслушивать.

Стукнули брошенные кубики. Алекс сосчитал ходы и объявил, что он остановился на своем участке. Кубики снова упали. Но вместо Джейн, кажется, опять пошел Алекс. Может быть, мама снисходительно позволила ему пойти ее фишкой? Я прокрался метра на полтора вперед и подглядел, вот, наконец, наступила очередь Джейн. Ага. Похоже, в «Монополии» три игрока, и не по годам развитой Алекс играет за двоих. Видимо, таким образом он мог играть сам с собой и принять в игру еще кого-нибудь. Вот вам и монополия. Пли третий игрок не пришел? Кажется, они по мне не скучали.

Ну и как, мы уже веселимся? Я то и дело хотел крикнуть: «Ага, попались!» Но секунды перетекали в минуты, а я только смотрел. Из моего укрытия мне казалось, что Джейн поддается Алексу, это часто бывает с родителями. (С другой стороны, мой отец просто давал мне фору — семь очков в пинг-понге, ладью в шахматах, — а потом играл в полную силу.) Как бы то ни было, скоро игра закончилась. И Алекс потребовал, чтобы мама рассказала ему анекдот.

Джейн засмеялась:

— Прости, малыш, ничего не приходит в голову.

— Но папа все время шутит. — Алекс наклонился над игрой капризной фигурой в пижаме.

«Слышал шутку про мальчика, который выбросил будильник, чтобы время побыстрее пролетело?» — послал я телепатическое сообщение Джейн, но она его не получила.

— Я не папа, — ответила Джейн. Как мне показалось, мрачновато.

Алекс поднялся, расставив ноги и уперев руки в боки.

— Я хочу анекдот.

Джейн полулежала на полу, опираясь на локоть. Потом она подползла к нему, как хищник.

— Нет, сегодня никаких анекдотов… но я могу заставить тебя смеяться!

Она скакнула на него, обхватила руками и повалила спиной на кровать. Через секунду он, распяленный, лежал на покрывале, Джейн прижимала икрами его ноги, а запястья держала руками. Она быстро сдвинула руки, зажала в одной руке оба его запястья, а другую высвободила.

— Вот тебе, вот тебе… — ухмылялась она.

Ее указательный палец замер над беззащитной подмышкой, и Алекс стал извиваться, уже зная, что будет.

— Ха-ха-ха, мама, не надо, ха-ха-ха, перестань!

— Что перестать? — Джейн покачала пальцем у него над животом. — Вот это?

— Нет, ха-ха! А-а!

Его лицо, вернее, его часть, которую я видел, искажала блаженная мука. Он извивался, и Джейн еще сильнее наваливалась на него, не давая вырваться. Палец двигался туда-сюда, от втянутой шеи до пихающихся ног. Только когда Алекс забился в пароксизмах смеха, Джейн отпустила его, и он обмяк на кровати в изнеможении.

Она велела ему идти чистить зубы. А я потихоньку сполз на первый этаж. Я открыл переднюю дверь и с шумом захлопнул ее.

— Я вернулся!

Через пятнадцать минут Алекс лежал в постели, готовый через двадцать лет вспомнить эту сцену и пересказать ее своему психоаналитику. Мы с Джейн сидели в гостиной, проводя остаток вечера. Джейн листала журналы. Я сидел в кресле, держа на причинном месте книгу. Я был в игривом настроении, но из неудачного опыта знал, что Джейн нельзя склеить так просто. Отчего-то она казалась ледяной. Может, ее пощекотать?

— Как прогулялся? — спросила она, не глядя на меня.

Так вот в чем дело. Я бросил семью. Пора ее развлечь.

— Ну да, пару раз я срывался с поводка, но я всегда возвращаюсь домой. — Я помолчал. — Ты знаешь, Дисальва за ужином смотрят здоровенный телевизор.

— Хм. Может быть, нам с Алексом тоже последовать их примеру. — Она сделала вид, что смахивает макароны с груди. — Костюм погиб.

Еще попытка.

— Знаешь, один мой пациент считает себя комиком. На самом деле не так уж он плох. Хочешь, расскажу…

Джейн подняла руку:

— Прошу тебя, давай без шуток. Знаешь, в последнее время ты был ужасно… смешной.

Вот так и прошел вечер. Я мог бы продолжать, но какой толк? В конце концов Джейн зевнула, я тоже зевнул. Самым громким событием вечера стало то, что, когда я резко встал с кресла, книга шлепнулась на пол.

Так что уходит, когда ты встаешь? Колени, разумеется.

Мне захотелось на цыпочках прокрасться в комнату Алекса и триумфально прошептать отгадку ему на ухо. Вместо этого я через час лег спать — все мы устали — и натянул одеяло до подбородка. Что бывает наутро, когда психиатр и проститутка вместе провели ночь? Оба говорят друг другу: «С вас сто долларов». Но моя невольная слушательница лежала ко мне затылком, как будто ее вообще не было.

— Я знаю, что ты там, — пробормотал я, отдавая должное бесчисленным второсортным комикам. — Я слышу, как ты дышишь.

Глава 12

973-48-56. Клочок бумаги с логотипом «Лояльности» и телефоном Майры сначала висел на холодильнике, приклеенный магнитом в виде Гуфи-Гуся, потом лег на кухонный стол, потом оказался в компьютерной комнате, потом под стопкой бумаг. Тед Сакс иногда думал о том, чтобы ей позвонить, но каждый раз, когда он готов был снять телефонную трубку, его охватывала дрожь нерешительности. Нерешительность превращалась в долгую паузу, во время которой он смотрел на телефон, как на коробку с чем-то таинственным и темным. Ему нравилась Майра, в этом он был совершенно уверен, но еще он знал, что не может довести с нею до конца. Он уже бывал в такой ситуации, когда работал программистом во «Вводе». У него было два свидания с бесцветной девицей по имени Нэнси, занимавшейся обработкой данных, один раз он пригласил ее, в другой раз она сама пригласила его. Тогда у них ничего не вышло, не выйдет и сейчас. Они просто жужжали друг над другом, как две мухи, пытаясь вылететь в окно, но безнадежно застревая.

Он думал об этом во время утренней прогулки, которая увеличилась с непонятного брожения до пяти кругов быстрым шагом по периметру прямоугольника величиной в восемь кварталов. У него укрепилось здоровье и даже как будто расширились горизонты. Через несколько недель дома, попадавшиеся ему на пути, большие обиталища неизвестных людей, приобрели отчетливо различимый характер. Напротив его дома стояли две гигантские коробки, одна желтого цвета, другая серого. В желтой жил маленький мальчик, который любил играть в мяч на газоне перед домом — сам по себе, если поблизости не оказывалось другого ребенка или взрослого. Тед иногда думал, не сыграть ли ему с мальчиком, но, когда он гулял по утрам, мальчик был в школе. Через полквартала вниз по улице стояло еще одно многоквартирное здание, но там вообще не было детей, и потому Тед не испытывал к нему интереса.

Во второй половине дня он ездил в «Модесто», где на полставки занимался анализом данных, но теперь у него оставалось несколько свободных часов до обеда. Иногда он полчаса проводил в «Детском саду», но он все больше надоедал Теду. Такие типы, как Заглот и Педократ, кем бы они ни были на самом деле, после нескольких разговоров начинали действовать ему на нервы. Слишком глупые, с их постоянными шуточками, а ведь ему нужно… что же именно ему нужно?

Ему нужен был друг, чтобы довериться ему, однако он не хотел никому ничего доверять. Ему даже надоело разговаривать с собой. Ему хотелось голого маленького мальчика, чтобы тяжело сесть ему на грудь и не двигаться, — вот восторг. По всей вероятности, такая идея даже не рассматривалась, хотя и не была за гранью разумного. Но ему нужно было и зарабатывать, поэтому он и пошел на гибкий графике «Модесто». Ему еще надо будет найти себе настоящую работу.

В воскресенье в торговом центре «7-11», подальше от тисков центральных универмагов, он купил воскресную газету. В этом здании на пять этажей фэрчестерская молодежь любила собираться по субботним вечерам. В то утро продавец-индиец читал письмо и слушал что-то классическое по радио. Он кивнул Теду, беря его карточку, как будто они проводили какую-то тайную сделку.

Потом отправился в булочную Прайса, чтобы посидеть там за столиком.

Издалека булочная напоминала бутик. Колокольчики на двери славно динькнули, объявляя его приход. В тот день Стеффи не работала, но у девушки за прилавком была печальная, сочувственная улыбка, которая ему нравилась. Ее прямые коричневые волосы свисали на плечи и покачивались, как маятник, каждый раз, когда она наклонялась. Он сел за столик у окна и просмотрел заголовки: «Президент встречается с премьер-министром Китая», «Курс доллара падает относительно йены», «Судебное разбирательство по табачным компаниям отложено». Как однажды сказал его отец, никто не делает новостей по выходным. Он просмотрел уйму разделов, пока не нашел объявления о работе, и развернул газету. Газета — старомодный источник, но это его успокаивало. Медленно потягивая кофе с молоком, закусывая булочкой с корицей, он начал делать пометки в старом поблекшем блокноте желтого цвета: http://www.headhunting.com, администратор базы данных, оклад от 60 тысяч, старший программный аналитик, опытный программист по Novel/NT, архитектор Java-приложений, менеджер центра обработки данных, младший программист… как низко он может опуститься?

Он только что обвел слова «Требуется разработчик интегральных схем» под объявлением в продолговатой рамке, когда поднял глаза и увидел, что в магазин входит тот мальчик с отцом. Отец держал большой пластиковый мешок, который шлепнул на стол.

— Алекс! — позвал мужчина своего блуждающего подопечного, который уже подскочил к прилавку.

Мальчик — Тед вспомнил эти надутые губы — боком врезался в стеклянную витрину, крикнул «Ой!» и резко сел на пол.

— Больно, — пожаловался он, потирая руку.

— Тогда зачем ты это сделал? — нахмурился отец. — Тем более что мы уже десять раз об этом говорили.

Алекс скривил губы.

— Нет, не говорили.

— В каком смысле?

— Говорили, но не десять раз. — Он встал и посмотрел на выставленные булки и пирожные. — Все равно я хочу булочку с корицей.

Отец покачал головой, как будто на ней был подвешен тяжелый груз.

— Ты уже позавтракал.

— Ну и что? Я все равно хочу есть. — Он переминался с ноги на ногу, его курносый нос едва доставал до верха прилавка.

Тед прижал края газеты, как будто она могла от него улететь. Напряжение между мальчиком и его отцом тоже нарастало внутри его.

— Чем я могу вам помочь? — спросила девушка за прилавком, улыбаясь и наклоняясь к Алексу. Ее волосы снова качнулись, из-за чего ее лицо приобрело странное выражение.

Прежде чем успел вмешаться отец, Алекс заявил:

— Ты не Стеффи.

— Нет, я Анджела. Стеффи сегодня не работает.

Алекс сложил руки на груди. Он был похож на сказочное создание, на ребенка, подброшенного эльфами, с узким подбородком, острыми ушами и глазами, сиявшими почти неестественным светом.

— Почему она не работает?

— Наверное, потому, что у нее выходной.

— Но она обычно работает здесь.

— Алекс, — выразительно сказал отец из-за его спины, — перестань, хорошо?

Мальчик что-то промычал, но отошел от прилавка. Он подошел к столу рядом с тем, где сидел Тед, и тяжело уселся. Тем временем отец заказал чашку кофе и стакан молока.

— И буханку квасного хлеба, положите в пакет.

Потом отец сел и возвел перед собой газетную стену.

Когда Алекс увидел, что никто не смотрит, он стал раскачиваться на стуле, но переборщил. Планчатая спинка глухо грохнулась об пол. Алекс завопил и потер себе спину.

— Алекс. — Отец встал. — Я хочу, чтобы ты просидел на этом стуле…

— Я не виноват!

— …пять минут не раскачиваясь. Давай посмотрим, получится у тебя или нет.

— Я попробую… — произнес мальчик без особого убеждения. Он повернулся к прилавку и сказал, обращаясь ни к кому конкретно и сразу ко всем: — Мне скучно.

Вдруг он соскользнул со стула под стол, и у него задралась рубашка, открыв пупок, — Тед был очарован. Алекс бесшумно подполз к ботинкам отца, развязал и потом снова завязал шнурки. Закончив свое черное дело, он бросил взгляд по сторонам и заметил, что Тед смотрит. Он хитро улыбнулся и прижал палец к губам. Тед кивнул, как соучастник.

Чего он не ожидал, это что Алекс подползет к его столу и устроится под ним, как дружелюбная собака. Алекс привалился к стулу Теда, и Тед ничего не смог придумать, кроме как погладить его по голове.

— Хорошая собачка, — шепнул он.

Алекс заскулил по-собачьи. И лизнул руку Теда.

От прикосновения его словно током прошибло. В тот миг звякнули колокольчики на двери, и Тед тут же отпрянул. Вошла женщина в голубых брюках с высокой талией вместе с коренастой девочкой предподросткового возраста, одетой похоже на женщину. Это была владелица местного книжного магазина. Тед иногда заглядывал в «Между строк» и узнал мать с дочерью. У женщины было лицо с крючковатым носом и глубоко посаженными глазами недовольной птицы, лицо человека, который смотрит на Теда сверху вниз. Не была ли она в парке в тот кошмарный день? Конечно, Теда она не знала, но с отцом мальчика поздоровалась. Они минуту поболтали — что-то про теннис, — а дочка подошла к прилавку.

Алекс ткнулся в ногу Теда.

— Нет, плохая собака… — прошептал Тед, отодвигаясь. Когда мальчик снова придвинулся, Тед в отчаянии отломил кусочек булки и протянул ему. — Иди на место, пожалуйста.

Девочка обернулась к матери и тут же заметила мальчика под столом. Она увидела, что он делает, и что-то начала говорить, но Тед многозначительно покачал головой, и она закрыла рот. Она пошла в его сторону, и Тед вдруг испугался, что она тоже залезет под стол и ее придется кормить с руки. Но девочка в последнюю секунду проскакала между столами и подвальсировала к матери.

Алекс проглотил кусок булки и как раз вылезал из-под стола, когда отец его заметил.

— Алекс! Ты что там делаешь?

— Ничего.

Отец Алекса встал из-за стола и направился к сыну, но далеко не ушел. Одна нога зацепилась за другую, и он покатился на пол. У него были связаны шнурки. Алекс захихикал, но ненадолго. То, что случилось потом, произошло так быстро, что Тед даже ничего не сообразил. Отец сдернул один привязанный ботинок, подхватил Алекса на руки и плюхнул его на стул, где тот сидел сначала.

— Сиди на месте! Никогда так больше не делай. — Лицо у отца покрылось пятнами от гнева. — У тебя тайм-аут, и надолго, ты понял?

Алекс потер руки.

— Ты сделал мне больно!

— Я? Ну извини, но ты заслужил. — Отец потер голень.

Алекс разревелся:

— Я тебя ненавижу.

Женщина из книжного магазина стояла у прилавка, нарочно глядя в другую сторону. Тед так хватался за края газеты, что прорвал дыры большими пальцами.

— Но, мама… — запротестовала дочь.

— Тихо, Лили. Давай возьмем то, за чем пришли, и пойдем.

Она велела Анджеле упаковать три круассана, пока Алекс ныл, а отец угрюмо сидел, отгородившись газетой. Вскоре женщина с дочерью вышли под звяканье колокольчиков. Прежде чем закрылась дверь, Тед вышел за ними, сжимая в руках газету и блокнот. Ему трудно стало там дышать, зрение затуманилось. Всю обратную дорогу он хватал ртом воздух, как разреженный, как будто в нем не хватало кислорода для дыхания. Добравшись до дома, Тед сел в кресло и сидел, пока не успокоился. Потом он прочел всю газету от передовицы до рубрики искусства, на что у него ушло больше двух часов. Отчет о встречах с главами иностранных государств и статьи о стиле жизни самым замечательным образом не имели никакого отношения к его жизни, но отвлекли от мыслей о мальчиках и собаках, языках и шмыгающих носах.

Вечером, съев спагетти и пончик, он принес чашку кофе в Голубую комнату и зашел в «Детский сад». Там торчали Педократ, Заглот и Полпинты, словно трое гостей, которых никак не прогнать с вечеринки. Они обсуждали, как лучше всего привлечь внимание мальчика.

«Предложить ему леденец, ха-ха», — Заглот.

Полпинты не согласился: «Нет, это уже устарело, я пользуюсь игрушечными машинками».

«У новых моделей слишком маленькие дверцы! Я могу засунуть десяток на заднее сиденье моего „бьюика“, — написал Педократ.

Тед подождал, пока спор окончательно не скатился в бессмыслицу, и в ответ на критическое замечание написал: „Скажите, а у кого-нибудь из вас был НАСТОЯЩИЙ опыт с мальчиком?“

Воцарился кибернетический эквивалент молчания. Почти минуту экран оставался пустым.

Наконец вступил Педократ: „Хм, Пряник, ты что, тайный агент?“

„Нет, — он помолчал пару секунд, — просто мне надоели эти словесные игры“.

„Эй, мы тут как бы фантазируем“, — напечатал Полпинты.

„У нас мальчики на уме, а не на чем другом“, — прибавил Заглот.

Тед глубоко вздохнул.

„Ну а у меня, — написал он, — мальчик сегодня ел из руки“.

„Ты хочешь сказать, что?..“ — Заглот.

„Да. Он встал на четвереньки и лизнул меня“.

Это скромное признание дало начало пятнадцатиминутному обсуждению, которое не особенно его просветило, разве что насчет характеров парней из чата. В одном они сошлись и стояли твердо, как алмаз: Пряник не сделал ничего дурного.

„Спасибо за поддержку“, — в конце концов написал он и вышел из чата. Но в ту ночь ему приснилось, будто он проедает гигантскую булку с корицей, а на полпути сталкивается с кем-то, кто вгрызается в нее с другой стороны.

На следующий день ему посчастливилось — в „Модесто“ ему предложили работу на полную ставку со своим собственным боксом. Он согласился. У Джоан, сисопа[14] с тяжелым лбом, которая работала в соседнем боксе, на столе стояла фотография семилетнего сына, симпатичного малыша по имени Рэмси, который отчего-то совсем не понравился Теду. Ему вспомнился племянник Майры Дональд, с которым Тед как будто делил какой-то секрет. Он ушел из офиса поздно, напевая мотивчик, которому его научила мать: „Береги себя, ведь теперь ты мой“. Ночью ему приснилось, что он катает Дональда на закорках, но вдруг тот оказывается задом наперед, так что пах Дональда оказывается прижатым к лицу Теда. Ощущение было таким реальным, что Тед проснулся с подушкой во рту. Он погулял перед работой, шагая мимо детей, направлявшихся в школу, и первую половину дня на работе провел в прекрасном настроении.

Через два дня случилось страшное. „Фэрчестерский вестник“ поместил статью под заголовком, от которого у него глаза на лоб полезли: „Местный житель, отбывший наказание за преступления на сексуальной почве, разыскивается по подозрению в аналогичных преступлениях“. „В ответ на жалобы жителей Фэрчестера полиция разыскивает взрослого белого мужчину в связи с серией подозрительных случаев с участием несовершеннолетних. На основании известных фактов полиция полагает, что преступник живет в нашем городе. Родителям рекомендуется не оставлять детей без присмотра, особенно в таких людных местах, как парки и торговые центры“.

„Черт, черт“, — пробормотал он. Печатные строчки поплыли перед глазами черной рекой, тогда он отложил газету и сидел на стуле, пока все не исчезло. Постепенно вернулась квартира, стены вокруг него снова приобрели прочность и глубину. Неужели мальчик поговорил с отцом после той глупой сцены в туалете? Или та мегера из парка написала жалобу? Когда Тед чуть успокоился, он взял газету, разложил ее на полу, как сломанный бумажный змей, и стал читать дальше. Там описывался случай в общественном туалете — возможно, речь шла о нем.

„Это никак не бросает тень на Фэрчестер, — сказал детектив Джон Слэвиан из отдела нравов округа Довер во вчерашнем интервью нашей газете. — В наше время подобное может произойти где угодно“. Однако, принимая во внимание общедоступные сведения в соответствии с нью-йоркской версией закона Мегана, возможно, что предполагаемый преступник не был судим». В оставшейся части рассуждалось о природе подобных преступлений и проценте рецидивистов и приводилось мнение судебного психиатра по фамилии Чедвик.

«Но я чист», — заявил Тед ближайшей стене, которая не удостоила его ответом. У него было такое ощущение, будто сейчас не шесть часов вечера, а уже два часа ночи, и его окутывают рваные, пенистые границы кошмара. Только проснуться он не мог. Какое-то время он прятался у себя в кресле, пока страх не сменился покорностью, а потом приступом голода. В итоге он пошел на кухню, разогрел готовое блюдо — макароны с сыром. Он мог ужаснуться или разозлиться из-за газетной статьи. Или попробовать посмотреть на нее с юмористической точки зрения — но как? Ради смеха он сложил из макаронин неприличное слово и сунул их в рот.

За несколько последовавших дней история разошлась по всему городку. Женщина с птичьим носом, владелица книжного магазина, повесила в витрине напоминание о том, чтобы родители не оставляли детей без присмотра, а рядом выложила книгу под названием «Преступления на сексуальной почве: Правдивые истории». Во время утренней прогулки вокруг парка он увидел компанию девочек лет девяти-десяти, похожую на подростковую банду. Они рисовали на асфальте силуэт тела и припевали: «Красная роза цветет на груди, эй, извращенец, домой уходи».

Потом на силуэте они нарисовали что-то похожее на красную розу, но тут из ближайшего дома вышел взрослый человек, и они разбежались. Тед сам поспешил скрыться, пока кто-нибудь не обратил на него внимания. Но выходит, какой-то журналист сфотографировал рисунки, потому что два дня спустя начальник полиции Фэрчестера сделал в «Вестнике» публичное заявление: «Рисунки в парке — не более чем детская шалость. Прошу всех жителей сохранять спокойствие и не поддаваться массовой панике. Будьте уверены, дети — наша главная забота, и мы принимаем все возможные меры для обеспечения их безопасности». В результате намного больше родителей стали провожать детей в школу.

— Эй, не тащи меня! — кричал смутно знакомый мальчик своему отцу. Тед увидел их, повернув на Эджвуд-стрит в одном квартале от Риджфилдской начальной школы. Это был тот мальчик-собака из булочной. Тед отстал, чтобы они его не заметили.

— Тогда не плетись сзади, как довесок, — сказал отец. — Скоро мне нужно будет возвращаться, чтобы принять пациента.

— Что значит «довесок»? — Мальчик остановился, задав вопрос.

— Это значит бесполезная вещь, которая мешает. — И отец опять дернул мальчика, и тот снова начал возмущаться.

Тед пошел другой дорогой, чтобы пройти мимо школы, и по пути ему пришлось миновать то место, где он сбил собаку. Или, скорее, где когда-то лежал труп, потому что от собаки ничего не осталось, кроме смрада воспоминаний. Вернувшись домой, Тед увидел подростка на скейтборде, который поспешно удирал. Подросток скрылся с южной стороны Уинфилд-авеню. Потом Тед заметил, что его почтовый ящик покорежен и криво задрался с высунутым языком. Чертов панк — но все-таки он показался ему знакомым, даже со спины и на расстоянии пятнадцати метров. Тед попытался выровнять вмятину и вернул ящик в горизонтальное положение. Он такой же, как все, местный житель, жертва вандалов. Ему показалось, что он знает, кто этот хулиган, но образ парня оставался расплывчатым пятном, которое никак не хотело фокусироваться. Кто-то из панков-старшеклассников, которые катаются на скейтбордах? По дороге на работу он представлял себе, как устроит ему ловушку: подключит к ящику электрический ток, подведет сигнализацию или просто натянет веревку невысоко над землей, и наглец полетит со своего скейтборда вверх тормашками.

Хотя «Модесто» находилась в другом городке — Ларчмонте, — там тоже все говорили об извращенце. Джоан особенно волновалась из-за своего сына Рэмси.

— Ты не знаешь, что значит быть матерью, — сказала она Теду, глядя на него так, будто видела его насквозь. — От одной мысли о том, что кто-то может к нему пристать… прошлой ночью я глаз не смогла сомкнуть.

— Не думаю, что он пристает ко всем детям… — начал было Тед, но Джоан его перебила:

— Знаешь, что бы я делала с такими типами? — Она ткнула ручкой в подушечку большого пальца. — Кастрировала бы их. Это единственный способ.

От одного упоминания о кастрации Тед резко отпрянул, и пришлось делать вид, что у него свело ногу.

И вдруг однажды утром все кончилось.

— Ты слышал? Его поймали, — заявила Джоан во время первого кофейного перерыва, примерно в половине десятого.

Тед взял печенье из общей коробки.

— Кого поймали?

— Педофила. Ну, того типа, которого искала полиция. — Странно, но у Джоан был вид победителя, как будто это она помогла его поймать.

Тед сильно прикусил губу, жуя печенье.

— Ой.

— Что ты сказал?

— Ничего. То есть, — он помолчал, глотая, — наверное, это хорошая новость.

— Еще бы. Меня от таких нелюдей тошнит.

Джоан сделала большой глоток кофе с молоком и пустилась в обличительную речь об извращенцах.

Поскольку Тед все это уже слышал, он просто с угрюмым видом ждал, пока она выговорится. Правда, у него остался один вопрос:

— Откуда они знают, что взяли кого надо?

— Да уж разберутся как-нибудь. — Джоан безразлично махнула рукой. — Отпечатки пальцев, ДНК — они же все это проверяют.

Когда он вечером поехал домой, он первым делом выпрямил ящик, который на этот раз хулиганы практически своротили набок. Из ящика вывалилось два конверта с коммерческими рассылками. На крыльце его дожидался «Вестник», словно гибрид верного пса и сложенного зонтика. Момент был подходящий. Еще не успев отпереть дверь, он уже разворачивал газету, чтобы посмотреть на передовицу. Вот она, заголовок набран шрифтом в тридцать пунктов: «ПРЕСТУПНИК-ПЕДОФИЛ ЗАДЕРЖАН». После нескольких часов перед экраном компьютера рука у него сама собой потянулась к невидимой мыши, чтобы прокрутить статью. Покачав головой своей нелепой ошибке, он полностью развернул газету и прочитал в неясном свете сумерек:

«Вчера полиция задержала жителя Гриндейла по подозрению в приставании к малолетним. Подозреваемый, имя которого нам не раскрыли, обвиняется по трем случаям сексуальных домогательств к детям. Инциденты произошли в последние три месяца в округе Довер. Задержанный признал себя виновным в двух из трех предъявляемых эпизодов и ожидает дальнейшего допроса. Просмотрев архивы по преступникам, совершившим половые преступления и проживающим в настоящее время в округе, полиция сравнила имеющиеся данные с почерком предполагаемого преступника. Подозреваемый уже обвинялся в сексуальных домогательствах и был осужден в округе Рокленд. Принимая во внимание следствия закона Мегана…»

«Могут и линчевать», — пробормотал Тед, дочитывая фразу. Дальше шло краткое описание инцидентов, в том числе одного в Уэстфилдском торговом центре. Черт. В конце концов он отпер дверь и вошел. Бросив сумку-рюкзак в крохотной прихожей, потащился в кухню. Спокойно разогрел себе готовый ужин из жареной курицы и картофельного пюре и обдумал новость. Радоваться ему или возмущаться? Он чувствовал себя одновременно и прощенным, и осужденным. По крайней мере, его никто искать не будет. Он мысленно показал нос парню в квартире № 5, который гораздо больше походил на человека, способного явно нарушить закон. Он рассматривал свои руки, лежавшие на столе, они подрагивали. Позднее в тот же вечер он, возможно, поболтает в киберчате с Педократом про детское белье или пристегнет себя к Хлюпостулу в Темнице. Но это все дурацкие замены тому, чего ему не хватало, — детской площадки.

Он глубоко вздохнул. Хорошенького помаленьку. Неужели он так проживет до конца своих дней? В ту ночь ему приснилось, что он уменьшился до ста двадцати сантиметров и сталкивался с мальчиками в каком-то месте вроде спортивного зала. Бац, шлеп, бац. От этого он испытывал невозможно приятное ощущение, а когда проснулся, решил: вот чего он хочет. По-настоящему. И быстро.

Глава 13

Когда я говорю об этом, у меня сводит челюсти. Началось с очередной безобразной сцены за завтраком, более дикой, чем обычно. Алекс энергично не желал есть на завтрак манную кашу, которую я перед ним поставил, такой густоты, что она прилипала к ложке. Ему нравилась густая каша, но почему-то в то утро — может, из-за погоды? рисунка на скатерти? — он не хотел смотреть на тарелку. Я знал по опыту, что, как только пора будет уходить в школу, он заноет, что хочет есть. С другой стороны (у родительских обязанностей столько сторон), если бы я настаивал, чтобы он позавтракал, он бы просто надулся и вообще не стал есть. Джейн нарочно не обращала внимания на нас обоих и не притрагивалась к куску хлеба на своей тарелке. Она торопливо готовила какую-то презентацию и собиралась на вокзал позже обычного. Для себя я разогрел булку с клюквенным вареньем из булочной Прайса и положил на тарелку, но мне некогда было даже откусить, потому что я собирал Алексу завтрак в школу. Господи, как же я ненавижу запах арахисового масла в половине восьмого утра. Я подумал, не организовать ли диверсию против сандвича моего сына, например проделать дыру в середине или не обрезать корки, но напомнил себе, что я выше мелких пакостей. И все-таки мечтать не запретишь, и в то четверговое утро я мечтал о том, как бы я привязал его ремнями к стулу и насильно накормил тридцатилитровым бочонком горячей каши. Больше никаких шуток.

— Почему он не ест? — спросила Джейн, поднимая взгляд от своих бумаг. Она посмотрела на часы. — Сейчас уже придет автобус.

Автобус заворачивал за угол Гарнер и Сомерс-стрит без пятнадцати восемь, и обычно Алекс успевал в последнюю минуту. Сегодня это вызывало сомнения.

Алекс посмотрел вверх и пришел к умозаключению.

— Я решил, что не хочу манную кашу. — Он уставился в мою сторону. — Что у нас еще есть?

— Ничего — уже нет времени, — заявил я, как раз когда вмешалась Джейн с вопросом:

— Что ты хочешь?

Мы переглянулись и сделали еще попытку.

— Я посмотрю, что в холодильнике, — сказал я, а Джейн в то же время сказала:

— Ешь то, что перед тобой.

Алекс переводил взгляд с одной родительской единицы на другую, пытаясь определить уязвимое место. Часы у холодильника молча показали семь сорок. Наконец Джейн нарушила молчание:

— Да дай ты ему пончик какой-нибудь или печенье.

Так и вышло, что в 7:44 Алекс несся по улице с печеньем в руке — пока не споткнулся о пролезший сквозь асфальт корень могучего вяза и не распластался на тротуаре. Я наблюдал за ним с крыльца и подбежал, чтобы помочь.

— Не ушибся?

— Нет… кажется. — Он поцарапал обе руки, хотя крови не было. Невидимый автобус громыхал где-то впереди.

— Ну ладно, хорошо. — Я поставил его на ноги. — Теперь беги, а то пропустишь автобус.

— Подожди. Я потерял печенье.

— Алекс, прекрати.

Он яростно замотал головой:

— Я должен его найти.

— Я дам тебе другое, когда вернешься из школы.

— Но я хочу есть. — Он демонстративно сложил руки.

И тогда я дал ему подзатыльник. Я взял его и затряс так, что у него зубы застучали. Всю дорогу по кварталу я его подталкивал. Нет, минуту я потратил на то, чтобы найти это чертово печенье, которое нашлось внизу, на ветке зеленой изгороди. И Алекс не успел на автобус, за рулем которого сидел старый хрыч, глухой к далеким крикам бегущих детей. Я хотел, чтобы этот случай стал для него уроком, и настоял, чтобы Алекс шел в школу пешком, хотя он ныл и просил, чтобы его отвезли на машине.

— Нет. В следующий раз не будешь тянуть.

— Так нечестно!

— Смотри на это оптимистически: по дороге успеешь доесть печенье.

Я оставил его с этой мыслью и пошел домой. Когда я оглянулся, он медленно брел в школу.

В доме меня ожидала гораздо большая опасность. Джейн все еще сидела за столом и злобно таращилась на что-то — на свой доклад, или на кусок хлеба, от которого немножко откусила. Или, может, на меня — я понял это, когда она посмотрела в мою сторону.

— Он успел на автобус?

— Нет. — Я тяжело опустился на стул и взял булку, которую собирался съесть сто лет назад. Она была холодная как лед. Все равно я откусил кусок.

— Как это?

— Он споткнулся.

— Что?

Я торопливо дожевал.

— Он споткнулся. На тротуаре. У него упало печенье, и мы его искали. — Пока я проговаривал, я понял, до чего нелепо все это звучит.

— Значит, он не успел на автобус? Тогда почему ты здесь?

— Потому что я сказал, что ему придется идти пешком.

Она зловеще покачала головой:

— По-моему, это плохая идея. Его могут украсть или того хуже.

— В Фэрчестере-то? Не думаю, что здесь разрешают жить таким типам.

— Не шути. Это может случиться где угодно. В прошлом месяце в Лонг-Айленде…

— Ладно, ладно, согласен, его нельзя оставлять одного. Но теперь он уже прошел полпути. Ты хочешь его догнать?

— Нет, это ты должен его догнать. Мне нужно закончить доклад, и я не могу пропустить встречу…

— Ну да, а у меня пациент ровно в девять.

Она сидела в своем черном костюме «Армани», уже по уши в делах, отдавая приказы своему подчиненному, как там его, Брайсу. Она хлопнула бумагами об стол.

— Послушай, ты, может, собираешься ехать на работу вместо меня?

— Мы что, играем в игру, у кого работа круче?

— Ты, кажется, не понимаешь. — Она с жалостью покачала головой. — Ты должен понять, что такое ответственность. Если б ты просто…

— Кончай.

— Я говорю, если бы ты просто перестал вести себя как ребенок, мы бы все были тебе признательны.

— Ты… — Я замолк, подыскивая слово и находя то, что я никогда не произносил. Но она сидела перед моим носом, эта госпожа Начальница, и доводила меня до ручки. — Никелированная дрянь.

Резкий вдох.

— Что?!

— Ты слышала.

Джейн встала из-за стола в свои полные 176 сантиметров. Поскольку она еще надела каблуки, то была выше меня примерно на пять сантиметров — или была бы, если б я не поленился подняться со стула. Мой подбородок оказался на уровне верхней пуговицы ее пиджака. Она говорила сверху вниз.

— Никогда не смей разговаривать со мной в таких выражениях.

Это было последней каплей. Я медленно встал и посмотрел ей в лицо.

— Сука.

Я даже не успел увидеть ее ладонь, так все быстро произошло. Раз — и мне обожгло скулу. Рот наполнился кровью — внутренняя сторона щеки вдавилась в зубы.

Она стояла передо мной, тяжело дыша. С видом чертовски праведного гнева. Я был в такой ярости, что чуть не вмазал ей, но она отпрянула и пригнулась.

— Давай, попробуй, — выкрикнула она. — Хочешь меня ударить?

Это меня остановило. Когда мне говорят, как именно я собираюсь поступить, я тут же поступаю по-другому. Я шагнул вперед и увидел, как она вздрогнула, но остановился.

— Черт побери, ты меня ударила.

— Это ты начал.

— Что, я тебя бил? — Я протянул руку, показывая открытую ладонь. — Это ты мне врезала.

Но говорить было больно. Джейн попятилась, а я подошел к раковине, прополоскал рот и сплюнул.

— Извини… Но есть такие вещи…

— Ясно. — От холодной воды мне полегчало. Я снова начал думать, как психотерапевт. Во всяком случае, какая-то часть меня. — Значит, когда я разозлюсь, я тоже должен дать себе волю.

— Я этого не говорила.

Извилистая тропинка спора расстелилась передо мной, как пыльная дорога. У меня болела челюсть, и я был намерен проявить твердость характера. Я поморщился, не столько от предвосхищения, сколько от безнадежного понимания, что уже слишком долго ездил по этой дороге. Мне просто захотелось свернуть в другую сторону.

— Может быть, мне нужно уйти, — подумал я, не осознавая, что произнес это вслух.

— Может быть, — ответила Джейн. — Это же у тебя в списке, если я не ошибаюсь?

— Что ты имеешь в виду?

Она уставила руки в боки.

— Только то, что сказала. Тот дурацкий список, который ты составил… не помню, кажется, еще в сентябре. С двумя столбиками.

Значит, она его видела: мой тщательно обдуманный и всесторонне проработанный перечень грехов и добродетелей. На секунду осознание того, что я раскрыт, снова оглушило меня, будто кулаком.

— Выходит, ты его видела. — Я молча покачал головой. — Ты прочитала мой список. Ты не должна была его видеть.

— Да? Тогда не надо было оставлять его на кухонном столе.

Я вспомнил тот день, как я подумал, что чудом успел его забрать.

— Почему же ты ничего не сказала?

Она пожала плечами:

— Ты сам ничего не сказал. Я решила, что ты не хочешь обсуждать. И вообще, я составила свой список.

— И где он?

— В безопасном месте. — Она оглянулась через плечо. — Там, где Алекс не может его прочитать. Ты знаешь, ведь он мог его найти — этот твой листок, — мало ли что взбрело бы ему в голову.

Черт, а может, он его и прочитал. Это могло бы объяснить некоторые его недавние поступки. Мысль о том, что он это знает и каждый день носит на своих плечах это бремя, огорчила меня. А еще я разозлился на Джейн, на которой тоже лежала часть вины.

— Ладно, а где твой список? Я хочу его прочитать.

Она пожала командирскими плечами:

— Я не уверена, что должна показывать его тебе. Это личное.

— Если покажешь мне твой список, я покажу тебе свой. — Я попытался ухмыльнуться, как будто все это было какой-то классной шуткой.

— Ты забыл, я уже видела твой?

— Нет, он с тех пор изменился.

Какой это был вариант, седьмой? Я вычеркнул неверность, которую добавил, когда подозревал ее в служебном романе. Но добавил желание командовать. Но так или иначе, основные раздражавшие меня пункты остались прежними. Нежелание делиться мыслями, например.

Она организаторски подумала несколько секунд.

— Ладно, я схожу за списком, а ты сходи за своим.

Когда она ушла наверх, я рванул в кабинет, отпер ящик и достал список. Успел ли я вычеркнуть несколько самых обидных пунктов? «Минусы: 3. Обязательно старается настоять на своем. 4. Часто выходит из себя». У меня снова заболела челюсть. К черту: либо все начистоту, либо ничего. Когда я вернулся на кухню, Джейн уже сидела там с желтой папкой на столе. Я молча протянул ей свой листок, а она отдала мне папку.

На первом листе была составленная на компьютере таблица. В столбце «Дебет» размещался перечень из десяти пунктов. Во главе стояло «постоянно спорит». Я поднял глаза, чтобы оспорить пункт, но она просматривала мой список. Потом шло «суетится» и несколько подзаголовков: «пытается управлять», «придирается» и «иногда чересчур навязчив». Третье было «недостаточно романтичен». Четвертое — «все анализирует». Кроме того, там значилось «непрактичен» — ха! — «невнимательно водит машину» и «слабый подбородок». Я яростно потер подбородок и перешел к столбцу «Активы», который начинался словами «хороший муж и отец», против которых стоял вопросительный знак в скобках. Еще там были «чувство юмора» и ее собственная шутка «хороший секс (в последнее время не было)». С этим не поспоришь. На самом деле, дойдя до конца страницы, я заметил, что плюсы и минусы в ее таблице были очень похожи на те, что я набросал у себя на листке. Внизу стояла «любовь», но в таком месте, что могла относиться к обоим столбцам.

На второй странице был индекс совместимости, в котором сравнивались различные черты характера и в итоге выходило 72 процента. Я перелистнул и открыл последнюю страницу, похожую на анализ затрат и результатов с долгосрочными перспективами роста. Рядом с комментарием («вложения в дом», «выгоды, включая домашнее питание») помещался график счастья в зависимости от времени: скачущая кривая, которая выравнивалась через три года и резко понижалась в 1992 году, примерно в то время, когда родился мальчик.

— Ты знаешь, — начала Джейн, когда я хотел было уже сам начать с тех же слов, — кажется, ты перепутал меня с собой.

— Или наоборот. — Я забрал у нее мой листок, как будто в чужих руках он мог загореться. — И вспомни, ты первая увидела, чем я недоволен. Ты меня скопировала.

— Между прочим, это именно то, что меня раздражает в тебе. Сначала ты пытался повторять мою схему тренировок, потом начал вести себя как руководитель младшего звена… — Она выдохнула, это был такой характерный вздох печали-а-не-гнева, который выводил меня из себя.

— Я пытался всем угодить, черт побери.

— Странно это у тебя выходит.

— Ладно, хватит. Извини, что я показал тебе свой список, — или извини, что ты его подсмотрела. Поэтому ты была такой раздражительной в последнее время? — Мне хотелось сказать «раздражающей».

Джейн оценивающе посмотрела на меня.

— Отчасти да.

— Ну и к чему мы пришли?

Она еще раз пожала плечами.

— Это ты мне скажи. Ты же хотел уходить. Хотя, знает бог, я тоже думала об этом.

Почему-то мне представился диван в моей старой квартире с плохой клетчатой обивкой и протертый на швах, но удобный. Я мог часами лежать на пухлых подушках и читать. Или храпеть, как Сногз. Разумеется, ведь никого не было, кто мог бы мне помешать. Никакого женского присутствия в ванной, никаких детских голосов, отвлекающих меня. Похоже на откопанную капсулу времени, пузырь древней атмосферы, слишком хрупкий, чтобы выдержать современный климат. Тут пузырь лопнул. Укол совести? Я увидел, как маленький мальчик уныло тащится в чистилище.

— Погоди, а как же Алекс?

— Я знаю, это серьезный вопрос.

— Нет. — Я потер челюсть, которая начала опухать. — Я имею в виду, ты сказала, что по дороге в школу его могут украсть.

Джейн посмотрела на часы:

— Господи боже, уже без пятнадцати девять. Слушай, поезжай в Риджфилд и проверь, хорошо? Это ты отпустил его пешком. Мне нужно успеть на поезд в 8:57.

— Может, просто позвоним мисс Хардин?

Значит, такой вот я непрактичный? Я подошел к телефону на кухне, нашел номер Риджфилдской школы и набрал его. Две минуты пришлось дожидаться, а потом директорская секретарша сказала, что Алекс Эйслер в классе не появлялся.

— Ну и где же он? — рявкнул я в телефон. Потом извинился за несдержанность перед секретаршей и повесил трубку.

— Его нет, да? — У Джейн был такой вид, будто она хочет врезать мне еще раз.

— Да, его там нет. — Но у меня было чувство, что он еще в дороге.

— Черт, я же говорила тебе…

— Говорила, говорила, нам некогда спорить. — Я схватил со стола ключи от машины. — Я поеду его искать.

— Подожди, я с тобой.

Вот так мы через секунду уже неслись по Честер-стрит, колеса «вольво» чуть не царапали тротуар. Мы с визгом проезжали повороты, как киношные преступники.

Джейн сидела за рулем, а я просматривал тротуары в поисках нашего блудного сына. Наш дорогой потерянный сын, наш бедный непутевый отпрыск — куда он девался? Неужели кто-то действительно его забрал? О чем только я думал, когда велел ему идти пешком? До школы было всего семь кварталов, но я сожалел о каждом. Каждый отрезок пути без Алекса был как пинок в живот. «Ты же сам прогнал его», — внушал мне Мартин. О чем я только думал? С другой стороны, если я был прав…

— Останови машину!

Джейн так резко нажала на тормоза, что у нас чуть не сработали подушки безопасности.

— Что? Что?

Мы едва проехали Эджвуд, последнюю улицу перед Риджфилдом. Я увидел Алекса, его рюкзак косо свисал со спины, он шел медленно, как накачанный наркотиками. Мы подъехали к нему, и я крикнул в окно:

— Эй, Алекс!

Он едва повернул голову. Он делал малюсенькие шажочки, уставясь в тротуар прямо перед собой. Его прелестная головка слегка покачивалась в такт ходьбе.

Я высунулся из машины. Я был так счастлив его видеть, что едва не заплакал, и так зол, что первыми словами, сорвавшимися с моего языка, были:

— Какого черта ты тут делаешь?

Наконец он посмотрел на меня:

— Ой. Привет.

— Я сказал: что это ты делаешь?

— Иду в школу. — Он притворился, что не понимает. — Ты же мне велел, не так, что ли?

— Да, верно, но почему ты еще не в школе?

Он пожал плечами, в этом движении было что-то от Джейн.

— Потому что ты еле передвигаешь ноги, вот почему!

— Майкл, перестань! — Джейн выглянула в окно. — Сажай его в машину без разговоров.

Я бы обвинил ее в желании управлять, если бы не она сидела за рулем. У меня в голове заиграла песня про землемера: «Два плюс два — четыре, четыре плюс четыре — восемь». Я посмотрел на часы. Было 8:45.

— Давай в машину. — Я показал ему рукой.

Он покачал головой: медленный поворот влево. Потом вправо.

— Хватит возиться, — пробормотала Джейн. Она посигналила.

Его это не обескуражило. Он почти прошел одну тротуарную плиту, двигаясь еще медленнее, чем раньше. При такой скорости он доберется до школы к полудню.

— Майкл, сделай же что-нибудь.

Ага, значит, опять сила у меня. Я потер челюсть — никакой у меня не слабый подбородок — и решил действовать. Я вышел из машины.

— Все, Алекс. С меня хватит.

Он чуть наклонил голову в мою сторону и надулся.

— В каком смысле?

— Либо ты садишься в машину сейчас же, — я взмахнул рукой, как фокусник перед тем, как заставить исчезнуть шкафчик, — либо никакого телевизора в течение недели.

— Нет!.. — Его надутые губы разошлись зияющим кратером, и он остановился. — Так нечестно!

— Алекс, все совершенно честно, — сказала Джейн из машины. — Прочитай контракт.

Это заставило его замолкнуть. Если уж мама с папой в чем-то согласны, значит, дело серьезное. И все-таки он не бросился в машину со всех ног. Ему нужно было сохранить лицо.

— Но я же делаю то, что сказал мне папа. Я иду в школу.

Я сложил руки на груди:

— Отлично. Ты показал, что можешь это. Теперь садись в машину.

— Но я…

Я протянул руки, чтобы взять его, прибегая к последнему родительскому способу, но он отскочил.

— Это неправильно! Я не хочу ехать с вами, и вы меня не заставите!

Мимо медленно проскользил «форд-эксплорер» с открытым водительским окном. Может, кто-то собирается доложить о нас куда надо? Я впихнул Алекса на заднее сиденье, но паршивец перед этим успел меня пнуть. Я сжимал его запястье, пока он не запищал.

Мы ехали в школу с заключенным, приговоренным к семи дням без телевизора. Я сдал его под расписку в директорском кабинете, где ему понадобилась объяснительная записка от родителей. Он меня не поблагодарил. Я оставил его по дороге в класс, куда он потащился улиточьим шагом. Почему многие люди говорят: «Мы сохраняем семью ради детей», если дети, по-моему, главная причина разводов? Когда я вернулся в машину, Джейн теребила часы.

— Черт, я опоздаю на поезд. — Она жестко посмотрела на меня. — Зачем ты вообще велел ему идти пешком?

— Остынь. И подвинься. Я отвезу тебя до станции.

К счастью, она захватила с собой портфель. Я высадил ее у платформы в ту самую минуту, когда подошел поезд, и смотрел, как она взбегает по лестнице, будто вот-вот взлетит. Я поехал домой в ее стиле возничего колесницы, прикатив к дому как раз вовремя, чтобы застать свою первую пациентку. В 9:05 я открыл дверь и нашел Р., она ссутулилась в одном из шарообразных плетеных кресел и читала старый номер «Нью-Йоркер».

Р. подняла глаза от журнала:

— Вы опоздали.

— Я знаю, — сказал я, как будто опоздал нарочно. — И что вы чувствуете из-за этого?

— Как будто меня чуть-чуть предали, если хотите знать.

Она возникла из глубин кресла и, поднимаясь, открыла полоску бедра. С тех пор как установилась весенняя погода, она стала одеваться более провокационно. Сегодня на ней была желтовато-белая блузка без рукавов, открывавшая крепкие руки, и короткая коричневая юбка, показывавшая, какие у нее чудесные ноги. Не знаю, почему я никогда не замечал — хотя очень внимателен к контрпереносу[15]. Это одна из тех вещей, которые пациенты проецируют на тебя, причем делают это постоянно. Я становлюсь для них кем-то либо вроде родителя, либо вроде объекта влечения и таким образом выясняю, что пациент ненавидит мать или скучает по отцу. Смотреть на них глазами терапевта — это совсем не то, что смотреть глазами друга или любовника.

Ладно, признаюсь: я всегда знал об обратной стороне бесцветной Р., знал, как она может быть привлекательна, если постарается. Не знаю, что она сделала, но ее волосы казались не такими золотисто-каштановыми. Недавно она подстриглась и теперь предстала в ярко-рыжем цвете. Или, может быть, Р. только сегодня бросилась мне в глаза, особенно после того, что случилось у нас с Джейн.

— Предали? — переспросил я, провожая ее в мое святилище. — Что вы имеете в виду?

— Знаете, Дуайт всегда заставляет меня ждать, когда мы куда-то идем вместе.

Она снова села, на этот раз в кресло для пациентов, показав добрую долю бедер. Я пытался не смотреть, но понял, что пялюсь на ее грудь. У нее торчали соски. Как будто в качестве замещения у меня снова заболела челюсть. Из-за Алекса в суете мне некогда было приложить лед. Я прикрыл челюсть левой рукой, как будто это был пах.

— Да, вы что-то говорили об этом.

Она рассказывала, как Дуайт ушел в туалет в ресторане и долго не возвращался.

— Да, мне надоедает торчать без дела. Из-за этого мы опаздываем, а он иногда упрекает меня.

Она попыталась улыбнуться, наклоняясь вперед, ее лифчик натянулся и выставил дерзкие груди на мое обозрение. Тогда я отвел взгляд и умудрился уставиться на ее бедра. Господи, как же у меня болела челюсть.

Р. продолжала говорить о том, как нечувствителен Дуайт к ее чувствам, но в ту минуту я понял, насколько зол на Джейн. Сегодня утром я сдерживался — сдерживался неделями, месяцами, — и тут вдруг я понял, что делать.

«Надо уходить», — пробурчал Сногз. «Пора», — нервно вставил Мартин. Если уж они в чем-то соглашаются, значит, надо к ним прислушаться. Я едва помню, как прошел остальной прием, помню только, что, проводив Р., я тут же вышел из дома, чтобы глотнуть свежего воздуха. Как только я вышел за ограду, челюсть стала болеть меньше. После дождя погода установилась прохладная и ясная, в воздухе витал апрель: деревья с молодыми листочками и запах скошенной травы. На Гарнер-стрит показался человек в серых шортах, шагавший какой-то нелепой походкой, похожей на спортивную ходьбу. Еще один предвестник весны? Он показался мне знакомым, хотя наклонил голову, проходя мимо. Может, какой-нибудь домосед-родитель, которого я видел в школе? Может, надо было поздороваться? Забавно, как можно не замечать людей в собственном районе, даже если они живут в соседнем квартале. Даже страшно. В городе анонимность — это почти право. Но в пригороде все жители — соседи. Прошаркав по нашему газону, я оглянулся на его удалявшуюся фигуру и смотрел, пока он не завернул за угол.

В конце концов я отвернулся, и мне в рот заехала ветка утесника. Вдруг я понял, что незаметно для себя зашел на территорию Стейнбаумов. Путь мне преградила неприступная изгородь. Только теперь я заметил брешь в зеленой стене: примерно на уровне пояса, как будто животное размером с шестилетнего ребенка проело дыру в кустах. Мне стало любопытно, я согнулся и пополз внутрь, но зацепился за обломанные ветки. Когда я попытался повернуть назад, они расцарапали мне лицо. Одна палка ткнулась мне в пострадавшую левую щеку, и я взвыл от боли. Надо вернуться и, пожалуй, приложить лед. Я рывком вылез из кустов, поцарапав лицо, и с трудом поковылял заниматься терапией.

Кабинет был заперт. Я с надеждой потряс ручку, потом пнул ее, но в двери был такой замок, который защелкивается автоматически, когда его закрывают. Обычно я оставлял дверь открытой в ожидании пациентов или держал ключ в кармане, но сегодня я теребил его в руках, сидя за столом, а потом в спешке забыл его там после ухода Р. Скажем, у меня голова была занята другим. И дом, где хранился комплект запасных ключей, тоже был заперт. Запасной ключ от дома спрятан в гараже — нет, я отдал его Стеффи, когда она сидела с Алексом. Я задумался, как же попасть в кабинет, как вдруг появился С. и увидел меня не внутри, а снаружи.

— Привет, как жизнь?

Психоаналитик всегда должен держаться на одном уровне с пациентами.

— Я, хм, забыл ключи внутри. Но вряд ли у вас с собой найдутся отмычки, да?

С. почесал затылок.

— Да, но у меня есть кое-что другое, может, пригодится. Там же не поворотный засов?

— Нет, английский замок.

— Понятно. Сейчас сделаем.

Он сходил к машине, взял из бардачка пластинку, похожую на кредитную карточку, но тоньше и из какого-то пружинистого металла. Он просунул ее в щель между дверью и притолокой и отжал язычок замка.

— Ловко. — Я даже не спросил его, зачем ему нужен такой инструмент. Нет, я извинился, поблагодарил его и сказал: — Знаете что… за это я возьму с вас вдвое меньше за прием.

По-моему, от моего предложения С. был на седьмом небе от счастья. Он по-ковбойски уселся на кресло и начал говорить о том, что он ожидает повышения на работе, которого давно добивался, его сделают исполнительным вице-президентом. Конечно, зная его спортивный характер, я не сомневался, что ему пришлось отодвинуть в сторону одного неудачника, тряпку по имени Кроуфорд, у которого просто кишка тонка. Или, может быть, просто так уж устроен корпоративный мир. Может быть, Джейн тоже так считает? В сотый раз я задумался, достаточно ли у меня энергии для нее. И вообще, по пути ли нам. Моя челюсть опухла и саднила.

С. мало-помалу довольно скоро выдохся, и мы на этом остановились. Как только он ушел, я бросился к двери, чтобы приложить к челюсти лед, — и слишком поздно вспомнил, что опять забыл ключ на столе. Я бросился назад, и дверь захлопнулась у меня перед самым носом.

Я с силой ударил по двери, но без толку. Дверь снова была заперта. Это вдвойне раздосадовало меня, учитывая, что обычно я очень осмотрителен. Иногда подсознание выбирает странные, едва ощутимые пути. А иногда действует явно, как зуботычина. Ладно, ладно, говорила какая-то часть меня, значит, отныне этот дом чужой. «Уходить или не уходить? — засмеялся Сногз. — А что тебе еще осталось?» Но это касалось далекой перспективы и не влияло на ближайшее будущее: в 11 должна прийти моя последняя пациентка, а принять ее негде. Я посмотрел на часы: 10:52. Это была женщина, которую направил ко мне Джерри, я по-прежнему считал ее новой клиенткой, хотя мы работали вместе уже два месяца. Это была такая стопроцентная женщина-начальница, что я мысленно прозвал ее ЖН.

Позвонить в ремонт замков? Конечно, позвонил бы, если б мог добраться до телефона, но и тогда на работу мастеру потребуется время. Взломать дверь? Возможно, если б я успел. Повесить на двери записку: «Извините, ушел по срочному вызову»? Это была бы трусость, а кроме того, откуда я возьму бумагу и клейкую ленту? Сомневаюсь, что Джейн когда-либо попадала в подобный тупик и вряд ли она проявила бы особое понимание. Как пить дать, отпустила бы какой-нибудь комментарий насчет непрофессионализма. Я стоял на краю лужайки, думая, что же делать, когда на своем белом БМВ появилась ЖН. Она без усилий припарковалась у тротуара и шагнула на дорожку в сером английском костюме.

Она с удивлением увидела, что я без дела стою на траве. Я приветливо помахал ей рукой, вдыхая запах распускающихся листьев. День и вправду так и манил на прогулку, зачем сидеть в душном кабинете, — это навело меня на мысль.

— Знаете, — начал я, — такой чудесный день, я подумал, что можно прогуляться.

— Что, простите?

— Я имею в виду, провести прием на открытом воздухе. — Я развел руками в стороны: трава — моя кушетка, небо — потолок.

— А. — Она шагнула назад. — Ну…

Господи, кажется, она подумала, что я собираюсь к ней приставать. Нужно что-нибудь прибавить для убедительности.

— Я хочу сказать, что сегодня у нас красят и кабинет в беспорядке. Да и весь дом. Карл Роджерс и некоторые другие пропагандируют… перамбулярный подход к терапии, и я подумал… почему бы нет?

Она наморщила нос, хотя симпатично.

— Это действительно общепринятый метод?

— Скажем, это многообещающая идея. Иногда нужно просто отправиться в путь. — Я сделал жест, как будто голосую на дороге. «Майкл Керуак Эйслер», — заявил Мартин.

— Что ж, хорошо. Но позвольте мне надеть кроссовки. — Она развернулась на носках туфель. — Они у меня в багажнике.

Она вернулась в угольно-черных кроссовках «Найк», надетых на белые хлопчатобумажные носки высотой до щиколотки. Газоны Фэрчестера влекли к себе, словно усыпанное самоцветами зеленое море, нависающие ветви деревьев застыли силуэтами на фоне безоблачного неба. Через минуту мы вдвоем плавно двигались на север по Гарнер-стрит. ЖН шла удивительно быстро, как будто стараясь совместить физическую нагрузку с приемом у психотерапевта. Воздух шелковисто гладил мое лицо, опухоль еще не спала, но челюсть уже болела не так сильно.

ЖН говорила о своих семейных трудностях, и мне приходилось внимательно ее слушать. Роман, который она подумывала завести, на деле обернулся интрижкой и быстро сошел на нет, только теперь ее угнетало чувство вины и разочарование. Ее муж, непритязательный субъект по имени, разумеется, Джон, мог бы проявить понимание по этому поводу, хотя это только гипотеза, поскольку она ему ничего не сказала, и я не стал ей этого советовать.

— А ваша дочь… — проговорила.

Дочку ЖН, первоклассницу, звали Элен.

— Ей совершенно не нужно ничего знать. Ей всего шесть лет.

То ли мне почудилось, то ли ЖН в этот момент прибавила шагу. Я завернул за угол Гроув-стрит в ногу с ней только потому, что ускорил шаг, может, из-за того, что я шел с внешней стороны. Я хотел было громко высказаться по поводу чувства вины, но мы как раз проходили мимо прохожего, который шел в противоположном направлении. Я уже видел этого человека раньше, он размахивал руками, словно безумный жук. Жутковатый тип. Слабый загар на мертвенно-бледной коже, и он все равно похож на какую-то личинку. Неряха. Я едва кивнул ему, и он ответил тем же, когда поравнялся со мной.

ЖН повторила про Элен, я согласился с ней тоже кивком.

— Как бы то ни было, — продолжала она, — на самом деле меня беспокоит, что делать с Джоном.

Я высказался насчет вины, она нахмурилась.

— Разумеется… но не в этом дело. Дело в наших отношениях вообще. Когда-то мне было удобно, а теперь просто скучно. И мы ссоримся. Я представляю себе, как ухожу из дома…

Она замедлила шаг, когда мы вышли на отрезок между Гарнер и Сомерс-стрит, и остановилась перед нашим домом. Я был готов пройти еще кружок, но она подняла руку и кончиками пальцев дотронулась до моего плеча.

— Вот ваш дом. Неужели вы никогда не думаете о том, чтобы уйти?

Ее вопрос прозвучал так же неожиданно, как и прикосновение. «Интересно, кто здесь пациент?» — проворчал Сногз. Мартин только фыркнул, а я пытался придумать ответ.

— Я… не уверен, что должен доводить до разрыва. Я могу сказать только, что понимаю вас.

Ее рука скользнула на мои бицепсы — готовая скользнуть дальше или сжать? Откуда мне было знать? Я выпрямил спину, и ее рука опустилась.

— Мы все о чем-то фантазируем. Претворить фантазии в жизнь — совсем другое дело. Как вам уже известно.

Мы обсудили способы восстановления угасших отношений, от привнесения романтики до попытки заново открыть для себя семейную жизнь, но все они звучали не особенно убедительно. Пройдя еще два круга, я оставил ЖН у обочины.

— У меня есть одна книга, по-моему, вам стоит ее прочитать, — сказал я, вспомнив о кьеркегоровом методе ротации: брак как поле, на котором нужно обрабатывать почву и время от времени сажать разные злаки, а может быть, даже оставить его под пар. Вдруг поможет. Она с надеждой кивнула, и я сказал, что дам ей книгу на следующей неделе.

«К черту Кьеркегора», — заявил Сногз, как только ЖН скрылась в клубах выхлопного газа такого же цвета, как ее БМВ. И это правда: старина Серен мне не помог, хотя какое-то время я думал, что у него есть решение моей проблемы. Переделывая себя, ты признаешь, что недоволен самим собой, но что, если дело в другом человеке? Или будем честны: если Джейн составила список тех же претензий, значит, дело в ситуации, которую мы сами создали. На данном этапе единственный выход из нее — это уйти из семьи. Может быть. Да. Теперь, когда решение зависело от меня, оно стало таким огромным, что я не мог удержать его в уме. Оно разбухало и переваливалось через край, от него темнела трава и воздух скручивался вокруг меня. Будучи мужчиной, я инстинктивно потянулся к еде как к избавлению. Я вернулся к дому, умирая от голода.

И тут до меня дошло, что я по-прежнему снаружи, а дом заперт. Я неисправимо поддал ногой заднюю дверь, и неподатливая деревяшка ответила мне глухим стуком. Но поскольку время близилось к полудню и я был свободен до второй половины дня, то мог обдумать ситуацию. Надо пробраться в кабинет за ключами, это ясно. Поскольку в доме не было даже незакрытого окна, через которое я мог бы пролезть, мне придется как-то взломать дверь. В верхней части двери в приемную были три стеклянные панели: если разбить одну из них, я смогу дотянуться до ручки с внутренней стороны. Но я не мог просто ударить по стеклу кулаком, иначе придется вынимать из руки осколки. Человек освоил орудия труда, поэтому мне нужен был ломик или что-нибудь в этом роде. Я решил остановиться на камне, но белая галька у нас на дорожке была слишком мелкой. Во времена моей юности почти в любом дворе нашелся бы приличных размеров булыжник, но сегодня в пригородах их не встретишь. А где же я только что видел целый ряд булыжников? По всему периметру гигантской ограды Стейнбаумов, вот где.

Я потрусил к зеленой стене, высматривая замеченную утром дыру. Вот она, хотя такое впечатление, что у нее изменилась форма. Ну, разумеется, изменилась. Ведь я пролез через нее пару часов назад, и теперь она имела форму пригородного психотерапевта. Несколько сломанных веток отмечали место, где я выбирался. Я осторожно полез внутрь. Вот они, похожие на страусиные яйца размером и цветом, можно достать рукой. Мне даже не пришлось вылезать до конца, и мои ноги торчали с другой стороны изгороди, когда рукой я дотянулся до одного гладкого симпатичного булыжника.

Через минуту я уже стоял у двери в кабинет и долбил камнем по левой дверной панели. Оказалось, что я произвожу гораздо больше шума, чем ожидал, тем более что с одного удара я пробил слишком маленькую дыру и пришлось разбить все стекло. Хоть и с пятой попытки, но все же я это сделал. Я осторожно просунул руку в отверстие, чтобы повернуть ручку с внутренней стороны, как вдруг крикнула сойка, я дернулся и порезал руку о неровный стеклянный край. Открыв дверь и сунув ключи в карман брюк, я увидел, что похож на человека, который вылил себе в карман бутылку кетчупа. Я переодел брюки, перепортил три бактерицидных пластыря перед зеркалом в ванной, но залепил-таки рану куском марли и пластыря. В следующие полчаса я сделал и съел сандвич с курицей и салатом, пометил в блокноте, что надо позвонить стекольщику и починить дверь, и вернул Стейнбаумам одолженный белый камень, перебросив его через ограду. А дыру в двери закрыл куском картона. Мои послеполуденные пациенты вежливо промолчали. Потом я сел в «субару» и поехал в магазин «Все для ремонта» с мыслью, что и сам смогу починить дверь. Я заблудился среди материалов только в одном ряду стеллажей. Кровельная дранка, откидные болты, сантехника… когда я вынырнул на поверхность, было уже за половину шестого.

Алекс!

Носиться с бешеной скоростью по улицам пригорода не полагается, и, когда я все-таки повернул на Гарнер-стрит, увидел аквамариновый микроавтобус, уже притормозивший у нашего дома. Алекс вышел, но автобус еще подождал: водителю полагалось не уезжать, пока кто-то из взрослых в доме не сменит вахту. Оставалось сто метров, я поддал газу, а потом резко нажал на тормоза, остановившись прямо за автобусом. Я выскочил из машины, распевая:

— Я дома!

Автобус благодарно продолжил путь.

Но Алекс уже отвернулся от двери. Он насупился.

— Ты опоздал.

— А вот и нет. — Я посмотрел на часы, которые показывали две минуты седьмого. У меня снова появилось чувство, что формально я не прав, но морально правда целиком на моей стороне. Я Хороший Папа, тот, который вскоре покинет семью, как ни прискорбно. — Ты знаешь, с какой скоростью мне пришлось ехать, чтобы добраться вовремя?

— Нет. — На лице Алекса изобразилось сомнение. — И с какой?

— Больше восьмидесяти. Чтобы успеть к тебе вовремя. — Я похлопал по капоту «субару», как верного коня по холке.

— Хм. А если бы ты не успел?

Это было предусмотрено. Между прочим, Джейн репетировала с ним эту ситуацию.

— Брось, ты же знаешь.

— Нет, не знаю.

— Но мама же говорила тебе. Несколько раз.

— Я не помню.

Я вздохнул. Не с удовольствием и не с полным изнеможением, но, возможно, со смирением.

— Алекс.

Нет ответа. Он разглядывал «молнию» на рюкзаке.

— Алекс!

— Да, папа.

Он что, издевается?

— Ты должен подождать меня десять минут, а если я так и не появлюсь, пойти к Дисальва.

Джейн договорилась с Луизой Дисальва насчет наших детей, хотя скорее договоренность касалась меня, а не Джейн, поскольку предполагалось, что именно я буду днем дома. Как большинство хороших руководителей, Джейн умела ловко переложить ответственность на чужие плечи. Так или иначе, повторив с Алексом этот вариант, я оставил его в покое.

— Но я успел. — Я достал из кармана мою драгоценность — ключ от дома, который я отделил от остальной связки. — Держи, можешь открыть дверь.

— Можно?

Алекс схватил ключ и побежал по дорожке к дому. Удивительно, как дети радуются повседневным делам. Если только он опять не смеется надо мной. Перед самой дверью Алекс вдруг споткнулся о ступеньку и шлепнулся. Он сидел и потирал колено. Я спросил, не ушибся ли он.

— Кажется… нет.

— Хорошо. Так, может, откроешь дверь?

Он пожал плечами:

— У меня нет ключа.

— В каком смысле? Я только что дал тебе ключ.

— Нет, ты мне его не давал.

— Что?! — Может быть, я отреагировал слишком бурно, но надо учесть, какую важную роль приобрели ключи в последнее время. Я взял его и встряхнул, чтобы он посмотрел на меня. — Мой ключ! — Я мог бы перевернуть его вверх ногами, если бы надеялся, что кусочек металла выпадет из него. Но у меня в руках был только перепуганный ребенок. Я не мог остановиться. Мною овладел Сногз. — Где ключ?

— Я… я н-не знаю…

— Но я же дал его тебе? Ведь дал же!

Он не смотрел на меня, но я должен был заставить его понять, с кем он имеет дело. Я зажал его лицо в ладонях и заставил посмотреть на меня. Он отвел взгляд, и я сжал его еще сильнее.

— Теперь послушай меня…

Он зашмыгал носом, и пришлось его отпустить, но стоило мне его отпустить, как он показался мне таким несчастным, что я его обнял. Он не оттолкнул меня. Нет, он боднул меня головой. Прямиком в пострадавшую челюсть, и она страшно разболелась.

— Почему ты такой противный?

Я опустил его на крыльцо.

— Потому что ты никогда меня не слушаешь!

— Потому что ты злой!

Я схватился за челюсть, которая саднила вдвое сильнее прежнего. Семья — это палка о двух концах. Но я не стану бить его. Вместо этого я заорал:

— Я злюсь, потому что ты никогда не делаешь то, что я говорю!

— Но это потому, что ты злой!

Я хотел было ответить в том же духе, но понял, что мы вечно можем ходить по этому кругу.

— Ну все, хватит. Я перестану, если ты перестанешь, ладно?

Он что-то буркнул себе поднос. Удивительно, как быстро отходят дети.

— Слушай, — сказал я, — я точно дал тебе ключ. Ты побежал к двери. Что случилось?

— Я упал. — Он показал на колено. — Еще болит.

— Сочувствую. Но куда делся ключ?

Он боязливо пожал плечами:

— Наверное, потерялся. Я не нарочно.

Более внятного извинения мне было не добиться. Тогда мы стали искать ключ на дорожке, за крыльцом, в кустах… и нигде не могли найти. Какая-то нелепость, но этот чертов ключ нигде не находился. И у меня опять разболелась челюсть. Но гораздо больнее была мысль, что лучше уйти до того, как мы с Алексом уничтожим друг друга. Я твердил себе, что Алекс — это причина, чтобы остаться, а не уходить, но не обманывал ли я себя? Я обшарил последний лоскут травы в поисках ключа, но встал с пустыми руками.

«Может, он его проглотил», — сказал Сногз. Мне это показалось маловероятным, но все-таки я спросил у Алекса. Он сказал, что не глотал. Так, проведя двадцать минут в поисках, мы угрюмо встали на дорожке.

— Я сдаюсь, — покачал я головой, признавая поражение.

Алекс посмотрел на деревья.

— Может… может, ключ унесла белка.

Вряд ли, сказал я ему. Он выдвинул ту же гипотезу, заменив белку на воробья. Я сказал, что вопрос спорный. Он спросил, что значит «спорный». Я объяснил, тогда он спросил, когда мы будем ужинать.

— Что ж, похоже, нам придется поужинать в городе.

Я посмотрел на часы: уже половина седьмого, а Джейн вернется около восьми. Только ее машина не на вокзале, поэтому придется за ней заехать. Может быть, она оставила сообщение на автоответчике, но я не мог попасть в дом. Не то чтоб мне очень хотелось услужить супруге, но в данном случае она не виновата — если только она не виновата во всех случаях. Не говоря уж об Алексе, который просто сводил меня с ума. Раздражение, за которым следует чувство вины, за которым следует искупление, — вот что такое моя семейная жизнь в последнее время. Почему сегодня должно быть по-другому? Как бы то ни было, я не собираюсь торчать здесь до ночи.

— Знаешь что. — Я хлопнул Алекса по плечу, и он вздрогнул. — Давай поедим в «Макдоналдсе».

— Правда?

Он знал, что я терпеть не могу «Макдоналдс».

— Ну да, почему бы нет?

Он так обрадовался, что я опять почувствовал себя виноватым. «Почему ты отказываешь ребенку в самых простых удовольствиях?» — спросил Мартин. У меня не было ответа, кроме ненависти к закусочной вони, которая встречает еще на подъезде к желтой «М» в виде двух золотых арок. В Фэрчестере с его строгими правилами районирования вообще не было «Макдоналдса», но соседний Гринвуд был вынужден открыть его у себя.

Мне не особенно хотелось есть, но Алексу мы купили двойной чизбургер, большую порцию жареной картошки и кока-колу, за чем последовал яблочный пирожок. Окружающие люди походили на завсегдатаев, как будто они ели там бессчетное количество раз. В конце концов я заказал себе сандвич с рыбой в надежде, что он будет мягкий. Бедная моя челюсть. Я отхлебнул кока-колы из стакана Алекса, и меня пронзила резкая боль за щекой. Мы посидели немного, убивая время, пока мама не придет с работы. В этом «Макдоналдсе» часть зала рядом с обеденной зоной занимала пластиковая игровая зона. Ребятишки карабкались вверх-вниз по трубам и горкам, пандусам и лестницам с нескончаемыми силами, которые, без сомнений, высасывали из родителей. Многие матери держали в руках стаканы с кофе, вполглаза приглядывая за детьми.

Алекс уже вырос из таких забав, но все-таки залез несколько раз на спиральную горку. Каждый раз у него задиралась рубашка, открывая живот, словно какую-то детскую эрогенную зону. Похоже, крупный мужчина в сером тайком наблюдал за детьми, делая вид, что читает газету. Или я просто сгущаю краски. Наконец я сказал Алексу, что пора идти.

— У меня болит живот, — пожаловался он на выходе. — Можешь мне помочь?

— Хм…

Я стал гладить ему живот. Он давно уже этого не просил. Я водил рукой от груди с двумя розовыми точками почти до самого паха. У детского тела такая идеальная гладкость. Я обвел вокруг его натянутого пупка. Он довольно вздохнул.

Нам пришлось поторопиться, чтобы успеть на вокзал вовремя, если Джейн села на поезд в 7:0 9. Я пытался ехать в ее стиле — стиле древнеримского возничего, но слишком много машин загораживало дорогу. К тому времени как мы доехали до вокзала, Джейн уже стояла на платформе с портфелем под мышкой. При виде ее я ощутил некоторый подъем, как бывало всегда, пока мы не начинали разговаривать и не разрушали иллюзию. Так или иначе, обычно она не нуждалась в том, чтобы я ее подвозил. Но станет ли она приезжать домой раньше, чтобы приготовить Алексу ужин? Я планировал, что какое-то время после ухода буду несколько недоступен.

Увидев нашу машину, она кивнула как бы в подтверждение. Она скользнула на переднее сиденье, и я поехал. Не обладая телепатическими способностями, она вела себя так, будто ничего не случилось. Алекс сидел сзади и читал детский детектив, который мы захватили с собой: «Тайна старой усадьбы». По дороге домой я объяснил, что мы потеряли ключ от дома и уже поужинали. Я не видел необходимости вдаваться во все нелепые детали.

Джейн сказала, что она не очень голодна, но все же стала рыться в холодильнике. Скоро Алекс пошел спать. Вечер прошел тихо — может быть, они оба что-то почувствовали. Спокойствие казалось почти неестественным, особенно после того, как Алекс ушел спать. Но когда я развернул «Вестник», подобранный с крыльца, заголовок передовицы проделал дыру где-то у меня в груди. «Местный житель, отбывший наказание за преступления на сексуальной почве, разыскивается по подозрению в аналогичных преступлениях». Кажется, речь об извращенце, который пристает к детям. Господи боже, а я отправил Алекса в школу одного. Но Джейн редко читала «Вестник» — может, ей вообще ничего не говорить? А то будет еще один ее триумф. Может, в ту минуту у меня был виноватый вид, или, может, Джейн все же умела читать мои мысли, как открытую газету.

Она подошла ко мне:

— Что ты читаешь?

— Ну, посмотри сама.

Джейн очень быстро читает, и ей не понадобилось много времени. Она выпустила газету из рук, как отравленную.

— Я не могу поверить, что ты отпустил Алекса в школу одного!

— Знаю, знаю…

Она снова взяла передовицу, на этот раз прочла внимательно.

— Здесь мало подробностей. Теперь ты должен быть намного осторожнее.

«А ты?» — хотел я спросить, но не стал. Это тебе скоро придется провожать его в школу по утрам. Но раз я ничего не сказал, Джейн не ответила. Просто продолжила:

— Ты хоть смотрел за ним в «Макдоналдсе»? Я слышала, что там торчат такие типы. И вообще он не должен есть эту гадость.

— Так взяла бы и приготовила ему ужин! — Я не хотел произносить слов, которые только что выпалил Сногз, но они уже слетели с языка.

Она дернула головой, как будто я дал ей пощечину. Щеки вспыхнули.

— Я… я не могу из-за работы. Мы уже обсуждали это раньше…

— Я прекрасно помню.

— Тогда запиши это в свой дурацкий список, понятно?

Подавление — странный механизм, наше племя терапевтов видит в нем главным образом ограничительную роль, но на самом деле оно не всегда плохо. Кое-что действительно не стоит выпускать наружу, по крайней мере пока. Мы лежали в кровати рядом, но далекие друг от друга, я смотрел в окно, мне не спалось. Луна, большая и назойливая, пролезла в оконный проем и осветила все, что я хотел забыть, от сонной домашней мебели, обстановки нашей жизни, до изящного полумесяца моей жены, которая отвернулась от меня и спала под нашим общим лоскутным одеялом. Все мои попытки ей угодить казались нелепыми в этом свете. Или, может быть, женщина на руководящем посту, такая как Джейн, могла терпеть только себя — вот вариант, какого я еще не пробовал. Стать Джейн.

Я представил, как подражаю ее манерам, постукиваю носком или барабаню пальцами по дороге на работу, одеваюсь похоже. У Алекса будет двое родителей, которые будут относиться к нему до безумия одинаково. А во что превратится наша сексуальная жизнь? Я заерзал, воображая обезьянью сцену в постели. Во сне Джейн любезно повернулась ко мне, но кто знает, что ей снится. Сны вообще трудно толковать, особенно если кто-то о чем-то умалчивает.

Нет, надо уходить до того, как станет невыносимо горько. Так почему я еще не сказал Джейн? Почему я вообще лежу здесь? Подгоняемый потребностью действовать, я бесшумно слез с кровати и пошел вниз, где Джейн оставила сумочку. Я снял с цепочки ее ключ от дома. Поднявшись в спальню, я сунул его в правый передний карман брюк, брошенных на мой комод. Луна уже садилась, полускрытая лоскутом кленовых листьев. Много лет назад я привык вставать в любое нужное мне время ночи, просто мысленно поставив будильник. Металлоремонт наверняка откроется к шести утра. Я закрыл глаза и завел внутренний будильник на пять тридцать. Мне по-прежнему не спалось, но я хотя бы знал, когда встану.

Глава 14

После того как Тед разослал среди сотрудников компании «Модесто» напоминание о необходимости дублировать данные, у него пропало настроение работать. Буквы на экране то фокусировались, то расплывались, слова не складывались в осмысленные предложения, а оставались простым набором букв. Когда он встал, чтобы в третий раз за утро налить кофе в кружку с Тинтином, его перехватил коллега с анекдотом про двух женщин в горячей ванне. Тед постарался выдавить ухмылку. Ему было не смешно. «Давай я расскажу тебе про восьмилетнего мальчика и его папу», — хотелось ему сказать, но он промолчал. У себя в боксе он слышал, как Джоан стучит по клавиатуре, ее двухсантиметровые наращенные ногти порхали над клавишами, как узорные крылья бабочек.

В обеденный перерыв он пойдет в какую-нибудь забегаловку быстрого питания, где можно подглядеть за мальчиками. В последнее время его так тянуло к детскому телу, что он мастурбировал трижды или четырежды в день, в том числе пару раз в туалете «Модесто». Не этого ему хотелось, но с настоящим сексом придется подождать, пока он не найдет какой-нибудь способ. «Пути доступа» — стандартная фраза из терминологии аварийного восстановления постоянно вертелась у него в голове.

«Поезжай в отпуск в Таиланд, — посоветовал ему Педократ. — Могу дать адресок». Может быть, он когда-нибудь попробует, но на самом деле ему хотелось завязать знакомство здесь. Побродить по округе, подружиться с какими-нибудь мальчиками школьного возраста. В Фэрчестере богатые, респектабельные жители, с раздутыми семейными потребностями. Может, ему открыть агентство по уходу за детьми — он хихикнул при этой мысли, и Джоан поинтересовалась, над чем он смеется.

— Так, вспомнилось, — пробормотал он, но она стала настаивать, и он повторил ей услышанный анекдот про горячую ванну.

Она расхохоталась и рассказала ему еще более непристойный анекдот. Так утро дотащилось до обеденного перерыва, и ему казалось, что вторая половина дня пройдет так же пусто. Ему хотелось маленького мальчика. В пригороде полно мальчиков, но на них всех как бы невидимые наклейки «РУКАМИ НЕ ТРОГАТЬ». У него появилось чувство, что на нем самом висит невидимая наклейка «НЕ ПОДХОДИТЬ».

Вечера он проводил в сублимации — от видеокассет и киберчата до прогулок вокруг квартала и Темницы, — которая все меньше его удовлетворяла. Однажды, выходя из квартиры, он пять минут поболтал с азиаткой из первого номера: она работала в банке, но подумывала об увольнении. С парнем из квартиры № 5 они обменивались короткими кивками, проходя мимо. Что еще важнее, во время ежедневных прогулок Тед хорошо узнал улицы Риджфилдского района: ядро с большими домами простиралось от Плимут-авеню до Кэнтербридж-роуд в обрамлении более скромных, но все же стоивших целое состояние жилищ по Сикамор-стрит и Джефферсон-Лейн. Больше всего ему по-прежнему нравилось подглядывать за детьми во дворе Риджфилдской школы, хотя в последние дни он редко приходил туда в те часы, когда там бывало много детей.

Сегодня он вернулся домой около шести, преодолев последние несколько улиц с наработанной легкостью старожила. Поскольку с утра он не занимался, он тут же переобулся в спортивную обувь и одежду и прошел пять километров до ужина. Потом душ, мелькнула мысль о Хлюпостуле, но в конце концов он решил не ходить в Темницу. Макаронные колечки надоели ему до тошноты, и он пожарил себе два гамбургера в сковороде, которую купил специально для этого. После ужина он снова решил не звонить Майре и вместо этого устроился перед компьютером и залез в Интернет. В последнее время его больше тянуло на сайты, где он бывал раньше, например на домашнюю страницу Риджфилдской начальной школы. Ссылки в разделе второклассников разрослись в лабиринт фотографий и списков, презентаций и объявлений. Ничего особенного, ни трехмерной графики, ни заставок во флеше, просто яркие цветные квадраты и несколько завораживающих детских фигурок. Человеческая пирамида, составленная из шести крепких мальчиков, — он сохранил эту картинку у себя в папке и часто на нее смотрел. На некоторые страницы можно было попасть только по паролю, но его было легко подобрать. Паролем обычно оказывалась фамилия учителя. В данный момент его больше всего интересовал класс мисс Селии Хардин, в котором оказался тот мальчик с Гарнер-стрит.

Сегодня он наткнулся на новую ссылку, которая называлась «ТОЛЬКО ПО ПРИГЛАШЕНИЮ», естественно, он заинтересовался. У него ушло две секунды, чтобы попасть внутрь, но только потому, что он сделал опечатку и вместо «Хардин» набрал «Хардон»[16]. Внутри он нашел приглашение на вечеринку в честь дня рождения на роликовый каток «Дерби» для десяти мальчиков. Билли Маккейбу исполнялось восемь лет. Приглашались только мальчики. Хорошенькие восьмилетки, чуть неуверенно стоящие на роликах, будут сталкиваться друг с другом в шумной полутьме.

Праздник был назначен на четыре часа в четверг на следующей неделе. Тед едва удержался, чтобы не щелкнуть по кнопке «Ответить», желтому овалу в красном ободке, почти съедобному, как намазанная горчицей сосиска. Прежде чем отключиться, Тед запомнил время и место.

Прошла неделя, а я до сих пор не сказал жене и сыну, что собираюсь от них уходить. Дождливый апрель сменился маем. Пригородный извращенец завладел всеобщим вниманием. Он все еще разгуливал на свободе, постоянно предоставляя «Вестнику» пищу для размышлений. Уайлин в «Между строк» выставила на витрине коллекцию литературы, как она это называла, «для защиты детей»: всевозможные книги, начиная от книжки с картинками «Ты моя мама?» до «Алисы в Стране чудес», выбранной по известным ей одной причинам. Или, может быть, это было издание, адаптированное к нашей опасной эпохе: «Ни под каким видом не спускайтесь в незнакомые кроличьи норы. Если на чем-то написано „Съешь меня“, сначала прочитайте список ингредиентов».

Директор Риджфилдской школы Ливай выступил с несколькими пустыми заявлениями о том, как внушить детям чувство безопасности. «Если заинтересованные лица просто сообщат властям о любых подозрительных инцидентах, — лепетал он в письме, которое школа разослала всем родителям, — мы сможем вместе преодолеть опасность, не поддаваясь паранойе». Насколько я понял, больше всего его волновало, чтобы родители не названивали ему в школу с требованием поставить на окна стальные ставни или нанять охрану с электрошокерами. Однако Фрэнсес Конноли, постоянно искавшая повод, чтобы подать на школу в суд, сообщила, что видела мужчину в костюме, который болтался у игровой площадки во время перемен. Оказалось, что это охранник, одолженный у Джанни Дисальва, который по доброте душевной решил услужить группе измученных родителей. Джанни, как я слышал, нажил состояние на строительном бизнесе, и лишнего я знать не хотел. Ливай публично выразил благодарность семье Дисальва, но сказал, что присутствие охранника лишь усугубляет атмосферу страха. Что касается самих детей, они то боялись, то веселились. Мне рассказали, что несколько трудных пятиклассниц из Пайнвуда придумали игру: одна ложилась на тротуар, а две другие желтым мелом обводили ее силуэт, как на месте преступления. Саманта тоже входила в их компанию. Они даже сочинили стишок про преступника: «Мы поймаем педофила, понесем его на вилах». Каким-то образом он оказался на сайте Риджфилдской школы, но на следующий день его убрали.

А тем временем я каждое утро провожал Алекса до автобусной остановки и ждал, пока он не сядет в автобус. Я был не одинок: вместе с двумя десятками детишек являлась команда поддержки не меньше чем из десятка встревоженных мамаш и горстки уполномоченных пап. Я даже заметил среди них Элен Оттоуэй, она обнимала Джеймса за хрупкие плечики. Джеймса опять выписали из больницы, хотя, судя по его виду, ему следовало там задержаться. Когда в тот же день после школы я спросил у Алекса про его друга, он отвел глаза.

— Он плохо себя чувствует, — в конце концов сказал он. — Говорит, что все время устает.

В течение дня, проведенного в кабинете, я проконсультировал семерых полувзрослых невротиков, которым было достаточно плохо, чтобы искать помощи, в отличие от нас остальных, плохо адаптированных к ситуации. Большинство не хотело уходить из семей. Но потом Джерри мне рассказал, что Мэвис Тэлент и Артур Шрамм разошлись.

— Ты шутишь, — взмолился я. Я не то чтобы обиделся, но все-таки почему они со мной не посоветовались? Ведь мы знали друг друга уже… сколько же лет? — ну ладно, всего три года. Но такое впечатление, что уже целую вечность.

— Нет, не шучу, Артур ночует в офисе, пока не найдет квартиру в городе. Мэвис осталась в доме с троими детьми.

Я попытался представить себе их новый домашний порядок и подумал, может, так им действительно лучше. И Мэвис, и Артур были слишком большими эгоистами, чтобы впустить в свою жизнь и супруга, и троих детей. Троих, только представьте себе, а я с одним-то не могу справиться. Я подумал о взломанном окне, которое я в конце концов заколотил от Долтона, надеясь, что поступил правильно. Перед этим его рюкзак я положил снаружи. Может, надо было сунуть в него билет на автобус до Канады.

В остальном это был типичный Джеррин звонок с целью узнать новости в обеденный перерыв. Я рассказал ему последние известия о семье Конноли: кто-то заметил, как Фрэнсес выходила из машины с неопознанным мужчиной в мотеле «Маргаритки» в Уайт-Плейнз, который прозвали «Мотель — в постель».

— Правда? А я слышал, что это был Фрэнсис с незнакомой женщиной.

Мы посмаковали подробности и перешли к профессиональным вопросам. Джерри особенно интересовался успехами этой женщины, которую направил ко мне, и я рассказал ему о прогулке с ЖН.

— Я подумывал о чем-то в этом роде. Типа «пригородная терапия».

Книга Джерри была почти закончена, но он все еще работал над заключением.

Как и я. В моей двери до сих пор зияла дыра на месте стеклянной панели: стекольщик так и не явился, и я постоянно собирался позвонить еще раз. Я хотел все закончить, но вдобавок ко всему я проспал с утра, когда хотел сделать новый ключ, поэтому пришлось просить разрешения у Джейн. Все вышло наружу, и она вроде как посмеялась.

— Что бы сказал Фрейд? — заметила она.

Мне по-прежнему было ужасно неудобно жить с Джейн. Она видела мой список претензий, и мы желчно поспорили из-за него. Когда я проигрывал эту сцену в уме, иногда я вмазывал ей по физиономии, а не она мне. В последнее время, стоило мне только заговорить с ней, как мы тут же начинали раздражаться.

— Вот, возьми еще курицы.

— Нет, она слишком сухая.

— Но тебе же нравится суховатая.

— Не до такой же степени.

Алекс слышал это и сам начинал вести себя отвратительно. Если я просил его убрать комнату, он отказывался, а если я грозился, что не дам ему сладкого или не разрешу смотреть телевизор, он отвечал давно уже знакомым рефреном: «А мне все равно». Во всяком случае, я мог повлиять на его поведение или хотя бы пытался. Он все еще боялся Большого Папы. Но в большинстве своем у нас с ним ничего путного не выходило. «Па-а-апа», — ныл он, а я в ответ передразнивал: «А-а-алекс». Как-то раз я запер его в комнате на целый час, после чего он попытался меня ударить, но я оказался проворнее и прижал его руки, когда он только замахнулся. Я не желал становиться боксерской грушей для всей моей семьи. Потом я наказал его еще и за это, и он завел себе новую присказку: «Я тебя ненавижу, я тебя ненавижу, я тебя ненавижу».

— Ну а я тебя не ненавижу, — сказал я, какое-то время послушав эту песню.

— Да? — Он посмотрел на меня, вопреки решению больше никогда на меня не смотреть.

— Да, просто иногда ты ужасно действуешь мне на нервы.

— Ты злой! — Он выбежал из комнаты.

— Нет, — сказал я пустой комнате Алекса, которая казалась соучастницей, — с меня довольно.

Сногз взял верх. Временами мне просто хотелось выйти в переднюю дверь и уйти не оглядываясь. Только я не хотел оставлять после себя плохие воспоминания. Злой папа, отвратительный муж. Незаслуженная вина — вот что самое противное в роли родителя. Поэтому, когда Билли Маккейб пригласил всех мальчиков из своего класса на роликовый каток, чтобы отпраздновать день рождения в четверг через пару недель, я ухватился за возможность восстановить свою честь. Я отменил прием на вторую половину четверга под предлогом семейных обязанностей. Этот праздник для меня важнее. Я сам катался на роликах курам на смех, но я пойду с Алексом, я буду образцовым отцом, я буду сама доброта — чтобы он это запомнил. Если бы у меня было время, возможно, я сделал бы то же самое для Джейн.

За две недели до праздника арестовали педофила. Всегда уравновешенный «Вестник» чуть ли не ликовал в репортаже на первой полосе. Полицейские поймали извращенца в Гринвуде. У них были образцы ДНК для сравнения и какие-то улики. Похоже, ему придется пока посидеть в тюрьме. Весь Фэрчестер вздохнул с облегчением. Даже зеленая изгородь, обрамлявшая недвижимость Стейнбаумов, уже не так угрожающе щетинилась. Как ни странно, только после ареста педофила мне приснился кошмар, будто кто-то украл Алекса. Во сне за него требовали выкуп, и мы с Джейн поругались из-за того, чем платить. Я хотел заплатить игрушечными банкнотами из «Монополии», а Джейн настаивала, что подойдут только акции «Халдома». В конце концов Алексу надоело, и он сам сбежал и прилетел домой на марлевых крыльях, чтобы успеть к телепередаче, по которой соскучился.

В 15:50 Тед нашел прекрасное место для парковки у входа на каток. Он заглушил мотор и посидел в машине, лениво перелистывая номер «Управления восстановлением данных». «Обратитесь к системе поддержки» — называлась одна статья с изображением улыбающегося женского лица, на которое Тед мысленно наложил черты Дона Файнстейна. Иногда он вспоминал о Доне, но отправил Дону два письма по электронной почте и так и не получил ответа. Все-таки он не переставал интересоваться планированием аварийного восстановления, и его шеф в «Модесто» намекнул, что компания могла бы прибегнуть к его услугам в этой области. Сегодня он позвонил и сказался больным, так что компании придется обойтись без него. «Каков ваш коэффициент готовности?» — спрашивала другая статья, но Тед закрыл журнал. Начали прибывать дети. Они захлопывали дверцы машин и плелись ко входу на каток, представлявшему собой комплект двойных дверей в зеленой раме с поблекшими золотыми надписями «Вход» и «Выход». Само здание напоминало продавленный торт, сверху его накрывала матовая красно-белая крыша.

Тед ждал, пока не собрались восемь мальчиков. Было уже 16:03. Он узнал многие лица по хорошо изученным классным фотографиям. Больше половины из них были симпатичные мальчики чуть неловкого, щенячьего вида, который скоро исчезнет, как только окрепнут мускулы и вытянутся туловища. В большинстве случаев мальчиков сопровождали матери, хотя в толпе попалась и парочка нелепо смотревшихся отцов. Заметив похожего на Бобби мальчика, который захлопнул за собой дверь «шевроле-тахо», Тед почувствовал напряжение в паху. Он вышел из «сентры» и по-кошачьи двинулся ко входу.

Внутри вход от выхода отделял двойной ряд поручней. На полпути по коридору находилась билетная касса, в которой сидел жирный мужчина, жуя незажженную сигару. Из-за кассы, словно из жестяной банки, доносилась громкая рок-музыка. Тед с детства не ходил на каток, если вообще ходил — может быть, он просто насмотрелся фотографий и телепередач. По-настоящему он помнил только пару ржавых роликов, которые регулировались металлическим ключом. В них можно было кататься вверх-вниз по кварталу, причем выходило медленнее, чем пешком. Потом однажды папа пришел домой, а он поставил их в коридоре. Потом после ужина был скандал, потому что папа поскользнулся на ролике, а потом роликов уже не было. Многие вещи его детства пропали аналогичным образом. Он почувствовал, как из уголков глаз наползает знакомый черный туман, и потряс головой, чтобы ее прочистить.

Но вот он уже встал перед кассой. Толстяк посмотрел на него без всякого интереса. Взрослый билет шесть долларов, говорилось на табличке над головой толстяка, тогда Тед полез в бумажник и заплатил. Он не особенно думал, какой придумать себе предлог, — может, он отец мальчика, который не смог прийти? или он пришел вспомнить юность? — но толстяк ничего не спросил. Он проштамповал руку Теда красным логотипом катка и жестом пропустил внутрь. Чем ближе Тед подходил, тем громче становилась музыка.

Первое, что бросилось ему в глаза, это ряд автоматов для видеоигр, все они были освещены, но на них практически никто не играл. Вдоль автоматов стоял прилавок с дешевыми шоколадками и чипсами, машинами для попкорна и сладкой ваты. На табличке черными буквами перечислялись газированные напитки и ледяные шербеты. Дети в основном держались сбоку, надевали ролики, сидя на литых пластмассовых лавках цвета кафетерия. Родители суетились вокруг стола, одна женщина накрыла его скатертью и стала раскладывать бумажные тарелки и салфетки. Как там зовут мальчика, у которого день рождения? Билли Какой-то.

К счастью, на катке собрались не только те, кто пришел на праздник Билли. На огромном овале крашеного бетона, окруженном бортиком в половину человеческого роста, катались другие дети. Среди них несколько подростков постарше, а особенно одна девочка носилась прямо-таки как торпеда. Из двух гигантских динамиков, подвешенных под низким потолком, грохотала рок-музыка. Когда глаза Теда привыкли к приглушенному свету, он заметил, что с другой стороны буфетной стойки празднует еще одна компания детей помладше, которые уже успели съесть половину липкого плоского торта.

Но Теда интересовали только второклассники, поэтому он по диагонали приблизился к лавкам. Он притворился, что наблюдает за девочкой-торпедой. На самом деле это она несколько раз взглянула на него, объезжая остальных увальней. Ей, наверное, было лет двенадцать, и ему пришло в голову, что он мог бы быть отцом этой светловолосой, уверенной девочки. Такая мысль никогда раньше не приходила ему в голову, и у него подогнулись колени. Ему пришлось на минуту присесть на пластмассовую скамейку. Когда он поднялся и подошел поближе к мальчикам, скучный желтый свет на потолочных световых табло сменился миганием красного, зеленого и голубого, а из динамиков полилось что-то из «Би Джиз».

При появлении Теда мальчики вспорхнули с места, как стайка скворцов. Они вывалили на каток, толкаясь и хохоча. Настоящим профессионалам стало трудно лавировать между ними, и девушке-торпеде пришлось ездить раздражающе короткими скоростными отрезками. Как только дети освободили зону вокруг стола, большинство родителей уселись поболтать, перекрикивая грохот музыки. Но несколько человек подошли к бортику и наблюдали, и Тед присоединился к ним. Мальчики скользили мимо, для равновесия расставив в стороны руки. Теду нестерпимо хотелось выйти на каток и блаженно сталкиваться со всеми этими телами. Теперь уже скоро.

Мы опоздали на праздник — естественно, из-за Алекса. Когда я забирал его с продленки, мы никак не могли найти его рюкзак. Один из служащих в конце концов нашел его под скамейкой. Потом, когда мы уже совсем собрались ехать, Алекс устроил типичную сцену, на этот раз из-за того, чем перекусить после школы.

— Не сегодня, — сказал я ему, — потому что на дне рождения ты и так съешь кучу всякой гадости.

— Это не считается. Я хочу палочки.

Короче говоря, в конце концов он сел в машину, но только после того, как мы обмусолили несколько правил, придуманных специально на такие особые случаи. Он буркнул, что я злой, а я сказал, что я и вполовину не такой злой, как мог бы быть, и он замолчал на большую часть поездки. Мы оба были не в лучшем настроении, когда приехали на каток. Алекс, у которого были свои ролики, побежал ко входу, не подождав, пока я выйду из машины. К тому времени как я прошел через зеленые двери, он уже был внутри. Сомнительного вида джентльмен, сосавший дешевую сигару, коротко взглянул на меня, когда я проходил мимо. Я сказал, что иду на праздник Билли Маккейба, он кивнул и проштамповал мне руку. Внутри стоял шум и гам, и, войдя в основной зал, я почувствовал, что у меня заболела голова.

Дети уже вовсю катались, некоторые носились, другие, оттолкнувшись, скоро останавливались с озадаченным видом. Жалко, что Джеймс не смог прийти. Я слышал, что он вернулся из больницы, но тихо увядал дома. Лейкемия. Правда, сыну я об этом не сказал. Алекс сгорбился на красной пластмассовой скамейке, пытаясь надеть ролики. Родительское стадо крутилось поблизости — в основном мамочки-домохозяйки, подумал я. Очень милые и всегда охотно готовые поболтать с мужчиной, но их главной темой было воспитание детей, как у компании юристов, которые никак не могут перестать говорить о делах. Одна из мамочек, низенькая, расплывшаяся женщина в удобных джинсах, расстилала на длинном столе украшенную гоночными машинами скатерть. Потом дошла очередь до бумажных тарелок с тем же рисунком, видимо в соответствии со вкусом Билли. Когда я подошел к столу, женщина подняла взгляд и автоматически улыбнулась.

— Здравствуйте. Вы, должно быть, папа Алекса.

Я кивнул:

— Здравствуйте, мама Билли.

Я поставил подарок, который принес с собой — Алекс забыл его на заднем сиденье, — рядом с горкой других подарков, возвышавшейся на синей пластмассовой скамейке. По случаю это оказалась сборная модель автомобиля, я выбрал ее в фэрчестерском игрушечном магазине несколько часов назад. Одна только праздничная упаковка с золотыми машинками, гнавшимися друг за другом по горам и пустыням, стоила не меньше пяти долларов, но я не успел зайти в какой-нибудь крупный дисконтный магазин за пределами города.

— Надел! — Алекс встал, чуть не шлепнулся, но все же сумел удержаться за лавку.

— Осторожно, — предостерег я, как положено родителю.

— Отстань. Я умею кататься.

Для доказательства он сильно оттолкнулся от лавки и заскользил в сторону одного из проемов в низком бортике, окружающем каток. Короткая линейка родителей прислонялась к перилам, они походили на игроков на ипподроме, поставивших на лошадь. Всего несколько мужчин, и на одном из них серые штаны и разные зеленые носки. Он показался мне знакомым, но световое табло на потолке заиграло разными цветами, так что трудно было разглядеть как следует. Я хотел было встать вместе с остальными зрителями, но Алекс увидел меня на первом круге и замахал руками, чтобы я ушел. Хорошее начало. Высокая женщина на каблуках, в которой я узнал маму Хуана, наклонилась вперед, чтобы сфотографировать сына на одноразовый фотоаппарат. Я поплелся назад к столу, где мама Билли вынимала метровый торт из хлипкой картонной коробки. Сбоку от нее три женщины с усталым видом обсуждали семейный отпуск, или, по крайней мере, так мне показалось. Уровень шума поднялся: последнюю песню, что-то из золотой эпохи диско, включили громче. Я знал кое-кого из женщин по школьным мероприятиям, и мы поздоровались. В углу у неработающего игрового автомата стояла еще одна мамаша и кричала в сотовый телефон.

Тем временем Алекс кружил по катку, а это был один из последних наших с ним дней. Вот такие сыновне-отцовские узы. Джейн, по-видимому, во время таких праздников каталась вместе с ним, но я не вставал на ролики с тех пор, как вышел из возраста Алекса. В конце коридора с видеоиграми находилась будка, где выдавали ролики напрокат, ее отмечала светящаяся оранжевая надпись, как напоминание о вине. Три мамаши поговорили об отпусках и перешли на магазины одежды. Я мог бы к ним присоединиться. Или надуться, как Алекс. Мой сын слишком походил на меня в некоторых вещах, и это было неприятно. Ладно, пропади оно все пропадом. Когда динамики заиграли «Лихорадку субботнего вечера», я направился к будке проката.

Дождавшись удобного момента, Тед шагнул на каток, заскрипев ботинками. Коренастый мальчик в наколенниках только что промчался мимо, проделав окно между Тедом и кучкой из трех мальчиков, толкавших друг друга локтями. Они приближались, но вовремя увидели Теда и повернули. Двое поехали к центру катка, а другой к борту и врезался в него с глухим ударом.

— Извини, — сказал Тед и протянул руку помощи мальчику.

Это был рыжий веснушчатый мальчишка, неуклюжий и невысокий. Он глуповато ухмылялся, даже когда растянулся на полу. Но он схватился за протянутую руку Теда и вскочил на ноги, прежде чем Тед успел воспользоваться шансом и повалиться сверху. Бросив короткое «спасибо», мальчуган оттолкнулся от борта и понесся вперед за двумя друзьями. Тед наблюдал за вихрем детей, обдумывая свои дальнейшие действия. Ему бы только врезаться в кучу маленьких мальчиков, а подробного плана он не продумывал. В подобных ситуациях его покидала методичность, а разум беспорядочно наполняли мягкие тела и путаница рук и ног.

Еще одна попытка. Повернув голову, как бы высматривая запропастившегося ребенка, он ступил на дорожку ровно поперек пути летящего клина мальчиков, стремительно приближавшегося к нему и грозящего столкновением. Девочка-торпеда объехала группу, как будто ее кто-то подталкивал сзади, бросила на Теда недобрый взгляд и проехала справа от него ровно в двух сантиметрах. Секунду спустя стайка мальчишек волшебным образом раздвоилась, хотя не все они успели свернуть. Один из последних мальчиков врезался прямо в него. Тед был в восторге от того, как они столкнулись телами, как его встретили машущие руки.

— Ой, извини! — закричал он, разворачиваясь вполоборота так, что они вдвоем почти протанцевали друг с другом.

Прижавшись к телу мальчика, он почувствовал мягкое ерзанье, которое еле вынес. Он чуть сжал мальчика, надеясь, что тот не заметит, и отправил его в путь, крепко хлопнув по мягкому месту. Полумрак, громкая музыка — какого черта. Это просто мечта.

Он повторил уловку еще дважды, чуть ли не оседлав последнего мальчика, но тут к нему подъехала женщина и что-то прокричала. Тед замотал головой, показывая, что ничего не слышит.

— Я сказала, что здесь не разрешается находиться без роликов!

Она с осуждающим видом показала на его кроссовки и проехала мимо. Он хотел было не обратить внимания, но женщина обернулась на него с мрачным видом — и он врезался в мальчика, упрямо ехавшего по часовой стрелке. Они схватились друг за друга, чтобы не упасть, и это навело Теда на одну мысль: он еще лучше сможет наталкиваться нарочно, но как будто бы совершенно случайно, если встанет на ролики. Таким образом, у него появится удачный предлог. Едва коснувшись напоследок восьмилетнего малыша, он вздохнул и вышел с катка. Правда, он скоро вернется — и покатится вместе с ними.

Я помню, как несколько раз мама брала меня на ледовый каток с раздевалкой, где пахло влажным деревом. Чтобы зашнуровать коньки потуже, она пользовалась металлическим крюком и корчила гримасы. Каток моего детства отличался от теперешнего тем, что на нем играл органчик, а не диско, пока катающиеся делали круг за кругом. Иногда они тоже поскальзывались, как и я. У меня были слабые лодыжки или что-то в этом роде. По крайней мере, для этих современных роликов крюк не требовался. Как лыжные ботинки, они защелкивались на три регулируемые пластиковые застежки. Раз, два — щелкал я застежками.

И все-таки, поднявшись и выпрямившись, я ощутил трепет юности. От малейшего движения ролики покатились вперед, и я забарахтался, пытаясь восстановить равновесие. Я схватился за поручни и смотрел, как мимо меня проносятся тела. «Вы готовы?.. Раз-два-три!» — гремела музыка из гигантских усилителей, пристроившихся на потолке и угрожавших свалиться мне на голову. Почему я решился на эту глупость — чтобы быть рядом с Алексом, показать ему, что я не такой уж негодяй. Вокруг суетилось еще несколько взрослых, а одна женщина в черных обтягивающих брюках через каждые три метра отрывисто взвизгивала. Девочка-подросток с большими бедрами двигалась по прямому отрезку, как управляемая ракета. «Я смогу», — сказал я себе, повторив девиз группы психиатрической поддержки, единственной, которую мне доводилось вести в жизни. «Докажи», — огрызнулся Сногз. Я вышел на каток сразу за стайкой детей и храбро оттолкнулся от поручня. Не так уж плохо — правда, когда я попытался развернуться, мои ноги съехались крест-накрест. Мне удалось не упасть, расставив руки в стороны, как будто я собирался взлететь. Я остановился в центре катка в состоянии покоя. Поерзал роликами взад-вперед и снова тронулся с места, в этот раз более уверенно. В опасной близости проезжали другие роллеры, почти подрезая меня, но я еще не падал. «Повторяйте! — дразнила электрическая песня. — Четыре-пять-шесть!»

Я поехал вперед вместе с последней кучкой детей, хотя держался слегка позади. Мигали желтые и зеленые огни, а я высматривал Алекса.

Тед удивился, насколько удобно ему было скользить, едва отталкиваясь ногами. Металлические ролики, которые он помнил, громыхали гораздо громче, и требовалось прикладывать усилия, чтобы они катились. Может быть, дело в том, что он в последнее время много ходит пешком — научился контролировать тело, типа того. Соскользнув на каток у дальнего входа, он присоединился к потоку катающихся и для начала старался просто не отставать. Диско-музыка, «Я хочу найти место для себя… хочу найти того, кто похож на меня», попадала в такт с его шагами. Толчок правой… скольжение… толчок левой… скольжение… Через несколько кругов он, к своему удивлению, догнал цепочку мальчиков, ехавших на широко расставленных ногах, как будто верхом на козлах для пилки дров. Он представил себе, как прогибается назад, запрокинув голову, и проезжает под арками их ног. Или проскальзывает прямо сквозь их тела и появляется наполненный с другой стороны. Пока он медленно проезжал мимо, то разглядел мальчиков по отдельности: глуповатый рыжик, пузатенький блондинчик, жилистый крепыш, яростно размахивавший руками. Он хотел втянуть в себя все их существо, но вместо этого вдохнул запах давнишнего попкорна, доносившийся от буфетной стойки. «НЕ ОСТАНАВЛИВАТЬСЯ!» — предупреждал плакат на дальней стене. Он катился все увереннее, и крашеные шлакобетонные стены начали расплываться.

Раз я катаюсь плохо, не говоря уж о том, что медленно, я решил, пускай лучше Алекс проедет мимо меня, чем я буду пытаться его догнать. Из-за разноцветных огней было плохо видно, но, по-моему, это он в серой рубашке на той стороне катка. Он катается не очень ровно, не так, как некоторые другие мальчики, но у него получается все лучше. Жалко, не могу сказать того же о себе. Каждый раз, как я отталкиваюсь одним роликом, меня кренит в другую сторону. Проклятая музыка нисколько не помогает: «Падаю, падаю, кажется, я падаю… в бездну любви!» Какой-то инстинкт подсказывал детям, как надо объезжать меня.

Я не могу оглянуться, так чтобы не потерять равновесие, поэтому я вижу только серое пятно позади.

— Эй, Алекс! — зову я.

Когда он равняется со мной, я протягиваю руку, чтобы похлопать его по плечу. В конце концов я облокачиваюсь на него, а он пытается стряхнуть меня с плеч.

— Ты меня уронишь.

Он движется быстрее, моя рука уже свисает с его тела, как хвост. Другой мальчик оглядывается и ухмыляется.

— Я решил покататься с тобой.

Я чувствую себя жалким. Он отталкивается, я продолжаю держаться за него. Но из-за его ускорения я теряю равновесие, хватаюсь за воздух, и под руку подворачивается мой сын. «Падаю, падаю» — мы оба летим на пол в путанице ног и рук, Алекс каким-то образом оказывается подо мной. Я разбиваю коленку. Чертов твердый бетонный пол! Я отползаю в сторону, берегу ногу. Прямо какая-то змея на роликах. Девочка-ракета проносится между нами с недовольным видом.

Алекс вскарабкивается на ноги (как это у него получается на роликах?). Кажется, ему не больно, он просто ужасно злится.

— Ты как? — озабоченно спрашиваю я, как любой родитель.

— Отстань от меня.

Не дожидаясь моих оправданий, он укатывает прочь. «Я не знаю, что сделать, я не знаю, что сказать», — подбадривают меня динамики с потолка.

— Подожди!

Но он не ждет, и поэтому жду я и качусь все медленнее и медленнее, пока окончательно не останавливаюсь у поручня. Он скоро поедет мимо — вот в чем прелесть катания по кругу. Если только не решит поехать в другую сторону, и это будет совершенно в его стиле, не правда ли? Мой сын — иллюстрация к определению «идиосинкразия». Так получается, что на следующем круге я пропускаю его, вероятно, потому, что его с обеих сторон закрывают другие мальчики. Так что я наполовину еду, наполовину ковыляю к концу одного из длинных прямых отрезков, за которым начинается овальное закругление. Электрическая вывеска на стене привлекает мое внимание:

«ВСЕ ЕДУТ ПРЯМО, РАЗВОРАЧИВАЮТСЯ,

НАПЕРЕГОНКИ

ВПЕРЕД, ПАРЫ, ТРОЙКИ

ВАЛЬС, ПОВОРОТ, НАЗАД»

Сейчас горит «ВСЕ ЕДУТ ПРЯМО». Я пытаюсь представить себе вальс на роликах, и дело кончается тем, что несколько раз подряд врезаюсь в кого-то.

А вот мой второй шанс: Алекс выходит на прямую, подталкиваемый к бортику центробежной силой. Дело в том, что он плохо умеет поворачивать — в конце концов, ему всего лишь восемь лет. И с координацией у него не все в порядке. Рыжеволосый мальчик из его класса и какой-то светловолосый толстячок катаются так ловко, будто брали уроки. Совсем как на футболе: когда я вижу, как какой-нибудь ровесник Алекса забивает отличный гол, я жалею, что я не из тех пап, кто гоняет с сыном старый футбольный мяч на заднем дворе. Как бы там ни было, я решаю, что пристроюсь рядом и проеду с ним пару кругов. Когда он подъезжает ко мне, я отталкиваюсь, чтобы набрать скорость.

Но вспышка розово-желто-зеленого света сбивает меня. То, что мне казалось пустым местом, оказывается мальчиком в зеленой футболке, и он врезается мне в ноги. Мне удается устоять, но мальчик падает. Я не могу остаться, чтобы ему помочь, — я должен быть со своим сыном.

— Прости, пожалуйста… — говорю я мальчику на полу и отталкиваюсь, чтобы догнать Алекса.

Вот я тащусь вслед за ним, и мы поворачиваем на первый круг. Я машу ему руками, как автомобильными «дворниками», но он мне не отвечает.

— Ты чего?

Я тянусь к нему. Никакой реакции. Я стискиваю зубы, желая того, чего желают все отцы. Я хочу обнять его, хочу врезать ему, хочу, чтобы он обращал на меня внимание. Но когда я подъезжаю вплотную к нему, он поворачивает к середине катка.

— Эй! — Я тянусь к нему, но он уже слишком далеко.

Перед тем как вернуться в круг с другой стороны, он оглядывается.

— Уходи! — кричит он через плечо. — Ты вообще не мой папа!

Когда Тед начал кататься увереннее, он стал больше внимания обращать на окружающую обстановку. Вот на дальней стене старый знак, где написано «ХОККЕЙНАЯ ПЛОЩАДКА», и табло с надписями «ИГРОК, ШТРАФНОЙ БРОСОК, ЗАМЕНА, ДОМОЙ, ПЕРИОД, ГОСТИ». Он никогда не пробовал играть в хоккей. Это игра для настоящих драчунов, которые не боятся потерять половину зубов. Может, кто-то из этих мальчиков такой же? Трудно сказать, хотя один из них, крепенький паренек с копной волос и недобрым взглядом, мчится, наклонившись вперед, как будто с клюшкой наперевес. А другой едет так, будто у него перед носом книга, и всегда опаздывает повернуть. Время от времени он понимает, что далеко отстал, и проезжает поперек овального катка, чтобы догнать приятелей. На нем серая футболка, он кажется знакомым, но, только дважды проехав мимо, Тед узнает его — это тот самый странный мальчик из булочной.

На роликах Теду удается как следует столкнуться лишь с немногими мальчиками. На такой скорости их очень трудно щупать как бы случайно, а если с размаху врезаться, неизвестно, как выйдет в результате. «Только тот, кто одинок…» — стонут динамики над головой. Когда он в третий раз натыкается на мальчика из булочной — кажется, его зовут Алекс, — он решает двигаться с ним в ногу. Это нелегко, потому что мальчик едет неровно, но Тед справляется. Кажется, что Алекс совершенно не замечает, что делает, будто проигрывает в голове совершенно другую сцену. Но мальчик, безусловно, хорошенький, у него пухлые щеки и такие надутые губы, отчего у Теда за ширинкой становится тесно. Тед держится поблизости уже полтора круга и думает, может, стоит отъехать и тайком последовать за другим мальчиком. На следующем повороте ролики Алекса, вместо того чтобы развернуться, продолжают катиться по прямой. Он пытается повернуть слишком быстро, его слегка заносит, и Тед удерживает его за талию:

— Вот так.

Он отпускает его через секунду и гладит мальчика по голове. Все очень благопристойно.

— Спасибо. — Алекс минуту едет прямо, потом оборачивается к своему помощнику: — Эй, а вы не тот человек из булочной?

Тед кивает. «Да, — не произносит он, — а ты мальчик, который меня лизнул». Вместо этого он ждет, чтобы что-нибудь отвлекло Алекса, увело его в другом направлении, хотя, конечно, они продолжают ехать в одну сторону. Но что-то в мальчике беспокоит и влечет, как в ядовитом фрукте. «Лишь тот, кто одинок… может играть в эту игру…» — стонет сверху музыка. Попеременно вспыхивает фиолетовый и розовый свет.

Алекс нарушает шумное молчание.

— Вы сюда часто ходите?

Вопрос настолько неожиданный, что Тед смеется, потом быстро подавляет смех, когда видит, насколько мальчик серьезен.

— Я-то? Сюда? — Он решает сам задать вопрос. — А почему ты спрашиваешь?

— Потому что… — Алекс неуклюже разворачивается и чуть не падает в ожидающие руки Теда, — потому что вы очень хорошо катаетесь.

Тед отмахивается от комплимента рукой, случайно задевая плечо Алекса.

— Нет. Я научился, когда был маленький, но с тех пор ни разу не катался. Наверное, я просто вспомнил.

Плечо теплое, мальчик разгорячен движением. Алекс с радостью слышит его ответ.

— Надеюсь, у меня будет так же. Я хочу сказать, когда я научусь кататься. — Он проезжает еще десять метров и спрашивает: — Вы здесь один?

Тед чуть не падает при этих словах.

— Да, — наконец отвечает он. — Я не… — «я не папа», крутится у него в голове, — я один.

— Хорошо. — Кажется, Алекс сокращает и без того короткое расстояние между ними. — Я здесь тоже один.

— Правда? — Тед по-быстрому оглядывается, никто к ним не присматривается. — Где же твои родители?

— Они в Аравии.

— Что? — Звуковая система только что оглушительно взвыла новой песней, кажется, вдвое громче предыдущей. «Бу-бу-бу!..» — гремит в ушах Теда. Тем временем свет начал мигать яркими вспышками, и у него появляется ощущение, будто он едет сквозь серию застывших моментальных фотографий. Каждая следующая секунда окрашивается желтым, красным или синим цветом. Девочка-торпеда со свистом проносится мимо, как три разных человека.

Алекс повторяет, на этот раз кричит. Он объясняет, что семья бросила его, но он все-таки ходит в школу. Тед понимает большую часть сказанного и громко выражает сочувствие. Он не уверен, как относиться к истории Алекса, и вообще трудно думать, когда светомузыка играет в голове. Расплывчатые границы темноты мешают ему видеть.

Теперь Алекс совсем рядом с Тедом, поэтому, когда он кричит: «Я ухожу!», Тед слышит каждое слово. Поскольку Тед не реагирует, Алекс повторяет и протягивает руку. Секунду подумав, Тед берет ее.

То, что мой сын отрекся от отца, еще не означает, что я его бросил, хотя мысль соблазнительная. Интересно, сколько еще человек услышали, как Алекс прокричал, что я ему не отец. Надо было крикнуть ему в ответ: «Тогда катайся с кем-нибудь другим!» Надо было оттащить его назад за шкирку и заставить проглотить эти слова. Надо было сыграть на его чувстве вины, если оно есть у него, а я уверен, что оно должно быть. Я не обязан ездить — или ковылять — по этому катку, пытаясь отыскать мальчишку. Как будто он снова прячется, только на этот раз на виду. Мне мешает мигание разноцветных огней. Еще и музыка почему-то стала громче. Какой-то гоблинский рок с припевом, что-то похожее на «бу-бу-бу!».

Черт, если я ему не отец, то кто же? И зачем мне вообще эта обуза? Я сказал себе, что я буду по нему скучать, и попытался в это поверить.

Несколько раз шлепнувшись на мягкое место, я понял, что лучше всего для меня встать в одном месте и ждать, пока он не проедет мимо. Но когда я подъехал к дальнему концу катка, ища опоры, там оказалась только обманка в виде поручня, нарисованного на высокой шлакобетонной стене, и я опять плюхнулся на пол. В трех метрах над моею головой осуждающе горит розово-красный плакат с надписью «НЕ ОСТАНАВЛИВАТЬСЯ». К черту. Я ковыляю к тому месту, где начинается настоящий поручень, и встаю там.

Это не Алекс едет по внутреннему кругу? Я хочу сделать то, что у полицейских называется «положительной идентификацией», как вдруг световые табло на потолке начинают мигать. Все вокруг превращается в разрозненные вспышки, и я снова едва не падаю. Когда мне удается обеими руками схватиться за поручень, я вижу, что серая футболка пропала.

«Ни я, ни ты… у-у-у!..»

В следующий раз я точно его достану. Я быстро моргаю синхронно со вспышками света, и мне вроде бы удается что-то разглядеть. Я жду… жду… он подъезжает к закруглению… но кто это с ним? Какой-то взрослый.

— Алекс! — кричу я, но музыка заглушает мой голос. Я снова выкрикиваю его имя.

Пробираясь сквозь густую путаницу роллеров, Тед выводит Алекса к проему в ограждении рядом с туалетами. Или, может быть, это Алекс его ведет — трудно сказать. Маленькая рука в ладони тянет его, но в какую сторону? Когда они подходят к дальнему концу, зеркальный шар в центре катка начинает крутиться, отбрасывая огромные оранжевые круги на пол и стены. Но за границами катка все цвета блекнут, и оба они встают между видеоигрой в карате и неработающим пинбольным автоматом.

— Вы приехали на машине? — спрашивает Алекс, расцепляя руки.

— Мм, да. — Тед все еще пытается оценить, насколько далеко они зайдут. Это настолько чудесно, что кажется сном. Чудесно, но опасно. У него на миг появляется мысль отвести Алекса в мужской туалет.

Алекс кладет руки на бедра.

— Можно мы теперь уйдем?

Тед показывает рукой на его ноги:

— А как же ролики?

— Ах да… — У Алекса сконфуженный вид. Он нагибается и начинает расстегивать их, но потом поднимает голову. — Подождите, а нельзя отсюда выехать прямо на роликах? Будет здорово.

— Может быть, и можно. — Тед представляет, как они оба катятся мимо входных дверей, но картинка сменяется видением толстяка с сигарой, который гонится за ними. — Но это не мои ролики. — Он кладет обе руки на плечи Алекса, мягко потирая их. — Слушай, мне нужно вернуть их в прокат и взять ботинки. А твои где?

— Нигде. Я хочу доехать до машины на роликах.

— Как хочешь. — Он похлопывает Алекса по спине. — Но ты стой здесь, пока я не вернусь. Я быстро, ладно?

— Лад…но…

Тед скользит к будке проката и расстегивает ролики. Паренек за прилавком читает журнал про автомобили и даже не смотрит, передавая обувь. Его лицо на секунду оказывается в плывущем оранжевом ореоле, отраженном от зеркального шара. Звуковая система грохочет басами и словами, похожими на «Дай мне, дай мне, дай мне». Схватив свои мокасины, которые превращаются из оранжевых в зеленые, Тед даже не тратит времени на то, чтоб их надеть, а идет босиком к тому месту, где оставил Алекса. Пора покупать новые носки, думает он, цепляясь за что-то дыркой на большом пальце правой ноги.

Мальчик там же, где он его оставил, ему не терпится уйти.

— Чего вы так долго?

— Ничего. — Тед смотрит на часы, надевая туфли. — Меня не было ровно минуту тридцать три секунды.

— А мне показалось, что сто лет. — Алекс поднимается на ноги и медленно катится к нему. Чтобы затормозить, он цепляется за талию Теда маленькой рукой. — Пошли.

Эта музыка похожа на сверло, которое просверливает дыру у меня в голове. И разноцветные огни — чем больше они мелькают, тем меньше я вижу. Оператор катка, должно быть, решил, что детям недостаточно весело или что-то в этом роде. Я прождал полных три круга и до сих пор его не заметил. Нигде не видно серой футболки, особенно когда все вдруг становится зеленым или розовым. Я кричу «Алекс!», и музыка выкрикивает в ответ: «Алле-алле-алле-оп!» Я начинаю волноваться. Я знаю, что он там, но я также знаю и Алекса. Моего надоедливого сыночка, которому нравится прятаться.

Туалеты. Спорим, он сидит там. Вот сопляк, он что, не понимает, что я с ума схожу? Наверное, стоит не шевелясь в кабинке и думает, что мне слабо его найти. Знак на мужском туалете недалеко от выхода горит флуоресцентным оранжевым цветом, не окрашенный мелькающими огнями. Я подкатываю туда, чуть не наезжаю на мужчину в разных зеленых носках — что еще более странно, потому что он идет без ботинок. Мы оба торопимся, но я разворачиваюсь, и на последних трех метрах меня заносит.

— Алекс! — кричу я, врываясь в туалет боком. — Я вижу, где ты прячешься, так что выходи!

Пара роликов высовывается из-под стенки между кабинками. Я барабаню сбоку. Слышу шум торопливо смываемой воды.

— Это не Алекс, это Джимми, — пищит возмущенный голосок.

Черт. Надо было догадаться — это вообще не Алексовы ролики. Я прошу прощения и неуклюже выезжаю наружу. Так, где же он? Я подъезжаю к праздничному столу, где мама Билли Маккейба только что расставила напитки. Я останавливаюсь, держась за него обеими руками.

— Вы не видели Алекса?

— Нет, — бодро отвечает она, — но все готово. Я собираюсь звать мальчиков за стол.

Я неуклюже подъезжаю к поручню и смотрю, как толпой вваливаются мальчишки. Первым идет именинник Билли Маккейб, рыжеволосый крепыш с видом уже пресыщенного жизнью восьмилетнего старичка. Темноватый блондинчик в футболке с надписью «Школьные гады» едет за ним по пятам, так близко, что чуть не падает. Потом еще семеро мальчиков, из которых я знаю кое-кого по прогулкам в парке. Алекса среди них нет. Я спрашиваю последнего, кто идет с катка, шпингалета с фиолетовым светящимся рисунком на руках, не видел ли он Алекса. Он фиолетово пожимает плечами.

Музыка орет так, что ушам больно. «Будь как я, будь как я, будь как я!..» Уйма мальчишек раскатывает по катку, но я ни черта не вижу, когда у меня в глазах рябит от десятка огней. Единственный способ — это выйти на каток и проехать сквозь всю толпу. Я глубоко вдыхаю, отталкиваюсь от поручня и поворачиваю туда, где мне навстречу несется стремительная стайка детей. Человек пять или шесть, но они постоянно меняют цвет, и среди них нет моего сына.

— Алекс! — кричу я, размахивая руками, как бешеная мельница.

Тед берет Алекса за руку и везет его по пандусу ко входу, как манекен на колесиках. Они проходят мимо будки, толстяк поднимает глаза, замечает, что на мальчике свои ролики, и опять смотрит в телевизор, установленный рядом со стулом. На улице внезапная тишина и отсутствие разноцветных прожекторов бьет их в лицо.

— Ко мне вернулся слух, — изумляется Алекс.

— Ага. Громковато там.

Рука в руке, они — один едет, другой идет — появляются на парковке. Тед смотрит по сторонам в четырех или пяти направлениях, как будто собирается переходить немыслимо сложный перекресток. Вокруг никого нет.

— Пошли. — Он подталкивает Алекса к «сентре» и отпирает дверь у пассажирского сиденья. — Садись.

— А ролики…

— Влезут.

Тед чуть подталкивает Алекса, и он неохотно садится в машину и автоматически пристегивает ремень безопасности. Его ролики чуть прокатываются на коврике под ногами.

— Куда мы поедем?

Тед странно смотрит на свой трофей.

— Домой.

Единственный способ пробраться через толпу, — это ехать задом наперед. Но я мало что вижу. Такое ощущение, что зеркальный шар в центре катка просвечивает мне лоб насквозь. Я нащупываю несколько мальчишечьих тел. Не Алекс, опять не Алекс — черт возьми, куда ты пропал? Если объявишься сейчас, я прощу тебя до следующей недели. Если потом, то ты пожалеешь, что вообще родился на свет. Я уже проехал пол-овала, у меня кружится голова и в глазах пляшут сине-золотые звезды, скачущие по стенам. Нет, эти звезды действительно нарисованы на бетоне, они плывут над полосами американского флага. Музыка бьет мне в уши: «Хочу найти такого, как ты, хочу улететь…»

Новые мальчики, некоторые кричат мне «Эй!» или «Смотрите, куда едете!». Алекс пропал, он едет домой, только чтобы позлить меня, он улетел на луну. Мне нужно выбраться отсюда. Красный-синий-розовый и наоборот. Я сворачиваю левее, направляясь к поручню. Я собираюсь выйти с катка, когда — вввуфф — та девочка налетает прямо на меня. Мы валимся в мешанине рук и ног, мне в рот попадает ее толстое бедро.

— Вы бы лучше смотрели, куда едете, — рявкает она, приподнимаясь.

— Я кое-кого ищу.

Она показывает пальцем на выход:

— Спросите Эла в будке, — и отъезжает.

Ладно, я выхожу с катка, будка прямо передо мной. Я проезжаю мимо, толстяк высовывается из окошка и орет на меня:

— Эй, а ролики?!

Я останавливаюсь в дюйме от его носа.

— Вы не видели маленького мальчика? Синие ролики… серая футболка?..

Мужчина кивает, показывая незажженной сигарой:

— Ну да, он ушел пару минут назад. С каким-то человеком.

— С каким? — Я чуть не хватаю его за грудки. — Куда они пошли?

— Да просто с человеком. Слушайте, я не могу уследить за всеми, кто с кем приходит. Вы хотите, чтоб я вызвал полицию?

— Нет. Да! Как он выглядел?

Он безумно медленно почесывает затылок.

— Не знаю… Кажется, на нем были зеленые носки.

Каток начинает кружиться, ролики выезжают из-под меня. В конце концов я хватаюсь за рубашку толстяка, который протягивает руку к телефону. Я хочу остановить планету, повернуть время вспять, сделать так, чтобы этого никогда не происходило, но я согласен на 911. Приедет полиция, теперь уже скоро.

Когда приезжают полицейские, я уже среди празднующих мальчиков, задаю вопросы, но никто ни черта не знает. Все, что у меня осталось, — это пустые кроссовки Алекса.

Глава 15

— Господи, как ты мог оставить его одного?! — вот первые слова, которые обрушила на меня Джейн.

— Я не мог ничего сделать, понятно? — Я с такой силой прижимал трубку к уху, что оно заболело, и мне захотелось бросить ее под раковину. — Там было темно! Музыка гремела оглушительно.

— Какая еще музыка? — Она помолчала, и я услышал, как у нее в кабинете зазвонил другой телефон. Кажется, звонок пустил ее мысли в другую сторону. — Извини, я не это хотела сказать. Но что говорит полиция? Что они думают, где он может быть?

— Я не знаю. — Гринвудский детектив, с которым я разговаривал, постоянно называл это «предполагаемым похищением». Он и еще один полицейский до сих пор были у нас в доме, обыскивали верхний этаж, — что это за грохот? Я не мог думать, я еле мог говорить, у меня получались только короткие фразы. — Они объявили его в розыск. Собираются искать. Просматривают дом.

Детектив по имени Феррара показался в дверном проеме. Он протянул к трубке мясистую руку.

— Может быть, лучше мне с ней поговорить, сэр.

Я передал ему трубку и слушал, как он повторяет то да, то нет, не приближаясь к цели. Наконец он вернул мне трубку.

Джейн была лаконична.

— Я просто не могу в это поверить… просто не могу. Я… я еду домой сейчас же.

И она повесила трубку. Это было двадцать минут назад. Полиция уехала вскоре после этого, велев мне держаться. Если мне нужно будет по какой-то причине уйти, я должен обязательно оставить кого-то дома для связи и проверять сообщения на автоответчике. Уже было без пятнадцати семь. Я ходил по кухне широкими кругами, наталкиваясь на стулья. Я начинал слышать голоса со странными интонациями, которых никогда не слышал ни от Мартина, ни от Сногза. «Алекс пропал». — «Я знаю». — «Алекса нет». — «Заткнись уже». — «Ты во всем виноват, ты не должен был…» — «Отвали, черт тебя подери». Я опять повернул и крепко врезался в сервант. Черт, где же он?

Полиция задала уйму вопросов, но половина из них мне совсем не понравилась. «Когда вы последний раз его видели или говорили с ним?» «Применял ли похититель силу?» Я рассказал им все, что знал, но, значит, и про мою ссору с Алексом. Я не упоминал этих ужасных слов: «Ты вообще мне не папа!» И все-таки тот тип из билетной кассы подтвердил, что они выходили совершенно спокойно. Полиция даже считала, что Алекс может прятаться где-то в доме, господи боже. Или что он куда-нибудь убежал. Они дали сигнал всем постам, но этот тип явно не шлялся по улицам — я чувствовал это.

Я услышал мотор подъезжающей машины и побежал к передней двери, чтобы посмотреть, но это просто проехал мимо чей-то фургон. Ничья рука не высунулась из окна и не выбросила привязанную к камню записку с требованием выкупа. Не скажу, чтоб я ждал этого. Я смотрел, как эта чертова машина скрывается с глаз. Возможно, мысль о выкупе не приходила мне в голову из-за того извращенца, которого задержали на прошлой неделе. Джейн тоже ни словом не обмолвилась о деньгах. «Ваш сын у нас. Оставьте 100 000 долларов мелкими не помеченными купюрами в парке под третьим дубом, или вы больше никогда не увидите вашего сына». Но мне казалось, что это не запланированный, а случайный увод. Но ведь они уже поймали того типа — или тут действует какое-то правило, типа по одному педофилу на один район пригорода? Я так сильно пнул шкафчик, что дерево треснуло. Придурок, это же совсем другой человек.

Я прямо-таки видел его взором своего измученного разума: серые штаны и разные зеленые носки. Их вспомнил и толстяк в будке. И не только их, но я мог бы поклясться, что где-то уже видел этого парня. Я все рассказал Ферраре, и что мне теперь делать? Я посмотрел на кроны деревьев, чтобы прогнать застывший перед глазами каток. Когда в разветвленных сучьях мне стали мерещиться протянутые руки, я отвел глаза. Вошел в дом, захлопнул за собой дверь и вернулся на кухню. Если я буду ходить и ходить по кругу, то проделаю в линолеуме колею.

Верните мне сына.

Я снова выбежал на улицу, вопреки данной мне инструкции. Вдруг я очутился на тротуаре. Я ходил взад-вперед по кварталу, вглядываясь во все окна. Но день близился к закату, и отраженное стеклами зарево мешало заглянуть внутрь. Может, постучаться в двери? У меня было чувство, что человек, увезший Алекса, живет где-то поблизости, и если я достаточно долго буду ходить по Фэрчестеру, то где-нибудь на них наткнусь. Интересно, полицейские в патрульных машинах ищут так же? Я не слишком подробно смог описать похитителя, хотя я откуда-то его знал. Среднего роста, лицо без особых примет, вид туповатый. Из тех, кто не выделяется ни в какой толпе. За исключением разных зеленых носков. «Внимание всем машинам: разыскивается мужчина в разных зеленых носках, повторяю, разных». Черт. Никто не сообщит в полицию о его машине, потому что он не сделал ничего странного, припарковавшись у катка. «Ах да, офицер, я знаю машину, о которой вы говорите. Номерная табличка показалась мне ужасно подозрительной». Даже когда они с Алексом садились в его машину, они, скорее всего, сошли бы за отца и сына. От этой мысли мне как по больному месту ударили — Алекс мой сын.

Вернись, и я никогда тебя не брошу.

— Папа!

Я посмотрел направо, но это был другой мальчик, он хотел, чтобы отец подал ему мяч. Алекс бы сделал вид, что это бомба, и присел бы к земле. «Поиграй со мной, сынок, и я поиграю с тобой». Я затряс головой, чтобы прогнать эту картину, а бейсбольный мяч со шлепком ударился в рукавицу мальчика. Он был высокий и светловолосый и совсем не напоминал моего сына. Может, расклеить объявления на таксофонах?

По крайней мере, может пригодиться описание Алекса: темно-русые волосы, голубые глаза, лукавое лицо, хрупкое сложение, рост 122 сантиметра, вес 25 килограммов, — не говоря уже о фотографии, которую я носил в бумажнике и отдал Ферраре. Это был старый, прошлогодний, снимок, но все же в нем безошибочно можно было узнать Алекса. Но ведь сейчас они наверняка уже успели зайти в какой-нибудь дом, так какой во всем этом смысл?

Как будто для подтверждения моей мысли, мужчина с сыном вошли в дом в псевдотюдоровском стиле и закрыли за собой дверь. Они не оставили никаких следов того, чем занимались. А как узнаешь, что у них происходит за дверью? Ставни закрыты. Даже пронзительный крик ребенка не прорвется сквозь окружающие стены. Пройдя Эмори-стрит, я пустился бегом, сначала медленно, потом быстрее, но перед следующим кварталом остановился. Что я творю?

Я быстро пошел домой. Джейн еще не было. На дворе никаких записок с требованием выкупа, никаких сообщений на автоответчике. Нэнси Маккейб, мама именинника, уже дважды звонила, но во второй раз я лишь коротко ее поблагодарил и повесил трубку. Никто из бывших на катке не смог помочь, хотя они говорили, что сделают что угодно: всем расскажут, помогут по мере сил, организуют круглосуточное наблюдение в округе. Одна из матерей сказала мне, что у ее мужа связи в ФБР. Другая предложила нам готовить. Может быть, потом, или сейчас, я не могу думать. Я страшно хотел есть, но мне кусок в горло не лез. Я набрал горсть сухих палочек Алекса и чуть не подавился ими. Мне тошно было сидеть одному, и я тосковал по Джейн. Было без пятнадцати восемь.

Неизвестная машина затормозила у обочины. Черный лимузин с номерной табличкой компании «Т&LC». Джейн с трудом выкарабкалась из машины, уронила портфель, подняла его, и машина уплыла прочь. Прежде чем она успела достать ключ, я распахнул дверь. Ее лицо было опустошенное, издерганное.

Она бросила портфель на столик в прихожей, крепко обняла меня и долго не выпускала. Пока она обнимала меня, мне было спокойно, она крепко прижимала меня к себе сильными руками.

— Я приехала сразу же, как только смогла, — я вызвала службу перевозки. Послушай. — Она открыла портфель и достала толстую пачку распечатанных листов. — Брайс напечатал для меня данные на всех известных в округе преступников, осужденных за преступления на сексуальной почве. Оказывается, их в Фэрчестере несколько.

— Каток в Гринвуде.

— Я знаю, но у меня здесь и другие пригороды. Говорят, что такие преступления часто совершают местные жители.

— Значит, ты тоже не думаешь, что его похитили с целью выкупа. — Я топнул по полу.

— Нет! Я не знаю. — Она укусила губу. — Я даже не уверена, что на прошлой неделе полиция взяла того, кого нужно.

Я поднес список к лицу.

— Так что нам теперь делать, стучаться к ним домой?

— Мы должны что-то сделать! — Ее лицо сморщилось, и я увидел ручейки от слез, протекшие сквозь пудру. Она обвисла и казалась ниже меня.

Я поддержал ее.

— Хорошо, но что именно? Я только что прошел по окрестностям. Хочешь, сядем в машину и все объездим? — Я закатил глаза к потолку. Господи, как я устал. — Понятия не имею, с чего начать.

— Ты звонил в полицию еще раз?

— Нет, но мне сказали, чтобы я им позвонил часов в восемь.

— Я позвоню прямо сейчас. Какой номер?

Я назвал номер на память.

— Но это в Гринвуде, а не в Фэрчестере.

— Ясно. — Она взяла радиотелефон, стоявший у холодильника, и набрала номер. — С кем ты говорил?

— С тем же, кто говорил с тобой. Детектив Феррара.

Удивительно быстро Джейн включилась в разговор с кем-то, кто отвечал на ее вопросы.

— Нет… да, я все это знаю. — Она повернула голову, как будто хотела боднуть что-то. — Но может быть, он ранен… Ладно, ладно, мы составим список.

Она взяла ручку и блокнот на магните, торчавший на холодильнике, и стала наскоро что-то записывать.

А что делал я? Плеснул джина в грязную кружку, которую достал из раковины. Потом передумал и вылил джин.

Когда Джейн положила трубку, ее лицо горело.

— Я сказала Ферраре, что мы дадим ему телефоны всех одноклассников Алекса. Возможно, они что-то знают. Может, они видели этого типа раньше.

— Может, я сам видел его раньше. Или ты. Может быть, он торчит на катках. — Я зажмурился, снова представив каток с мелькающими огнями. — Черт, я почти уверен, что где-то видел его.

— Почти уверен? Где, Майкл? — Джейн наклонилась вперед, ее взгляд с ужасной настойчивостью сосредоточился на мне.

Я попятился и прижался к раковине.

— Не знаю… Может быть, я ошибаюсь. На этом чертовом катке ничего не было видно. И потом, я никого конкретно не искал.

— Ну и как это нам поможет?!

— Я не виноват. Ну да, мы слегка повздорили, ну и что? — Я прямо-таки чувствовал горелый запах обвинения, повисший в воздухе. — Обычно ты ходишь с ним туда.

— Жалко, что в этот раз пошла не я. Тогда ничего бы…

— Ничего бы этого не случилось, это ты хотела сказать? — Я снова шагнул вперед, сжав кулаки. — Не заставляй меня догадываться.

— Я не заставляю. Когда я вожу его на каток, я немного катаюсь вместе с ним.

— Тогда позволь мне все же догадаться. После этого ты находишь какой-нибудь тихий уголок, где можешь поболтать по своему мобильному.

— Ну и что?

— Проверяешь голосовую почту, нет ли сообщений. Из динамиков гремит «Кисс», а ты пытаешься связаться с Гарри Как — там — его…

— Прекрати! — Она зажала уши руками, как будто желая отгородиться от моего обвинения вместе с этой жуткой музыкой. В ее глазах застыл испуг, они блестели и не могли встретиться с моими.

— Это могло случиться и с тобой. Не вешай все на меня. — Я снова начал ходить по кухне, оторвавшись от раковины. Каждый раз, когда я поворачивал, кухня все больше напоминала мне тюремную камеру. — Давай же делать что-нибудь. — Я взял телефон. — Может, ты начнешь собирать телефоны одноклассников?

— Ладно.

Она взяла трубку, уронила ее, взяла, порылась в ящике шкафа в поисках телефонного справочника и блокнота и тоже уронила их.

— Господи, у меня руки ничего не держат. — Она протянула руку, и мы схватились друг за друга так, что стало больно. — Скажи мне, что с ним все хорошо, где бы он ни был.

— Я… я тоже на это надеюсь.

Джейн укусила губу.

— Сначала я позвоню мисс Хардин. У нее есть все телефоны. К тому же она может что-нибудь знать.

— Она живет в Фэрчестере?

— Черт. — Джейн пристально огляделась, как будто надеялась найти учительницу Алекса на расстоянии окрика. — Я позвоню в справочную по всем пригородам. Кажется, ее зовут Селия.

— В полиции могут дать тебе номер. Может, она даже не внесена в списки.

Она наполовину вздохнула, наполовину фыркнула.

— Ладно, я опять позвоню Ферраре. А ты что будешь делать?

— Что-нибудь придумаю.

«Поторопись, это же твой сын». — «Заткнись». — «Может, он лежит где-нибудь, распластанный на кровати, а его…» Тут я ударил себя по лицу. На минуту помогло.

Джейн не заметила. А какие демоны мучают ее? Она показала на распечатки.

— Может, просмотришь? Вдруг узнаешь этого типа.

Я отнес пачку бумаг к себе в кабинет, где мог сосредоточиться, потому что Джейн на кухне звонила по телефону. Мне казалось неправильным, что мы сейчас разошлись по разным комнатам, но что я мог сделать, подержать ей трубку? Если бы остались вместе, кухня могла бы загореться. Если бы там оказался похититель, что бы Джейн сделала? Мне представилось, как она разрывает его на куски. А я потом ногой выпихиваю остатки.

Я просмотрел распечатки. Это были зарегистрированные преступники, проживающие в округе Довер: имена, адреса, расовая принадлежность, пол, совершенное преступление… у каждого маленькая фотография. Мне в глаза бросались фразы типа «незаконная половая связь» и «угроза благополучию ребенка». Эти люди были рецидивистами, которые должны отмечаться у местных властей каждые 90 дней. Дэррил Хиссел, возраст 34 года, черный, пол мужской, проживает по адресу Кресент-Драйв, 2023, Гринвуд, осужден за незаконное удержание. Незаконное удержание? «Если потерпевшему менее 18 лет и преступник не является одним из родителей, опекуном или попечителем». Джейн — или Брайс — распечатали глоссарий терминов с веб-сайта, посвященного преступлениям на сексуальной почве, где все объяснялось. А если преступник — родственник жертвы, они что, назовут это семейными делами? Я трясущимися руками пролистал еще несколько профилей. «Заманивание малолетнего», что это? Следующие два обвинялись в педерастии.

В клинике, где я работал, у нас было несколько педофилов, в том числе один растлитель, который был прикреплен ко мне, хотя надолго он у нас не задержался. Туповатый парень слегка за тридцать, который разговаривал монотонно и оживлялся, только когда описывал маленьких мальчиков. Но мы все-таки успели немного поговорить о том, где он живет, о его скучной однообразной работе, почему ему не нравятся соседи, почему он злится на отца. Я вспомнил подробности: как он не хотел встречаться со мной взглядом, его порывистые жесты, которые никогда не соответствовали тому, что он говорил. Особенно он любил подглядывать за детьми на горках.

Я оттолкнул пачку бумаг и встал. Половые преступления совершают самые разные люди, но этот мужчина в серых брюках казался мне знакомым. И что же? У меня во рту стало сухо, и мне захотелось выпить тот джин, который я вылил. Но вместо этого я подошел к кушетке и улегся, шепча: «Помоги мне». Я смертельно устал, но был настолько взвинчен, что мог бы пробить дыру в потолке. Потолок с дырявыми акустическими плитами казался зловещим, как стена темницы. Все эти невротические звуки, застрявшие в них, только и дожидались того момента, когда смогут упасть мне на голову. Неужели Алекс где-то в таком же месте?

Я усилием мысли свернул с этой дорожки, но потом меня понесло по дорогам с большими пригородными домами на маленьких двориках, до безумия самодовольными. Дети с их чересчур запрограммированными послешкольными занятиями, взрослые со своей бесконечной работой, работой, работой. Кучка эгоистов, уверенных, что они заслуживают чего-то лучшего. Неужели дети вырастут такими же? Я подумал о заброшенном Хуане, о звезде футбола Марке, несовершеннолетней правонарушительнице Саманте, идеальных детях Конноли и пропащих отпрысках Мэвис и Артура. Джеймс, вот святой ребенок, но Джеймс умирает.

Маленький ангел.

Не стоит углубляться в этом направлении. Я закрыл глаза и изо всех сил постарался вспомнить, где я недавно бывал с Алексом. Не так уж много мест. Я брал его с собой, когда ходил по делам, а он это терпеть не мог. Каток постоянно возникал у меня перед глазами со всем своим шумом и мельканием, как будто меня посадили в какую-то жуткую камеру, где гуляло эхо: «Вы готовы?.. Раз-два-три…» Я сунул голову в треугольный клин подушки. «Я хочу найти место для себя… хочу найти того, кто похож на меня…» Из моего подсознания высунулась волосатая рука, чтобы меня схватить, и я подскочил.

Алекс, вернись.

На короткий, безумный миг я увидел себя, как будто я поднимаюсь по лестнице и нахожу его под кроватью, он там прячется. Или в подвале у топки. Я бросился в подвал, не успев осмыслить, что я делаю.

Лампочка не горела, поэтому, спускаясь, я оставил дверь открытой. Внизу в тенях нависала серо-зеленая топка, словно паровоз, потрескавшийся линолеум казался дорогой в никуда. Не было никаких признаков того, что Долтон Шрамм возвращался. Рюкзак, который я оставил снаружи, исчез. Погодите, разве Мэвис не сказала Джейн, что Долтон сейчас в какой-то частной школе в Вермонте? Оттуда гораздо ближе до Канады. А куда везут моего сына? Где он в эту самую минуту?

По какой-то причине я не выбросил истертое бежевое одеяло, которое грудой валялось в углу. Было похоже, как будто там может прятаться маленький мальчик, и я сдернул его вверх, как фокусник сдергивает покрывало с волшебного ящика, а там оказывается… ничего не отказывается. От взлетевшей пыли я чихнул. Но я все равно закутался в одеяло, как Алекс. Вот так. Теперь я коронованный принц Аравии. Я ассистент фокусника Оскара, который из-за занавески втыкает мечи в мое туловище, не оставляя даже царапины. Я давно потерянный сын ученого-отшельника, который изобрел машину времени. Нажми кнопку, и мы сможем вернуться во вчерашний день, до того как все это случилось.

Я поднялся по лестнице и чуть не растянулся на полу из-за своей импровизированной мантии. С кухни доносился пульсирующий телефонный голос Джейн:

— На нем была серая футболка в полоску, во всяком случае, как помнит Майкл. Нет, я уже говорила ему раньше.

Ее голос стал монотонным, повторяя одно и то же много раз подряд. Она сжимала трубку в левой руке, а правой записывала что-то в блокноте. Широкие плечи сгорбились, голова опустилась. Юбка костюма задралась на бедрах, но она даже не стала поправлять. Она сняла пиджак, и ее теннисные руки высовывались из-под коротких рукавов блузки.

— В общем, все, что вы сможете вспомнить. Любую мелочь, даже самую пустячную. Спасибо.

Она отключилась и уставилась в блокнот. Потом заметила меня.

— Эй. — Она встала из-за стола, расставив руки. Я вспомнил то время, когда это было приглашением к объятию. — Никто ни черта не знает. Ты что-нибудь нашел в распечатках?

— Нет, никого знакомого. Может, мне вернуться накаток? Вдруг я что-нибудь вспомню.

Она то ли кивнула, то ли покачала головой, потом посмотрела на меня внимательнее.

— Что это за одеяло?

Разве я никогда не объяснял ей про Долтона и его убежище? Подходящее ли сейчас время для объяснений? Или это будет только приплюсовано ко всем остальным проявлениям невнимания с моей стороны?

— Да просто старое рваное одеяло, которое я нашел на улице… Дисальва оставили его у забора, чтобы кто-нибудь забрал. Алекс… Алекс решил, что в этом одеяле будет играть в короля, вот мы его и оставили.

У меня так и стояло перед глазами, как мой сын заворачивается в одеяло, потертые края волочатся по полу, а он объявляет себя маленьким лордом Фэрчестером. Где же мой маленький принц? Человек без особых примет уводит его от меня. Я мельком заметил их сзади.

Когда Джейн подошла ко мне, я завернул нас обоих в одеяло. Она обнимала меня, а я обнимал ее. На миг весь мир стал бежевым, и я чувствовал, как наши тела почти сливаются в одно. Держи меня всегда. Это женщина, которую я люблю, жена, которая родила мне Алекса. Мы нужны друг другу. Откуда у меня вообще взялись другие мысли? Наконец я поднял глаза и заметил, что кухонные стулья сгрудились рядом, как нетерпеливые зрители, и часы у холодильника показали, что уже очень поздно. На стуле в середине всегда сидел Алекс, его ноги не доставали до пола. Картинка многонедельной давности начала оформляться у меня перед глазами.

В десятый раз Джейн взмолилась:

— Что же нам делать?

— Я… — начал я и замолчал.

Одеяло упало с наших плеч на пол, и в метре справа от него сидел Алекс на своем стуле. Он тянулся к булке с корицей, которую предлагал ему человек в серых брюках. Вот где я видел его раньше — в булочной Прайса. Он делал вид, что читает газету, но его глаза постоянно соскальзывали со страниц. Это зацепка! Но если никто не узнал его на катке, как же кто-нибудь узнает его в булочной?

— Что такое? — Джейн подошла к столу, обходя одеяло, как лужу.

— Я стараюсь кое-что вспомнить.

Я пихнул одеяло между ножек стола. Может, продавцы в булочной что-нибудь знают, но кто же там работал в тот день? Если я позвоню владельцам, у них же должен быть график рабочих дней с фамилиями? Когда мы были там в последний раз с Алексом? Я закрыл глаза, чтобы лучше видеть. Там был кто-то постоянный, и Алекс его знал тоже… Я яростно замотал головой, пытаясь сбросить усталость. Почему, когда мне нужно, чтобы мой разум был как стальной капкан, он вдруг превращается в металлическое сито?

— Может, вспомнишь кого-нибудь, кого я еще не обзвонила? — Джейн снова была перед моими глазами и совала мне в руки желтый блокнот. — Вот список.

— Мне не нужен список. — Мне нужно было снова закрыть глаза. Вот она, за прилавком, с татуированной паутиной… ну конечно! — Мне нужна Стеффи! — заорал я, отталкивая блокнот и вскакивая на ноги.

— Что?! — У Джейн был вид женщины, которую предали.

— Стеффи Солтер — так, кажется, ее зовут?

— Ты имеешь в виду нашу няньку? Ту, которая поделилась с тобой чипсами? — взъярилась Джейн.

Я вспомнил, что мы об этом так и не поговорили.

— Я же говорил тебе, что все просто дурачились. Дело все равно не в этом. — Я поискал глазами телефон. — Я думаю, она может знать что-то о том типе, который… который увел Алекса.

— Так звони же!

Джейн так быстро сунула мне трубку, что ударила меня по подбородку. Почему у нас в семье мне постоянно достаются тычки? Но я взял трубку, как микрофон, и собрался набрать номер.

Стоп.

— Какой у нее номер?

— 973-23-67, — сказала Джейн на память.

Она оседлала один из кухонных стульев в стиле Марлен Дитрих и смотрела, как я нажимаю на кнопки телефона. Я так нервничал, что дважды набрал неверно, сначала мне ответил автоответчик, что я набрал несуществующий номер. Когда я нажал отбой и сделал вторую попытку, меня соединили со старухой, которая жалобно спросила, не Джейми ли я.

— Нет, — сказал я ей. — А Стеффи дома?

— Здесь нет никакой Стеффи. А где Джейми?

— Извините, я не туда попал.

В следующий раз я нажимал каждую кнопку медленно и внимательно и все-таки сумел набрать правильный номер. Трубку снял мужчина. Я спросил, нельзя ли поговорить со Стеффи.

Его голос стал резким.

— Это Чед?

— Нет, это Майкл Эйслер. Я отец Алекса Эйслера — мы иногда просили Стеффи посидеть с нашим сыном. Мне нужно кое о чем ее спросить.

— Извините, ее сейчас нет дома.

— А вы не знаете, когда она вернется? — Я видел, что Джейн делает мне безумные знаки. Через минуту она вырвет у меня трубку и сама набросится на него. — Это очень важно.

— Скажи же ему, что случилось! — Джейн сорвалась со стула и подошла ко мне, но я увернулся.

Мне пришлось попросить мистера Солтера повторить его последнюю фразу о том, что она может вернуться поздно.

— Послушайте, наш сын пропал — нет, Стеффи тут совершенно ни при чем. Но она работает в булочной, где этот человек… похититель… я думаю, она могла видеть человека, который… который уехал с нашим сыном.

Мистер Солтер сразу стал сговорчивым, как все, с кем я говорил после происшествия. На мне как будто был значок: «Будьте добры ко мне, у меня похитили ребенка». Но родители детей-подростков не всесильны. Мистер Солтер втянул в себя воздух.

— Простите, но я не знаю точно, где она. Я позвоню кое-кому из ее друзей и сразу же вам перезвоню, если что-нибудь узнаю.

— A у нее нет сотового телефона? — крикнула Джейн с полуметра.

— Есть, — сказал мистер Солтер и продиктовал мне номер, — но она отключает его, если не ждет звонка от своего приятеля.

Я поблагодарил его, отключился и сразу же набрал номер сотового, но услышал только автоматическое приветствие голосом Стеффи. Я оставил сообщение, что должен связаться с ней по срочному делу, так чтобы ее не напугать. Потом позвонил Ферраре и рассказал ему об этой зацепке, и он сказал, что постарается что-нибудь из нее выжать.

— Может быть, в магазине был еще кто-то, кто мог бы видеть этого типа? — спросил он, но я просто не мог думать.

Видение катка заблокировало все остальное. Он снова велел мне держаться и повесил трубку. Тогда я повернулся к Джейн, все еще застывшей в полуметре от меня.

— И все? — спросила она. — И что теперь?

— Похоже, придется ждать.

Это мы и делали весь вечер. Я посмотрел на настенные часы: 9:40. Я уже должен был бы умирать с голоду. Но меня мутило. На столе стояли Алексовы палочки, но я больше не мог к ним притронуться. Больше всего на свете я хотел увидеть Алекса на его стуле, привередливо выкладывающего свой обед. Но стул оставался пустым, и я повернулся к холодильнику.

— Хочешь есть? — спросил я без интонации.

— Ты что, смеешься? У меня такое чувство, что мне дали пинка в живот.

— У меня тоже.

— Если бы его похитили ради денег, у нас бы уже были какие-то новости.

— Пожалуй. Феррара считает, что это маловероятно.

Но когда я спросил его, что же он считает вероятным, он отказался строить предположения. «Мы не узнаем наверняка, пока не поймаем его», — сказал он, отвернувшись в другую сторону.

Я поставил тарелки в раковину. Джейн встала и ударила кулаком по стене.

— Мне нужен мой сын!

Она завыла, я подошел к ней и обнял. Джейн стала отпихиваться, но я удержал ее. Она сказала, что любит меня, несмотря ни на что. Все, что мы делали в тот вечер, имело смысл и одновременно не имело смысла. Каким-то образом в конце концов мы оказались на диване перед телевизором, глядя в пустой экран, как серый портал, за которым лежало что-то лишенное разума и злое. Вскоре я поднялся и снова стал мерить шагами комнату.

— Не хочешь поездить по Гринвуду? Лучше уж так, чем сидеть здесь без толку.

— Может, развесим объявления? С фотографией Алекса — может быть, кто-нибудь его видел. Предложим вознаграждение.

— Конечно, но уже почти десять. Сейчас их никто не увидит.

— Я… я поищу фотографию.

Джейн пошла наверх, оставив меня еще более одиноким, чем я был до того, как она пришла домой. Я хотел, чтобы она опять была рядом. Пока ее не было, я пытался ни о чем не думать, но во всех мыслях был Алекс. И все чаще человек в серых брюках. Ладно, мы расклеим объявления в Гринвуде и, может, еще поместим в Интернете. Феррара сказал, что некоторые люди берут дело в собственные руки. Неужели полиция работает круглосуточно? Что можно сделать в полночь, кроме как поймать хулигана, ломающего почтовые ящики? Как они вообще собираются его искать? Идти по следу — какому следу? Мой сын может быть в поле, в подвале, в ванной с заклеенной скотчем наглухо дверью. Может, ему больно, может, его накачали лекарствами? Ему уже давно пора спать, мелькнула у меня идиотская мысль. Может быть, он ложкой делает подкоп в полу. А что будет, если человек скажет: «Сделай это», а Алекс ответит: «Не хочу»?

Что, если Алекс не вернется?

Эта последняя мысль настолько меня ужаснула, что ужаснее ничего нельзя было придумать, и я перестал думать. Я побежал наверх и встретил Джейн, которая спускалась. Она распечатала фотографию Алекса на целой пачке писчей бумаги вместе с объявлением, которое начиналось словами «ПРОПАЛ РЕБЕНОК».

Мы оба не могли долго смотреть на фотографию, глуповатую и душераздирающую. Алекс был на ней с открытым ртом. У него торчали уши, как открытые дверцы машины. Он должен быть где-то. Должен. «ПРОПАЛ РЕБЕНОК: Алекс Эйслер, 8 лет, рост 122 сантиметра. Просим немедленно позвонить в полицию».

Зазвонил телефон. Я обогнал Джейн на расстояние руки.

— Алло? Да, спасибо. Нет, еще не поздно. Слушай, мне нужно кое-что узнать. Нет, не совсем так.

Это была Стеффи, и ее отец слегка переврал сообщение. Алекса не крала нянька из булочной.

— Но ты можешь оказаться полезной, — сказал я ей, игнорируя безумную жестикуляцию Джейн. Ее размахивания руками означали: «Ты все делаешь неправильно». Палец, указывающий на ее собственный нос, означал: «Дай я разберусь сама». Я изобразил собственную пантомиму: помотал головой.

Повернувшись спиной к телевизору и жене, я объяснил Стеффи, что разыскиваю человека, которого несколько раз видел в булочной.

— Такой бесцветный, незаметный. На нем были серые брюки.

— Хм, и это все? Я не знаю…

— Погоди. — Выпечка в глазури проплыла передо мной, постепенно устроившись на одном из крохотных столиков булочной. — Он покупал булочки с корицей.

— Ой… подождите, вы имеете в виду компьютерщика?

— Он занимается компьютерами? В общем, я помню, что он предложил булку Алексу.

— Это преступление?

— Не в том дело. Я видел его на катке, и он вышел оттуда с Алексом. — Она, что, пытается его защитить? — Слушай, что ты о нем знаешь?

— Да почти ничего. Он просто приходил и покупал булочки с корицей. Иногда мы болтали. Он немного робкий.

Он был тихий, он был робкий — почему люди всегда так говорят? Я ткнул кулаком в стену, которая толкнула меня.

— Как его зовут? На какой машине он ездит?

— Я не знаю, не знаю… Простите меня, мистер Эйслер, пожалуйста. Я никогда не видела его машину. Он всегда приходил пешком. Я думаю, он живет недалеко, если это может вам помочь.

— Возможно.

Я задал ей еще несколько вопросов: о чем они говорили? как он себя вел? что его смущало? Это было мучительно — я не хотел узнавать подробности об извращенце, но я чувствовал, что это может как-то помочь, навести меня на след. Я хотел было уже повесить трубку, как тут она выпалила одну вещь, которую не сразу вспомнила. Она сказала, что он занимался восстановлением данных или чем-то в этом роде. Я поблагодарил ее. И сказал, что с ней, может быть, свяжется детектив Феррара. Потом я опять позвонил Ферраре, который записал всю информацию, сказал, что она может оказаться полезной, и велел мне держаться.

Следующие пять минут я провел, передавая сведения Джейн и выслушивая, как я мог бы эффективнее расспросить Стеффи.

— Внешность, — настаивала она, даже когда я сказал ей, что это был типичный никто. — Но что насчет его работы — она имеет в виду планирование аварийного восстановления? В основном это делается в крупных корпорациях.

— А что это вообще такое?

Мне представилось, как кто-то сидит на корточках в кладовке в ожидании торнадо.

— Это такие люди, которые знают, что делать, если компьютерная система слетает с катушек или при пожаре уничтожаются важные файлы. Это нужно — просто совсем неинтересно. — Она зевнула, как бы подчеркивая свою мысль. Мы оба были измождены, но не могли спать, может быть, больше уже никогда не сможем. — Они много времени тратят на составление реестров, моделирование аварий.

— Ага.

Значит, это методичный тип. Вероятно, он за несколько недель запланировал похищение, наблюдал за этим местом. Но что, если бы Алекс пнул его по голени или завизжал громче усилителей? Уходи! Это Алекс крикнул мне. Может быть, он использовал что-нибудь вроде хлороформа — правда, толстяк сказал, что видел, как они уходили вместе.

— И Стеффи сказала, что он местный. — Джейн записывала пункты в блокнот. — Я думаю, нужно расклеить объявления и здесь тоже, не только в Гринвуде.

Я представил себе, как хожу по городу с объявлениями. Потом на ужасный миг мне померещилось, что Алекс прикован к стене в какой-то белой комнатушке. Он не мог пошевелиться, он уже не плакал, и человек в серых штанах мог вернуться каждую минуту. Я отшвырнул список. Как это повлияет на то, что происходит прямо сейчас? Я вспомнил про книжку «Как справиться с пригородным стрессом» и подумал, интересно, не тиснул ли там Джерри главу про похищения. Когда Джейн услышала мой нездоровый смешок, она спросила, что я нашел смешного, и я ей рассказал.

Она медленно покачала головой.

— Это не смешно. Но я понимаю, о чем ты.

— Да?

— Разумеется. Знаешь, у нас иногда очень похожие мысли.

Это правда. Это одна из причин, почему мы так часто ссорились. Джейн на самом деле была частью меня. Как мог я не любить Джейн?

Она протянула руку:

— Обними меня. Пожалуйста.

Я вплыл в ее объятия, крепко обняв ее от ужасов ночи. Она тоже сжала меня. До рассвета еще долго. Что там за тень пересекла наш двор? Я взглянул поверх ее плеча, вглядываясь в густую зеленую черноту пригородной ночи и думая, что еще может случиться. Тихое убийство, вежливый поджог. К черту всех.

— Какой у нас план? — спросил я, когда мы в конце концов оторвались друг от друга.

— Расклеим объявления, поездим по округе — не знаю, но нам надо выбраться из дома.

— Кому-то нужно остаться, — напомнил я ей.

— О нет. — Она положила руку мне на плечо, удерживая. — Мы поедем вместе.

Я не стал спорить. Ладно. Кому позвоним?

Вот так получилось, что Джерри Мирнофф помчался по пригороду и постучался в нашу дверь через пятнадцать тревожных минут: мой друг, мой коллега и человек, который считал, что знает все о том, как справиться с пригородным стрессом. Его лицо было желтым в свете фонаря, как будто он надышался паров натрия. Мы выслушали его пустые заверения и постарались, как могли, рассказать ему о случившемся. Потом Джейн сунула ему в руки свой блокнот со всей информацией, и мы сбежали в темноту.

Глава 16

Тед осторожно вел машину, возвращаясь в Фэрчестер, одновременно стараясь наблюдать за дорогой и присматривать за Алексом. Мальчик сидел на переднем сиденье, надежно пристегнутый ремнем, его ролики лениво упирались в бежевый коврик. Почти всю дорогу они проделали молча, потому что у Алекса, по всей видимости, пропало желание болтать, а Тед не знал, что сказать. Негромкий гул мотора заполнял паузы. Облака, подгоняемые апрельским ветром, возвещали наступление вечера. Кончался час пик, шоссе 1 было запружено, но машины ехали по своим делам и на каждом перекрестке уплывали в нужную им сторону, как пузыри.

Когда они проезжали по Даглас-стрит, Алекс нарушил молчание.

— А можно остановиться у булочной Прайса? Я хочу есть.

Тед уставился на него.

— Мм, нельзя.

— Почему? — Алекс надул губы.

— Потому что… в общем, она сейчас закрыта. Но у меня дома есть несколько булочек с корицей. Хорошо?

Он похлопал Алекса по колену, почувствовав сквозь штанину его теплоту. Он задержал ладонь еще на несколько секунд, прежде чем убрать.

— Ну… ладно… пожалуй. — Алекс выглянул в окно. — Когда мы приедем?

— Скоро.

И что потом? До него начала доходить фантастичность произошедшего. Он медленно завернул за угол Честер-стрит с таким чувством, будто падает с обрыва. Ему нужен был план на случай непредвиденной ситуации, план перехода на аварийный режим. Надо было заранее смоделировать ситуацию. Что, если бы все пошло не так, в какую-то ужасную сторону?

Он облизал губы и неловко посмотрел на Алекса, который разглядывал свои ролики. А что, если все пройдет как по маслу?

Тед подъехал к своему дому с противоположной стороны, не так, как он обычно подъезжал, сначала миновав безымянный многоквартирный комплекс, хотя большой разницы не было. Он припарковал «сентру» дальше обычного, чтобы ее не было видно с дороги.

— Приехали, — объявил он с чувством. Такого чувства он не испытывал к своей квартире с тех пор, как въехал.

Это его место жительства и убежище. Он вышел из машины и обошел ее, чтобы выпустить Алекса, потому что еще на катке заблокировал дверь. Алекс отказался от поданной руки, хотя был еще на роликах. Он попытался поехать по плиточной дорожке, споткнулся на первом же цементном желобе и упал бы, если бы Тед не подхватил его сзади.

— Я сам могу, — буркнул Алекс.

Тед нарочно ничего не сказал, но Алекс опять не смотрел, куда идет. Когда Алекс оглянулся, чтобы что-то еще прибавить, он врезался в ступеньку крыльца и распластался на земле. Он сильно ударился коленом о серый бетон и расплакался. Слишком громко.

— Ушибся? — Тед присел рядом с Алексом, чтобы осмотреть его порванные джинсы. Было похоже, что там большая ссадина.

— Больно! — Алекс отдернул коленку, возможно, из-за этого ему стало еще больнее, потому что он опять захныкал.

— У меня дома есть пластырь и все такое.

Он осторожно обошел Алекса, задержавшись, только чтобы погладить его по голове, и достал ключ. Отперев замок, он раскрыл дверь настежь и перенес Алекса внутрь на руках, несмотря на протестующий вой. У него была полная охапка извивающегося мальчика, и он донес его до стула в коридоре и усадил. Лицо у Алекса покраснело, но он хотя бы больше не ревел.

— Сиди на месте! — крикнул Тед через плечо, возвращаясь к двери и запирая ее. Потом он прошел в ванную, открыл аптечку и достал старую металлическую коробочку с пластырем. Еще он оторвал моток туалетной бумаги, чуть-чуть намочил ее в раковине и капнул жидкого мыла.

— Теперь чуть-чуть пощиплет, — сказал он Алексу, как говорила ему мать.

Он попытался промокнуть ранку сквозь джинсы, но мешала ткань. Какая удача.

— Но сначала надо, чтобы ты снял брюки.

— Я не хочу… будет больно. — Алекс умоляюще смотрел на Теда, который пытался принять неумолимый отцовский вид.

— Обязательно надо снять. А то будет заражение.

Сначала он снял ролики и положил их на половик. Потом он очень нежно и медленно расстегнул джинсы Алекса. Сначала показались бледные бедра мальчика, кожа была такая гладкая, что они как будто расплывались. Тонкие икры, как у лани. Наконец остались только потертые белые носки, которые Тед стащил тоже и бросил их на ролики. Ему было любопытно посмотреть на пальцы Алекса, которые оказались точно такими, какими он себе их представлял: розовые креветки с восхитительным, чуть затхлым запахом.

— Эй, вы зачем сняли с меня носки?

Тед пожал плечами, рассеянно рассматривая ступню мальчика.

— Чтобы убедиться, что больше нет царапин.

Он еще немного полюбовался ногами Алекса, подъем ступни был изящный, как японский мостик. Тед не был помешанным на ногах фетишистом, как Педократ, но он мог оценить совершенство, когда видел его. И когда он представил себе, как эти две ножки уткнутся ему в подмышечные впадины, как тело мальчика нависнет у него над головой, он почувствовал покалывание в паху. Он из последних сил удержался, чтобы не добиться своего, но время было неподходящее. Вместо этого он протянул руку к влажной туалетной бумаге и сделал то, что нужно было сделать.

— Ой! — Алекс заерзал, когда Тед коснулся его колена.

— Тихо, тихо…

Тед притянул ноги Алекса к себе на колени, его левая рука окружила нежную икру. На коленке была всего лишь ссадина, кожа чуть-чуть содрана, но кровь уже не текла. Он обмыл ссадину под хныканье Алекса, от которого Тед чувствовал себя одновременно и сострадательным, и властным. С определенной точки зрения он сам был Алексом и умоляюще глядел вверх. Взрослый мужчина в нем осторожно промокнул ссадину сухой бумагой, наслаждаясь ощущением безупречной кожи. Он приклеил на ранку кусок пластыря с Микки-Маусом и отодвинулся, восхищаясь своей работой.

— Вот, не так уж и больно. Правда?

— Правда…

Алекс неуверенно оглядел пластырь, как будто он чего-то лишил его. Мальчик полулежал на диване с вытянутыми руками и ногами — как будто летел на ковре-самолете или делал какую-то неуклюжую гимнастику. Его белые трусы тесно облегали бедра, передний клин скрывал крохотный бугорок.

И что теперь?

Тед нервно облизал губы. Его руки у боков задрожали. И даже закружилась голова. Или, может быть, он просто проголодался. Уже было за шесть, а он ничего не ел с часа дня, кусок пиццы. Он поднялся, не подумав передать Алексу джинсы.

— Слушай, хочешь поужинать?

— Я хочу чего-нибудь перекусить, — сказал мальчик безапелляционным, почти строгим тоном.

— Но уже двадцать минут седьмого. — Он показал Алексу циферблат с Рокки и Булвинклем.

— Мне все равно. Я хочу перекусить. — Нахмурясь, Алекс сел на диване, его лицо сжалось в три горизонтальные линии.

«Порку, вот что ты получишь», — откуда-то сказал отец Теда. Он наклонил голову, и голос пропал, но гнев остался. Должно быть, что-то в обычно бесстрастном лице Теда выдало его чувство, потому что мальчик, как бы защищаясь, обнял себя руками.

— Перекусить, — повторил Тед.

— Пожалуйста, — сказал Алекс. Он сказал это так неожиданно и с такой искренностью, что Тед был очарован. Слово повисло в воздухе, как серебряный шар.

Тед встал и пошел на кухню.

— Что ты обычно ешь?

— Семь сухих палочек.

Почти чудо, что Тед накануне купил пакет палочек — чтобы пожевать, просматривая повторы «Шоу Энди Гриффита».

— Иди сюда, — позвал он через плечо. — У меня есть то, что ты хочешь.

— Я не могу. — Алекс хихикнул. — Я ранен.

Тед появился в комнате с пакетом в руке.

— Не так уж сильно ты ранен. Ходить можешь.

— А кататься на роликах?

— Только не по квартире.

— А можно мне посмотреть телевизор, пока я ем?

Тед представил, как они оба сидят на кресле: Алекс лениво посасывает палочку, протягивая руку за пультом от телевизора, который лежит у Теда между ног.

— Ладно, можно, — сказал он. — Подожди, я возьму тарелку.

Алекс натянул джинсы и пошел за Тедом в Голубую комнату, слегка прихрамывая, но так, чтобы Тед это обязательно заметил. Алекс наморщил нос.

— Фу! Здесь чем-то воняет.

Тед нахмурился.

— Я провожу опыты с морской водой.

— Правда?

— Угу. Я тебе потом расскажу.

Он жестом показал Алексу, чтобы тот сел в кресло, и мальчик запрыгнул удивительно резво для человека с больной ногой. Тед протянул ему пакет, и Алекс придирчиво его осмотрел.

— Это неправильные.

Тед справился с двумя противоположными желаниями: дернуть мальчишку за волосы и погладить их. Вместо этого он взял пакет и притворился, что рассматривает.

— Нет, это правильные. Ты какой фирмы ешь?

Алекс сложил руки на груди.

— «Бэкмен».

— Вот в чем проблема. Ты все время ел неправильные палочки. — Он взял пульт и включил телевизор. — Эти лучше.

На экране загремел канал Эм-ти-ви, где Тед иногда смотрел видеоклипы, наполняя маленькую комнату рок-балладой о погибших розах. Они вдвоем посмотрели, как мальчик-мужчина вертелся на капоте «корвета» на пустой парковке, и Алекс потянулся за палочками. Он схрумкал одну ради пробы.

— Неплохо.

Тед кивнул, усаживаясь на мягкий подлокотник. Он сунул руку в пакет, лежавший на коленях у Алекса. Покопавшись в нем чуть дольше, чем было необходимо, он выудил одну узловатую палочку и сунул половину в рот. Левую ногу он уронил на сиденье, и Алекс ничего не сказал. Он хотел было просунуть и правую ногу, как вдруг Алекс остановил его обиженным взглядом.

— Скучно. Можно переключить?

Тед переключил на «Никелодеон», где мультяшные дети пытали няньку.

— Я это уже видел. — Алекс взял еще палочку. — Можно мне пульт?

— Бери.

Поведение мальчика наполовину раздражало, наполовину очаровывало Теда. Сидеть на его пухлых ягодицах будет так же приятно, как и под ними. Он просунул обе ноги на кресло, осторожно оставив пару сантиметров между собой и Алексом. Алекс наклонился вперед, сосредоточенно нажимая кнопки. На экране мелькали лошадиные бега, сменяясь новостями, потом горящим домом и новым музыкальным клипом. Сцена между мужчиной и женщиной, которые спорили за обеденным столом, задержалась почти на минуту, но потом Алекс опять переключил канал. Одновременно он автоматически потянулся за следующей палочкой.

Тед передвинул бедро так, что оно мягко ткнулось в ногу Алекса. Никакой реакции. Когда Алекс опять остановился на мультфильмах, Тед начал занимать кресло. Он подумал, что если сделает это исподтишка, то мальчик может оказаться у него на коленях. Набивка кресла была мягкой, в ней можно было сделать норку. Алекс на его левом колене… просунуть чуть дальше… теперь бедро, — но вдруг Алекс оторвал взгляд от экрана и как будто в первый раз заметил присутствие Теда.

— Эй, это мое место!

— Здесь хватит места для двоих…

— Нет, не хватит!

Алекс пихнул его ногой, а Тед пихнул его своей. При обычных обстоятельствах не было бы никакой борьбы, но Тед позволил мальчику толкать его, пока они не соединились в середине. Они секунду держались в этом положении, но потом Тед приподнял ногу — и Алекс вдруг съехал под нее. Вскоре он уже наполовину оказался под Тедом, который прижал мальчика ногой и не давал ему выбраться. Ерзающий мальчик под тяжестью его тела — это было восхитительно.

— Так нечестно!

Алекс колотил по ягодицам Теда, возмущаясь приглушенным голосом.

Отец Теда иногда садился на сына, когда в шутку боролся с ним, или зажимал его между ногами. Никакого способа выбраться, только ощущение неподъемного большого тела рядом с маленьким. В такие минуты, которые повторялись нечасто, отец отдавал ему все свое внимание.

Тед посмотрел вниз на Алекса, прижатого к креслу с вытянутыми руками. Безволосые предплечья, высовывающиеся из рукавов серой футболки, беззащитные подмышки. Тед протянул руку и пощекотал нежные впадины, отчего мальчик разразился измученным смехом:

— Перестаньте, перестаньте!

Алекс попытался увернуться, но он был крепко зажат. Он хотел закрыться, но Тед приподнял ногу и стал щекотать живот Алекса. А когда Алекс стал яростно колотить по рукам, ползающим у него по животу, Тед сжал его бедро с внутренней стороны и взял в руку выступающий бугорок, как птенца. Алекс брыкался и извивался, казалось, стены комнаты наклонились и верхняя половина расплылась. Тед тряхнул головой, муть в его глазах очистилась, но головокружение осталось. Его руки стали жесткими, как когтистые лапы, его вес стал мертвой глыбой, из-под которой медленно выползал Алекс. Когда он поднял глаза, мальчик стоял рядом с креслом и с упреком глядел на него. Потом он заговорил ясным и пронзительным голосом:

— Это неправильно. Вам бы понравилось, если бы я вас защекотал?

Этого Тед не ожидал. Он поднял руки вверх и отдался на милость мальчику. Маленькие ручки дотянулись до его плеч и пробрались внутрь. Тед прижал руки к бокам, и ладони перебежали на его шею, и Тед затряс головой в притворном гневе. Стены снова покачнулись, и Тед съехал назад и упал на пол. Алекс последовал за ним, вскарабкался к нему на бедра и щекотал ему ребра. Тед какое-то время позволял ему делать то, что он хочет, тяжесть мальчишеского тела чуть не довела его до эякуляции. Но он забыл о том, что надо вырываться, и Алексу стало неинтересно. Мальчик соскочил с Теда и заявил, что ему скучно. По телевизору снова шли «Ох уж эти детки!», где близнецы только что завладели куклой Анжелики. Они несли ее на кухню и бог знает что собирались с ней сделать.

— Теперь моя очередь! — с надеждой сказал Тед, протягивая руки.

Но Алекс отскочил подальше, и Тед, у которого все еще слегка кружилась голова, решил не настаивать. Пока. Он чувствовал, что подступает припадок.

Надо было выпить таблетки.

Алекс стоял за креслом, по-командирски сложив руки на груди.

— Я хочу есть.

— Ладно, пора ужинать. — Тед, дрожа, поднялся. Он выключил телевизор и показал, чтобы Алекс шел за ним. — Макаронные колечки.

— Правда? — Алекс пробежал мимо Теда на кухню, обогнав его. — Мы таких макарон дома никогда не едим!

— Зря. Это мои любимые.

Тед открыл шкафчик с продуктами и мягко протиснулся мимо мальчика. Он снял с верхней полки две знакомые красно-белые банки и шлепнул их рядом с плитой. Натренированным движением он открыл обе банки и вывалил содержимое в блестящую литровую кастрюлю. Он зажег средний огонь и пристально смотрел на него, как будто наблюдал за ходом научного эксперимента.

— Ужин будет готов примерно через три минуты.

Алекс выжидательно сидел за кухонным столом, пока Тед раскладывал вилки с Дональдом Даком и тарелки с Микки-Маусом. Тед никогда не принимал гостей, разве что в мечтах. Он помешал вываленную из банок массу деревянной ложкой с розовыми пятнами от томатного соуса. Переминаясь с ноги на ногу, он замурлыкал старую песню про красную малиновку, которая нравилась его матери. Ему до сих пор не верилось, что все это происходит на самом деле.

Алекс взял свою вилку и осмотрел ее.

— А у вас нет других вилок?

— Может, и есть. — Тед нахмурился. — А что с этой не так?

— Я терпеть не могу Дональда Дака.

У Теда был обиженный вид.

— Вот как? А по-моему, он классный.

Еще Тед подумал, что Дональд был чертовски симпатичный в своем матросском костюмчике с высовывающейся белой гузкой и хвостом. Но он порылся в ящике рядом с холодильником и выудил старую вилку из кафетерия. Он протянул ее так, чтобы Алексу пришлось взять вилку из его рук. Невинные пальчики прикоснулись к ней, свернулись, сжались. Поскольку на литом пластмассовом сиденье Алекс доставал до стола только грудью, он встал на стул коленями. Через минуту Тед с удовольствием разложил макароны в соусе по тарелкам, стараясь, чтобы порции были одинаковые. Он сел напротив Алекса и набрал полную вилку колечек.

— М-м-м, — промычал он.

Алекс поднял вилку с колечками и стал их разглядывать.

— У меня папа делает черные макароны.

— Да? И какие они на вкус?

— Это просто соус, и он такой же, как красный. — Алекс покачал вилку. — Правда, на вид странно.

— Еще бы. Ешь.

Тед три раза подряд быстро поднес вилку ко рту. Он оказался удивительно голоден и чувствовал, что мог бы съесть и порцию Алекса, и самого Алекса. Алекс, с другой стороны, копался в тарелке и набирал вилкой макароны, и половина их падала с вилки. Потом он стал втягивать колечки в рот одно за другим. Красные усы из липкого соуса скоро оказались на его верхней губе.

Тед подумал, что мог бы облизать эти усы одним движением языка, но вместо этого предложил мальчику бумажную салфетку из открытой коробки на столе. Алекс покачал головой. Потом, как будто услышав какой-то внутренний сигнал, он добавил:

— Спасибо, не надо.

Мать Теда всегда заставляла его говорить «пожалуйста», иногда даже для того, чтобы попроситься в туалет. «Развлекайся, пожалуйста», — говорила мать отцу, когда он выходил, чтобы напиться и сесть за руль.

Тед подождал, пока Алекс доест, глядя, как макароны исчезают в маленьком треугольнике рта. В конце Алекс вытер усы рукавом, но Тед ничего не сказал.

Алекс отодвинул тарелку.

— Что на десерт?

— У меня есть булочки с корицей.

— Это на завтрак!

— Нет. — Тед встал из-за стола, облизывая губы. — Они сладкие и липкие, как ты.

Алекс набычился.

— В каком это смысле?

Тед хотел броситься на мальчика, прижать его к линолеуму и стащить джинсы. Ничего такого он не сделал, но вместо этого уставился на него лукавым взглядом.

— Ты же знаешь, из чего сделаны мальчики. Из конфет и пирожных, из сластей всевозможных.

— Нет, неправильно. Из колючек, ракушек и зеленых лягушек. А из конфет сделаны девочки. — Алекс втрое растянул последнее слово.

— Может быть. Но некоторые мальчики тоже очень славные. Хочешь сыграть в игру?

— Давайте. У вас есть «Монополия»?

— Нет. Извини.

В коллекцию детских вещей Теда входило не много игр, так как в его детстве игр тоже было мало.

— Может, в костяшки?

Тед печально покачал головой. Алекс был недоволен:

— Во что же мы тогда будем играть?

Тед задумался над вопросом. Он знал несколько восхитительно скверных игр, одну под названием «Сосал-ка», а у другой не было даже названия, он сам с собой играл в нее в Темнице. Нет, они не подойдут — во всяком случае, не сейчас. Завоевать доверие ребенка, всегда говорил Заглот, и тогда можно делать все, что угодно, — правда, может, он сам не знал, о чем говорит. Да и все они. Если б хотя бы половина из того, что рассказывал Сперминатор, соответствовала действительности, он бы уже отсиживал двадцатилетний срок за решеткой. От одной только мысли об этом у Теда снова закружилась голова. Какого черта он возится с мальчишкой, подобранным на катке? Даже сейчас он еще мог остановиться, проводить ребенка до двери и сказать, что это все было ошибкой. «Ну и задница», — сказал бы Полпинты, потому что он всегда так говорил. Но если он остановится сейчас, какое этому можно дать объяснение? «Мальчик сказал, что хочет есть, вот я и отвел его домой и накормил ужином. Он плохо катался на роликах, и я дал ему персональный урок».

Он посмотрел на Алекса, который ждал, когда они будут играть. Мальчик наклонился вперед, его свежие ягодицы слегка напирали на стул, бледные руки лежали на столе, как предложение. Как он может упустить такой подарок судьбы, который запросто свалился ему в руки — или может свалиться в любой момент. Но никто в эти сказки не поверит.

— Мы хотели играть, — напомнил Алекс.

— Да, верно.

Может, вспомнить что-нибудь из детства. Но каждый раз, когда он окунался в черные водовороты прошлого, он начинал тонуть. И у него мутилось сознание. Он попытался сосредоточиться на каком-то безмятежном времени, возможно после ухода отца, на чем-то, что было в салоне красоты. Он скучал, и тетя развлекала его во время перерыва. Может, в «дикого детеныша»? — хотя, пожалуй, не стоит так называть.

— Ладно, — сказал он Алексу. — Когда-нибудь играл в «зверей»?

Алекс поднял свои идеальные брови:

— По-моему, нет. Как в это играть?

Тед наклонился, чтобы быть на уровне Алекса:

— Сначала я изображаю животное. Я рычу или мычу, может быть, хожу, как оно ходит. Потом…

— Потом я должен догадаться, что это за животное, — я знаю эту игру! — Алекс захлопал в ладоши. — Только она называется не «звери», а «дикий детеныш».

— Ты ее знаешь?

— Конечно. Чур, я первый изображаю.

— Конечно, как хочешь.

Может быть, им стоит придумать какую-нибудь систему штрафов. Первый, кто трижды проиграет, будет жертвой.

Но Алекс уже подпрыгивал вверх-вниз и почесывал подмышки. Он что-то бормотал, и у него задралась рубашка.

— Это легко. Шимпанзе.

Алекс кивнул со счастливым видом, оттого что его поняли, но и немного разочарованным, оттого что его так быстро разгадали.

— Моя очередь, — заявил Тед, думая, что надо начать с чего-нибудь легкого.

Он сложил руки по бокам, стал хлопать ими и издавать лающий звук вроде «орк-орк». У Алекса был озадаченный вид, тогда Тед сложил руки так, чтобы они больше походили на ласты, и заковылял, шаркая, на коленях. Через секунду он обхватит мальчика и притворится, что так задумано в игре.

— Ты тюлень! — закричал Алекс, вскакивая на ноги. — Опять моя очередь.

Он опустил голову, а руки переплел и вытянул перед головой. Поворачиваясь к Теду, он издал удивительно громкий звук, похожий на «хррт, хррт». Тед почесал голову. Но потом Алекс стал водить по полу сложенными руками, и Тед улыбнулся:

— Понятно, ты слон. Теперь опять я.

Игра уже начала надоедать ему, она казалась слишком детской для них обоих. Пора ее заканчивать, может быть, загадать что-нибудь действительно трудное. Он вытянул шею, глядя поверх кухонных шкафов и ступая на негнущихся ногах и руках.

— А звуки? — через секунду сказал Алекс.

Тед снисходительно улыбнулся и продолжал вытягивать шею, одновременно покачав головой.

Алекс нахмурился:

— Так нечестно.

Тед уступил и согнул шею в сторону стола, над которым на крючке висело полотенце для посуды. Он открыл рот и взял полотенце, как пучок листьев. «Господи, какой у тебя большой рот. Засунь туда голову».

— По-моему, вы что-то неправильное делаете. Кто это?

— Сдаешься? — Тед улыбнулся лошадиной улыбкой.

— Нет. — Алекс помолчал. — Ладно, сдаюсь.

Тед размашисто прошагал вперед, нагнулся, сунув нос во впадину между плечами и шеей Алекса. Он высунул язык и долгим движением облизал нежный отросток шеи.

Алекс втянул голову в плечи и попытался оттолкнуть Теда.

— Кого вы изображаете?

Вместо ответа, Тед вывернул шею, потянувшись к нижним листьям. Он взял в рот край серой футболки Алекса, оттянув ее от упругого живота. Он опустил голову еще ниже и сунулся в пах мальчика. Там едва пахло свежим потом.

— Эй, хватит! Я же сказал, что сдаюсь!

Алекс взялся за уши Теда, как за рукоятки, и стал тянуть большую голову, прижатую к нему. Он замолотил по полу босыми ногами, но ничего не добился, как персонаж мультфильма, который бежит все быстрее, но не двигается с места. Наконец Тед позволил ему оттянуть себя в сторону, голова Теда лежала на полу, и он снизу вверх смотрел на мальчика, как на победителя. Алекс поставил одну ногу на грудь Теда и надавил.

— Отстаньте — и скажите, кого вы изображали.

— Я-то? — Тед неохотно откатился. Просто забавы, никакого вреда, может быть, потом еще сыграем. Он широко раскрыл рот. — Жирафа.

— Не-а.

«Тайная половая жизнь жирафов. А раз ты проиграл, конец тебе настал».

Алекс уставился на зверя.

— И вообще мне надоело в это играть. А что десерт?

— А что десерт?

— Вы сказали, что у вас есть что-то на десерт.

— Ну, может, печенье.

Настоящий вопрос заключался в том, сколько еще это может продолжаться. И как это закончить. Но пока он отыскивал полупустую коробку печенья с кремом и с восторгом смотрел, как Алекс не без труда отколупывает два слоя печенья, чтобы слизать между ними крем. Когда мальчик почти закончил, у Теда уже было готово несколько вопросов.

— Что ты обычно ешь на ужин?

Алекс пожал плечами:

— Всякие такие вещи.

— Ты ведь живешь недалеко, верно?

Алекс хотел было кивнуть, но энергично замотал головой.

— Мои родители в Аравии.

— В А-ра-ви-и? — Тед смаковал слоги. — Да, ты говорил на катке. Что они там делают?

— А, работают.

Алекс почему-то уставился на холодильник и не желал встречаться взглядом с Тедом. Он вцепился в печенье, как будто оно могло от него улететь.

— Хм. — Тед знал, что нужно отступить, но не удержался и поддразнил: — И что у них за работа?

— Мама начальница. Она работает в нефтяной компании. — Теперь Алекс смотрел в потолок. — Папа подметальщик песка. У них там, в Аравии, целые горы песка.

— Ага, я слышал.

— Я уже давно их не видел.

— Почему?

— Потому, — растолковал Алекс, как будто объясняя совершенно очевидную мысль, — что они в Аравии.

— А. — Тед притворился, что обдумывает услышанное. — Но разве они…

— Подождите, а где ваши родители?

— Что ты хочешь сказать?

Теперь Алекс смотрел прямо на него пронизывающим голубоглазым взглядом, из-за чего Тед отвернулся и отвел глаза. Мальчик снова заговорил объясняющим тоном:

— Где они живут? Кем они работают?

— Они оба умерли, — монотонно сказал Тед.

Он чувствовал легкую слабость. Такой разговор, видимо, вреден для его умственного равновесия, когда по его сознанию шныряют призраки. И все же он сам заговорил о них.

— А кем они работали, когда были живы?

Тед тяжело вздохнул:

— Мой отец был… в основном он работал плотником. Когда он ушел, моя мать работала в салоне красоты. — Он, словно ища помощи, полез в коробку и сунул себе в рот печенье.

Алекс воспользовался моментом, чтобы дожевать свое. Какое-то время они оба жевали молча. Потом:

— А вы где работаете?

Разговор становился затруднительным. Дело не только в вопросах, которые ему задавал мальчик, но и в том, что из них следовало. Я знаю, как тебя зовут, где ты живешь и чем зарабатываешь на жизнь. Я знаю, что ты ешь на ужин. Почему он не последовал совету Педократа и не стал расспрашивать мальчика, натянув на лицо шапку? Или не отвез его в какое-нибудь заброшенное место? Что будет, когда он отпустит мальчика? Или ему придется вечно держать его у себя?

— Кем я работаю? — Тед повторил вопрос Алекса. Проблема в том, что он не продумал план. Думай быстрее. — Я сантехник.

— А. — Алекс был явно разочарован. — И все?

— Эй, это нормальная работа. — Тед возмутился за всех сантехников на свете. — Ты знаешь, каково это — ползать под раковиной и прочищать трубы?

— Нет. Просто кажется, что это скучно. — Алекс встал из-за стола и пошел в гостиную. Он все так же был босиком, в одних носках, но вид у него был взъерошенный и полуодетый. — Кстати, мне скоро надо будет идти домой.

— Подожди! — крикнул Тед, но ничего не смог придумать в ответ. Он бросился вперед и догнал Алекса у диванчика. — Мм, а я думал, что твои родители в Аравии.

— Мои родители живут в Аравии. А я живу в Фэрчестере. — Алекс подбоченился с восхитительно строгим видом. — Не знаю, как там у сантехников, но некоторым людям надо делать домашние задания.

— Понятно. Хорошо. Конечно. — Тед посмотрел на часы: уже 8:15. То, что мальчик так быстро исчезнет из его жизни, приводило в ужас. — Слушай, я отвезу тебя домой, если хочешь, но сначала, — он показал на Голубую комнату, — не хочешь посидеть за компьютером?

— Хм, то есть поиграть?

Тед кивнул. У него была коллекция анимированных квестов-приключений с главными героями мальчиками.

— У меня есть «Скорпион», «Голубая легенда» и «Кикбокс-3». И еще несколько. — Он протянул руку. — Пойдем в комнату с телевизором.

— Лад…но.

Алекс последовал за ним, но отстал, как будто двигался в какой-то среде, более вязкой и плотной, чем воздух. Он все осмотрел, как будто впервые заметил квартиру.

В Голубой комнате Тед снял полиэтилен с компьютера и включил его.

— Придется немного подождать. А потом я загружу игру.

Он сел на крутящийся стул, положив ноги на импровизированный стол. Там было только одно место, но они могут сесть вдвоем. Несколько раундов в «Скорпиона», потом два соблазнительных мальчика в пустыне, а потом что? — вот в чем проблема. Он не мог заранее продумать ее решение: ни телефона поддержки, ни плана на случай ЧП.

— Мне надо в туалет, — заявил Алекс.

— Ладно. — Он неясно махнул левой рукой. — Иди через ту комнату и поверни направо.

Мальчик исчез из его поля зрения, а Тед мрачно уставился в экран. «ОШИБКА, НЕСИСТЕМНАЯ ДИСКЕТА. ВЫНЬТЕ ДИСКЕТУ И НАЖМИТЕ ЛЮБУЮ КНОПКУ ДЛЯ ПРОДОЛЖЕНИЯ». Дурак, оставил дискету в дисководе прошлой ночью. Он нажал кнопку, дискета выскочила, потом нажал клавишу пробела. Компьютер стал слушаться. Через минуту Тед вставил диск со «Скорпионом» в дисковод и стал ждать, пока на экране возникнет знакомая заставка с горами до небес и землетрясением. Слева появился мальчик-маг Акбар, он заклинал змею. Справа в облаке пыли проплыл Али, двоюродный брат Акбара, а иногда и противник. Оба были по пояс голые и щеголяли пустынным загаром. В игре для победы над противником можно было использовать любые доступные средства от волшебных заклинаний до ударов ногой — хотя иногда целью была не победа, а самоудовлетворение, причем создавалось впечатление, что авторы игры предвидели такую цель, принимая во внимание многочисленные боевые эпизоды, недвусмысленные и унижающие.

Тед ждал, пока заставка не закончилась нарастающим завыванием арабских труб.

— Алекс, ты готов? — Он рассеянно повел рукой сзади, желая установить контакт.

В комнате никого не было.

— Алекс!

Он раздраженно вскочил и пошел в ванную рядом со спальней. Может быть, ему надо постучаться и одновременно войти — вдруг он так что-нибудь увидит.

— Ты тут? — спросил он у двери. Дверь не ответила, он повернул ручку и влетел в ванную.

Ни следа Алекса.

— Ну ладно, где ты прячешься?

Он поспешил обратно в коридор, где у стула валялись Алексовы ролики. Проверил входную дверь, но она была заперта. Алекса не было и в кухне, если только он не повис под потолком, но Тед проверил и потолок.

— Эй, выходи, — сказал он квартире.

Потом стал смотреть везде: за креслом, за шторами, в шкафу, даже в серванте. Он направлялся в спальню, чтобы заглянуть под кровать, как вдруг услышал откуда-то тихий скрип.

Дверь в середине коридора. Темница. Он направился ко входу, в его голове толпились тысячи мыслей. Наконец-то кто-то подходящий по размеру, живая плоть на смену призракам его фантазий. Господи, надо вывести оттуда мальчишку! Что он вообще там делает? Как ни странно, у Теда появилось чувство, будто кто-то без спросу залез к нему в дом, подсмотрел его тайный нарыв. Но не будем пугать мальчика, правильно? Он толкнул дверь и позвал с наигранной веселостью:

— Ладно, выходи, хватит прятаться!

Нет ответа. И в комнате темно. Он включил верхнее освещение, лампа дневного света зажужжала электрическим шмелем. Замерцало и зажглось подводное сияние. Он оглядел комнату по периметру, и ему померещилось, будто белые фаянсовые поверхности раковины, унитаза и ванны уставились на него в ответ. Он сделал шаг вперед.

Слой зелено-черной слизи покрывал стенки ванной. Это была слизь для игр из пакета с цветным порошком, он купил ее в детском магазине на Манхэттене. К ней прилагалась простая инструкция: «Добавьте воды». Он развлекался с ней несколько дней назад, изображая, что Тварь из Черной Лагуны облепила его и собиралась раздавить в мокром объятии. Но в ванне Алекса не было. Тед внимательно огляделся. Алекса не было и на Хлюпостуле, измазанном слизью, как будто с ребенком случилась неприятная неожиданность, а он не успел добежать до унитаза.

Тед нахмурился.

— Если ты не выйдешь, я…

Он замолчал. Что он сделает?

— Если ты выйдешь, мы поиграем на компьютере. А если не выйдешь, придется тебя здесь запереть.

Он повернулся. Ни звука. Может быть, мальчик вообще не здесь. Остался один последний шанс, так поступал его отец.

— Знаешь что, я закрою глаза и сосчитаю до десяти. А когда я их открою, советую тебе появиться. Ясно? Раз… два… три… — уж лучше бы получилось, — четыре… пять… шесть…

Он почти успел досчитать до девяти, когда услышал звук шагов. Он приоткрыл глаза и увидел, как маленькая нога появляется из-за двери. Когда он досчитал до десяти, мальчик стоял перед ним скорее с довольным, чем испуганным видом.

— Вы меня не нашли.

— И где ты был?

Алекс пожал плечами:

— Да тут. А что это вообще за место?

Тед глубоко вздохнул:

— Тебе правда интересно?

— Еще бы.

— Это темница. Знаешь, где держали…

— Я знаю, что такое темница. — Он подбоченился, похожий на диктатора-карлика. — Но то было давно. А для чего нужна вот эта?

— Иногда… кого-то и сейчас приходится наказывать. — Тед облизал губы. — Особенно маленьких мальчиков.

Алекс осмотрелся, как будто искал другого злоумышленника. Он попятился и продолжал пятиться, пока ногами не коснулся Хлюпостула.

— А меня-то за что?

— Ты прятался. — Тед плотно захлопнул дверь и щелкнул замком. — Я тебя звал, а ты не выходил.

— Но я же вышел. Вы досчитали до десяти, и я вышел.

— Слишком поздно.

Теперь Тед подбоченился. Слишком большая удача, чтобы ее упускать. Что бы ни случилось дальше, сойдет за нагоняй. Где-то в глубине души он понимал, что потом все предстанет в другом свете, но пока еще никакого потом не было. В этой комнате имеет значение только то, что происходит здесь и сейчас, хотя контуры предметов начали расплываться. Он моргнул и тряхнул головой, чтобы снова сфокусировать зрение.

— Если уже слишком поздно, зачем же вы считали?

Алекс надул губы с таким выражением, которое отец Теда мог бы стереть с лица сына пощечиной. Но Теду хотелось, чтобы надутые губы остались, и представил, как они слегка касаются его тела. Как он толкает маленькую темноволосую голову взад-вперед. Потом наступит его очередь.

— Вы же говорили, что мы пойдем играть на компьютере.

— Да? — Расплывчатая завеса заслоняла половину его памяти. — Ну, больше не будет никаких игр. Теперь все по-настоящему.

Алекс топнул ногой:

— Какой смысл?

— Смысл чего? — Тед снова поплыл.

— Да ничего. — Алекс с опаской тронул Хлюпостул. — Что это за штука такая?

— Я тебе покажу. — Он наклонился вперед, и Алекс отпрыгнул в сторону. — Может быть, это будет часть твоего наказания.

— Так нечестно. — Теперь Хлюпостул стоял между ними и казался жутковатым троном. — Я ничего не сделал. Это вас надо наказывать.

В первый раз за тот вечер Тед улыбнулся — редкой широкой улыбкой, которая вобрала и мальчика, и комнату, и его несчастливое детство, и брата, которого у него никогда не было.

— Хорошо, — тихо сказал он. — Будем наказывать друг друга по очереди. Но ты первый.

Через минуту Алекс висел над ванной, крепко прикрепленный застежками на липучках за щиколотки и запястья. Он чуть-чуть посопротивлялся, но резко прекратил, когда Тед строго взялся за него.

— Будет больно? — спросил он, отвернувшись.

— Не особенно.

Тед даже не был уверен в том, что будет делать, но от ожидания чего-то у него началась страшная эрекция. Мальчик висел перед ним, все его нежное тело доступно. Забавно будет заставить его ерзать. Но может быть, лучше начать с чего-нибудь мягкого. Тед осторожно выставил вперед палец и задержался на один волнующий миг, пока Алекс корчился в ожидании. Потом он приподнял рубашку мальчика и вложил палец в пупок.

— Смерть от щекотки, — выразительно сказал он.

Алекс попытался увернуться, но оковы крепко его держали. Он стал безумно хохотать.

— Хватит, хватит!

Тед просунул палец между ногами мальчика и пощекотал.

— Ай, ай!

Алекс не мог сжать ноги, потому что оковы их растянули в стороны. Он мог только беспомощно висеть, пока Тед пихал и тыкал.

Тед минуту продолжал, потом заявил:

— Все, теперь твоя очередь.

Он нагнулся, чтобы отстегнуть липучки.

К тому времени Алекс успел покраснеть и рассердиться, но Теду было наплевать. У него по-прежнему плыло в голове, но это был не черный туман, а тысячи пенных пузырьков, носившихся в его мозгу. Он был готов сдаться перед чем угодно.

Алекс не стал морочиться с оковами, а просто велел Теду лечь в склизкую ванну. Тогда он сел на него, его ягодицы крепко прижались к груди Теда. Он держал руки Теда, вцепившись в его запястья, — но при этом он сам мог двигаться, только если его отпускал. Тогда он сунул ноги под мышки Теду и с удовлетворением смотрел, как Тед заерзал под ним, пачкая волосы и спину в слизи.

Наконец Тед сел в ванне, сломав невидимые оковы, и заявил, что время вышло.

— Теперь опять моя очередь.

Алекс лежал у края ванны, запрокинутый.

— Иди и сядь на этот стул.

— Но на нем какая-то гадость!

— Ну и что? — Тед провел рукой по волосам, и его пальцы окрасились в черно-зеленый цвет. — Ты же заставил меня в нее лечь. И вообще это всего-навсего игрушечная слизь. Знаешь что, ты лучше сначала разденься.

— Лад…но…

Алекс стянул джинсы и футболку. Эти совершенные ноги, безволосые подмышки. Соски, похожие на крошечные красные семена. Алекс снял трусы. Хорошенький, как грибок, телесного цвета. Тед яростно заморгал, чтобы туман не овладел им, и, когда он открыл глаза, Алекс стоял на том же месте, прямо перед ним. Алекс подошел к Хлюпостулу, осторожно осмотрел поверхность и медленно сел. Как будто он сидел на унитазе.

Удивительно. Тед тряхнул головой. Совсем как в его фантазиях. Итак, сейчас или никогда. Пойти ва-банк. Взять быка за рога, говорил его отец и брал. Он встал на колени и подполз под сиденье.

— Подождите!

Тед настороженно посмотрел вверх.

— Так нечестно! — Алекс насупился. — Вы тоже раздевайтесь!

Черные брюки, синяя футболка и трусы с эмблемой в виде винограда и яблока полетели в угол. Потом Тед подошел. Как змея, он скользнул между передними ножками стула и извернулся, чтобы лечь на спину. Хлюпостул открывал все. Над ним висел изогнутый потолок мальчишеского тела, бедра бесшовно переходили в ягодицы. А посередине свисал…

Тед поднял голову и лизнул на пробу. Черешок был солоноватым на вкус. Алекс пискнул и сжал ноги.

Тед всунул голову между ног мальчика, но они не раздвигались. «Сезам, откройся», — повторял он про себя и попробовал подойти по-другому, высунув язык. Он был одновременно и плотью, и насильником, он был гигантским пенисом и мальчиком, сидящим на унитазе, уже очень давно. Он высунул язык и лизнул.

— Эй! — крикнул Алекс, его ноги дернулись врозь.

Черно-зеленая голова змеи показалась наверху с высунутым раздвоенным языком. Он рванулся вбок, но голова не отпускала его, она открыла рот. Он наполовину во рту — змея сейчас его сожрет! Он попытался отпихнуть голову, но она двигалась вверх. Она сделала ужасный хлюпающий звук, глаза побелели.

— Хватит!

Но остановиться было нельзя.

Тед дергался вверх-вниз. Он протиснул руку в отверстие, чтобы ухватить Алекса за талию. Но когда он оторвался, чтобы глотнуть воздуха, Алекс дернулся и ударил его ногой в рот.

— Ай, гаденыш! — Тед отпрянул назад, рот у него вдруг онемел.

Алекс слез с сиденья, пока Тед плевался кровью. Мальчик бросился к двери, Тед поймал его и прижал к полу.

— Я тебе покажу, как пинаться! — раздался голос где-то в голове у Теда.

— Отпусти!

Тед перевернул напуганного мальчика на живот и залез на него. У него стали дергаться руки и ноги, сгибать их стало трудно. С потолка наполз туман, небо опустилось, когда он крепко схватил мальчика…

…и очнулся, распростертый на полу. В Темнице было пусто. У него стучало в голове, как всегда после приступа, и во рту остался ржавый вкус крови. Он потер испачканный слизью подбородок. Сколько он пролежал без сознания? Он медленно огляделся. Чего-то не хватает.

Мальчика. Что случилось и куда он делся? Тед почти ничего не помнил из того, что происходило минуту назад. Он неуверенно встал на ноги и позвал:

— Алекс!

Нет ответа.

Может, он опять прячется? Он уже прятался, и тогда Тед его нашел, верно? Прямо здесь, в Темнице. А потом что? Что-то насчет игр. А потом?

По мере того как к нему возвращалось сознание, его отупение наполнялось паникой. Он должен найти мальчика — от этого зависит все.

— Алекс, ты где? — крикнул он, начиная обыскивать квартиру. Спальня, кухня. Кажется, он уже это делал. — Мы еще не кончили!

В Голубой комнате работал компьютер. Ролики все еще валялись у стула. Он прошел через прихожую. Запер ли он дверь? Сейчас она была распахнута. Он чуть было не выбежал на улицу, но понял, что голый. Он нашел одежду в Темнице. Тихо чертыхаясь, натянул джинсы и футболку, не позаботившись о том, чтобы сначала вымыться. Интересно, сколько времени? Почему-то часы оказались у него в кармане. 10:30. Сейчас мальчик, наверное, уже… где? Бредет по улице, корчится у кого-то на заднем дворе? Надо найти его, пока его не нашел кто-то другой, значит, надо… что же надо делать?

Смотри, ты забыл ролики. Дурацкий предлог, но может сработать.

Алекс может быть где угодно. Но он поймет, что случилось. Потом, может быть, они вместе смогут придумать какую-нибудь историю. Родители в Аравии. Тед покачал головой. В голове еще стоял туман, но постепенно он прояснялся. У него болели все мышцы, а язык опух.

Обыскать ближайшие улицы. Он потер глаза, чувствуя на плечах невероятную тяжесть. Ему захотелось сесть, но он должен был двигаться. Через несколько минут он был готов. Он запер за собой дверь, взял ролики и поспешил к машине.

Глава 17

Куда можно пойти в пригороде вечером в четверг? Тед проехал по Уинфилд-авеню и пересек Бромли-стрит на повороте у обшитого досками коттеджа, похожего на сплющенную шляпу. Прямо через три квартала, потом направо на Сикамор-стрит, где чинили трубы и три оранжевых конуса отмечали в темноте крышку люка. Алекс ведь не полезет в люк, правда? Тед притормозил, чтобы внимательно осмотреть строительный участок, но не остановился. Он въехал на холм в трех кварталах вниз по улице (что там насчет троек?) и решил повернуть на Фенли-Лейн, аллею с высокими кленами, протягивавшими ветки, словно руки. Мимо тройки домов — что же он ищет? Мальчика, бегущего по тротуару? Потерянный на тротуаре носок?

Он притормозил через пять кварталов, прилив адреналина сменился сильной нервозностью. Он остановился у обочины возле старого дома с тремя террасами на крутом уклоне. Он понятия не имел, куда едет. Сейчас он… где?.. километрах в полутора от своего дома? Карта Фэрфилда и окружающего пригорода лежала в бардачке, но он не сказал бы, что совсем заблудился. Он потерял мальчика. Надо его вернуть.

Но зачем? Ему уже пора бежать из Фэрчестера, прятаться, уносить ноги к чертовой бабушке. Мальчик знает, где он живет, и дома ему не скрыться. Клены задрожали, соглашаясь. Хотя он не помнил, что именно сделал, Алекс-то не забудет. Поднялся ветер. Даже если ему понравилось, вряд ли их приключение будет иметь невинный вид — может, ему надо обдумать это по дороге к шоссе 1-95. Он включил зажигание, тронулся вперед, доехал до въезда на скоростную автомагистраль и там замедлил ход. У него перед глазами постоянно стояло видение: грязно-белый пикап отца, с грохотом удаляющийся от их дома. В последнюю секунду он успел развернуться и поехал назад. Какой-то инстинкт привел его прямо на Уинфилд-авеню, и он повернул к своему дому, где и заглушил двигатель. Теперь уже было почти 10:50.

С чего же начать? Слишком много вопросов и ни одного правильного ответа. Он прислонил голову к окну, уставясь в полутьму. Неясный полумесяц низко висел в небе. Фонарь на углу гудел, как будто знал какой-то секрет и не хотел поделиться. Ужасный вкус резины застыл у него во рту, как будто он что-то жевал в Темнице. И челюсть распухла. Он опустил стекло и плюнул. С какой-то надеждой он посмотрел на улицу, как будто ожидая знака, какого-то поступления данных. Вечерний ветерок шелестел кленовыми листьями, вот и все. Жалко, что он не ищет дерево — в Фэрчестере их как собак нерезаных. Еще в городке стало очень много мальчиков, но, вероятно, все они уже легли спать. Он закрыл глаза, прячась от ночи и пытаясь увидеть что-то за Уинфилд-авеню. Навыки планирования помогли ему представить. «Куда бы я пошел и что бы я сделал, если бы…

Если бы кто-то подошел ко мне на катке и отвез меня к себе домой».

Неприятное воспоминание всплыло, как кислая отрыжка: боулинг, его отец и дядя играют, ему пять лет, они совершенно забыли про него, а он с леденцом сидит на корточках у мужского туалета. Он разглядывал крестики и штрихи на табло над головой, прислушивался к громыханию катящихся шаров и зубодробительному звуку падающих кеглей. Он был шаром, потом кеглей справа, мимо которой они всегда промахивались. Он ждал, чтобы они посмотрели в его сторону, но они никогда не смотрели. Он доиграли и ушли без него, хотя потом вернулись и сделали вид, что пошутили.

«Мне так хотелось бы, чтобы кто-нибудь отвел меня к себе домой. Кто угодно».

Он тряхнул головой, чтобы прогнать видение. Воспоминание разошлось хмурым туманом. Рухнувшее прошлое и обреченное будущее. А что бы он вообще стал делать, если бы нашел мальчика?

Вопрос парализовал его. Он выпрямился, как столб, глядя в ветровое стекло и ничего не видя. Как он может действовать, если у него нет плана? Двигатель все еще работал, готовый к поездке в никуда. Огромным усилием воли Тед снова зажмурился, и как только он отгородился от мира, то смог видеть яснее. Он неторопливо очертил масштабы аварии, определяя соответствующие действия для каждого варианта.

1. Он найдет Алекса, пока тот еще не успел далеко уйти, и… что? Приведет его назад к себе и привяжет к стулу? Купит ему билет на самолет до Аравии?

2. Он найдет Алекса, но только после того, как того уже найдет кто-то другой. Приведет ли Алекс этих людей к нему домой? Может быть, ему стоит переночевать в своем боксе в «Модесто»?

3. Он никогда не найдет Алекса, который его тоже больше никогда не увидит. Дело закрыто. Но что он будет делать до конца жизни?

Черт. Он открыл глаза, и перед ним снова встал Фэрчестер. Проблема в том, что чрезвычайная ситуация произошла до того, как он составил план действий в чрезвычайной ситуации. Возможно, если он снова встретит Алекса, ему будет только хуже, но Тед искренне беспокоился, а вдруг с ним случилось что-то действительно плохое.

Где бы ты спрятался, если бы ты был маленьким убежавшим мальчиком?

«Я до сих пор этот мальчик».

Иди домой. Может быть, и правда больше делать нечего. Но так ничуть не лучше, потому что скоро Алекс всех поднимет на ноги, если уже не поднял, или вообще будет неизвестно что.

С другой стороны — черт, сколько тут этих сторон, — он не может просто оставить Темницу как есть, к тому же ему надо взять с собой какие-нибудь вещи. На негнущихся ногах он вылез из машины и открыл багажник. Достаточно места, чтобы взять самое необходимое и бросить остальное. Все подозрительное ему придется выкинуть в большую зеленую помойку в конце квартала. Через минуту он уже был дома и неуклюже вбегал в Голубую комнату.

Сначала он стал рассортировывать картонные коробки, складывая в стопку разные неприличные видеокассеты, присланные бог знает откуда, несколько пахнущих предметов одежды и симпатичных снимков. Но на обдумывание уходило слишком много времени, и скоро он просто вывалил вещи в одну большую коробку. Теперь он действовал безжалостно, значит, быстро и эффективно. Делая глубокие вдохи, он расколошматил свой аппарат в Темнице, так что его нельзя было узнать, и оттащил обломки в машину. Он трижды нагружал и разгружал ее у помойного контейнера. Он рассчитал, что мусорная машина придет часов в семь утра, и это был оправданный риск — как и вся остальная его жизнь.

Спальню он оставил нетронутой, взял только часы и пару плакатов. Из ящика с бельем он достал большую пачку денег и чековую книжку. Почти сделано. Он посмотрел на часы: 11:05. Кое-что еще надо было доделать. В Голубой комнате он поднял телевизор и заковылял прочь. Низко висящие ветви клена хлестнули его по лицу, и, отводя их, он зацепился ногой о неровную трещину в бетонной дорожке и повалился на землю с прижатым к груди телевизором. Пластмассовый корпус треснул. Но его больше волновало разбитое колено, в котором начинала пульсировать боль. Господи, как больно. Когда он разогнул ногу и встал, ему стало полегче, но он проклял все деревья и дорожки в районе — нет, во всем этом чертовом пригороде. В темноте отыскав телевизор, он потряс его, пытаясь оценить ущерб: в телевизоре что-то загромыхало. С колена на тротуар капнула кровь.

Составить список медицинских работников, чтобы звонить им в случае необходимости. Всегда иметь резервную систему.

К черту непредвиденные ситуации. Подхватив мертвый телевизор, как раненого ребенка, он поковылял вперед. Боль помогла ему сосредоточиться, но по большей части его мысли крутились, не останавливаясь ни на чем, как шестеренки зубчатой передачи, расположенные слишком далеко друг от друга.

Что он забыл? Что-то важное, но сейчас он находился в режиме паники. Он с трудом вернулся в бывшую Темницу, которая снова стала похожа на разбитую ванную, и нашел пластырь в аптечке. Дрожащими руками он заклеил колено. Уже уходя, он заметил пару детских трусов в углу прихожей — наверно, выпали из какой-нибудь коробки, когда он выбегал за дверь. Взяв двумя пальцами, он вынес их наружу. Потом он зацепил резинку мизинцем, оттянул и запульнул их в кусты, откуда их почти было не видно. Чертов Фэрчестер.

Он посмотрел на часы. 11:15. Отдав насмешливый салют центру города, он сел в машину и задом выехал на улицу. Проехать Монтроз-стрит, повернуть на Плимут-авеню… но каким-то образом получилось, что он в последний раз поехал вокруг парка, перед тем как направиться к шоссе. Под мягким светом фонарей зеленые скамейки походили на расставленных по периметру широких часовых. Деревья взмывали над головой, местами закрывая неясные лучи лунного света. Все строения на игровой площадке, от гигантской горки до веревочной лестницы, от песочницы до качелей, стояли в мертвенно-бледной неподвижности.

Это что, ребенок на вторых качелях? Тед притормозил.

Нет, просто тень от столба, утолщавшегося к поперечной перекладине.

А это что там, ботинок на лестнице горки?

На этот раз он остановил машину и вышел, доплелся до горки; это была детская красная кроссовка, грязная, расшнурованная, брошенная на лестнице, как будто кто-то только что ее снял. Паника у Теда сменилась интересом. Он взял кроссовку и пощупал ее пальцем, потом с любопытством понюхал. Пахнет плесенью. Кто же оставит кроссовку на детской площадке? Он схватился за столбик на горке, вытертый до блеска и гладкости бесчисленными детскими ручками. Никаких детей. Ни одного. Ночная площадка одновременно и успокаивала, и ужасала, как призрачный город, откуда временно ушла вся жизнь, разбрелась по домам через дорогу, освещенным желтыми квадратами. Но до этих домов от него было так далеко, как будто они находились в космосе.

Может, позвонить Майре. Может, ему надо было позвонить ей еще несколько недель назад. Теперь уже слишком поздно.

Он доковылял до низеньких качелей и тяжело сел в них, брезентовое сиденье с ремешками обхватило его ягодицы. Оттолкнувшись носками ног, он заскользил взад-вперед по песочному квадрату. Он был один. Его родители никогда не приходили с ним на игровую площадку, и ему приходилось все узнавать самому. Вот качели на доске. Не качайся на них с Джимми, потому что ему нравится соскакивать, так чтобы доска твоим концом ударилась о землю. В тот раз, давно, в первом классе, пришлось накладывать тебе на левый глаз три шва. А это песочница. Слепи куличик. Песок есть нельзя, даже если Стив пытается запихнуть горсть песка тебе в рот. А еще турник в форме небоскреба с твердыми железными перекладинами: Тед представил, как он играет в салки с девочкой по имени Энджи и как они кувыркаются на турнике. Кто это ее стукнул по зубам? Или ты висел на перекладинах третьего этажа, а Энджи щекотала тебе подмышки, чтобы ты шлепнулся вниз на плотно утоптанную землю.

По крайней мере, они обращали на него хоть какое-то внимание. Во втором классе он подружился с двумя драчунами по имени Ник и Джон, которые заставляли его делать унизительные вещи: «Иди и оближи ручку у крана», — а иногда подминали под себя и мучили. Кривоватое лицо Ника, обрамленное грязными черными волосами, нависало над ним. В худшие минуты он воображал, что сам наверху, а Ник внизу. Он проецировал себя в тело другого мальчика или даже собаки или дерева. Это была схема, а через какое-то время схемы стали образом действий, и в результате он стал находить все новые схемы.

Медленно, потом набирая скорость, он стал раскачиваться. Пролетал над землей, и при этом уверенно держался на месте. Он был Алекс, маленький и аккуратный. Он только что пришел с роликового катка, где его встретил один приятный человек и отвел домой. Он накормил его и поиграл с ним. А потом…

Но в тот момент разум Теда затуманился. Как будто он рисовал картинку карандашом, и в дальнем левом углу кто-то стер фрагмент розовым ластиком. От карандашного рисунка осталось расплывчатое пятно.

Он сильно отталкивался, расставив ноги, на время забыв об ушибленном ноющем колене. Небо завертелось, деревья сошлись под странным углом. Казалось, что у них на ветках сидит множество детей. Когда ночной ветерок покачивал ветками, детские лица искажались и раскрывали рты в беззвучном крике. Это был образ из повторяющегося сна, который он попытался прогнать, запрокинув голову назад. Но это ему почти не помогло, и он спрыгнул с качелей. Он приземлился на четвереньки, колено охватила боль, и он закричал.

«Ты думаешь, тебе плохо? — бывало, говорил ему отец, когда он возвращался с площадки весь в синяках и ссадинах. Он вглядывался в Теда сквозь облако бороды, пива и сигаретного дыма. — Если не будешь слушаться, тебе будет гораздо хуже».

По этому поводу мать высказывалась уклончиво: «Не раздражай отца». Она никогда ничего не говорила, если видела у Теда разбитую губу или новый синяк на руке.

Потом, когда отец ушел от них, она просто замолчала. Если Тед заговаривал об отце, она что-то лепетала про то, что он уехал по делам. Когда стало ясно, что он не вернется, Тед два дня проплакал. Он до сих пор сохранил жалкую маленькую отвертку, которой пользовался отец для работы по дому.

Или он выкинул ее в помойку?

Он хранил свое чахлое прошлое в голубой картонной коробке, обвязанной бечевкой: материны ножницы, локон завитых волос тети, несколько фотографий. Мама, папа и сын у мотеля, когда они ездили на запад; два портрета родителей еще до того, как они стали мамой и папой, — поблекшее счастье или видимость его. Тед принес коробку с собой.

Он подполз к деревянной игровой конструкции, которая представляла собой трубы на разных уровнях, по которым можно было ползать на четвереньках, и оканчивалась веревочным мостиком. Почему-то ползти ему было легче, чем идти прямо. Он подтянулся на первую площадку, обитую какой-то пенорезиной. Он заметил, сравнивая разные игровые площадки, что в пригородах было меньше металлических деталей и острых углов, чем в городе. Из круглого окошка, проделанного в стенке трубы на полпути, он увидел густую лужайку перед школой, кирпичным зданием песочного цвета, пришвартованным среди зеленой глади, словно корабль в изумрудном море. Ему суждено было опоздать на этот корабль.

Он вытянул ноги, протянул руки к следующему уровню и вдруг опять превратился в Алекса. Он был мал для своего возраста, поэтому другие ребята его колотили, а отец, мужчина с сердитым взглядом из булочной Прайса, делал только еще хуже. Он убежал, чтобы спрятаться, и отец погнался за ним. Он долго сидел у себя в комнате, а когда подергал дверную ручку, оказалось, что отец его запер. Матери дома не было. «Замолчи ты там!» — орал на него отец, если он слишком громко играл со своими игрушками. Он сочинял истории, но мечтал о том, чтобы сбежать. Он поерзал ботинками взад-вперед. Когда он получил приглашение на каток отпраздновать день рождения одноклассника, он понял, что это его шанс.

Он прополз по туннелю, который оканчивался пандусом, а пандус вел к домику, похожему на те, что устраивают на деревьях. Детские лица качались на ближайших ветвях, как кусочки головоломки, и он отвернулся. Внизу с другой стороны висел прорезиненный веревочный мостик. Он полз по веревочным переплетениям, пока почти не дополз до другого конца, но тут у него застряла нога, и он упал вперед. Он лежал лицом вниз на веревках в паре метров над землей. Он застонал, наполовину от боли, наполовину от унижения. Он больше не был Алексом, он снова стал Тедом, и здесь ему было не место, нет. Алекс где-то в другом месте, явно не на площадке, но, как думал Тед, все еще на свободе.

«Да? — сказал его отец, даже не подняв глаз от газеты, но сжимая волосатые руки в кулаки. — Ну и что ты собираешься делать?»

Тед с силой пихнул кулаком пустой воздух. От этого его раненое колено вжалось в веревку. Запутавшийся в сетях обиды и жалости к самому себе, он лежал, глядя на землю под собой. Когда нога сама собой повернулась, он еще сильнее надавил коленом. У него появилось чувство, будто он должен себя как-то наказать. Скверный мальчишка, скверный человек. И скверный мир. Какого черта его вообще занесло в пригород? С веревочного моста он почти ничего не видел, но он и не глядя знал, что там рядами стоят темные силуэты домов, и он представлял себе респектабельность, живущую за их дверями. Какой толк в этой расстановке? Все схемы неверные.

Хороший планировщик не забивает себе голову мотивами. Главное, чтобы система работала. По мере того как туман постепенно обретал форму, в его голове начал формулироваться вопрос. Как это было бы, если бы у него был сын? Он извернулся и лег на спину, глядя в небо. Полумесяц казался лицом в профиль, расплывчатым из-за расстояния и времени. Может, Алекс сбежал на луну? Может, его сын тоже был бы таким же лучистым и непостоянным и составлял бы ему компанию в долгие часы: они вдвоем втиснуты в кресло, оба одновременно тянутся за пультом от телевизора. Он хмурится, мальчик корчит гримасу, и они невольно смеются. Когда наступает время обеда, он делает им обоим бутерброды, которые они стали бы есть по системе, выбирая сначала холодные куски или обкусывая необычные формы. Они бы стали сравнивать, у кого больше усы от молока. А потом? Тед плохо представлял себе какие-то детали, хотя почти чувствовал тонкие, но крепкие руки и ноги ребенка, гладил нежное предплечье до сгиба локтя.

Он повернул голову и увидел мальчика со спины, его шея поднималась из горловины серой футболки, как белый стебель, его маленькая голова склонилась над книгой и время от времени поднималась, чтобы задать вопрос. «Папа, что такое „колоссальный“?» Тед, правитель вселенной, мог бы рассказать ему и это, и гораздо больше. У мальчика был бы собственный компьютер с таким быстрым микропроцессором, что любая анимированная фигура практически спрыгивала бы с экрана. (Что-то в этот момент забрезжило у Теда в мозгу, но он отогнал мысль.) Они бы играли в «Карате-бой-3» и «Мутанта». По ночам он бы подтыкал одеяло сыну и ерошил его волосы, успокаивал бы и убаюкивал непоседливого мальчишку. Может быть, они бы спали на двухъярусной кровати.

Не говори глупостей.

Тед моргнул, и его сын пропал, осталась дыра в сетке, где одна веревка протерлась. Луна забежала за облако, и жизнь стала печальной. Медленно, мучительно он выкарабкался из сетки, на этот раз осторожно, чтобы не зацепиться ногой. Он действительно должен что-то сделать со своей жизнью, даже если все уже слишком поздно. Но когда Тед ступил на землю, он остановился, не зная точно, куда идти. У него было такое ощущение в руке, будто он должен за что-то ухватиться, — где та кроссовка? Через минуту он нашел ее под горкой.

Он стал гладить кроссовку, тереть изношенную стельку, проводить пальцами по резиновому носку. От прикосновения рождалась болезненная нежность, отличавшаяся от обычного оцепенения. Он вдруг понял, что никогда не видел кроссовок Алекса. Он вспомнил, как собирал «памятные» вещицы — дурацкие обрывки людей, которых совсем не знал. Ему нужен переключатель, новый код, другой алгоритм, чтобы изменить схему своей жизни.

Он все еще держал кроссовку в руках, когда к дальнему концу парка подъехала патрульная машина, ее фары чуть не захватили его своим лучом. Господи Иисусе. Он замер и стоял, пока патрульная машина не проехала. Через пятнадцать секундой уже сидел в машине и жал на газ. Он выехал на шоссе 1-95 и разогнался до 130 километров в час, но заставил себя сбавить скорость. Он не знал точно, куда едет, но направлялся в сторону Буффало. На переднем сиденье лежали ролики Алекса.

Вот тогда-то он и вспомнил самую страшную улику: жесткий диск компьютера. Когда он уронил телевизор и разбил колено, этот чертов компьютер совсем вылетел у него из головы. Тихо выругавшись, он вгляделся в дорожные знаки, высматривая ближайший разворот.

Глава 18

Мы вырвались со двора на «вольво», Джейн за рулем, у моих ног пачка объявлений, фонарик и рулон прозрачного скотча. На улицах никого не было, чернильно-черная тьма нависала над домами и дорожками, как будто больше никогда ничто не пошевелится. Но я не буду останавливать мою Джейн. Она резко завернула за угол Гарнер и Сомерс-стрит и, подъехав к следующему перекрестку, притормозила.

— Подожди, — сказала она. — Я даже не знаю, куда мы едем.

В этом и смысл.

— Может, начнем с телефонных столбов? — предложил я. — Потом проедем по магазинам.

— Точно. Может, сюда?

Она остановилась на углу, и я вышел из машины, чтобы наклеить наше первое объявление. Мы напечатали пятьдесят штук, душераздирающее занятие, и, приклеивая объявление на столб, я чуть не расплакался. Я старался не смотреть на лицо Алекса, но поймал его взгляд, когда приклеивал листок в полутора метрах над землей — выше, чем он был в жизни. Он улыбался кривовато, и уши оттопыривались. Я пробормотал что-то, похожее на молитву, если б я верил в Бога, и вернулся в машину. Джейн дала полный газ, мы проехали еще пять кварталов и снова остановились. Мы останавливались еще несколько раз, пока не выехали на Крест-Хилл, он же Дорога Дохлой Собаки. Я напомнил ей, что мы еще должны осматривать улицы.

— Я знаю, но зачем? Искать серые штаны?

Я вздохнул. Если бы только у нас была еще хоть одна зацепка. Я применил обычную технику интроекции[17], но ничего нового не придумал. Я просто постарался поставить себя на чужое место, а не так-то просто поставить себя на место педофила. И не вообще какого-то педофила, а этого ублюдка, если б он только попался мне…

— Что ты сказал? — Джейн повернула на Сикамор-стрит.

— Да так, бормочу под нос.

Я посмотрел в окно, мои глаза уже привыкли к неясным очертаниям фэрчестерских коттеджей. Итак, если бы я был немодно одетым компьютерщиком, скорее всего, у меня были бы проблемы с общением. Вряд ли я стал бы жить в отдельном доме. Дома для семейных. Возможно, я снимал бы квартиру, но где у нас в пригороде сдают квартиры? Мне смутно припомнился какой-то застроенный участок между Бромли и Джефферсоном, какая-то улица на букву У.

Пора клеить новое объявление, на углу Сикамор и Монтроз-стрит. Когда я вернулся в машину, пора было звонить домой. Джерри моментально снял трубку, но мне показалось, что он был разочарован, услышав мой голос.

— Никто не звонил?

Из трубки доносились звуки телевизора.

— Нет. Извини. Слушай, я там съел у вас холодные макароны…

— Насчет этого не волнуйся.

Господи, какая ерунда волнует некоторых людей. Я перебил Джерри, который пустился в оправдания, что сварит еще макарон. Раз уж у меня в руке «Нокия» Джейн, может быть, не поздно еще позвонить Ферраре? Он дал мне номер, по которому можно звонить круглые сутки. Я позвонил, но попал не на Феррару, а на какую-то женщину и спросил у нее, нет ли новостей. Нет, никаких. Поскольку она не велела нам выжидать, я попросил передать ему, что мы поехали на поиски, и оставил мобильный номер Джейн.

Я глубоко и судорожно вздохнул.

— От них никакого толка. Они сами меня спросили, не узнали ли мы чего нового.

— А что сделал Феррара?

— Я говорил не с ним. С какой-то женщиной из отделения семейных кризисов. Знаешь, такая, какая будет держать тебя за руку в трудную минуту.

— А что Феррара?

— Он скоро будет. Она сказала, что мы можем ехать домой.

— Поедем?

— Нет.

Мы были рядом с деловой частью города, и я заметил универмаг «Фуд эмпориум». Джейн наклеила объявление в секции «Толбот», а я в «Би Долтон» — снаружи, во всяком случае. Мы постоянно звонили домой: никто ничего не передавал. Потом какое-то время мы обклеивали телефонные столбы в соседних районах: Пайнвуде, Довкоте, Хаймедоу. Только один раз на нас прикрикнула какая-то женщина, болеющая за порядок на улицах, но и она попятилась назад, когда прочитала объявление.

— Ох. — Женщина смотрела, как я сажусь в машину. На ней были черные обтягивающие брюки и белая блузка, очки в крупной оправе, как с чужого носа. Она сняла их и быстро заморгала. — Простите. Я хочу сказать, я очень, очень вам сочувствую. Я и подумать не могла.

— Ага.

Она приложила руку к груди и зашла со стороны Джейн.

— Я вам сочувствую. Просто когда я вас увидела, я не поняла, что вы делаете. Наверно, для вас это так… так…

Я поднял стекло.

— Поехали отсюда.

Джейн вдавила педаль газа, и «вольво» рванулся вперед, чуть не наехав женщине на ногу. Я посмотрел в зеркало заднего вида, когда мы проехали полквартала, а она все еще стояла там со скорбным видом.

Но Джейн уже теряла самообладание. Она проехала еще пару кварталов, слишком сильно забирая влево, потом ткнула носом «вольво» в обочину и остановилась. Она опустила голову на руль и начала всхлипывать.

— Я просто… не способна думать. У меня все время перед глазами стоит лицо Алекса.

У нее был изможденный вид, как будто вдруг провисла какая-то поддерживавшая лицо эластичная сетка.

Я не мог ей ничего ответить, но должен был что-то сказать. Джейн обхватила руками руль, ее спина согнулась, как будто она молилась. Она захлебнулась всхлипами и закашлялась. В конце концов я так ничего и не сказал, а только обнял ее. Я прижался грудью к ее спине, и она постепенно перестала дрожать. Прошла минута или две. Мы сидели в припаркованной машине, и мне представилось, как мы стареем в фэрчестерском переулке, бездетные, одинокие, пока наши тела не вытащат из проржавевшего «ВОЛЬВО».

— Я люблю тебя, — в конце концов сказал я ей, как будто это могло что-то исправить. Но я так чувствовал.

Она повернулась и поцеловала меня в плечо.

— Я… я тоже тебя люблю. И моего сына.

Она снова задрожала, ее тело сотрясалось от рыданий.

Я держался. Скоро цепкая чернота отступит в свою пещеру, где бы она ни была, и на восточной стороне неба начнет просачиваться желтушный цвет. Когда похитили Алекса, время должно было остановиться, но оно продолжало идти вперед, забыв обо всем. Почему я не могу повернуть вспять хотя бы крохотный отрезок времени — хотя бы тот день накатке? Дайте мне шанс нажать кнопку «повтор», и я обещаю все сделать по-другому.

«Прекрати хныкать», — приказал голос. Кто это — Сногз? Мартин? Голос, который я не узнал. «Пора действовать. Сейчас же». Я кивнул.

— Я сяду за руль, — сказал я.

— Что? — Голос Джейн был похож на хрип.

— Моя очередь вести машину. Ладно?

Джейн вышла из машины, чтобы обойти ее.

— Куда ты поедешь?

— Точно не знаю. По наитию.

Как только она села в машину, я отправился к туманной области в моей голове, спроецированной на этот туманный пригород. Когда фары пронзили густую тьму, я опять подумал о том застроенном участке. Я снова представил себе человека в серых брюках. Готов спорить, что он живет недалеко от парка. Мы ехали к Пайнвуд, когда я вдруг почувствовал, что мы едем в другую сторону от него. Я тут же остановил машину.

— Что случилось? — Джейн наклонилась вперед, натягивая ремень. — Что ты увидел?

— Пока ничего. — Мы опять были на другой стороне Плимут-авеню. — Просто какое-то чувство. Мне кажется, он живет недалеко отсюда.

— Что ты будешь делать?

«Действуй», — подсказывал голос.

— Я… не знаю, — сказал я Джейн. — Похожу по округе. — Я открыл дверцу. — Может, это глупо, но я должен попробовать.

— А как же остальные объявления?

— Поклей ты. — Я махнул ей рукой. — Встретимся… может, на углу Монтроз-стрит и Уинфилд-авеню?

В Монтроз-стрит переходила Сомерс-стрит. Уинфилд — туда вело меня предчувствие.

— Хорошо, но когда?

Я посмотрел на часы. Половина двенадцатого.

— Дай мне время до полуночи.

— Пожалуйста, будь осторожен. — Она следовала за мной на машине, когда я побрел на восток. — Хочешь, я пойду с тобой?

Сегодня мы с ней ощущали себя одной командой, но я отрицательно покачал головой. Я чувствовал, что должен сделать это в одиночку. Позднее мне пришло в голову, что идущая по улице респектабельная пара будет менее заметна, чем рыскающий по округе одинокий мужчина, но в тот момент я об этом не подумал. Я вообще мало о чем мог думать. Испуганное лицо Алекса колыхалось над кустарником, пока я пытался сосредоточиться на человеке, который его увел.

«Заткнись и делай», — рыкнул тот же голос. Я закрыл глаза, чтобы лучше сфокусироваться, и медленно открыл их, увидев отдаленные дома Фэрчестера. Этот парень наверняка постоянно чувствует себя чужим, так почему он тут живет? Джейн поехала вперед, задние фары исчезли за ближайшим поворотом. Я шагал по Монтроз-стрит, но что я искал? Табличку на двери «ОСТОРОЖНО: ЗЛОЙ ПЕДОФИЛ»?

Я задержался у огромной ели, росшей у кого-то во дворе, на миг потерялся в ее тени. Но потом мои глаза привыкли к темноте, и все-таки шум катка преследовал меня неотступно — если б я только мог прогнать этот грохот роликов. Я потряс головой, чтобы отвязаться от него, но грохот только стал громче. Я поднял глаза и увидел подростка, он ехал на скейтборде по противоположной стороне улицы и смотрел в другую сторону. Он держал в руке полутораметровую металлическую трубу и пользовался ею как лыжной палкой. Это был типичный скейтер в необъятной одежде, модернизированный татуировками и проколотыми ушами. Я понятия не имел, что он делает, — пока он не поднял трубу и не шарахнул со всего размаху прямо по ближайшему почтовому ящику.

Продолговатый металлический ящик свернулся набок, на боку образовалась огромная вмятина. Парень быстро подъехал к следующему ящику и тоже его изуродовал. Чертов панк, подумал я, может быть, сказался мой возраст. Вся ярость, накопленная против педофила, заставила меня броситься через дорогу. Парень только что остановился, восхищаясь плодами своего труда, и я заорал:

— Эй, какого черта ты тут хулиганишь!

Он даже не обернулся, чтобы посмотреть на меня, а просто вскочил на свой скейт и покатил прочь, отталкиваясь трубой. Через секунду он исчезнет, как не было.

Не сознавая, что делаю, я перепрыгнул через бордюр и бросился за ним, как будто до сих пор был в образе крутого парня.

— Вернись! — Я уже был в десяти шагах позади него и догонял.

— Отвянь, мужик!

Он оттолкнулся, увеличивая разрыв, и на миг мне показалось, что я его потеряю. Он ехал быстро, как на велосипеде, но я тяжело дышал и догонял.

Я чуть не нагнал его у следующего перекрестка, он рвался вперед как ненормальный, и тут обрезок трубы с глухим стуком попал мне по голени. Это намного больнее, чем когда тебя пинает восьмилетний футболист, и я упал на землю. Когда я вскарабкался на ноги, он уже наполовину скрылся за углом, пропадая в темноте. Я вспотел, как безумный, я еле дышал, и моя голень пульсировала болью. Я расстегнул рубашку и хватал ртом воздух, пока не смог двигаться дальше. Плевать на ногу. Мне пора уже идти в другое место. Я посмотрел на часы: 11:40. Я шагал на Уинфилд-авеню по следу в виде исковерканных почтовых ящиков. Я рисовал себе мысленный образ какого-то жилищного комплекса, который почему-то представлялся мне серым, как брюки того типа. Я только успел завернуть за угол Бромли-стрит на Уинфилд-авеню, как почувствовал у себя на спине вспышку голубого света.

В нашем прекрасном городе патрульные машины выкрашены в белый цвет, а по бокам у них жирными красными буквами написано «ПОЛИЦИЯ ФЭРЧЕСТЕРА» и для выразительности обведено синими линиями. У них всегда такой вид, как будто они только что из автомойки. Будучи законопослушным гражданином, обычно я не против того, чтобы они ездили поблизости, но очень скоро до меня дошло, что эта машина едет за мной. Может быть, разрушитель почтовых ящиков заявил на меня или полицейские посчитали, что это я хулиганю, — как бы то ни было, у меня не было времени с ними разбираться. Я пробежал вперед метров пятнадцать, глотая боль, и нырнул в кусты, окружавшие, как мне показалось, группу коттеджей. Тогда-то я его и увидел.

Он загружал компьютер в багажник серой машины, в которой уже было полно вещей. Но когда он подошел к дверце у водительского места, я понял, кто это: человек в серых брюках. И хотя он прихрамывал, я слишком хорошо помнил его походку. А еще я прекрасно узнал это лицо и эту одежду. Он хочет убежать.

На этот раз я не стал ни кричать, ни ждать. Я побежал вперед и схватил его в тот момент, когда он садился в машину. Он ударился головой о руль и опрокинулся на сиденье. На миг удар его оглушил.

Я затряс его.

— Где Алекс, подонок?

Он только застонал. Я за волосы дернул его голову вверх и снова задал вопрос.

— Не знаю…

— Что значит «не знаю»?! Ты его увез с катка!

Он отупело смотрел на меня мутными глазами.

— Я… не знаю. Он был… в ванной, а потом…

— И что потом? — Я крепче дернул его за волосы.

Потом патрульная машина въехала на подъездную дорожку. Без мигалок и сирен, она просто возникла рядом. Двое полицейских вышли из машины, один полез за пистолетом, а другой бросился вперед и крикнул:

— Стоять!

И я стоял как вкопанный. Человек в серых брюках завертелся, но я крепко его держал.

— Что здесь происходит? — спросил тот, что стоял впереди, здоровенный мужик.

— Этот человек украл моего сына!

— Я же вам говорю, его… его здесь нет. — Парень попытался покачать головой, но он слишком сильно дрожал.

— Тогда где он?

Здоровяк полицейский шагнул вперед к открытой двери.

— Слушайте, мне все равно, что тут у вас, — отпустите его. Тогда, может быть, мы послушаем, что у вас случилось.

Я неохотно убрал одну руку. Я долго рассказывал, что случилось, но вскоре один из полицейских уже говорил с участком, а через минуту к дому подъехала еще одна патрульная машина. К тому времени из дома вышли несколько соседей, в том числе одна женщина-азиатка и парень в синем халате. Двое полицейских обыскивали квартиру человека, а один постоянно задавал вопросы о моем сыне.

— Слушайте, отойдите, — сказал он мне.

Но я уже не мог этого выносить и чуть было не врезал нашему подозреваемому, как вдруг его глаза закатились и его затрясло. Если это был не настоящий эпилептический припадок, то он очень хорошо симулировал. Прежде чем полицейский успел его подхватить, человек ударился головой об асфальт.

Вот почему, когда в полночь Джейн подъехала, чтобы забрать меня, она увидела у обочины две полицейские машины и «скорую помощь». Санитары только что погрузили похолодевшего парня на носилки.

Она резко затормозила и выскочила из машины.

— Что здесь происходит?

В прошлой жизни она могла работать в полиции. С ней они определенно были сговорчивее, чем со мной, но у парня на носилках никто бы не смог ничего выпытать. Еще один полицейский расспрашивал соседей, но, разумеется, никто ничего не слышал и не видел.

— В ванной следы крови, — сказал здоровяк. — Но мальчика нет.

Джейн закричала, и он положил руку ей на плечо.

— Послушайте, мы делаем все, что в наших силах, чтобы его найти, понимаете? — Джейн открыла рот, но он крепче сжал ее плечо. — Вам лучше идти домой, хорошо? Лучше всего вам быть дома. — Он отступил, глядя на нас обоих. — Вы сможете доехать?

Мы наполовину согласились с его просьбой. Мы сели в машину и поехали домой по переулкам, останавливаясь и зовя Алекса на каждом углу. Господи, он мог быть где угодно. На полпути домой Джейн крепко обняла меня, за то что я задержал этого типа.

— Я надеюсь… лишь бы только с Алексом все было хорошо.

«Мне нужен мой сын», — подумал я. Мне нужно, чтобы мы были вместе. Я закрыл глаза и представил Алекса вместе с человеком в серых брюках. Алекс выдал какое-то наглое замечание, которое ненадолго остановило человека. Алекс сказал, что ему нужно в туалет, и заперся там. Он сказал: «Я на минутку» — и сбежал, не знаю как.

Упрямый, вот какой у меня мальчик. Может быть, это и помогло ему спастись. Сейчас он сбежал из логова преступника и где-то бродит один, может быть раненый. Но человек в серых брюках может выйти победителем. Пожалуйста, Господи.

Джейн снова начала качаться. Мы как раз поворачивали на Гарнер-стрит, когда я сказал ей, чтобы она вела внимательнее, и она закричала: «Да вижу я, вижу!» — и вывернула руль, и мы врезались в дерево. Оно вдруг оказалось посреди ветрового стекла, как какой-то громадный, неуклюжий пешеход, который не успел убраться с дороги. И потом — хрум! — меня бросило вперед. Привязной ремень удержал меня, и с шумом надулась подушка безопасности. Я видел только серый цвет. Я еле дышал. Одна рука у меня застряла.

Медленно серая мгла разошлась. Машина перестала сигналить. Сквозь ветровое стекло я увидел темный сикомор в нескольких метрах впереди. Половина машины стояла на газоне Стейнбаумов, окаймленном изгородью с пушечными ядрами. Капот «вольво» лихо изогнулся вверх. Моя левая рука за что-то цеплялась. То ли я держал Джейн за руку, то ли она держала за руку меня. Ее воздушная подушка тоже надулась и уже начала сдуваться, как проколотый воздушный шар. Мы уставились друг на друга.

— Господи. — Она отпустила руль, тяжело дыша.

— Да уж.

Она посмотрела на дерево:

— Ну и врезались.

Я кивнул. Мы не набросились друг на друга, не завели старую шарманку обвинений, не вцеплялись когтями в мясо. Вместо этого мы просто сидели, оглушенные. В доме Стейнбаумов загорелся свет.

«За это мы боремся и умираем», — с особой интонацией сказал Мартин.

«Стерва», — буркнул Сногз.

«Заткнитесь», — молча интонировал я. Я сжал руку Джейн.

— Ты как?

— Кажется, нормально. — Она вгляделась вперед. — Но не уверена насчет машины.

Мы вышли и объяснили ситуацию Лео Стейнбауму, который немедленно удалился, как только услышал, почему нам ночью не сидится дома. Он сказал, что обо всем позаботится и позвонит в автосервис. Я не мог не думать, что Алекс был бы в восторге от аварии.

«Верните его».

Наш сосед скрылся в доме, а мы стояли на дорожке. Авария, по-видимому, не произвела особого шума, потому что никто, кроме него, не вышел. И что теперь? Мы уже не держались за руки. Мы стояли перед нашим большим домом, но он казался не более приветливым, чем пустой гараж. Когда мы выезжали, воздух был плотен от ночи, теперь он стал серым и безрадостным. Гравий на дорожке казался жестким и неумолимым, каждая травинка была зеленым лезвием. Я знал, что в доме будет еще хуже. И мне не хотелось разговаривать с Джерри.

— Алекс, — прошептал я так тихо, что как будто вообще промолчал. — Алекс, пожалуйста, вернись.

— Это несправедливо, — заявила Джейн. У нее снова потекли слезы. — Это неправильно! Ему всего восемь лет.

Я глупо кивнул. Реакция на аварию прошла, и я вяло обмяк. Нелепо, но я подумал о том, что в машине остался маркер и скотч.

Мы стояли и думали о том, как жить дальше. Я думал, что отдал бы все на свете, только бы этого не было. Пускай я лишусь дома, двух пальцев на руке — не знаю, чего угодно, только некому было предложить обмен. Я был чертовски… бессилен. В конце концов я принял решение.

— Я знаю, что Алекс где-то здесь. И я буду ходить по Фэрчестеру от двери к двери, пока мы его не отыщем.

Джейн посмотрела на меня с надеждой и настороженностью.

— Ладно. Я тебе помогу.

— Но сначала я хочу еще раз позвонить Ферраре.

Я попросил у Джейн мобильный, потому что пока еще не мог заставить себя войти в дом. На этот раз я сразу дозвонился до него. Он снял трубку после первого же гудка:

— Феррара слушает.

Было слышно, что там у него звонит другой телефон.

— Это Майкл Эйслер.

— Понятно, я заезжал к вам и оставил сообщение. Где вы были? Где вы сейчас?

— Перед нашим домом.

— Да? — У него был такой голос, будто он хмурился, его толстая верхняя губа загнулась вниз. Когда я встретил его на вокзале, он был похож на итальянца из прошлой эпохи, ему не хватало только длинных подкрученных усов. Но все-таки он был из тех, кто в жаркий день купил бы ребенку мороженое. — Как вы там, держитесь?

Я подумал о его вопросе. Наш ребенок так и не нашелся, а мы только что врезались в дерево. Ферраре не обязательно знать о последнем.

— Не особенно.

— Я знаю, это очень тяжело. Мы работаем… результаты обыска в квартире… этот тип… допрос…

Голос Феррары то пропадал, то появлялся, поэтому я отошел от зеленой изгороди Стейнбаумов, чтобы телефон лучше принимал. Мне удалось расслышать что-то насчет того, что они ждут, пока этот тип придет в себя в больнице. Я сказал Ферраре о нашем броске по телефонным столбам, и он ответил, что все к лучшему. Или к худшему — в телефоне так и трещало. Я почти обошел весь дом, оставив Джейн кусать ногти. Она могла бы пройти по дорожке с переднего двора, но тоже пока была не в силах заставить себя войти в дом. Я оглянулся и чуть не споткнулся о крышку подвального люка, а в это время Феррара говорил: «Мы делим мороженое». Или это было «мы делаем все возможное»?

Наконец я сдался.

— Извините, я вас очень плохо слышу.

— Извините, я вас не слышу, — ответил Феррара.

— Я позвоню вам из дома, — сказал я в трубку. — Подождите минуту.

И я захлопнул телефон.

Вот тогда я заметил, что с моим кабинетом что-то не так. Я все собирался позвонить стекольщику, но руки так и не дошли. В отсутствие стекольщика я заклеил дыру картонкой, из-за чего мой кабинет стал похож на выставленный на продажу «меркури» 86-го года.

Только теперь картонка была продавлена внутрь, а дверь приоткрыта.

На мгновение я попятился. Я должен был бы задрожать от ярости, отвращения, испуга — как он сумел пробраться мимо Джерри? Что, если тип, который влез в наш дом, еще там? Но я был слишком измучен, чтобы так сильно реагировать. «Только этого нам не хватало, — подумал я, — похищение, авария и в довершение всего грабитель».

Я постоял у двери в кабинет, прислушиваясь. Никакого грохота переворачиваемой мебели. Шторы были задернуты, и я не мог видеть, что делается внутри. Вероятно, взломщик, кто бы он ни был, уже ушел. Я попытался представить, что там можно украсть, — ни дорогих картин на стенах, ни антикварных ваз. Только мой компьютер, больше ничего. Я потихоньку приоткрыл дверь.

В комнате царил глубокий мрак, одинокий серебристо-серый луч прочертил полосу на дальней стене. Мне понадобилось несколько минут, чтобы глаза привыкли к темноте. За столом никого не было, на нем, как молчаливый часовой, стоял ноутбук. Нетронутый ковер, мое имсовское кресло, книжная полка. Кушетка. На кушетке лежала лишняя тень, и еще у двери я услышал неровное дыхание. Что это за грабитель, который вламывается в дом и укладывается спать? Что это еще за Маша у трех медведей?

У меня ничего не было, кроме телефона, поэтому я взял с полки «Психологию ребенка», здоровенный, тяжелый фолиант, и шагнул вперед. Если он вдруг повернется, я могу ударить его книгой по голове.

«Вот что значит пользоваться психологией», — с гордостью воскликнул Сногз.

Я подошел на метр к кушетке, но лежащая фигура не вскочила на ноги. Напротив, она протянула руку и прохныкала:

— Папа.

Глава 19

На кушетке, свернувшись калачиком, лежал Алекс, цепляясь за нее, как цепляется за берег матрос с затонувшего корабля. У него спутались волосы, лицо пошло красными пятнами. Я притянул его к себе и сжал так крепко, что чуть не задушил. Я хотел обнять его целиком — все его мальчишеское тельце, болтающиеся руки-ноги, голову эльфа, зарывшуюся в мое плечо.

— Ты вернулся, ты вернулся! — все повторял я.

— Ой… Па-а-па, я не могу…

Я чуть отпустил его, но все прижимал к себе, гладил, щупал, убеждаясь, что он настоящий, а он переводил дыхание.

— Алекс, боже мой, ты не ранен?

Я позвал Джейн, и она вбежала ко мне в кабинет.

Она схватила Алекса на руки и расцеловала сверху донизу, обняв его даже крепче, чем я. Он беспомощно извивался, пока она не поставила его на пол. Я включил свет и увидел, что брюки у него порваны, футболка растянулась. Волосы испачканы чем-то странным, зеленоватым. Мы чуть с ума не сошли от радости, но тревога не отпускала нас. Минуту мы стояли, не зная, как реагировать.

— Мама, папа! — Он заплакал. — Где вы были?

— Алекс, Алекс… — Я пытался успокоить его, положил руки ему на плечи. — Мы тебя искали по всему городу.

Джейн не могла сдержаться:

— Где ты был?

Алекс отвернулся и снова задышал резко, с хрипом. Когда он повернулся, я заметил у него на брюках пятнышко, похожее на кровь.

— Алекс, мы тебя любим, мы очень волновались. — Я встал на колени, чтобы быть на уровне кушетки. — Мы думали, с тобой что-то случилось. Тот человек…

Джейн дотронулась до него:

— Он тебя обидел?

Алекс отодвинулся к стене. Он ничего не говорил и не поднимал на нас глаза.

Мы вошли в дом и узнали от Джерри, что он ничего не заметил.

— Честное слово, он, наверно, ползком пробрался. У меня везде горел свет. Почему он не вошел в дверь? — Он опять повернулся и посмотрел на Алекса. — Как ты себя чувствуешь? Твои родители очень испугались.

Алекс что-то буркнул под нос, как будто не по-английски.

Потом мы отвезли Алекса в приемное отделение фэрчестерского медицинского центра. Я сначала хотел побольше с ним поговорить, но Джейн настояла. Он никак не хотел идти сам, поэтому она взяла его в охапку и посадила на заднее сиденье «вольво». Я позвонил Ферраре и рассказал ему, что произошло, и мы договорились встретиться в больнице.

Если бы я знал, что «скорая» отвезла человека в серых брюках в ту же больницу, я бы… не знаю, что бы я сделал. В то время меня больше волновал сын.

Алекса отправили к педиатру — специалисту по насилию над детьми, который осмотрел Алекса, взял ректальный мазок на венерические заболевания и еще много каких проб. Алекс все время закрывал глаза. Джейн так волновалась, что начала кусать пальцы, а не ногти. Я старался сохранять спокойствие, пытаясь успокаивать их обоих, но ничего не получалось. «Нет, он не пострадал, — повторял я, как мантру, но эхо у меня в мозгу только повторяло: — Не пострадал?»

Потом мы получили результаты тестов. Они наводили на некоторые мысли. Следы слюны в паху, а также пот и другие выделения. Анус красный и раздраженный, но не порванный. Следы семени во рту не всегда обнаруживаются при осмотре. Пятно крови на брюках оказалось от царапины. Алекс сказал, что упал, когда катался на роликах. Возможно, этим же объясняются и еще несколько ссадин. Другое красное пятно на футболке — капля томатного соуса. Зеленая слизь в волосах игрушечная. Только на катке не было ни соуса, ни слизи.

Я стал думать, на какие вопросы может ответить человек в серых брюках. Мне представилось, как я откручиваю ему голову. Джейн скрежетала зубами, возможно, она представляла себе нечто подобное.

— Кажется, он невредим, — сообщил мне неуклюжего вида специалист, стягивая перчатки из латекса.

Вероятно, он хотел ободряюще улыбнуться, но его улыбка больше была похожа на ухмылку. Алекс сидел с Джейн в комнате ожидания, держа огромный шоколадный батончик, который мы ему купили в больнице, чтобы как-то смягчить напряженность. Но он даже не откусил от батончика, настолько был не в себе. Он вообще ничего не делал. Джейн бодрым тоном сказала ему, что все это просто особенное медицинское обследование.

— В каком смысле особенное? — спросил он, глядя на шоколад, как на всученный ему деревянный брусок.

Он встал, будто намереваясь сбежать. Я шел за ним по пятам. Он шагал как-то странно, или мне почудилось?

— Особенное для особенного мальчика.

Это была не лучшая выдумка Джейн.

Феррара велел нам быть откровенными с сыном, насколько это было возможно. Он представил нас женщине с бесцветными волосами в бежевом кардигане, которая напомнила мне пациентку Р. Она была психиатром и социальным работником и должна была поговорить с Алексом об инциденте, или что там это было. Она сказала Алексу, что ее можно звать Кэти.

Алекс посмотрел на нас.

— Это зачем, мама?

— Это продолжение осмотра. — Джейн протянула руки, как будто могла невидимо направить Алекса, чтобы он говорил правду. — Мы хотим только, чтобы ты чуть-чуть поговорил с Кэти.

Кэти привела Алекса в кабинет в дальнем конце коридора и плотно закрыла за ними дверь. Феррара стоял с таким видом, будто хотел войти вместе с ними — его густые усы едва не шевелились, — но разговор должен был проходить строго с глазу на глаз. Скоро он извинился и ушел, сказав, что будет держать с нами связь.

Мы не знали, что происходит за дверью, и потому ожидание было мучительным. Мы с Джейн по очереди то нервно ходили по коридору, то держались за руки. Запись разговора мы услышали только на следующий день. Сначала голос Кэти, она задает Алексу вопросы, которые он называет скукотой, например как его зовут и сколько ему лет. Потом она переходит к его увлечениям, в то время это были чтение и коллекционирование бутылочных крышек.

— Тебе нравится кататься на роликах? — вскользь замечает она, и он замолкает.

— Мм, да.

— Правда? Куда ты ходишь кататься?

— На каток «Дерби». Это в Гринвуде.

— Хм. Когда ты был там последний раз?

Она все задает и задает ему подобные вопросы, пока постепенно не подходит к главному, а именно:

— Кто отвез тебя домой с дня рождения?

Наступает молчание продолжительностью примерно в пятнадцать секунд, она тихо повторяет вопрос. И опять ждет.

— Там был один человек. — Голос Алекса едва слышен.

— Он предложил тебя подвезти?

— Ну да. Типа того.

Здесь голос Кэти становится тверже, пружинистее, потому что сделан из стали.

— Что ты имеешь в виду?

— Я сказал ему… я сказал ему, что хочу уйти с катка.

— Почему ты не сказал папе?

Он отворачивается в этом месте — я практически вижу это.

— Папа никогда меня не понимает. А мамы никогда нет.

— Понятно. Значит, ты пошел с этим человеком?

— Да.

Хотелось бы мне знать, какое лицо было у Алекса в этот момент.

— Похоже на приключение. Куда вы поехали?

Естественно, они поехали к нему домой, после чего начинается какой-то туман. Какие-то игры, особая комната. Но каждый раз, когда Кэти подходит к подробностям, Алекс начинает выражаться неопределенно. Он говорит, что они с человеком болтали. «О чем?» Он что-то там ел. «Надо промыть ему желудок». Они смотрели телевизор и играли на компьютере. «А еще на чем?»

— А потом мне пришлось уйти, — слышится шуршание. — Можно мне теперь идти?

Кэти настаивает, задавая правильные вопросы, пересыпанные невинными. Человек был добрый? Как он выглядел? Вам было весело? Он тебя трогал? Где? Еще она дала ему листок бумаги и попросила нарисовать человека, его машину, особую комнату — но Алекс плохо рисует, рисование не входит в число его талантов. В какой-то момент Кэти предлагает ему поиграть в «виселицу» и просит выбрать слово, которое лучше всего описывает то, что он пережил. Он согласился сыграть, но она так и не угадала, какое слово он загадал. «Педераст? — с яростью подумал я. — Фелляция?» Все учителя Алекса соглашаются, что для его возраста у него исключительный словарный запас. Потом он сказал мне, что загадал слово «забавы».

Ужасный вопрос — что произошло после того, как они ушли с катка. Человек в серых брюках не приводил моего сына сыграть в карты, правда же?

Нет ответа. Обычно, когда Алекс не отвечает, он думает о чем-то другом. Когда он не отвечает Кэти, у меня появляется сильное чувство, что он знает, но не хочет говорить.

— Как ты сейчас себя чувствуешь? — Этот вопрос раздается ближе к концу записи, после того как были испытаны все средства.

Вот. Это, случайно, не всхлип?

— Я… не знаю, — признается он. — Как-то странно. Как будто на мне какая-то грязь, которую я не могу отмыть. Можно мне теперь идти?

Когда Алекс вышел из комнаты допросов, как он ее назвал, он держался отчужденно. С ним вместе вышла Кэти.

— Спасибо, Алекс. Ты очень мне помог, — сказала она, я думаю, ради нас. — Ты не мог бы посидеть здесь минутку? Мне нужно поговорить с твоими родителями.

Так Алекс остался сидеть в приемной, его ноги свисали с пластмассового стула, как будто он был куклой. В обычном случае он попросил бы чего-нибудь почитать, но сейчас просто сидел, сложив руки на коленях. Я постоянно оглядывался на него, пока Кэти объясняла положение дел. Кажется, он рассматривал пальцы. И прикрывал пах.

— Боюсь, мы не многого добились. — Кэти говорила с таким видом, будто ставила медицинский диагноз. — Он был не очень разговорчив, а когда мы дошли до сути, просто замолчал. Он всегда такой?

— Нет. — Джейн взмахнула рукой.

— Да, — сказал я одновременно с ней.

Кэти посмотрела на меня, потом на нее.

Я попытался исправить ситуацию:

— Я хочу сказать, что иногда он такой.

— Это зависит от того, с кем он разговаривает. — Джейн яростно махнула другой рукой.

— Ясно. — Кэти оправила кардиган, как будто это могло прояснить дело.

Краем глаза я видел, как Алекс встал, чтобы походить по комнате. Он направился к дальней стене и стал рассматривать плакат о раке груди. Я бы испугался, что он убежит, но в приемной был только один выход, а мы стояли у самой двери. Медсестра крупного телосложения оглядывала всех из-за застекленной стойки. Вся сцена слишком напоминала мне клинику, где я в свое время работал. Кэти сжала губы.

— Трудно сказать, насколько ребенок травмирован. Беседу мы записали, так что вы сможете все услышать сами.

Джейн затрясла головой от волнения:

— Но что нам теперь делать?

— Я бы рекомендовала вам обратиться к психологу. Хотите, я посоветую вам хорошего специалиста?

Я выпрямил спину.

— Спасибо, не нужно — я психиатр. Я кое-кого знаю.

Выражение лица Кэти смягчилось.

— Прекрасно. Вот вам на всякий случай моя визитная карточка.

Какую-то нелепую минуту мы все обменивались визитками, Джейн тоже дала ей свою деловую визитку в трех корпоративных цветах. Как будто мы только что заключили сделку. Алекс перестал разглядывать плакат о раке и теперь уставился на могучую грудь медсестры.

На этом мы ушли из больницы. Нам сказали, что мы сможем прослушать запись позднее. И узнать о результатах допроса того типа. Феррара сказал, что он пришел в себя, но ничего не сказал. Когда мы добрались до дома, было почти шесть утра. Уже начинала проступать реальность пятничного утра. Джейн позвонила в офис и сказала, что не сможет выйти на работу по семейным обстоятельствам. Я позвонил Джерри и попросил его кое с кем связаться и прикрыть меня. Я повесил трубку и только тогда в полной мере оценил его сочувствие. Никто не хотел завтракать, но мы сидели на кухне в состоянии какой-то нервной неопределенности, как будто в любую минуту у нас мог проснуться аппетит. Алекс заволновался:

— Мне разве не надо собираться в школу?

— О нет, ты сегодня болен.

Мы с Джейн переглянулись поверх головы Алекса.

— То есть ты столько пережил. Мы решили, что тебе нужен по крайней мере день, чтобы прийти в себя.

— Странное чувство. — Алекс поднялся и стал ходить по кухне.

Джейн тоже встала, натянув фальшиво бодрую улыбку.

— Пожалуй, я чего-нибудь съем. Кто-нибудь еще хочет есть?

Я покачал головой.

— Может, перекусить чего-нибудь, — сказал сами-знаете-кто.

Джейн развернулась:

— Ну конечно! Все, что хочешь.

Прости господи, но я на это поведение среагировал автоматически: занес руку, чтобы стукнуть по столу, — о чем я только думал? Я остановил руку, не донеся ее до стола. Джейн и Алекс смотрели на меня, как на незваного гостя в моем собственном доме.

— Не обращайте внимания, — поправился я. — Пусть ест, что хочет.

Алекс положил голову на руки.

— Я больше ничего не хочу.

При обычных обстоятельствах мы с Джейн устроили бы скандал прямо перед Алексом. Разорались бы друг на друга, засыпали бы упреками, пока я не влепил бы ей пощечину — мысленно. Но все это было раньше. Я посмотрел на нее, когда она протянула руку и погладила Алекса по затылку. Она мать моего ребенка, женщина, которую я люблю. Ведь мы только что вместе пережили крушение. Я похлопал Алекса по спине — теперь его ласкали оба родителя — и взял Джейн за другую руку, как будто мы играли в какую-то сложную игру, где все должны держаться друг за друга. Мы были теплые на ощупь. И Алекс даже улыбнулся, и мы почувствовали, что есть еще в мире какая-то надежда.

Он потянулся:

— Я хочу есть.

— И я тоже, — хором сказали мы с Джейн.

Алекс согласился съесть несколько морковных палочек. Мы с Джейн доели то, что осталось от сухих палочек Алекса, и он, кажется, не возражал. Был уже десятый час, я выглянул в окно и увидел, как в небе убегает вдаль одинокое облачко.

— Можно мне пойти поиграть на улице?

Мы с Джейн переглянулись. Алекс не особенно любил игры на свежем воздухе. Конечно, это лучше, чем смотреть телевизор, но в чем причина такой перемены?

— Во что ты хочешь поиграть, малыш? — Джейн кусала ноготь большого пальца.

— Ну, не знаю… так… просто поиграть.

Он неподвижно смотрел в окно на улицу, которая у меня в голове превратилась в темную аллею.

— Может, поиграешь в футбол с папой?

— Со мной? — У меня заныла голень при одном воспоминании, но я был бы счастлив с ним побегать.

Он покачал головой:

— Я просто хочу выйти на улицу.

Джейн уставилась в окно таким взглядом, словно бы на газоне прятались гоблины. Когда ребенок получил травму, приходится снова внушать ему мысль о том, что он в безопасности, что произошедшее больше не повторится. Но кто теперь может быть уверен? Да здесь возможно что угодно. Например, в последние недели я несколько раз видел, как к некоторым домам с утра подъезжал фургон с надписью: «Вывоз мусора: безопасно, чисто, надежно. Ветераны войны во Вьетнаме», — однако за рулем сидел небритый восемнадцатилетний парень. А как насчет школьных учителей или человека, который прямо сейчас идет по Гарнер-стрит, засунув руки в карманы? Я подбежал к окну, но человек уже прошел.

— Ты что? — нахмурилась Джейн.

— Показалось.

Мы втроем стояли у окна, составляя неравносторонний треугольник. Наконец я вздохнул:

— Знаете, пойдемте гулять все вместе. Может, съездим куда-нибудь на великах?

Алекс проанализировал такую возможность.

— А куда поедем?

— Не знаю, куда-нибудь в пределах разумного.

— Это где?

— По эту сторону от безумия.

— Майкл… — Но интонация Джейн отличалась от обычной. Она упрашивала, а не брюзжала. — Может, съездим в парк?

— Можно. — Алекс сел на корточки, будто бы прячась. — Или нет.

Так прошел целый день, хотя мы все-таки съездили на велосипедную прогулку, устало и осторожно. Алексу не хватало сил, чтобы напрягаться, и к обеду он стад клевать носом. Он сказал, что хочет закрыть глаза, но боится, что увидит кошмар. Мы с Джейн пришли к нему в комнату, чтобы его успокоить.

Я положил руки на одеяло у его талии, изображая полицейское оцепление.

— Я никому не позволю зайти за эту линию.

— А я буду прогонять дурные сны. — Джейн погладила его по голове, как будто это был хрустальный шар, а не мальчик, в мысли которого мы никак не могли проникнуть.

— Спасибо, — торжественно поблагодарил он нас обоих.

Выключив свет, мы посидели у него на кровати, но он явно не спал. В конце концов я взял Джейн за руку, тогда он как будто задремал. Я сжал ее ладонь, и мне понравилось, как она крепко сжала мою руку в ответ, хотя это ни к чему не привело. Мы провели остаток вечера, волнуясь за Алекса молча и вслух.

Нам еще предстояло сражение с выходными. По большей части мы бездельничали, что-то жевали и чуть-чуть разговаривали. Алекс все так же мало говорил, но приободрился, увидев, что мы с Джейн вместе занялись обедом: она резала лук для омлета с ветчиной, а я его готовил, и тогда Алекс накрыл на стол. Он оставался необщительным, но мы решили не обрушивать на него град вопросов, а подождать и посмотреть, что будет.

В воскресенье мы сидели у Алекса в комнате и играли в «Монополию». Джейн только что купила гостиницу, как вдруг зазвонил телефон, и я вышел, чтобы снять трубку.

Звонил Феррара, спрашивал, как у нас дела.

— Нормально. Еще не пришли в себя. А этот заговорил?

Из комнаты Алекса донесся стук фишек. Как они могут играть без меня?

Феррара прокашлялся.

— Он мало что говорит.

— Что это значит?

— Он утверждает, что только подвез вашего сына. Мальчик попросился уйти с катка вместе с ним. У него дома они чуть-чуть поиграли. Точка.

Черта с два точка. Огненная башня ярости снова начала подниматься во мне. Я ударил по ближайшей стене, которая ударила меня в ответ.

— Так что это, похищение?

— Незаконное удержание. Все зависит от того, имел ли ребенок возможность свободно уйти, но это нам неясно.

Свободно уйти? Я глубоко вдохнул. Вот мерзавец.

— И что теперь? Нужно его опознавать? От Алекса что-то требуется?

— Ну, он так утверждает. Вы же будете настаивать на обвинении?

— Только после того, как Джейн его кастрирует.

— Что?

— Просто мысли вслух.

Сногз буркнул что-то гадкое про электрическое стрекало для скота.

— Да, я слышал.

— Фантазирую. — Я представил себе зал суда. Спальня расплылась под моим искаженным взглядом. — Постойте, Алексу придется встречаться с этим типом?

— Все зависит от обвинения. Я не адвокат. А вам адвокат понадобится.

Он еще немного поговорил о том, что может быть, и велел мне держаться. Я не стал говорить, что он уже советовал нам держаться, когда пропал Алекс. Может, сейчас уже пора заняться чем-нибудь другим?

Мне нужна была минута, чтобы успокоиться. Комната медленно приобрела свои обычные размеры. Потом я вернулся к игре, которая тем временем продолжалась без меня. Кажется, я попал в тюрьму.

— Мы бросили кубики за тебя и пошли твоей фишкой. Тебе выпал «шанс». — Алекс, кажется, доволен тем, что проявил инициативу. — На карточке было сказано: «Вы отправляетесь в тюрьму».

— Я попала на твой участок, — любезно заметила Джейн, — Сент-Джеймс-Плейс, но кажется, пока ты в тюрьме, ты арендной платы не получаешь. Кто звонил?

— Феррара. — Я показал пальцем в сторону коридора. — Мне надо с тобой поговорить.

Джейн встала так быстро, что было похоже, будто она пляшет казачка.

— Милый, мы сейчас вернемся.

— Ясно. — Алекс бросил кубики. — Я за вас сыграю.

Я повел ее в спальню.

— Похоже, этот тип не хочет говорить.

— Господи. Вот подонок.

Она тяжело привалилась к стене, и я тоже. Иногда мы с Джейн действовали синхронно.

Я как можно короче объяснил, что знал.

— Вопрос в том, что теперь делать.

— В каком смысле?

— Мы же не знаем точно, что там у них произошло, так?

— Черт, но он же увез Алекса!

— Да, но это Алекс предложил ему уйти вместе. Во всяком случае, так говорит этот тип.

— Ага, значит, теперь все можно? — Она шагнула вперед, тяжело дыша, подняв руки, высокая, как богиня.

Я отступил назад, опасаясь еще одного теннисного удара.

— Кто сказал? Просто я считаю, что нам будет нелегко. — Я снова вспомнил разговор с полицейским. — Феррара сказал, чтобы мы взяли адвоката. Как ты думаешь, Фрэнсис или Фрэнсес с этим справятся?

У Джейн задрожали ноздри, как у лошади, иногда она мне снится в таком виде. Она тряхнула головой и ударила каблуком по полу.

— Дай мне телефон. Мне нужно кое-кому позвонить.

Судебное разбирательство было чудовищно, но нам пришлось через него пройти. Теда Сакса, так звали этого типа, доставили в зал суда, и на каком-то этапе пришлось привезти Алекса, чтобы записать его свидетельские показания на видео. Но к тому времени Алекс перестал замыкаться и рассказал некоторые подробности, от которых у меня до сих пор остается мерзкое ощущение. Мы наняли ловкого и толкового адвоката по фамилии Ходжкине, которого Джейн рекомендовал их корпоративный юрист. Ходжкине специализировался по делам о растлении малолетних и пустился в описание некоторых случаев из своей практики, пока Джейн не велела ему замолчать. Полиция была на нашей стороне и продержала Сакса в тюрьме без залога до самого суда, который состоялся через месяц. Ходжкине, носивший подтяжки и галстук-бабочку, подготовил изобличающий обвинительный акт, но Сакс не особенно и защищался, впрочем, как и назначенный ему государственный адвокат. Главным образом он мямлил, что очень сожалеет и больше никогда не повторит, как будто этого достаточно. Я опознал его по тем нескольким случайным встречам и ругал себя за то, что… что не сделал хоть что-нибудь. А его соседи? Разве можно судить о таком по внешности? Во время обыска в его квартире полиция не нашла ничего интересного, только странным образом исковерканную ванную. Кажется, еще они нашли его компьютер, но он был каким-то образом испорчен и не работал.

По совету Ходжкинса в утро суда Джейн постаралась не выглядеть сотрудницей крупной корпорации. «Оденьтесь, как обычные родители», — сказал он нам, поэтому мы пришли в непринужденной одежде, хотя никакой непринужденности мы не испытывали. После того первого понедельника Алекс больше не пропускал школы, вопреки наставлению адвоката о том, что любая видимость нормальной жизни подорвет нашу позицию. Я же счел, что чем дольше мы будем не пускать его к мисс Хардин, тем более неловко он будет себя чувствовать. По правде сказать, он был почти рад, когда мы привезли его в школу. Мне так и хотелось нанять ему для сопровождения вооруженного телохранителя. Суд начинался в девять. Подобные переживания могут разрушить семью, но нашу они укрепили. Мы с Джейн вошли в зал суда как сплоченная команда.

— Здравствуйте, — тихо сказал Тед Сакс, как будто ждал нас.

Разумеется, он и ждал, но его интонация прозвучала одновременно и приглашающе, и угрожающе. Или мне просто померещилось. На нем была клетчатая рубашка с короткими рукавами и те же серые брюки. Конечно, он обращался не к нам, а к судье. На лбу у него был небольшой шрам, наверное, после того раза, когда я толкнул его и он ударился о руль.

— Доброе утро, — сказала судья, женщина с недовольным лицом в мятой судейской мантии.

Когда начался допрос свидетелей, я думал, что это будет долгий обмен репликами, заполняющими пробел в сведениях, похожий на неторопливый послеобеденный сеанс у психотерапевта. Я ошибся.

— Что вы можете сказать об Алексе? — начал Ходжкине, как только была установлена личность обвиняемого.

— Ему нравится кататься на роликах.

Ходжкине постучал ручкой по блокноту.

— Вот как?

— Но он не очень хорошо катается. — Тед отрывисто улыбнулся.

— Значит, вы были на катке? — проговорил Ходжкине.

Тед как будто слегка удивился:

— Я уже говорил. Вы же знаете.

— Но есть еще очень многое, чего мы не знаем. — Вид у Ходжкинса был почти довольный, как у дядюшки, выманившего признание у блудного племянника. — Вы знаете, там было много людей, но они видели не всё.

Тед Сакс кивнул опять:

— Да, там не уследишь.

Оранжевые и желтые вспышки мелькнули у меня в голове. «Вы готовы? Раз-два-три!» Я в двести тридцать седьмой раз проиграл в мыслях ту сцену. Когда я вытряхнул шум из головы, Ходжкине уже спрашивал о том, с кем пришел Алекс.

Тед ничего не ответил. Мы с Джейн вместе впились глазами в Сакса. В конце концов он выдал кое-что новое:

— Он сказал, что его родители в Аравии.

— И вы поверили?

Тед уставился в пол. Коричнево-бордовые носки. Мне казалось, что у него разные ботинки, хотя, наверное, из-за того, как он ставил ноги. Я был уверен, что ему есть что рассказать. Я дотронулся до Джейн и положил руку на ее ладонь, твердо и нежно.

— Значит, в Аравии? Что еще он вам сказал?

— Что он хочет… он сказал, что хочет пойти ко мне домой.

Рука Джейн дернулась, как кузнечик, под моей ладонью, но я не выпустил ее. Ради сохранения собственного рассудка, как и для нее, я стал гладить ее пальцы.

— Правда? Где вы живете?

— «Сады Фэншо». — Он облизал губы — нервно, похотливо?

Ходжкине пометил в блокноте.

— Когда вы приехали домой, что вы делали?

— Разговаривали.

— Вот как? О чем же вы говорили? — Ходжкине подался вперед.

Тед нахмурился, вспоминая.

— О всякой всячине. Он смышленый мальчик.

Рука Джейн вздрогнула — материнская гордость?

— Ему нравятся схемы, как и мне.

— Что вы имеете в виду?

— Это трудно объяснить. — Он сделал неопределенный жест. — Ему хотелось перекусить, но ему обязательно нужны были сухие палочки, причем разложенные определенным образом…

По крайней мере, теперь мы точно знали, что он увез именно нашего сына. Чего еще потребовал Алекс?

— И вы дали ему перекусить?

Я позволил себе отвлечься, и Джейн высвободила руку.

— Он попросил.

«Ему нравится перекусить перед ужином, даже если он не голоден, — захотелось мне объяснить. — Это такая игра».

Но Ходжкине спросил о чем-то другом.

— Нет, в это мы не играли.

«А во что вы играли?» — хором, но молча спросили мы с Джейн, а Ходжкине произнес то же вслух.

Тед отвернулся.

— Да ни во что… ничего особенного. Есть такая игра, называется «дикий детеныш».

Он описал примерно ту игру, которую мы знали. И развел руками, как будто собираясь играть.

Тогда Ходжкине взялся за него как следует, но не смог заставить его признаться ни в каких сексуальных поползновениях. В конечном итоге он перешел к следующему пункту:

— Когда он ушел?

— Не знаю.

— Вы не знаете?

К этому времени Джейн сидела, по-борцовски обхватив ногой мою ногу, в таком напряжении, что готова была нанести удар.

Тед закрыл лицо руками:

— Я… не уверен. У меня бывают приступы. Это долго рассказывать. Я потерял сознание, вам ясно?

Неясно.

Ходжкине нахмурился.

— Я говорю правду.

— Хорошо. Что вы с Алексом делали перед тем, как вы потеряли сознание?

— Играли, я же вам сказал.

Допрос продолжался в том же духе. Сакс рассказывал обо всем до того момента, когда, как он утверждал, он потерял сознание. Но Алекс тоже не рассказывал ничего лишнего. Они оба что-то скрывают? Что бы ни таилось за этой завесой, проникнуть за нее не удалось ни запугиванием, ни вкрадчивыми расспросами. Знаменитый психотерапевт Карл Роджерс утверждал, что однажды в своей практике он вывел шизофреника на чистую воду за несколько месяцев, но на аудиозаписях остались периоды молчания продолжительностью до пятнадцати минут, да и вообще неясно, удалось ли Роджерсу — или его пациенту — действительно добиться чего-то путного.

Я не мог выкинуть из головы выражение лица Алекса, когда мы сказали ему, что полиция поймала похитителя. Оно было одновременно восторженное, удивленное, испуганное и печальное. Что касается Сакса, на суде я старался почувствовать к нему жалость, но у меня ничего не вышло. Джейн призналась, что представляла себе, как бы она освежевала его тупым ножом. Ничего этого мы не сказали Алексу, а он и не спрашивал.

Суд закончился через несколько дней. Сакса признали виновным и приговорили к 5–7 годам лишения свободы. В тот день мы забрали Алекса из школы. Когда-нибудь, до того как мне исполнится шестьдесят, мы, может быть, снова почувствуем себя нормально. А когда именно, можно только догадываться.

Глава 20

К десятому дню заключения Теду уже надоела арестантская униформа, хотя она почти целиком была серого цвета. Тем не менее тупая рутина, которая заставляла его подниматься в семь и ложиться в девять, подбадривала его. Она означала, что ему не нужно думать, просто схема будет продолжаться и продолжаться. Он делил камеру с Фредом, сутулым парнем, который раньше уже отсидел срок за кражу со взломом. Фред дал ему несколько советов: не суйся не в свое дело. Не подходи к парням, которые смотрят на тебя таким взглядом, будто хотят купить. Или сделать тебе что-то плохое.

На вторую неделю он послал открытку Майре, но она не ответила.

Его опять посадили на таблетки, но это ему не нравилось. Дважды в неделю ему приходилось ходить на сеансы к психотерапевту, который относился к ним ко всем как к завязавшим алкоголикам. Тед скоро перестал обращать на него внимание. Он стал чуть оживленнее, когда смог заниматься в тренажерном зале, где ходил кругами, как будто куда-то направлялся. Подбиваемый двумя парнями, он даже попробовал поднимать штангу. Ему нравилось повторять упражнения и то, что физическая нагрузка прочищала ему голову надолго после тренировок. Время от времени он фантазировал о мальчиках, но в тюрьме мало что могло его раздразнить. Когда он смотрел наружу и видел, что там опять стоит славный денек, на него накатывало сожаление, но он не скучал по Фэрчестеру.

Многие парни зарабатывали кое-какие деньжата, делая игрушечные модели для компании под названием «СИГ». Но к началу третьего месяца Тед узнал о поощрительной программе для заключенных, в рамках которой он мог выполнять работу типа секретарской. Пройдя несколько идиотских тестов, он начал работать агентом по бронированию в туристическом агентстве «Прииск». Его занятие было совершенно ерундовым, хуже обработки данных, но он хотя бы снова получил доступ к Интернету. До этого ему не хватало свечения экрана и щелчков мыши, он испытывал что-то вроде фантомных болей. Тщательно, методично он планировал создать себе новую виртуальную личность, как только обойдет компьютерную систему безопасности. Он ложился спать, мечтая, как возобновит старые связи, сможет через модем добраться до любого мальчика, до какого только пожелает, и будет кататься, кататься, кататься по бесконечному катку.

Глава 21

Вот и конец. Хотя, конечно, никакой это не конец. Какой уж тут конец? Чем дольше я живу, тем лучше я понимаю строчку из Йоги Берра: «Ничто не кончается, пока не закончится». Он забыл упомянуть — может быть, посчитал слишком очевидным, — какой мучительной в это время может оставаться жизнь. Я мог бы вам составить список мук.

Теда Сакса посадили в тюрьму. Разведка за прилавком булочной Прайса не сообщала больше ни о каких подозрительных серых штанах. Но его место мог занять кто угодно. Нам удалось сделать так, что история не просочилась на страницы «Вестника Фэрчестера», что заставляет задуматься, сколько еще подобных новостей остались неизвестны широкой публике. Запись беседы в больнице мало что рассказала, разве только то, что наша семья производила не слишком хорошее впечатление. В суде выяснилось несколько наводящих на размышления деталей. Отчасти из-за них и осудили Сакса, а также за похищение малолетнего. Он сказал, что это было по согласию. Алекс утверждал, что это было наказание в игре.

Какое-то время мы не просто следили за каждым шагом Алекса, а еще и анализировали каждый его шаг. Когда за завтраком он смотрит в окно, может быть, он хочет сбежать? Он стал просить кукурузные чипсы вместо палочек, что бы это значило? Может, кукурузными чипсами его кормили в логове порока? Почему он в последнее время так долго сидит в туалете? Я разузнал, что он читает, сидя на унитазе, но иногда лежит в ванне без воды. Я подглядел, когда он оставил дверь в ванной чуть приоткрытой. В первый раз я подумал, что он опять решил спрятаться, но я его позвал, и он откликнулся. Что-то изменилось. Он лежит в ванне, плотно сжав руки и ноги, как будто связан. Я обратил внимание, что он бросил одежду на кафельный пол, и заставил его потом ее поднять. Он мастурбировал? Не знаю.

— Что ты делаешь в ванне? — спросил я его практично, терпеливо, по-родительски. Он не ответил — это больше походило на прежнего Алекса, — и я снова спросил, на этот раз облокотившись на край ванны.

— Я пытаюсь… посмотреть под другим углом зрения.

Про «угол зрения» он узнал в прошлом году, выудил в каком-то учебнике, где, по-моему, говорилось о греческой архитектуре. Но когда я спросил его, что он имеет в виду, он только приложил палец к губам и закрыл глаза. Я подумал, не включить ли кран, но не стал и предоставил его самому себе, как любил говорить мой отец.

Я не говорил, что он придумал игру и научил играть в нее одноклассников? Игра называется «сиделки», смысл в том, кто дольше продержится, пока на нем сидят. Из-за того, как садились некоторые мальчики, игру еще прозвали «задолицом». Мы узнали от мисс Хардин, она позвонила нам и выразила обеспокоенность. Кто знает, придумал ее Алекс сам или принес откуда-то? В наше время детей не полагается допрашивать с пристрастием.

Мы спросили наших девушек, которые с ним сидели, может быть, они заметили что-нибудь необычное в его поведении, но получили двусмысленные ответы.

— Как он себя вел? — спросила Джейн в первый вечер, когда мы наконец решили, что нет ничего ужасного в том, чтобы уйти из дома и ненадолго оставить Алекса.

Мэри сидела за кухонным столом, тоскливо просматривая меню из «Поднебесной кухни». Мы предложили ей заказать ужин в ресторане с доставкой на дом, но она сказала, что сидит на диете.

— Нормально. На семь с половиной баллов. А как ваш вечер?

Она встала, показав полумесяц живота между джинсами и рубашкой. Он смотрелся аппетитно, и я лениво подумал, каков ее живот на ощупь, если потереться о него щекой, мне не хватало этого на моей моногамной диете. Игры для женатых мужчин.

— Я бы поставила около десяти.

Джейн похлопала по мне с видом собственника. Мы ходили в «Хунаньскую пагоду», по моему выбору, после чего последовал просмотр слезливой мелодрамы (по ее выбору) в кинотеатре местного торгового центра, который я называл «Лишним». Совершенно обычный вечер в пригороде. Но нам обоим не хотелось его испортить, и мы немедленно объявили мораторий на обсуждение Алекса. Несколько минут в ресторане между чаем и дымящимися пельменями мы не знали, о чем говорить. Паузу мы заполнили, прости господи, беседой о погоде. Как на первом свидании.

Отвозя Мэри домой, я задал ей еще несколько вопросов об Алексе. Что он ел на ужин? Главным образом десерт. Когда он лег спать? Раньше обычного. Он вдруг показался усталым. А вы играли в «дикого детеныша»?

— Ой, мы больше в это не играем.

Но я заметил, что она не смотрит на меня.

— Почему?

— Кое-кто играет не по правилам. — Мэри потерла грудь, как будто та болела. — В общем, мы перешли на «Монополию». Я разрешила ему брать ходы назад.

Еще я поговорил со Стеффи, но только в булочной, потому что на предложение нанять на другой вечер нашу вторую няньку Джейн отреагировала просто и коротко:

— Эту?

— Если дело в «Читос», можно вообще не покупать чипсов.

«Или переключиться на „Доритос“».

— Не стоит.

Стояло субботнее утро две недели спустя, и Джейн собиралась на теннис. Она играла в той же самой тройке, до сих пор не распавшейся, но немного рассеянной. Мэвис пропустила несколько матчей, налаживая жизнь. Уайлин рассылала прошения о запрете на открытие в торговом центре супермагазина «Барнз и Нобл»[18]. А еще прошел слух, что Фрэнсес заработала себе на стороне герпес и Фрэнсис подал в суд на ее любовника. Однако в течение некоторого времени они проявляли к Джейн такое внимание, что она сказала, что ей хотелось набить им рты теннисными мячами.

— Но я не могу отказаться от тенниса, — сказала она. — И вообще это только раз в неделю.

Поэтому я отвел Алекса в боулинг приобщить к прекрасному мужскому занятию, где наш совместный счет оказался меньше, чем у мускулистой женщины на соседней дорожке. Но мы все-таки повеселились. Постойте, кажется, Алекс смотрит на того мужественного парня в футболке под горло за дальним столиком? Когда пора было уходить, Алекс сказал, что ему просто хочется там посидеть. В конце концов я потащил его к машине насильно. Он назвал меня злым, а я сказал ему, что я не злой и на самом деле очень волнуюсь за него.

Я поехал домой, объезжая участки застарелого чувства вины: Крест-Хилл с черной собакой, истлевшей в памяти, солидные дома, мимо которых я бегал взад-вперед, выкрикивая имя Алекса. Стрекотали цикады, как будто швейная машинка стучала, сшивая утренние улицы. Деревья изогнулись сводом и переплели свои пальцы зеленым балдахином. Стояла середина июня, временное затишье, наступающее примерно за неделю до летних каникул. Тем летом мы собирались отправить Алекса в дневной лагерь на Гудзоне под названием «Освондеготт», который нам усиленно рекомендовали. Но теперь мы уже не были так уверены в лагере. Как там обстоят дела с безопасностью? Насколько тщательно проверяют воспитателей?

— Папа, что значит пренерб… пренебрегаемый? — Он выудил слово в книге, которую читал на заднем сиденье.

— Это значит такой, который можно проигнорировать. Ты знаешь, что такое игнорировать?

— Кажется, да. Не обращать внимания?

— Верно. — Умный мальчик, все говорят. На следующий год будет интересоваться у меня трансцендентализмом. — «Пренебрегаемое» значит что-то мелкое, ничтожное, что оно не имеет значения.

— Понятно. Подходит.

Мы повернули на Гарнер-стрит, где весна разворошила изгородь Стейнбаумов всевозможными вылезшими ветками, которые пришлось обрезать. Гигантские шары сбоку казались головами небритых монстров.

Когда мы приехали, мне пришлось добиваться, чтобы Алекс вышел из машины.

— Пойдем, ведь такой хороший день, — сказал я ему, прибегая к самому тупому шаблону, известному в семейной жизни.

— Ну и что? — Его лицо недовольно сморщилось. Он прищурился на ярком солнце.

— Пойдем погоняем мяч.

— Эх, папа… — сказал он с бесконечной усталостью и оттенком раздражения. Некоторые люди ничему не учатся. — Время неподходящее.

В конце концов мы опять пошли в его комнату играть в «Монополию», хотя я не разрешил ему второй раз бросать кубики, если ему выпадал плохой ход. Я знал, что он обиделся, но надо было следить за гиперкомпенсацией[19]. «Монополия» — это не метафора жизни. К тому времени, когда через час вернулась Джейн, раскрасневшись от своих теннисных побед, я почти довел его до банкротства.

— Кто выигрывает?

Алекс насупился:

— Папа. По-моему, он жульничает.

При этих словах я подскочил.

— Я не жульничаю. Я просто не даю тебе…

— Майкл, можно с тобой поговорить?

Джейн стояла над игровым полем: руки в боки, одно бронзовое бедро почти касается моей щеки. Госпожа, которой иногда необходимо подчиняться. Когда я встал, она оказалась еще выше, на тот самый решающий сантиметр. Она отвела меня в коридор для совещания. Как будто мы были в «Халдоме» и обсуждали бизнес-стратегию перед заседанием совета директоров. Нет, все-таки не были.

— Эй, твой ход! — заныл Алекс с пола.

Я сунул голову в комнату.

— Не уходи! — сказал я ему своим лучшим голосом телевизионного диктора. — Мы сейчас вернемся! — Я снова шагнул в коридор. — Я знаю, что ты скажешь.

— Слушай, по-моему, не надо, чтобы он сейчас проигрывал.

Предсказуемо, но спорно. Если бы только у нее был не такой грозный вид в ее обтягивающем топе. Ее грудь возвышалась немыслимо крутой скалой. Вам никогда не хотелось одновременно изнасиловать и оттолкнуть кого-то? Нет? Тогда вы никогда не были женаты. И все же мы стали ладить гораздо лучше. По-моему, мы вспомнили, почему когда-то решили пожениться: потому что любили друг друга. Дополняли друг друга. Нам просто нужно было напоминать себе об этом факте.

— Ты хочешь, чтобы я сдался и вышел из игры?

«Она просто хочет воспитать в нем здоровое восхищение капитализмом», — заметил Мартин.

— Я этого не говорила. — Джейн поджала губы. Манящие, неодобрительные. — Но ведь, в конце концов, случилось такое…

«Что бы это ни было», — пожал плечами Сногз где-то у меня в голове. Я сделал жест в стиле безупречного джентльмена: нет-нет, только после вас.

— Отлично. Может, поиграешь за меня?

Джейн нахмурилась:

— Почему? А ты что собираешься делать?

— Я-то? Пойду погуляю.

И пошел. Джейн заняла мое место на ковре. То есть вместо того, чтобы играть за меня, она просто начала с первой клетки. Джейн будет бросать кубики за нас обоих. Я замешкался и заметил, как Джейн сделала ход и Алекс попал на мой участок с отелем.

— Ладно, в этот раз можешь не платить.

— Но так не по правилам! Это тоже жульничество.

— Ну хорошо. Можешь взять кредит.

Я сбежал по лестнице, когда Джейн начала объяснять тонкости дополнительного обеспечения арендованной собственности.

Действительно стоял прекрасный день, изумрудное царство июньского пригорода тянулось к желтому солнцу в голубом небе. На той стороне улицы Дисальва расставляли воротца для крокета. Список претензий больше не застил мне глаза, из развивающегося на ветру обвинительного лозунга он превратился в листок бумаги, который я сжег вместе со списком Джейн на уличном мангале. Мы устроили маленькую церемонию и разбросали пепел у корней клена на нашем дворе.

Как иногда я говорю своим женатым и замужним пациентам, есть два типа компромисса: во-первых, тот, где вы и ваш партнер сходитесь в середине, он представляется безупречно справедливым, хотя на самом деле ни одна сторона не бывает полностью удовлетворена; и, во-вторых, тот, где вы со своей половиной по очереди берете верх и поступаете по-своему. Р. я рекомендовал первый компромисс, и они с Дуайтом и в самом деле пришли к какому-то равновесию. Он согласился учитывать ее потребности или хотя бы сделал вид, и это значило, что он будет реже поступать как скотина и чаще как чуткий муж. Он стал опускать сиденье унитаза и научился говорить «милая». В ответ она стала делать вид, что ее веселят его несмешные шутки, и купила соблазнительный пеньюар.

Что касается С., то ему я посоветовал уговор второго типа. Таким образом С. добился немедленной награды в виде свинины с бобами на ужин и секса по первому требованию. Но когда настала очередь Шерил заявить свои претензии, он обнаружил, что она хочет, только чтобы он убирал за собой и романтически обнимал ее по вечерам. «У меня рука затекает, понимаете? — С. сделал вялый жест. — Но она это обожает. Вот и думайте».

Остальные мои пациенты в большинстве своем по-прежнему старались как-то справиться. Возможно, я никогда не научусь понимать умолчаний Т., а З., пожалуй, отдаст богу душу раньше, чем решится на повторный брак. ЖН решилась на развод и прекратила посещать сеансы.

А я? Я не знал точно, куда идти, но должен был с чего-то начать. Я пошел в сторону Гроув-стрит, решив пройтись зигзагом, сворачивая направо и налево. Дети прыгали под брызгами дождевателя, жужжали газонокосилки. На углу Деланор-стрит и Фенли-стрит гигантский клен пробил тротуар своими узловатыми корнями, и я чуть не упал, споткнувшись. Я удержался, неловко подвернув ногу, и наступил прямо в кучку собачьего дерьма.

Следующую минуту я простоял на обочине, отчищая коричневое месиво с кроссовок. После того, что случилось с Алексом, пригород казался мне грязным, хотя, наверное, это могло случиться где угодно. Но многие городские улицы хотя бы выглядят зловеще, тогда как в Фэрчестере такие девственно зеленые газоны. Я помню, когда мы переехали сюда, я вставал на рассвете, потому что мне не спалось, и озирал новый Эдем, где все, от постриженной травы до никогда не использовавшихся пожарных гидрантов, имело вид контролируемой невинности. Только сейчас рассвет напоминал мне о том, как я возвращался домой без ребенка, обезумев, и колесил по этим до жути симпатичным улицам. Я подумал о том, что Тед Сакс описывал Фэрчестер как стерильный кошмар с куклами вместо людей, но ему удалось отсюда сбежать.

Правда, не совсем. Часть его осталась, размазанная по дырам в кустарнике и трещинам в тротуаре. В моих мыслях. Повернув налево на Сикамор-стрит и направо на Монтроз-стрит, я увидел мальчика с девочкой, которые бежали за мячом по кварталу. Алекс никогда не будет столь же беспечен — и мы, конечно, никогда больше не будем беспечны по отношению к нему.

«Подожди, пока он начнет тереться о мальчишек в четвертом классе, — сказал Сногз, которого я давно уже не слышал. — Или хвататься за причинное место, как профессиональный баскетболист».

«Если бы только…» — заметил Мартин.

Я наподдал ногой камень, и он мрачно застучал по тротуару. Если бы только Алекс не устроил скандала до того, как мы пошли на каток, если бы только я посмотрел в нужную сторону в нужное время или сложил бы вместе два и два, когда увидел эти серые штаны, или призвал бы на помощь свои тайные силы.

Подобный самообман, когда тебе кажется, что ты обладаешь способностью управлять событиями, которые не в твоей власти, Фрейд называл магическим мышлением. Если будешь все время думать о самолете, в котором летит твоя дочь, она благополучно приземлится в Охаре. А если бы сегодня утром ты не подумала плохо про своего бойфренда, он бы в обед не сломал себе ногу. Эти мысли нелогичны, но никуда от них не денешься.

Я задержался у огромной ели, росшей на чьем-то дворе, на миг забывшись в ее тени. Нельзя изменить прошлое, что бы ни говорили насчет этого психологи. Можно облегчить боль — если б я только мог выкинуть из головы громыхание роликов. По какому-то наитию я повернул на Уинфилд-авеню и направился к Фэншо. На газоне у номера 3 торчала табличка «Сдается». Я подошел, чтобы посмотреть поближе.

Я побрел по траве, не понимая, что я вообще тут делаю. Чтобы оправдать название «Сады Фэншо», у каждого блока высадили саженцы, клумбу, маленькую, как могилка, и кустарник по периметру. Я хотел было уже уйти, как вдруг что-то в кустах привлекло мое внимание. Что-то грязно-белого цвета, похожее на птицу со сломанной спиной. Я подошел поближе, и очертания предмета прояснились. Детские трусы.

Интересно, зачем взрослому мужчине понадобились детские трусы? Я уставился на них не дотрагиваясь. У Алекса были такие же. Но он же вернулся одетый, так? Некоторые события той ночи так и остались невыясненными.

Может, какой-нибудь мальчишка зашвырнул их в кусты.

А я султан Аравии.

Я представил себе, как вламываюсь в тюрьму и избиваю Сакса. Потом я вздохнул и пошел прочь. Я даже не стал вытаскивать трусы из-под кустов, потому что это ненормально, да и вообще, что бы я с ними стал делать? Я ничего не мог доказать — во всяком случае, ничего криминального.

Я только что повернул за угол, направляясь домой, когда услышал звук катившегося по улице скейтборда, звук, который я, наверное, не забуду до конца дней своих. Поддавшись внезапному порыву, я спрятался за дерево и стал наблюдать. Мимо ехал парень на скейтборде, он отталкивался толстой палкой, и вид у него был поразительно знакомый. Это же Чед, дружок Стеффи, панк. Он огляделся по сторонам и увидел, что никого нет. Тогда этот паразит шарахнул палкой по ближайшему почтовому ящику и поехал дальше.

К несчастью, изуродованный им ящик находился прямо у моего дерева. Я выскочил без предупреждения и свалил его на тротуар.

— Черт, эй, ты чего?

Его скейтборд вылетел за обочину, а я всей тяжестью навалился на него.

— Слезь с меня!

— Ага! Попался. — Я чуть ослабил хватку, неопределившись, что теперь делать. У меня немного ныла голень, но я ее почти не чувствовал. — Я тебя задерживаю как нарушителя.

По-моему, это говорится как-то так или нет?

— Ты спятил. Я… ой! — Пытаясь встать на ноги, он шлепнулся на землю. — Вот гад, я из-за тебя щиколотку растянул.

— Очень жаль. — Никогда еще я не говорил менее искренне. Я посмотрел на ближайший дом, белую, обшитую досками коробку с наклонной лужайкой. У дома стояли две машины. Наверняка там есть люди, и кто-нибудь из них обязательно разрешит мне позвонить. — Но если ты не можешь идти, мы наверняка сможем тебя подвезти.

Пожилая пара в доме с большой симпатией отнеслась к нашему незваному появлению, особенно когда я объяснил ситуацию. Более того, старушка рассыпалась в благодарностях за то, что я задержал вредителя. Когда полицейские составили протокол, я в одиночестве пошел домой. Я не знал, к чему приведет арест, но, по всей видимости, американским почтовым властям не нравилось, когда кто-то вмешивался в систему федеральной доставки. Чед отправился в полицейский участок на заднем сиденье патрульной машины. Его родителям придется забирать его оттуда. Он потянул щиколотку и не мог наступать на ногу. Я опознал его как приятеля Стеффи, хотя он сердито заявил, что уже месяц как ее бросил. Я подумал, что у него за родители и будут ли соседи упрекать меня за выходки Алекса, когда он подрастет. «Если ты думаешь, что он сейчас трудноуправляем, это цветочки! — как-то предупредил меня Артур Шрамм. — Вот подожди, пока ему стукнет шестнадцать». Видимо, Долтон уже сбежал из вермонтской школы. А если уж на то пошло, то Саманту Мирнофф застали за тем, как она неоднократно писала на площадке пайнвудской школы «Мисс Янси дрянь». Поэтому Джерри отправил ее к детскому психологу… то есть нет, он должен был сначала отправить ее к психологу, потому что психолога-то и звали мисс Айрин Янси.

Я предвкушал, что дома жена и сын встретят меня с сочувствием и восхищением, и рад сказать, что так оно и вышло. Алекс дважды просил меня рассказать ему про короткую погоню. Джейн сказала, что Чед, скорее всего, не сможет подать на меня в суд за растянутую щиколотку, но: «Я бы тебя защитила, дорогой». Меня наградили двумя мокрыми поцелуями. Я великодушно сел доигрывать с ними в «Монополию». Джейн уже скопила целое состояние, хотя позже всех вошла в игру. Алекс радостно передал мне кубики, и я тут же оказался в принадлежащем ему «Электрическом департаменте». Пришлось раскошелиться, и мы продолжили играть, будто я никуда и не уходил. Оказывается, можно все-таки вернуться домой.

Семья, которая вместе играет, вместе и живет. Мы стали больше проводить времени друг с другом, ездили втроем на велосипедах, играли в игры, а не друг у друга на нервах. Если нужно определить переломный момент, то он наступил, когда Джейн стала приходить с работы в разумное время. Она говорила, что стала приходить раньше, потому что наконец-то открылся их сингапурский филиал. Вскоре Гарри Лейкер уволился из «Халдома». Вот и думай. И все-таки это было здорово, когда Джейн иногда возвращалась домой уже к шести вечера. Иногда за ужином мы играли в «Монополию», вот почему на некоторых клетках красуются пятна от томатного соуса.

А потом я вдруг понял, что уже целую неделю мы прожили без дрязг. В тот же вечер я сказал об этом Джейн, когда Алекс пошел спать, но она засомневалась:

— Подожди, а как же за завтраком во вторник?

— Это была не настоящая ссора. — Мы оба читали в кровати, и я повернулся и посмотрел на нее. — У нас просто кончился хлеб.

— Но ведь когда я попросила тебя купить хлеба, ты…

Тогда я ее поцеловал. Это было и проще, чем уговаривать, и приятнее. Она тоже меня поцеловала. Когда я стал ласкать ее языком, ее губы растаяли. Ее волосы едва заметно пахли апельсином — новый шампунь? Когда мы оторвались друг от друга, чтобы глотнуть воздуха, она прижалась губами к моей шее. Было похоже, как будто меня одновременно щекочут и едят. Я заерзал, она обхватила меня своими округлыми голыми руками и сжала так крепко, что у меня поплыло в голове. Мы лежали бок о бок, но каким-то образом она вдруг оказалась надо мной. Я тихо упал на ее половину кровати, потянув ее за собой, но она приземлилась сверху.

Итак, жизнь приобрела хотя бы видимость нормальности, но есть ли в мире вообще что-нибудь нормальное? Все и всегда пытаются как-то справляться — это любимый глагол Джерри, в своей книге он использовал его, наверное, раз пятьсот. Книгу опубликовали осенью, и она, кажется, заняла свою нишу на рынке: семейные пары с достатком выше среднего уровня, живущие в пригороде. Я не придираюсь, вероятно, она помогает людям решать проблемы, пускай даже и очень упрощенно, тем более что я указан среди тех, кому Джерри приносит благодарность.

Алекс пошел в третий класс, но без своего лучшего друга. Джеймс Оттоуэй умер летом, и его родители переехали, что заставляет увидеть все в новом свете. Ненадолго Алекс закрылся в серой раковине оцепенения, как будто это у него была лейкемия, а не у Джеймса. Но прошло время. В итоге он подружился с девочкой Джудит, которая носит очки в черепаховой оправе и умеет играть Баха на пианино.

Черт, я должен благодарить судьбу. Джеймс умер, Алекс живет. Он по-прежнему до безумия мало рассказывает. Мы больше никогда не говорим об «инциденте». А если бы говорили, то не вышло бы ничего путного, кроме давно знакомой всем родителям и детям схемы вопрос-ответ: «Где ты был?» — «Да нигде». — «Что ты делал?» — «Да ничего».

Как психиатр, я знаю, что из ничего может получиться что-то. Как отец, я не знаю ничего, или, по крайней мере, иногда у меня появляется такое чувство. Психотерапевт, к которому мы отвели Алекса, друг Джерри, ничего не добился, и Алекс возненавидел еженедельные визиты к нему, так что в конце концов мы бросили это дело. Новая учительница Алекса, седая ветеранша миссис Шульц, назвала его прирожденным писателем и подбила завести дневник. Если он будет вести дневник, может, заглянуть в него и прочитать, какие не высказанные вслух вещи он написал обо мне? А что, если он напишет о том случае?

События в жизни пациентов отвлекают меня от моей проблемы. Р. беременна, должна родить в апреле. С. обдумывает роман на стороне, можно ждать развития в любой момент. Итак, в конце концов что-то изменилось — вы думаете, это возможно? Может быть, возможно в некоторых пределах. Характер — это судьба, сказал Фрейд, или он сказал, что биология — это судьба? Что бы он ни сказал, как же насчет свободного выбора?

К счастью, некоторые люди просто не моя забота, как говорил мой старый супервайзер Бригз о чужих пациентах. Мэвис Тэлент и Артур Шрамм временно сошлись, у Фрэнсиса и Фрэнсес что-то вроде любви вчетвером, а жена Джерри сделала операцию на кишечнике, причем я не подразумеваю здесь никакой связи. Мне самому хочется чем-то заняться: тренироваться на заброшенном тренажере или тоже написать книгу, — что-то решать, хотя, возможно, это и не важно. И я стараюсь не быть таким невротиком.

Как я мог думать о том, чтобы уйти? Пепел списка претензий разбросан по заднему двору. Я поставил кружку с чаем на стол и подошел к холодильнику, где Джейн прилепила список вещей, которые нужно сделать, на листке с логотипом ее компании. Ее поставили во главе развивающегося азиатского сектора, и она теперь командует еще больше, но прошлой ночью, когда мы занимались любовью, я заставил ее извиваться. На холодильнике все еще стоит открытка Алекса, которую он нарисовал на День отца, там написано «ПАПА» карандашами трех разных цветов. Рисунок одним из них я потом нашел на стене гостиной, и оттирать его пришлось целую вечность. Я ухожу в столовую и смотрю в окно. Кто-то из Дисальва забросил шар на улицу. Уоллеры выставили дом на продажу. Хорошо ли там, где нас нет? «Уходить или не уходить?» — спрашиваю я Сногза, Мартина и всех, кто может меня слышать, окидывая взглядом границы своего мира от гаража и машины до газона и тротуара. В ответ раздается голос, в котором я узнаю свой собственный: «Не валяй дурака».

Примечания

1

Яйца (исп., груб.).

2

Edge (англ.) — здесь: нетерпение, раздражительность.

3

Аргумент к человеку (или к женщине), до бесконечности, до отвращения (лат.).

4

Говядина (нем.).

5

Концепция Фрейда о типе личности, в котором находит выражение фиксация на анальной стадии развития. Взрослый человек с таким типом характера скупой, упрямый, запасливый (анально-удерживающий тип) или враждебный, беспорядочный и жестокий (анально-агрессивный тип).

6

Эмблема детских средств для загара фирмы «Коппертон»: девочка с приспущенными трусиками.

7

Бигбой — эмблема сети закусочных, мальчик в клетчатом комбинезоне.

8

Тинтин — герой бельгийских комиксов, репортер.

9

Отсутствие соития печально (лат.).

10

Раз, два, три (яп.).

11

Закон Мегана — закон, требующий обязательной регистрации осужденных за сексуальные преступления после их освобождения из тюрьмы.

12

Сьюс Теодор Гейзел — популярный детский писатель и иллюстратор.

13

Совет Полония Лаэрту («Гамлет», Шекспир).

14

Сисоп — системный оператор.

15

Контрперенос — в психоанализе: проекция аналитиком своих эмоций (то есть перенос) на клиента.

16

Hard-on (англ. сленг) — эрекция.

17

Интроекция — в психологии: включение индивидом в свой внутренний мир воспринимаемых им взглядов, мотивов и установок других людей.

18

«Барнз и Нобл» — крупная книготорговая сеть.

19

Гиперкомпенсация — особая компенсация, при реализации которой не просто происходит избавление от чувства неполноценности, но достигается какой-то результат, позволяющий занять доминирующую позицию по отношению к другим.

Content

Галеф Дэвид Молчание сонного пригорода

Дэвид Галеф Молчание сонного пригорода

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Примечания