Анита Лус

Джентльмены предпочитают блондинок

Когда вчера вечером мы с моим другом-джентльменом обедали в «Ритце», он сказал, что если бы я взяла карандаш и бумагу и изложила бы все свои мысли, то могла бы получиться книга. Мне стоило большого труда не улыбнуться — ведь если бы что и получилось, так это не книга, а целая энциклопедия, потому что думаю я почти непрерывно. Ну, то есть я хочу сказать, что это мое любимое занятие и я часами могу сидеть и ничего не делать, а просто думать.

И еще этот джентльмен сказал, что если уж у девушки есть мозги, то было бы совсем неплохо найти им и другое применение, кроме как просто сидеть и думать. И добавил, что ему, например, просто необходимо разбираться в том, есть у человека мозги или нет, потому что он часто бывает в сенате, в Вашингтоне, и уж если там ему встречаются мозги, то он всегда замечает это.

Наверное, все это так бы и прошло, но вот сегодня утром этот джентльмен прислал мне книгу, и, когда моя горничная принесла мне ее, я сказала: «Ах, Лулу, это опять книга! А ведь мы не прочли еще и половины той, что получили раньше». Но когда я открыла книгу и увидела пустые страницы, то сразу вспомнила, что говорил мой знакомый джентльмен, и сразу поняла, что это — дневник. И вот теперь я пишу книгу, вместо того чтобы читать ее.

Сегодня 16 марта, и, конечно, поздно уже начинать описывать все с самого января, да это и неважно, потому что мой знакомый джентльмен, мистер Эйсман, пробыл в городе почти весь январь и февраль, а когда он в городе, кажется, что все дни похожи друг на друга.

Ну, то есть я хочу сказать, что мистер Эйсман занимается оптовой торговлей пуговицами в Чикаго и что он тот самый джентльмен, который известен всему Чикаго как Гас Эйсман Король Пуговиц и что он тот джентльмен, которого интересует мое образование. Ну и, конечно же, он часто приезжает к нам в Нью-Йорк, чтобы увидеть, насколько я улучшила свои мозги с последней встречи. А когда мистер Эйсман в Нью-Йорке, кажется, что изо дня в день мы занимаемся одним и тем же, и если бы в своем дневнике я описала бы один из этих дней, то все, что мне осталось бы потом сделать — это галочками пометить все остальные дни. Ну, то есть я хочу сказать, что мы всегда обедаем у Колони, и смотрим шоу, и ходим в «Трокадеро», ну а потом мистер Эйсман провожает меня домой. Ну и, конечно, ведь если джентльмен интересуется образованием девушки, то ему нравится оставаться у нее допоздна и говорить с ней на любые темы, так что на следующий день я чувствую себя совсем разбитой и остаюсь в постели до тех пор, пока не подходит время одеваться, чтобы идти обедать к Колони.

Да, было бы и в самом деле удивительно, если бы я и вправду оказалась бы писательницей! Потому что я хочу сказать, что у меня на родине, в местечке близ Литл-Рока, штат Арканзас, моя семья всегда хотела, чтобы я занималась чем-то музыкальным, и все мои друзья мне говорили, что у меня талант и что все они «болеют» за меня и хотят, чтобы я много упражнялась. Но я должна сказать, что никогда не беспокоилась о том, чтобы побольше упражняться. Я просто не могу сидеть часами и упражняться из-за какой-то там карьеры! Так что однажды, убирая комнату и пребывая в очень темпераментном настроении, я запрятала свою старую мандолину подальше и больше к ней не прикасалась.

Но быть писателем — это совсем другое дело. Для этого совсем не нужно учиться или упражняться, и это куда более темпераментное занятие, потому что все эти упражнения, мне кажется, ну, просто убивают мой темперамент!

Ну а сейчас я не могу не улыбнуться, потому что только что заметила, что исписала сразу две страницы за 14 марта. Ну ладно, этого пока достаточно и на сегодня, и на завтра, и это лишь показывает, сколь темпераментна бываю я, когда берусь за дело.

19 марта

Итак, вчера вечером мне позвонила Дороти и сказала, что познакомилась с одним английским джентльменом, который представился ей в вестибюле отеля «Ритц». Ну и потом они пошли на ланч, потом на чай и на обед, потом на шоу и в «Трокадеро». Ну и Дороти говорит, что джентльмена этого зовут лорд Куксли, но что она зовет его Куку. Ну и потом она спросила, что почему бы нам — мне, ей и Куку — не сходить сегодня вечером в «Фоли» и не прихватить с собою Гаса, если он в городе. Ну и тут мы с Дороти немножко поссорились, потому что всякий раз, когда Дороти говорит о мистере Эйсмане, она называет его просто по имени. Похоже, что она не понимает, что когда такой важный джентльмен, как мистер Эйсман, тратит так много денег на образование девушки, то это совсем неуважительно — звать его просто по имени. Я хочу сказать, что мне и в голову бы не пришло назвать мистера Эйсмана по имени и что, если мне вообще как-то захочется назвать его, я назову его «папочка», однако мне и в голову бы не пришло назвать его так на публике. Так что я ответила Дороти, что мистера Эйсмана не будет в городе до послезавтра.

Ну а потом Дороти и Куку заехали за мной, и мы отправились в «Фоли». И вот сегодня утром Куку звонит мне и говорит, что он хотел бы пригласить меня на ланч в «Ритц». Ну, то есть я хочу сказать, какие, в самом деле, нахальные все эти иностранцы! Они, наверное, считают, что, только потому, что кто-то из них лорд и англичанин, девушка должна тратить время на ланч с ним, во время которого он только то и делает, что без умолку говорит все о какой-то выставке, которую он посещал в каком-то месте под названием Тибет, так что после нескольких часов такого разговора я могу понять только одно — там было много китайцев. Вот почему я буду рада видеть мистера Эйсмана, когда он приедет, потому что у него всегда найдется что-нибудь ужасно интересное, о чем он может поговорить с девушкой. Так, например, когда он был здесь в последний раз, он подарил мне совершенно очаровательный браслет с изумрудами. Ну а кроме того, на будущей неделе у меня будет день рождения, а у мистера Эйсмана всегда найдется какой-нибудь очаровательный сюрприз на праздник.

Ну а на ланч в «Ритц» я собиралась пойти с Дороти, ну и, конечно же, Куку мне все испортил. Потому что ведь мне пришлось сказать ему, что я не смогу пойти на ланч сегодня, потому что мой брат сейчас находится в Нью-Йорке по делам и что у него хандра, и что поэтому я не смогу оставить его дома одного. Так что, если я теперь отправлюсь в «Ритц», я обязательно наткнусь там на Куку. Но я не могу не улыбнуться, вспоминая о своей выдумке: ведь никакого брата у меня, конечно, нет, и никогда в жизни я даже и не думала хандрить. Так что я хочу сказать, будет совсем не удивительно, если из меня в конце концов и в самом деле получится писательница.

Ну а на ланч в «Ритц» я хотела бы сходить, потому что там должен быть сам мистер Чаплин. А я всегда любила возобновлять старые знакомства. А с мистером Чаплиным я встретилась однажды, когда мы с ним снимались вместе в Голливуде, и я уверена, что он непременно вспомнил бы меня. Потому что мне кажется, что джентльмены никогда не забывают блондинок.

Да, должна признать, что единственная карьера, которая бы меня устроила, кроме, конечно, карьеры писательницы, это карьера кинозвезды. И я довольно успешно снималась в кино, пока мистер Эйсман не заставил меня бросить все. Потому что, конечно, когда джентльмен проявляет такой благожелательный интерес к образованию девушки, какой проявляет мистер Эйсман, то девушке всегда приятно показать, что она ценит это. А мистер Эйсман возражает, чтобы его знакомая девушка снималась в кино, потому что его мама очень старомодна.

20 марта

Итак, мистер Эйсман приезжает завтра, чтобы успеть вовремя к моему дню рождения. Ну и я подумала, что было бы совсем неплохо еще разок приятно провести время, прежде чем мистер Эйсман появится в Нью-Йорке. Ну и вчера вечером я пригласила одного литературно образованного джентльмена к себе на вечеринку, потому что мистер Эйсман никогда не возражает, если я встречаюсь с литературно образованными людьми. Ну, то есть я хочу сказать, что ему очень нравится, когда девушка совершенствует свой ум, и что его огромный интерес ко мне можно объяснить тем, что я всегда готова улучшать свой ум, а не терять зря время. Вот почему мистеру Эйсману так нравится, когда я устраиваю то, что у французов называется «salo» — это когда люди собираются по вечерам и совершенствуют свой ум.

Итак, к себе на вечеринку я пригласила всех умных людей, которых только смогла вспомнить: и джентльмена-профессора всех экономических наук из Коламбиа-колледж, и знаменитого редактора из одного нью-йоркского журнала, и даже одного из самых знаменитых драматургов, который пишет очень, очень знаменитые пьесы — и все они о жизни. Ну, то есть я хочу сказать, что его имя всем известно, но я никак не могу его запомнить, потому что все мы, его единственные настоящие друзья, зовем его просто Сэм.

Ну и этот Сэм спросил, не может ли он привести с собой одного джентльмена из Англии, который пишет романы. Ну и поскольку я сказала «да», постольку Сэм привел его.

Ну и когда мы собрались, я позвонила Глории и Дороти, а джентльмены принесли с собой спиртное, так что сегодня утром квартира оказалась в весьма плачевном состоянии, и мы с Лулу полдня старались как собаки, чтобы привести ее в порядок. Вот только Бог знает, сколько времени потребуется, чтобы починить люстру…

22 марта

Итак, мой день рождения уже прошел и принес мне одни огорчения. Ну, то есть я хочу сказать, что, если джентльмен, подобно Гасу, так дружески интересуется образованием девушки, он просто не может не хотеть, чтобы у нее появился большой граненый бриллиант, и я хочу сказать, что я была ну совершенно разочарована, когда ко мне приехал мистер Эйсман с такой малюсенькой вещицей, что ее не сразу и разглядишь.

Ну и тогда я сказала мистеру Эйсману, что, конечно, это очень мило с его стороны, но что у меня болит голова и что мне лучше провести весь день в постели. Ну и еще сказала, что я, возможно, смогу увидеться с ним завтра. Потому что ведь даже Лулу подумала, что подарок был совсем маленький и что на моем месте она бы непременно сделала бы что-нибудь определенное. Ну и еще она сказала, что всегда верила в старую поговорку: «Оставляй мужчину, пока хорошо выглядишь».

Но мистер Эйсман пришел к обеду с очень, очень миленьким браслетом, украшенным большим граненым бриллиантом, и я была вполне утешена. Ну а потом мы пообедали у Колони, и посмотрели шоу, и поужинали в «Трокадеро» — все как обычно, когда мистер Эйсман бывает в городе. И я поверила ему, что он и вправду осознал, как мал был тот, первый, подарок. Ну, то есть я хочу сказать, что он все время говорил о том, как плохо у него идут дела и что в пуговичном бизнесе полно большевиков, которые только и делают, что всем вредят.

И мистер Эйсман все время повторял, что чувствует, что вся страна на грани большевизма, так что в конце концов его беспокойство передалось и мне. Но я хочу сказать, что, если вдруг придут большевики, я знаю лишь одного такого джентльмена, который смог бы с ними справиться, и этот джентльмен — не кто иной, как мистер Гриффит. Потому что я никогда не смогу забыть, как мистер Гриффит ставил фильм под названием «Нетерпимость» — это был мой последний фильм перед тем, как мистер Эйсман заставил меня отказаться от карьеры кинозвезды, и в нем я играла роль одной из девушек, падающих в обморок во время битвы, когда все джентльмены покидают крепость. Ну и когда я посмотрела, как мистер Гриффит управляется со всеми этими толпами актеров, я сразу поняла, что он на многое способен, и я и в самом деле думаю, что правительству Америки следует приказать мистеру Гриффиту быть в полной боевой готовности на случай, если большевики решатся вдруг на дело.

Да, еще забыла я сказать, что тот английский джентльмен, который пишет романы, похоже, заинтересовался мною сразу же, как только понял, что я девушка литературная. Ну, то есть я хочу сказать, что он звонит мне каждый день, и что мы уже дважды ходили с ним на чай, и что на день рождения он подарил мне целое собрание сочинений книг какого-то джентльмена по имени мистер Конрад, и все эти книги, кажется, об океанских путешествиях, хотя у меня хватило времени лишь бегло просмотреть их. Но я всегда любила книги об океанских путешествиях, особенно с тех пор, как я позировала мистеру Кристи для обложки романа мистера Макграфа о путешествиях по океану. Потому что я всегда считала, что нигде девушка не выглядит так хорошо, как на борту парохода или хотя бы яхты.

Ну а зовут этого английского джентльмена мистер Джеральд Лэмпсон, и это имя знакомо всем, кто читал его романы. Он и мне прислал в подарок несколько своих книг, и все они, кажется, об английских джентльменах средних лет, которые живут в деревне, а не в Лондоне, и ездят, кажется, на велосипедах и совершенно не похожи на американских джентльменов.

Ну и когда я сказала мистеру Лэмпсону, что записываю все свои мысли, то он ответил, что сразу же почувствовал, что во мне что-то есть, — с той самой минуты, как только увидел меня, и что, когда мы лучше узнаем друг друга, я обязательно позволю ему прочесть мой дневник. И я хочу сказать, что я даже рассказала мистеру Эйсману об этом джентльмене, и мистер Эйсман остался очень доволен. Потому что, конечно, ведь мистер Лэмпсон — довольно знаменит, и, оказывается, мистер Эйсман прочитал все его романы, пока ездил взад-вперед на поездах по своим пуговичным делам. И, кроме того, мистер Эйсман всегда ужасно хотел бы познакомиться со знаменитым человеком и пригласить его на обед в «Ритц» в субботу вечером. Но я, конечно же, не стала говорить мистеру Эйсману, что я, наверное, немножко влюблена — хотя я верю, что это так. Пусть мистер Эйсман думает, что мой интерес к писателю — литературный.

30 марта

Ну наконец-то мистер Эйсман уехал, и должна сказать, что я совершенно измучилась и небольшой отдых мне необходим. Ну, то есть я хочу сказать, что я совсем не против танцевать хоть каждый вечер до утра, но что мистер Эйсман и в самом деле не так уж хорошо танцует и потому почти все время мы с ним сидим и пьем шампанское, и немножко закусываем, и уж, конечно же, ни с кем другим я не танцую, когда бываю с ним.

Но мистер Эйсман и Джерри, как мистер Лэмпсон попросил меня называть его, так подружились, что мы втроем провели уже несколько вечеров. Так что теперь, когда мистер Эйсман наконец уехал, мы с Джерри собираемся сходить куда-нибудь сегодня вечером, и Джерри предупредил меня, чтобы я особенно не наряжалась, потому что, оказывается, что он любит меня за мою душу. Ну и мне действительно пришлось ему сказать, что, если бы все джентльмены любили так, как он, всем заведениям мадам Франсез, которые шьют дамам туалеты, пришлось бы разориться. Но Джерри не любит девушек, похожих на кукол. Оказывается, ему нравится, когда девушка каждый вечер подаст мужу домашние туфли и заставляет его забыть все, что ему пришлось пережить.

Но, прежде чем уехать в Чикаго, мистер Эйсман сказал мне, что этим летом он собирается по делам в Париж, и я решила, что он намерен подарить мне эту поездку, потому что, по его словам, ничто так не образовывает девушку, как путешествия. Ну, то есть я хочу сказать, что Дороти, например, это принесло огромную пользу, когда прошлой весной она побывала за границей: мне, например, никогда не надоедает слушать ее рассказы о том, что на каруселях в Париже не деревянные кони, а хрюшки.

Но я действительно не знаю, радоваться ли мне по этому поводу, потому что если я поеду в Париж, то мне придется оставить Джерри, а мы решили с ним никогда не расставаться.

31 марта

Вчера вечером мы с Джерри обедали в совершенно необыкновенном месте, где нам подали ростбиф с печеным картофелем. Ну, то есть я хочу сказать, Джерри всегда хочет, чтобы я ела такую еду, которую он называет «сытной» и «питательной». А ведь большинство джентльменов, похоже, об этом даже не задумываются. Ну а потом мы наняли с ним кэб и несколько часов катались по Центральному парку, потому что Джерри говорит, что свежий воздух для меня полезен. И это действительно приятно — иметь кого-то, кто думает о таких вещах, о которых другие джентльмены едва ли когда и вспоминают.

Ну а потом мы долго разговаривали. Джерри знает, как вызвать девушку на откровенность, и я рассказала ему такое, что никогда бы не решилась доверить даже своему дневнику. Ну и когда он все узнал о моей жизни, он так расстроился, что на глазах у нас обоих появились слезы. И Джерри сказал мне, что никогда не думал, что девушка может так много пережить и остаться такой милой и доброй, как я. И я хочу сказать, Джерри считает, что большинство джентльменов действительно ужасно грубы и что едва ли они когда-нибудь думают о душе девушки.

Ну и оказалось, что и сам Джерри тоже пережил много несчастий и даже не мог жениться снова из-за своей жены. Они с ней никогда не любили друг друга, но она была суфражисткой и сама предложила Джерри на ней жениться. Ну и что ему оставалось делать?

Так мы катались по всему парку, беседуя и философствуя, пока совсем не стемнело, и в конце концов я сказала Джерри, что считаю птичью жизнь высшей формой цивилизации. Ну и тогда Джерри назвал меня своим «маленьким мыслителем», и я совсем не удивлюсь, если мои мысли дадут ему какие-то идеи для его новых романов. Потому что Джерри сказал, что никогда раньше он не встречал девушек с такой внешностью, как у меня, и с такими мозгами, как у меня, и что он уже почти отчаялся найти свой идеал, когда наши пути вдруг пересеклись. Ну и тогда я сказала, что такие встречи, как наша, — это судьба. И тогда Джерри сказал, что я очень напоминаю ему Елену Троянскую, которая была родом из Греции. Но единственный грек, которого я знаю, — это греческий джентльмен по имени мистер Георгополис, который очень, очень богат. Таких джентльменов, как он, мы с Дороти называем «покупателями», потому что в любую минуту ему можно позвонить и пригласить его пройтись по магазинам, и он всегда, в отличие от всех других джентльменов, будет в полном восторге. И его, похоже, не волнует, что сколько стоит. Но я хочу сказать, что мистер Георгополис также и весьма культурный джентльмен, потому что у меня не так уж много знакомых джентльменов, которые могли бы обратиться к официанту по-французски. А кроме того, мистер Георгополис может говорить еще и по-гречески, а на это уж и вовсе не многие из джентльменов окажутся способны.

1 апреля

Теперь я очень стараюсь, когда пишу дневник, потому что я пишу его для Джерри. Ну, то есть я хочу сказать, что мы собираемся как-нибудь вечером вместе почитать его, сидя у камина. Правда, Джерри уезжает сегодня вечером в Бостон, где будет читать лекции о своей работе, но он сразу же вернется, как только освободится. Ну а что касается меня — я собираюсь совершенствоваться, пока не будет Джерри. Сегодня, например, мы с ним идем в музей на Пятой авеню, потому что Джерри хочет показать мне очень, очень красивый кубок, сделанный старинным ювелиром по имени мистер Челлини. И еще он хочет, чтобы я прочла очень, очень замечательную книгу о жизни мистера Челлини и не скучала, пока он будет в Бостоне.

Ну а сегодня утром мне позвонил тот знаменитый драматург — мой друг по имени Сэм — и сказал, что хотел бы пригласить меня на литературную вечеринку, которую он с друзьями устраивает в Гарлеме, но Джерри не желает, чтобы я выходила с Сэмом, потому что Сэм всегда рассказывает сомнительные анекдоты. Но лично я мыслю достаточно широко и всегда говорю, что не считаю анекдот сомнительным, если он достаточно смешной. Ну, то есть я хочу сказать, что у меня самой огромное чувство юмора. Но Джерри говорит, что Сэм не всегда разборчив в анекдотах и что он, Джерри, предпочитает, чтобы я с ним не выходила, поэтому я собираюсь остаться дома и читать книгу о мистере Челлини, потому что единственное, что меня по-настоящему волнует, — это совершенствование моего ума. И пока Джерри будет в Бостоне, я не собираюсь делать ничего другого, кроме как совершенствовать свой ум. Ну, то есть я хочу сказать, что только что я получила телеграмму от Вилли Гвина, который вчера приехал из Европы, но я не собираюсь волноваться по этому поводу. Вилли Гвин, конечно, приятный парень, но никогда ничем серьезным не занимался, и я не собираюсь тратить время на таких, как Вилли, после того как я познакомилась с таким джентльменом, как Джерри.

2 апреля

Сегодня утром я в полной депрессии. Так всегда бывает, когда мне нечем занять свой ум. Потому что я решила не читать книгу мистера Челлини. Ну, то есть я хочу сказать, что местами она, конечно, очень забавна, потому что довольно рискованна, но этих мест не так уж много, а мне никогда не нравилось листать всю книгу в поисках забавных мест, особенно когда их в книге не так уж много. Ну и я не стала зря тратить время, а просто сегодня утром велела Лулу выкинуть из головы домашние дела и вместо этого прочитать книгу «Лорд Джим», чтобы потом пересказать мне ее, чтобы я улучшила свой ум, пока Джерри находится в отъезде. Но, давая Лулу книгу, я ошиблась и вместо «Лорда Джима» дала ей «Самовлюбленный ниггер», что могло бы оскорбить ее чувства. И я хочу сказать, что я не знаю, ну, в общем, почему автор не мог сказать «черный» вместо «ниггер»? Ведь у них, у негров, точно такие чувства, как у нас.

Только что я получила телеграмму от Джерри о том, что он вернется завтра, и несколько орхидей от Вилли Гвина, так что теперь я могу по крайней мере пойти в театр с Вилли, чтобы развеяться, потому что, в конце концов, он очень мил. Ну, то есть я хочу сказать, что он никогда не доставляет неприятностей, а сидеть дома и ничего не делать, кроме чтения, все-таки тоскливо, особенно если и книга не такая уж захватывающая.

3 апреля

Я была так расстроена сегодня утром, что даже обрадовалась, получив письмо от мистера Эйсмана. Потому что вчера вечером Вилли Гвин зашел за мной, чтобы идти в «Фоли», но был так пьян, что мне пришлось звонить в его клуб и просить их прислать такси, чтобы отвезти его домой. И в результате оказалось, что в девять часов вечера мне пришлось остаться дома вдвоем с Лулу.

Заняться мне было решительно нечем, и я позвонила в Бостон, чтобы поговорить с Джерри, но не застала его. Потом Лулу попробовала научить меня играть в маджонг, но я никак не могла сосредоточиться, потому что была очень расстроена. Ну а сегодня мне, наверное, лучше было бы отправиться к мадам Франсез и заказать себе несколько новых платьев, чтобы немного приободриться.

Да, только что Лулу принесла мне телеграмму от Джерри, в которой говорится, что он приедет сегодня вечером, но что мне не следует встречать его на вокзале из-за репортеров, которые всегда встречают его повсюду, куда бы и откуда бы он ни приехал. Но он сообщил также, что приедет прямо ко мне, потому что ему срочно надо кое о чем со мной поговорить.

4 апреля

Ах, какой вечер мы провели вчера! Ну, то есть я хочу сказать, что оказалось, что Джерри безумно влюблен в меня. Потому что все время, пока он был в Бостоне, читая лекции в женских клубах, он, по его словам, смотрел на лица в этих клубах и понял наконец, что раньше никогда не сознавал, как я прекрасна. Ну и еще он мне сказал, что такая девушка, как я, единственная во всем мире!

Но оказалось, что Джерри думает, что мистер Эйсман просто ужасен и что ничего хорошего из нашей дружбы быть не может. И я хочу сказать, что я была удивлена, потому что мне казалось, что они оба хорошо ладят друг с другом. Но оказалось, что Джерри не желает, чтобы я впредь встречалась с мистером Эйсманом. И еще он хочет, чтобы я бросила все и начала учить французский, и еще сказал, что он разведется и мы поженимся. Потому что оказывается, что Джерри не нравится тот образ жизни, который ведем мы все в Нью-Йорке, и что он хочет, чтобы я вернулась к папе в Арканзас, а он пришлет мне книги для чтения, чтобы мне не было там скучно. Ну а потом он дал мне кольцо своего дяди-масона, которое по традиции переходит из поколения в поколение аж со времен царя Соломона и которое Джерри никогда не позволял своей жене даже примерить, в качестве нашего обручального кольца. И сегодня вечером одна его знакомая леди собирается принести мне новую систему для изучения французского, которую она сама придумала.

Но я по-прежнему была расстроена и не могла уснуть всю ночь, думая о тех ужасных вещах, которые Джерри говорил мне о Нью-Йорке и о мистере Эйсмане. Конечно, я понимаю, что Джерри ревнует меня ко всем моим друзьям-джентльменам, и, конечно, я и сама никогда не думала, что мистер Эйсман похож на Рудольфо Валентино, но Джерри ведь сказал, что он просто вздрагивает от ужаса всякий раз, как только подумает, что такая милая девушка, как я, дружит с таким джентльменом, как мистер Эйсман. Ну, и от этих мыслей я чувствую себя совсем больной. Ну, то есть я хочу сказать, что Джерри любит поговорить, а мне всегда казалось, что разговоры утомляют и забивают мозги такими вещами, которые вам никогда и в голову прийти не смогут, когда вы чем-то заняты. Однако Джерри не возражает, чтобы я встречалась с джентльменами, которые могли бы дать мне что-то в умственном отношении, и потому я собираюсь пойти на ланч с Эдди Голдмарком из «Голдмарк-фильм», который всегда хотел, чтобы я подписала контракт на съемки в фильме, потому что мистер Голдмарк безумно влюблен в Дороти, а Дороти говорит, что я должна вернуться в кино, потому что, как говорит Дороти, только если я пойду в кино, то и она пойдет со мной.

6 апреля

Итак, я наконец-то написала мистеру Эйсману о том, что собираюсь выйти замуж, ну и мне кажется, что он немедленно приедет, хотя бы потому, что он захочет дать мне какой-нибудь совет.

Да, брак и в самом деле дело серьезное, и Джерри часами может говорить со мной об этом. Ну, то есть я хочу сказать, что говорить он никогда не устает. Ему не хочется смотреть шоу, ходить на танцы или заниматься чем-либо другим — он хочет только разговаривать. И я хочу сказать, что, если у меня в ближайшем будущем по-прежнему не будет чего-нибудь определенного, чем я могла бы занять свои мозги, я просто закричу.

7 апреля

Итак, сегодня утром приехал мистер Эйсман, и мы проговорили с ним довольно долго, и я в конце концов решила, что мистер Эйсман все-таки, наверное, прав. Потому что это и в самом деле первая реальная возможность, которая у меня когда-либо была. Ну, то есть я хочу сказать, возможность поехать в Париж, чтобы расширить свой кругозор и усовершенствоваться в писательском деле. И стоит ли мне выходить замуж за писателя, если в браке он будет всем, а мне останется быть просто «миссис Лэмпсон»? А ведь мне придется еще быть втянутой в скандал бракоразводного процесса и запятнать тем свое имя… И мистер Эйсман еще сказал, что благоприятные возможности не так уж часто выпадают в жизни девушки, чтобы я могла отказываться от первой и пока единственной из тех, что я когда-либо имела.

Так что во вторник я плыву во Францию и в Лондон и беру с собой Дороти, а мистер Эйсман говорит, что присоединится к нам позже. Дороти знает все ходы и выходы и по Парижу ходит так, как если бы она умела говорить по-французски. И кроме того, она знакома с несколькими французскими джентльменами, которые родились и выросли в Париже и знают французский как родной, ну а Париж читают, как книгу. А еще Дороти говорит, что в Лондоне все так или иначе, но говорят по-английски.

Ну и, конечно, это большая удача, что мистер Лэмпсон отсутствует, читая лекции в Цинцинатти, и не вернется до среды, и потому я могу просто послать ему письмо и сообщить, что мне вдруг срочно пришлось отправиться в Европу, но что, возможно, я когда-нибудь еще увижусь с ним. Так что в любом случае это избавит меня от необходимости и дальше слушать его утомительные разговоры. Ну а мистер Эйсман подарил мне очаровательную нитку жемчуга, а Дороти — бриллиантовую заколку, и мы все вместе отправились на обед к Колони, а потом — на шоу и в «Трокадеро», и вечер получился просто замечательным!

Судьба преследует меня

11 апреля

Итак, мы с Дороти действительно на корабле, плывущем в Европу, и это станет ясно любому, кто выйдет на палубу и увидит океан. Я всегда любила океан. Ну, то есть я хочу сказать, что я всегда любила корабли и что мне и в самом деле нравится «Мажестик», потому что кажется, что ты не на корабле, а в «Ритце», да и стюард говорит, что океан сейчас не такой противный, каким он обычно бывает в это время года. Ну а мистер Эйсман собирается встретить нас с Дороти в Париже, куда он приедет по делам в следующем месяце. Потому что я хочу сказать, что мистер Эйсман считает, что нет в мире другого места, кроме Парижа, где можно было бы увидеть последние модели пуговиц.

Ну а сейчас Дороти вышла на палубу и прогуливается там с каким-то джентльменом, с которым познакомилась на лестнице, но лично я не собираюсь тратить время на прогулки с джентльменами. Потому что, если бы я только и делала, что прогуливалась с ними, я не закончила бы свой дневник и не смогла бы почитать ту хорошую книгу, которую я всегда читаю, чтобы улучшить свой ум. Но Дороти и в самом деле не думает о своем уме, и мне всегда приходится с ней ссориться, потому что единственное, что она делает, так это тратит время зря, прогуливаясь с джентльменами, у которых нет ни цента, тогда как Эдди Голдмарк, например, по-настоящему богатый джентльмен и может делать девушке прелестные подарки. Но Дороти только и делает, что тратит время зря, и вчера, например, перед тем как мы должны были отплыть в Европу, она не пошла на ланч с мистером Голдмарком, но отправилась на встречу с джентльменом по имени мистер Менкен из Балтимора, который только тем и знаменит, что напечатал какой-то зеленый журнал, в котором нет ни одной картинки. Не зря мистер Эйсман всегда говорит, что далеко не каждая девушка желает так преуспевать и совершенствовать свой ум, как я.

Итак, мистер Эйсман и Лулу приехали на пристань, чтобы проводить нас, и Лулу пролила немало слез. Ну, то есть я хочу сказать, что вряд ли она заботилась бы обо мне больше, если бы была белой, а не цветной. У самой Лулу была очень печальная жизнь, потому что, когда она была еще совсем молоденькой девушкой, в нее безумно влюбился проводник пульмановского вагона. Ну и она поверила ему, и он уговорил ее бросить дом и уехать в Аштабулу и там обманул ее. Ну и когда Лулу в конце концов увидела, что ее так обманули, сердце ее было разбито. А когда она попыталась вернуться домой, оказалось, что уже поздно, потому что ее лучшая подруга, которой Лулу всегда доверяла, как себе, украла у нее мужа, и он отказался принять Лулу обратно. Я всегда говорила ей, что она может продолжать работать у меня, и она собирается присматривать за квартирой, пока я буду в отъезде. Потому что мне не хотелось бы сдавать квартиру, потому что, когда Дороти, например, в прошлом году уехала в Европу, она сдала свою квартиру одному джентльмену, и оказалось, что этот джентльмен позволял не совсем приличным девушкам наносить ему визиты.

Мистер Эйсман буквально заполонил нашу каюту цветами, и стюарду пришлось изрядно побегать, чтобы найти для них вазы. И я хочу сказать, что стюард потом признался, что, как только он увидел нас с Дороти, он сразу понял, что ему придется побегать с вазами.

Ну и, конечно, мистер Эйсман, как всегда, прислал мне много хороших книг. Потому что он знает, что я всегда рада хорошим книгам. Одна из них — довольно большая книга об этикете, потому что мистер Эйсман говорит, что и в Англии, и в Лондоне очень много этикета и что для девушки совсем неплохо с ним познакомиться. Поэтому я собираюсь взять эту книгу про этикет с собой, когда я после ланча пойду на палубу, и почитать, потому что мне интересно знать, что должна делать девушка, когда джентльмен, с которым она только что познакомилась, говорит ей кое-что в такси. Конечно, сама я в таких случаях ужасно сердилась, но при этом всегда верила, что джентльмену следует дать шанс, чтобы исправиться.

Ну а сейчас стюард говорит, что пора идти на ланч, и я собираюсь подняться наверх, потому что джентльмен, с которым Дороти познакомилась на лестнице, пригласил нас на ланч в «Ритц» — это особая столовая на корабле, где можно лишь истратить много денег, потому что настоящую еду они подают в другой столовой.

12 апреля

Сегодня утром я собираюсь остаться в постели, потому что чувствую себя совсем разбитой, потому что вчера я встретила одного джентльмена, и эта встреча меня ужасно расстроила. Я не совсем уверена, что это именно тот самый джентльмен, потому что видела его издалека, в баре, но если это действительно он, то остается только сказать, что, когда у девушки роковая судьба, с ней непременно в жизни что-нибудь случается.

Итак, когда я увидела этого джентльмена и подумала, что я где-то с ним встречалась, я была с Дороти и майором Фальконом — это тот самый джентльмен, с которым Дороти познакомилась на лестнице, и майор Фалькон заметил, что я совсем расстроилась, и захотел, чтобы я рассказала ему, что случилось, но все это так ужасно, что я ни с кем не хочу говорить об этом. Ну и я пожелала всем спокойной ночи и оставила майора Фалькона с Дороти, а сама спустилась в каюту и не могла ничего делать, а только плакала, ну а потом отправила стюарда за шампанским, чтобы немножко приободриться. Ну, то есть я хочу сказать, шампанское всегда настраивает меня на философский лад, потому что заставляет признать, что когда судьба у девушки такая роковая, как у меня, то с этим ничего не поделаешь.

Ну а сегодня утром стюард принес мне кофе и довольно большой кувшин ледяной воды, так что я останусь в постели и не буду больше пить шампанское до ланча. Вот у Дороти никогда не было в жизни ничего рокового, и единственное, чем она занимается, — это просто зря тратит время, и я начинаю думать, правильно ли я сделала, что взяла с собой ее, а не Лулу. Ну, то есть я хочу сказать, Дороти и в самом деле производит на джентльменов плохое впечатление, потому что часто употребляет жаргонные слова. Так, например, когда вчера я поднялась, чтобы вместе с нею и майором Фальконом пойти на ланч, я вдруг услышала, как она говорила майору, что ей нравится время от времени напиваться «до одури». Только она сказала не «напиваться», а произнесла жаргонное слово, означающее опьянение, и мне всегда приходится ей повторять, что «до одури» — это вульгарно и что ей ни в коем случае не следует так говорить.

Майор Фалькон и в самом деле совершенно очаровательный джентльмен, хоть и англичанин. Ну, то есть я хочу сказать, что он и в самом деле не жалеет денег, и у нас были совершенно замечательные ланчи и обеды в «Ритце» до тех пор, пока мне не показалось, что я увидела этого джентльмена, который так расстроил меня. Я и сейчас такая расстроенная, что мне кажется, я должна немедленно одеться, выйти на палубу и посмотреть, действительно ли это тот самый джентльмен, о котором я думаю. Ну, то есть я хочу сказать, что на сегодня я написала достаточно и мне не остается ничего другого, как отложить дневник. И еще я решила не читать книгу об этикете, потому что просмотрела ее всю и она не показалась мне поучительной. В ней нет ничего, что я хотела бы узнать, и слишком подробно пишется о том, как надо обращаться к лорду, тогда как все лорды, с которыми я была знакома, сами говорили мне, как я должна их называть — и все это были какие-то укороченные имена типа Куку, хотя на самом деле это был лорд Куксли.

13 апреля

Да, это и в самом деле тот самый джентльмен, с которым, как мне кажется, я где-то уже встречалась. И я хочу сказать, что, когда я в этом убедилась, мое сердце почти остановилось, потому что это напомнило мне такое, о чем никто не любит вспоминать.

Итак, вчера, когда я вышла на палубу, чтобы постараться поближе разглядеть этого джентльмена и убедиться, что это действительно он, я встретила другого совершенно замечательного джентльмена, с которым познакомилась на вечеринке и которого звали мистер Гинзберг. Правда, теперь его зовут иначе. Дело в том, что один джентльмен из Лондона, по имени мистер Баттенберг, который был в каком-то родстве с каким-то королем, поменял свое имя и стал мистером Маунтбеттеном, что, как считает мистер Гинзберг, в конце концов, одно и то же. Ну и тогда мистер Гинзберг тоже сменил свое имя и стал теперь мистером Маунтгизом, потому что ему кажется, что это звучит более аристократично.

И вот, когда мы с мистером Маунтгизом прогуливались по палубе, я лицом к лицу столкнулись с этим джентльменом и сразу поняла, что это действительно он, и он тоже понял, что это действительно я. Ну, то есть я хочу сказать, что лицо его стало таким красным, словно его покрасили. Ну а я была так расстроена, что сказала мистеру Маунтгизу «до свидания» и, заплакав, бросилась бегом в свою каюту. Но, спускаясь по лестнице, столкнулась с майором Фальконом, который сразу увидел, что я чем-то расстроена. Ну и майор Фалькон заставил меня пойти с ним в «Ритц» и выпить шампанского, и рассказать ему все.

Ну и тогда я рассказала майору Фалькону о тех временах в Арканзасе, когда папа отправил меня в Литл-Рок учиться на стенографистку. Ну, то есть я хочу сказать, мы с папой немножко поссорились, потому что ему не нравились те джентльмены, которые обычно приглашали меня в парк, и папа решил, что мне было бы полезно уехать ненадолго. Ну и вот, я пробыла почти неделю в бизнес-колледже в Литл-Роке, когда в наш колледж приехал джентльмен по имени мистер Дженнингс, чтобы подыскать себе новую стенографистку. Ну и он внимательно посмотрел на всех девушек колледжа и выбрал меня, и сказал нашей учительнице, что поможет мне кончить курс в своей конторе, потому что он всего лишь адвокат и мне действительно не нужно знать уж очень много.

Ну и мистер Дженнингс и в самом деле много помогал мне, и я пробыла в его конторе почти год, когда узнала, что он совсем не того сорта джентльмен, с которым девушка может чувствовать себя спокойно, потому что, когда однажды вечером я пришла к нему домой с визитом, я обнаружила там девушку, которую знал весь Литл-Рок как девушку не совсем приличную. Ну и, когда я увидела, что такая девушка, как эта, наносит визиты мистеру Дженнингсу, со мной случилась истерика, и я ничего не помнила, а когда пришла в себя, то оказалось, что в руке у меня револьвер, и оказалось, что этот револьвер стрелял в мистера Дженнингса!

И вот этот джентльмен на корабле и в самом деле оказался тем самым окружным прокурором, который был на суде и называл меня такими именами, что даже в дневнике я не смогла бы их произнести. Потому что все на суде, кроме окружного прокурора, были по-настоящему добры ко мне и все джентльмены из жюри присяжных даже заплакали, когда мой адвокат показал на меня и сказал, что ведь почти у каждого из них есть мать или сестра. Ну и жюри отсутствовало всего лишь три минуты, а потом они вернулись и оправдали меня, и все они были так добры, что я и вправду поцеловала каждого из них, а когда я поцеловала самого судью, то на глазах у него появились слезы и он прямо из суда привел меня домой к своей сестре.

Ну, то есть я хочу сказать, что именно тогда, когда револьвер выстрелил в мистера Дженнингса, мне пришла в голову мысль пойти сниматься в кино. Ну и судья Хиббард купил мне билет в Голливуд и придумал мне новое имя, потому что ему не нравилось то, которое у меня было. Потому что он сказал, что у девушки должно быть имя, которое выражало бы ее индивидуальность, ну и он сказал, что мне следует назваться Лорелеей — это имя девушки, которая сидела где-то на скале в Германии и потому стала знаменитой. Так что я жила в Голливуде и снималась в кино, когда встретила мистера Эйсмана, который сказал мне, что девушке с моими мозгами не следует сниматься в кино, а следует получать образование, и он забрал меня из Голливуда, чтобы заняться моим образованием.

Да, похоже, майору Фалькону и в самом деле интересно все, что я рассказала, потому что он сказал, что это просто удивительное совпадение, потому что этот окружной прокурор, которого зовут мистер Бартлетт, теперь работает на правительство Америки и что сейчас он направляется в одно место под названием Вена по какому-то делу для «дяди Сэма», и дело это ужасно секретное, но майору Фалькону очень хотелось бы узнать, что это за секрет, потому что правительство Англии специально послало его в Америку, чтобы узнать, что это за дело. Но только, конечно, мистер Бартлетт не должен знать, кто такой майор Фалькон, потому что это такой большой секрет, что майор Фалькон может доверить его только мне, потому что он, майор Фалькон, прекрасно знает, кому можно доверять.

Ну и потом майор Фалькон сказал, что такая девушка, как я, должна все простить и забыть, как мистер Бартлетт называл ее, и что он хочет свести нас вместе, и что он уверен, что мистер Бартлетт многое мне расскажет, когда по-настоящему меня узнает, и что я прощу его за тот случай в Литл-Рокс. И что мистеру Бартлетту это показалось бы довольно романтичным, если бы мы с ним стали друзьями. Майор Фалькон говорит, что джентльмены, которые служат «дяде Сэму», обычно любят быть романтичными с девушками.

Итак, сегодня вечером он собирается свести нас с мистером Бартлеттом на палубе, и я должна буду простить прокурора и о многом с ним поговорить, потому что зачем девушке «иметь зуб» на джентльмена, который вынужден был так поступить не по своей воле. Ну а майор Фалькон принес мне большой флакон духов и очень миленькую большую игрушечную собаку, купленную в маленьком корабельном магазине. Ну, то есть я хочу сказать, что майор Фалькон и вправду знает, как можно приободрить девушку, и потому сегодня вечером я собираюсь помириться с мистером Бартлеттом.

14 апреля

Итак, вчера вечером мы помирились с мистером Бартлеттом и теперь собираемся стать лучшими друзьями и о многом поговорить. А когда я уже довольно поздно спустилась к себе в каюту, майор Фалькон пришел узнать, действительно ли мы с мистером Бартлеттом собираемся стать лучшими друзьями, потому что, по его словам, такая девушка, как я, у которой есть мозги, о многом может поговорить с таким умным джентльменом, как мистер Бартлетт, который знает все секреты «дяди Сэма».

Ну и я рассказала майору Фалькону, что мы с мистером Бартлеттом как-будто играли какую-то пьесу, потому что он все время называл меня всеми теми именами, которыми, как он думал, я и в самом деле была в Литл-Рокс. Ну а когда он увидел, что я не такая, он сказал, что всегда считал, что я просто использую свои мозги против джентльменов и что на самом деле сердце у меня холодное. Но теперь он думает, что я должна написать пьесу о том, как он называл меня всеми теми именами в Литл-Рокс и как потом, спустя семь лет, мы стали с ним друзьями.

И еще я сказала майору Фалькону, что согласна с мистером Бартлеттом и что мне действительно хотелось бы написать пьесу, но у меня совершенно нет времени, потому что мне приходится вести дневник и читать хорошие книги. Оказывается, мистер Бартлетт не знал, что я читаю книги, которые — надо же, какое совпадение! — он тоже читает. Ну и сегодня вечером он собирается принести мне книгу по философии под названием «Всегда улыбайтесь!», которую читают все умные сенаторы в Вашингтоне и которая неплохо развлекает.

Ну и еще я сказала майору Фалькону, что дружить с мистером Бартлеттом — занятие довольно утомительное, потому что мистер Бартлетт ничего не пьет, а о том, как он танцует, лучше вообще не говорить. Но майор Фалькон попросил меня обедать за столом мистера Бартлетта, который обедает совсем не в «Ритце», но я сказала, что уж этого я сделать не могу, но майор Фалькон сказал, что я должна, но я сказала, что там почти на все ограничения. Так что до ланча я собираюсь остаться в каюте, а на ланч пойти в «Ритц» с мистером Маунтгизом, который знает, как надо ухаживать за девушкой.

Дороти поднялась на палубу и сейчас теряет время с джентльменом, который всего лишь чемпион по теннису. Ну а я намерена позвонить стюарду и попросить шампанского, которое весьма полезно во время плавания на корабле.

Этот стюард и в самом деле приятный малый, и у него была довольно печальная жизнь, и ему очень нравится рассказывать о себе. Ну, то есть я хочу сказать, оказывается, что однажды его арестовали во Флэтбуше, когда он пообещал каким-то джентльменам, что принесет им очень, очень хорошее виски, и эти джентльмены ошибочно приняли его за бутлегера. Ну и оказалось, что его посадили в тюрьму и поместили в камеру с двумя другими джентльменами, которые были очень, очень известными грабителями. Ну, то есть я хочу сказать, что фотографии их были во всех газетах и что все только о них и говорили.

Ну и наш стюард, чье настоящее имя Фред, был очень, очень горд, что сидит в одной камере с такими знаменитыми грабителями. И когда они спросили, за что его посадили, Фред не захотел говорить, что только за бутлегерство, а сказал, что за то, что он поджег дом в Оклахоме. Ну и все могло бы обойтись, но оказалось, что полиция спрятала в камере микрофон и использовала слова Фреда против него самого. И Фреду пришлось сидеть в тюрьме до тех пор, пока полиция расследовала все пожары в Оклахоме.

Я вообще считаю, что разговаривать с такими парнями, как Фред, которые так много испытали в жизни, намного более поучительно, чем разговаривать с такими джентльменами, как мистер Бартлетт. Однако я весь вечер буду разговаривать с мистером Бартлеттом, потому что так приказал мне майор Фалькон.

15 апреля

Вчера на корабле был неплохой бал-маскарад, организованный с благотворительными целями, потому что у большинства матросов, оказывается, есть сироты, которых они оставляют, плавая по океану в ненастную погоду. Ну и на балу провели сбор пожертвований, а мистер Бартлетт произнес довольно утомительную речь в пользу сирот, особенно тех, чьи родители — моряки. Мистер Бартлетт и в самом деле любит долго говорить. Ну, то есть я хочу сказать, он может говорить речи, даже гуляя на палубе наедине с девушкой.

Но бал-маскарад был довольно забавным, а один джентльмен был ну просто копия мистера Чаплина. Мы с Дороти не хотели идти на бал, но мистер Бартлетт купил нам два шарфа в маленьком магазинчике на корабле, и мы обмотали их вокруг бедер, и все говорили, что мы выглядим прелестно и похожи на Кармен. Ну а мистер Бартлетт, майор Фалькон и чемпион по теннису были судьями жюри. Ну и, конечно, мы с Дороти получили призы. Но я хочу сказать, что я действительно надеюсь, что больше не получу ни одной игрушечной собаки, потому что их у меня стало уже три, и я не понимаю, почему это капитан не попросит мистера Картье открыть на корабле ювелирный магазин? Потому что мало веселого в том, чтобы ходить с джентльменами за покупками, но покупать одних игрушечных собак.

Итак, после того как мы с Дороти получили призы, мистер Бартлетт предложил мне подняться на палубу, потому что ему очень нравится смотреть на лунный свет. Ну и я сказала, чтобы он шел один и ждал меня и что я подойду позже, потому что обещала танец мистеру Маунтгизу. Ну и тогда он спросил, как долго я собираюсь танцевать, но я сказала, что если он не уснет на палубе, дожидаясь меня, то он и сам это узнает.

Мы с мистером Маунтгизом пили шампанское и восхитительно танцевали, пока наконец майор Фалькон не нашел нас. Потому что он искал меня, чтобы сказать, что мне не следует заставлять мистера Бартлетта так долго ждать. Ну и тогда я поднялась на палубу, где меня ожидал мистер Бартлетт, и оказалось, что он безумно влюблен в меня, потому что не сомкнул глаз с тех пор, как мы стали друзьями, и потому что он никогда не думал, что у меня и вправду есть мозги, но что теперь он это знает, и оказывается, что такую девушку, как я, он искал годами. И еще он сказал, что, когда он вернется домой, моим настоящим местом будет Вашингтон, круг Колумбия, где живет он сам. Ну и я сказала ему, что всегда считала, что такие встречи, как наша, это судьба.

Мистер Бартлетт захотел, чтобы завтра я сошла бы с парохода во Франции и поехала бы с ним в Вену, потому что Вена — это где-то во Франции, и если плыть дальше в Англию, то окажешься намного дальше. Но я сказала, что не смогу, потому что думаю, что если он действительно так безумно влюблен в меня, то лучше ему отправиться со мной в Лондон. Но он ответил, что у него в Вене — серьезный бизнес. Очень, очень серьезный. Но я сказала, что не верю, что это бизнес, а думаю, что это какая-нибудь девица, потому что ну какой бизнес может быть таким серьезным? Ну и тогда он сказал, что это бизнес для правительства Соединенных Штатов и что он никому не может рассказать о нем.

Потом мы долго смотрели на луну, и я сказала, что поехала бы в Вену, если бы точно знала, что это действительно бизнес, а не какая-то девица, потому что я просто не могу понять, как это бизнес может быть таким серьезным. Ну и тогда он мне все рассказал…

И оказалось, что «дяде Сэму» нужны какие-то новые аэропланы, которые нужны и всем остальным, особенно Англии, но у «дяди Сэма» есть какой-то хитроумный способ, чтобы заполучить их, долго писать — какой.

Так мы сидели и смотрели на восход солнца, и я наконец совсем закоченела и сказала, что мне нужно спуститься в каюту, потому что, в конце концов, сегодня мы прибываем во Францию и, если я собираюсь сойти с корабля, чтобы ехать с ним в Вену, мне нужно уложить вещи.

Ну и я спустилась в каюту и легла в постель. Ну а потом зашла Дороти, которая тоже была на палубе с чемпионом по теннису, но не заметила восхода солнца, потому что совершенно не любит природу, но всегда попусту теряет время и портит одежду, хотя я всегда ей говорю, что нельзя пить шампанское из бутылки на палубе, потому что там сильно качает.

Ну а теперь я собираюсь позавтракать в каюте, а потом пошлю записку мистеру Бартлетту, что я просто не в состоянии сойти с корабля во Франции, чтобы ехать с ним в Вену, потому что у меня сильно болит голова, но что я обязательно когда-нибудь и где-нибудь еще увижусь с ним. Майор Фалькон собирался зайти в двенадцать, и я опять вспомнила о том, как мистер Бартлетт называл меня в Литл-Роке, и опять ужасно расстроилась. Ну, то есть я хочу сказать, что джентльмен никогда не платит за такие вещи, а всегда расплачивается девушка, и потому я решила, что расскажу майору Фалькону об этом бизнесе с аэропланами, если уж ему так хочется все это знать. Ведь не могу же я считать, что мистер Бартлетт — джентльмен, после того как он называл меня всеми этими словами в Литл-Роке, даже если это и было семь лет назад. Но я хочу сказать, что майор Фалькон, например, всегда ведет себя как джентльмен и что он и в самом деле хочет сделать для нас в Лондоне все. Потому что он знаком с принцем Уэльским и уверен, что нам с Дороти принц понравится, стоит лишь нам его увидеть.

Так что я собираюсь не выходить из своей каюты, пока мистер Бартлетт не сойдет с парохода во Франции, потому что мне кажется, что я не буду очень сильно переживать, даже если никогда больше его не увижу.

Итак, завтра мы будем в Англии — блестящей и древней, — и я действительно испытываю некоторый трепет, потому что мистер Эйсман прислал мне сегодня утром телеграмму, как он это делает каждое утро, в которой сообщил, что нам следует взять из этой поездки все, потому что путешествия — это высшая форма образования. Ну, то есть я хочу сказать, что мистер Эйсман всегда прав, и поскольку майор Фалькон знает все достопримечательности Лондона, включая и принца Уэльского, то похоже, что мы с Дороти можем совершенно восхитительно провести время.

Лондон — это ничто

17 апреля

Итак, мы с Дороти действительно в Лондоне. Ну, то есть я хочу сказать, что вчера вечером мы прибыли сюда на поезде, потому что пароход не подходит близко к Лондону, а останавливается на взморье, вот почему вам приходится ехать еще на поезде. Так что я хочу сказать, в Нью-Йорке все намного лучше, потому что пароход подплывает прямо к Нью-Йорку, и я даже начинаю думать, что Лондон не такой уж и познавательный. Но я не стала говорить этого мистеру Эйсману, когда телеграфировала ему вчера вечером, потому что ведь мистер Эйсман отправил меня в Лондон образовываться, и мне пришлось бы сообщить ему, что Лондон — это ошибка, потому что мы в Нью-Йорке знаем больше.

Мы с Дороти отправились в «Ритц» — и в нем оказалось восхитительно много американцев. Ну, то есть я хочу сказать, что в «Ритце» и в самом деле можно подумать, что находишься в Нью-Йорке, потому что самая замечательная вещь в этих путешествиях — это повсюду сталкиваться с американцами и везде чувствовать себя как дома. А вчера вечером мы с Дороти спустились на ланч в «Ритц» и за соседним столиком увидели совершенно очаровательную маленькую блондинку, и я слегка толкнула Дороти под столом, потому что не думаю, что это прилично — толкать кого-то над столом, тем более в то время, когда я стараюсь привить Дороти хорошие манеры. Ну и я сказала: «Эта симпатичная маленькая девушка так очаровательна, что она, наверное, американская девушка». И очень скоро я убедилась в этом, когда блондинка обратилась к официанту и заговорила с совершенно американским акцентом. Она была очень рассержена и сказала ему, что уже тридцать пять лет ходит в этот отель и что впервые ее заставляют здесь так долго ждать. И тогда я узнала ее голос, потому что это и в самом деле была Фанни Уорд.

Мы пригласили ее за наш столик, и все мы были в восторге от встречи. Потому что мы с Фанни знакомы около пяти лет, но мне и в самом деле кажется, что я знаю ее намного дольше, потому что моя мама познакомилась с ней сорок пять лет назад, когда они вместе ходили в школу, и потом мама обычно следила за бракосочетаниями Фанни по газетам.

А теперь Фанни живет в Лондоне, где она довольно известна как одна из самых очаровательных девушек. Ну, то есть я хочу сказать, что Фанни — личность почти историческая, потому что, если девушка пятьдесят лет подряд остается очаровательной, — это и в самом деле явление историческое. Так что если бы моя мама не умерла от старческого склероза, то все мы — она, Фанни и я — могли бы прекрасно провести время в Лондоне, потому что Фанни тоже любит ходить по магазинам.

Ну и мы отправились по магазинам, чтобы купить себе шляпки, но вместо того, чтобы идти в обычный магазин, мы зашли в детский отдел, где мы с Фанни купили себе несколько совершенно очаровательных шляпок, потому что детские вещи стоят вдвое дешевле, и Фанни всегда именно их и покупает. Ну, то есть я хочу сказать, Фанни и в самом деле любит шляпки и каждую неделю покупает их в детском отделе. И это и вправду экономит ей много денег.

А потом мы вернулись в «Ритц», чтобы встретиться с майором Фальконом, потому что майор Фалькон пригласил нас на чай в дом к одной девушке по имени леди Шелтон. Ну и майор Фалькон пригласил и Фанни пойти с нами, но она, к сожалению, должна была идти на урок музыки.

Итак, у леди Шелтон было совсем немного гостей, кажется, англичан. Ну, то есть я хочу сказать, что некоторые девушки в Лондоне зовутся «леди», что означает то же самое, что «лорд» наоборот, а некоторые девушки, которые не леди, те знатные или благородные. Ну и уж совсем немногие — не леди, и не благородные, а просто такие же, как и мы с Дороти, и все должны к ним обращаться «мисс».

Леди Шелтон была и вправду рада видеть нас, американцев, у себя в доме. Ну, то есть я хочу сказать, что она повела нас с Дороти в дальнюю гостиную и попыталась продать нам за двадцать пять фунтов несколько цветов, которые сделала своими собственными руками из морских ракушек. Ну и мы спросили, сколько это будет стоить в деньгах, и оказалось, что 125 долларов. Но я хочу сказать, что из-за Дороти мне и в самом деле предстоят в Лондоне тяжелые времена, потому что ей, конечно же, не следовало говорить английской леди то, что она сказала. Ну, то есть я хочу сказать, что ей не следовало говорить английской леди, что мы в Америке тоже используем ракушки, но только мы кладем под одну из них сухую горошину и называем это игрой. Но я сказала леди Шелтон, что нам и вправду не нужны цветы из раковин.

И тогда леди Шелтон сказала, Что она знает, что мы, американцы, любим собак, и поэтому ей хотелось бы, чтобы мы познакомились с ее матерью. Ну и мы, то есть я, Дороти и майор Фалькон, отправились в дом ее матери, который находился сразу за углом. Потому что ее мать зовется «графиней» и занимается выращиванием собак.

У матери леди Шелтон тоже была вечеринка, а сама она оказалась с рыжими волосами и довольно большим для такой пожилой леди количеством румян, и первое, что она спросила — купили ли мы цветы и ракушек у ее дочери? Ну и мы сказали, что нет. Но мне кажется, что вела она себя не так, как должны вести себя графини ее возраста, потому что она сказала: «Вы были правы, дорогие. Не позволяйте моей дочери надуть вас — эти цветы через неделю развалятся на части». Ну а потом она спросила, не хотели бы мы купить собаку. И не успела я остановить Дороти, как она уже спросила у графини: «А через сколько времени эта собака развалится на части?» Но я не думаю, что графиня поступила так, как следовало бы поступить графине, потому что она очень, очень громко расхохоталась и сказала, что Дороти ужасно забавна, потом обняла ее, поцеловала и уже не отходила от нее ни на шаг. Но я хочу сказать, что я действительно считаю, что графине не следовало поощрять Дороти, если она, конечно, не такая же неотесанная, как Дороти. Но вместо этого я просто сказала леди Шелтон, что нам не нужны собаки.

Ну а потом я познакомилась с одной совершенно очаровательной английской леди, у которой в сумочке была очень, очень красивая бриллиантовая диадема. Потому что, как сказала эта леди, она подумала, что на вечеринке обязательно будет несколько американцев и что это и в самом деле была бы очень, очень выгодная сделка. Ну, то есть я хочу сказать, я думаю, что бриллиантовая диадема — это восхитительно, потому что голова — это то место, где я никогда прежде и не думала носить бриллианты, а ведь я считала, что у меня есть почти все, пока не увидела бриллиантовую диадему.

Ну и эта английская леди, которую звали миссис Уик, сказала, что диадема много лет принадлежала их семье, но что бриллианты тем и хороши, что всегда выглядят как новые. Ну и я действительно была заинтригована и спросила, сколько это стоит не на фунты, а деньгами, и оказалось, что семь с половиной тысяч долларов.

И тогда я оглядела комнату и тут заметила одного джентльмена, который выглядел довольно ухоженным и хорошо одетым, и спросила майора Фалькона, кто это, и майор Фалькон сказал, что этого джентльмена зовут сэр Фрэнсис Бикман и что он очень, очень богатый джентльмен. Ну и тогда я попросила майора Фалькона представить нас друг другу, и, когда мы познакомились, я спросила сэра Бикмана, не подержит ли он мою шляпку, пока я попробую примерить бриллиантовую диадему, которую я могла бы носить задом наперед с резинкой, потому что у меня короткая стрижка. И еще я сказала сэру Фрэнсису Бикману, что я и вправду считаю, что это выглядит совершенно восхитительно. Ну и он, похоже, думал так же, но мне показалось, что он был чем-то озабочен.

И тут ко мне подошла графиня, и я считаю, что она и в самом деле очень нерафинированная женщина, потому что графиня сказала мне: «Не тратьте на него время, потому что всякий раз, когда сэр Фрэнсис Бикман тратит хотя бы пенни, статуя джентльмена по имени мистер Нельсон снимает свою шляпу и кланяется». Ну, то есть я хочу сказать, что некоторые люди так грубы и неделикатны, что кажется, что у них обо всем только грубые мысли.

Но эта диадема просто запала мне в душу, и я так страстно желала ее приобрести, что была совершенно расстроена, когда миссис Уикс сказала, что еще вчера вечером она собиралась на очаровательную вечеринку, на которой должно было быть полно очаровательных американцев, которые просто набросились бы на ее диадему.

Ну и я была так расстроена, что дала ей сто долларов, и она пообещала придержать диадему для меня. Потому что ну что пользы в путешествиях, если вы не можете воспользоваться каким-нибудь удобным случаем, а ведь это действительно большая редкость — купить что-то по дешевке у английской леди. Так что вчера вечером я телеграфировала мистеру Эйсману и сообщила, что он, похоже, не знает, как это дорого — получать образование в путешествиях, и еще я сказала, что мне и вправду необходимы десять тысяч долларов и что я надеюсь, мне не придется занимать деньги у какого-нибудь незнакомого английского джентльмена, даже если он и оказался бы очень, очень привлекательным. Ну и потом я и в самом деле не могла всю ночь уснуть из-за всех своих переживаний, потому что, если я не получу деньги, чтобы купить бриллиантовую диадему, может оказаться совсем непросто получить обратно свои сто долларов у английской леди.

А сейчас мне и в самом деле нужно одеваться, потому что майор Фалькон собирается повести нас с Дороти осматривать все достопримечательности Лондона. Но я действительно считаю, что если я не получу эту бриллиантовую диадему, то вся моя поездка в Лондон окажется напрасной.

18 апреля

Вчера был неплохой день и очень милый вечер. Ну, то есть я хочу сказать, майор Фалькон заехал за нами, чтобы показать нам с Дороти все достопримечательности Лондона. Ну и я подумала, что было бы просто замечательно, если бы с нами был еще один джентльмен, и поэтому заставила майора Фалькона пригласить сэра Фрэнсиса Бикмана, потому что получила телеграмму от мистера Эйсмана, в которой он сообщал, что не может выслать мне десять тысяч долларов, но может выслать тысячу, а ведь это было бы каплей в морс для бриллиантовой диадемы! Ну и сэр Фрэнсис Бикман сказал, что он не сможет пойти с нами, но я так упрашивала его по телефону, так упрашивала, что в конце концов он согласился. Ну и майор Фалькон приехал на своем автомобиле, и Дороти села с ним, а я — с сэром Фрэнсисом Бикманом, но я сказала, что я не собираюсь звать его сэр Фрэнсис Бикман, а буду звать его просто Пигги.

В Лондоне, похоже, всегда поднимают очень, очень большой шум по пустякам и трясутся над всякой ерундой. Ну, то есть я хочу сказать, что в Лондоне и в самом деле нет ничего особенного. Ну, например, они так много шумят из-за этой своей башни, которая называется Тауэр и которая на самом деле не такая уж высокая, и даже ниже, чем Хикокс-билдинг в Литл-Роке, штат Арканзас, а уж на одном из наших небоскребов она и вовсе показалась бы печной трубой. Но сэр Фрэнсис Бикман захотел, чтобы мы вышли из машины и осмотрели башню, потому что однажды утром одной довольно знаменитой королеве там отрубили голову, и тут Дороти сказала: «Какой дурой надо быть, чтобы вставать с постели в такое утро!» И, право, это единственные разумные слова, сказанные Дороти в Лондоне. Ну и мы не стали утруждать себя осмотром и больше не пошли смотреть ни на какие достопримечательности, потому что оказалось, что тут, в Лондоне, есть очень, очень модный ресторан, который называется «Кафе де Пари», и в нем готовят восхитительный коктейль из шампанского, который вам не получить в Нью-Йорке ни за какие деньги, и я сказала Пигги, что когда путешествуешь, то надо пользоваться любым удобным случаем, чтобы узнать все то, что вы не сможете узнать дома.

Но когда мы с Дороти пудрили носы в дамской комнате «Кафе де Пари», то встретили там одну американскую девушку, с которой Дороти познакомилась в Фоли и которая теперь живет в Лондоне. Ну и эта девушка рассказала нам о Лондоне все. И оказалось, что джентльмены в Лондоне имеют довольно странную привычку не делать девушкам подарки. Ну, то есть я хочу сказать, что английские девушки, похоже, и в самом деле довольствуются золотыми мундштуками или тем, что они называют «бэнгл», что означает по-английски «браслет», и эти «бэнгл» просто из золота, и на них нет никаких камней, так что подобные браслеты мы, американские девушки, вполне могли бы подарить своим горничным.

Ну и эта американская девушка сказала, что мы вполне сможем представить себе, что такое английский джентльмен, когда узнаем, что даже английской леди не удается что-нибудь из него выудить. Ну и еще она сказала, что сэр Фрэнсис Бикман и в самом деле известен всему Лондону тем, что тратит денег гораздо меньше, чем большинство английских джентльменов. Ну и когда мы сказали «до свидания» подружке Дороти, Дороти тут же предложила мне: «Давай скажем нашим приятелям, что у нас болит голова и вернемся в „Ритц“, где есть американские мужчины». Потому что, сказала Дороти, общество такого джентльмена, как сэр Фрэнсис Бикман, это слишком дорогая цена за пару коктейлей с шампанским. Но я сказал, что всегда верила, что стоит попробовать, и что я думаю, что было бы совсем неплохо, если бы такая американская девушка, как я, занялась бы воспитанием такого английского джентльмена, как Пигги — так я зову сэра Фрэнсиса Бикмана.

Мы с Дороти вернулись к столу, и мне пришлось признать, что Дороти права, что не выносит Пигги, потому что он и в самом деле любит много говорить и всегда говорит о своем друге — каком-то известном в Лондоне короле по имени Король Эдуард. Ну и Пигги сказал, что он никогда, никогда не забудет шутку, которую всегда повторял король Эдуард, и что он никогда не забудет одного случая, когда все они были на яхте и сидели за столом, и король Эдуард встал и сказал: «Мне все равно, джентльмены, что вы намерены делать, а я собираюсь выкурить сигару». Ну и потом Пигги очень, очень громко хохотал. Ну и я, конечно, тоже очень смеялась и сказала Пигги, что у него потрясающая манера рассказывать смешные истории. И я хочу сказать, что с ним всегда можно определить, когда нужно начинать смеяться, потому что Пигги всегда смеется первым.

Итак, к вечеру многие леди — подруги миссис Уикс, прослышав, что я покупаю бриллиантовую диадему, стали звонить нам в номер и приглашать на чай. Ну и мы с Дороти пошли и взяли с собой джентльмена, с которым Дороти познакомилась в вестибюле отеля и который был очень, очень привлекательным, но всего лишь англичанином и танцором бальных танцев в кафе, где он работает.

Ну и мы все пошли на чай к одной леди, которую звали леди Элмсворт, и оказалось, что она хотела бы продать нам, американцам, портрет своего отца, нарисованный масляными красками. Но я сказала леди Элмсворт, что у меня дома нет даже фотографии собственного отца, хотя всякий раз, когда я бываю в Литл-Роке, я прошу его сходить к фотографу, но он отказывается.

А потом мы познакомились с одной леди по имени леди Чиззлбай, которая тоже хотела, чтобы мы пошли к ней на чай, но мы сказали, что мы и в самом деле не хотим больше ничего покупать. Ну и тогда она сказала, что у нее нет ничего, что можно было бы продать, но что она просто хотела бы занять у нас пять фунтов. Так что к ней мы не пошли, и я и вправду рада, что мистер Эйсман не приехал в Лондон, потому что все английские леди приглашали бы его на чай и в конце концов у него оказался бы целый корабль, нагруженный доверху цветами из ракушек, собаками, старинными картинами и прочими ненужными вещами.

Вчера вечером мы с Пигги, Дороти и танцором, которого звали Джеральд, пошли в Кит-Кэтклуб, потому что Джеральд не мог придумать ничего лучше, потому что недавно он потерял работу. Ну и мы с Дороти немножко поссорились, потому что я сказала, что она только зря теряет время, связываясь с такими джентльменами, у которых нет даже работы, но Дороти всегда связывается с теми, кто ей действительно нравится, и она никогда не научится, как надо поступать на самом деле. Ну, то есть я хочу сказать, что я всегда считала, что когда девушке действительно нравится быть с джентльменом, то это ставит ее в невыгодное положение, и ничего по-настоящему хорошего из этого не получается.

Но, в общем-то, сегодняшний вечер обещает быть просто замечательным, потому что майор Фалькон собирается повести нас с Дороти на танцы в дом одной леди и познакомить там с принцем Уэльским.

Ну а сейчас я должна подготовиться к встрече с Пигги, потому что мне кажется, что мы с ним собираемся очень подружиться, даже несмотря на то, что он до сих пор не прислал мне даже цветка.

19 апреля

Итак, вчера вечером мы и вправду познакомились с принцем Уэльским. Ну, то есть я хочу сказать, майор Фалькон заехал за мной и Дороти в одиннадцать и отвез нас к одной леди, которая устраивала у себя в доме вечеринку.

Принц Уэльский и в самом деле просто замечательный. Ну, то есть я хочу сказать, что, даже если бы он не был принцем, он был бы замечательным, потому что, даже если бы он не был принцем, он был бы в состоянии зарабатывать себе на жизнь, играя на укулеле, если бы немножко больше тренировался.

Ну и эта леди подошла ко мне и сказала, что принц Уэльский хотел бы познакомиться со мной, и представила нас друг другу, и я была очень, очень взволнована, когда принц пригласил меня на танец, и решила, что мне непременно следует записать в дневник каждое сказанное им слово, чтобы я всегда могла возвращаться и перечитывать их снова и снова, когда я по-настоящему состарюсь.

Ну и потом мы начали танцевать, и я спросила принца, любит ли он лошадей, как прежде, ну и он сказал, что да.

А после того, как наш танец закончился, он пригласил на танец Дороти, но Дороти так никогда и не научится, как следует вести себя с принцем. Потому что она протянула мне свой веер и сказала: «Подержи, пока я воткну новую страницу в английскую историю» — и это в присутствии принца Уэльского! Так что я очень, очень переживала, пока Дороти танцевала с принцем, потому что она все время разговаривала, а когда Дороти наконец замолчала, принц Уэльский записал несколько жаргонных выражений «на отворотах своих брюк», как говорит Дороти. Так что, если он когда-нибудь попросит королеву быть «хорошим парнем» или скажет ей какое-нибудь другое жаргонное слово из тех, что любит говорить Дороти, королева и в самом деле сможет обвинить меня в том, что я ввела такую девушку в английское общество. Так что, когда Дороти вернулась, мы с ней немножко поссорились, потому что Дороти сказала, что с тех пор, как я познакомилась с принцем Уэльским, я стала слишком английской. Но я хочу сказать, что я и вправду часто вспоминаю, как мой папа, оставшийся в Арканзасе, часто говорил, что его дед прибыл в Америку из какого-то там места в Англии под названием «Австралия», так что я хочу сказать, это и не удивительно, что английское иногда проявляется во мне. Потому что я действительно считаю, что если в девушке есть что-нибудь английское — то это просто восхитительно.

20 апреля

Вчера после полудня я подумала о том, что мне, пожалуй, и в самом деле пора начать учить Пигги тому, как следует обращаться с девушками, то есть тому, как это делают американские джентльмены. Ну и я пригласила Пигги подняться к нам в номер, чтобы выпить чаю, который я велела приготовить в гостиной, потому что у меня очень, очень болит голова. Ну, то есть я хочу сказать, что я и в самом деле выгляжу совершенно очаровательно в своем бледно-розовом пеньюаре. Ну а потом я вызвала коридорного — нашего с Дороти друга и довольно симпатичного парня по имени Гарри, с которым мы часто разговариваем, — и дала ему десять фунтов английских денег, и велела сходить в самый дорогой цветочный магазин и купить несколько очень, очень дорогих орхидей и принести их в нашу гостиную ровно в четверть шестого и не говорить при этом ни слова, кроме того, что эти цветы для меня.

Ну так вот, пришел Пигги, и мы как раз пили с ним чай, когда в гостиную вошел Гарри и, не говоря ни слова, протянул мне большую коробку, и только сказал, что «это» — Для меня. Ну и я открыла коробку, и, конечно же, там была дюжина ну очень, очень красивых орхидей. Я поискала карточку, и, конечно же, ее там не было, и тогда я бросилась Пигги на шею и сказала, что мне придется обнять его, потому что эти цветы, конечно, от него.

Но он сказал, что нет. Но я сказала, что да, цветы, конечно же, от него, потому что, сказала я, в Лондоне есть только один джентльмен, который так мил, и щедр, и благороден, и имеет такое большое сердце, что может послать девушке дюжину орхидей, и что этот джентльмен — он! Но Пигги опять стал говорить, что это не его. Но я сказала, что знаю, что его, потому что, кроме него, нет в Лондоне другого такого по-настоящему восхитительного, и такого замечательного, и такого очаровательного джентльмена, который каждый день посылал бы девушке дюжину орхидей. Ну и мне действительно придется попросить прощения за то, что я его так крепко обняла, сказала я, но я была так взволнована, сказала я, когда узнала, что он и впредь намерен каждый день посылать мне дюжину орхидей, что стала ужасно импульсивной и просто не могла сдержать себя!

А когда пришли Дороти и Джеральд, я рассказала им о том, в какого замечательного джентльмена вдруг превратился Пигги, и добавила, что, когда джентльмен каждый день посылает девушке дюжину орхидей, он и в самом деле начинает напоминать ей принца.

Пигги ужасно смущался, но был и в самом деле очень, очень доволен и больше не говорил, что «это не его». Ну и тут я опять стала превозносить его и говорить, что ему следует быть очень осмотрительным, потому что он и вправду так привлекателен, а я так импульсивна, что иногда даже теряю рассудок, и при этом время от времени дарила ему поцелуй. Ну и тут Пигги действительно почувствовал, что это очень, очень хорошо — быть таким привлекательным джентльменом. Ну и он все время смущался и краснел и не мог удержаться, чтобы иногда не улыбнуться во весь рот. А потом он пригласил нас на обед, и они с Джеральдом отправились переодеться, ну а мы с Дороти немножко поссорились, потому что Дороти спросила, какой из братьев Джесса Джеймса был моим отцом. Но и я ответила, что просто я не такая глупая, как она, чтобы терять время на какого-нибудь джентльмена, который и был-то всего лишь танцором, да и то когда имел работу. Ну и тогда Дороти сказала, что Джеральд — джентльмен, потому что он написал ей записку на бумаге с гербом. «Ну и съешь ее», — сказала я, и мы пошли с Дороти одеваться.

А сегодня утром наш приятель, коридорный Гарри, разбудил меня в десять часов, потому что прибыла коробка с дюжиной орхидей от Пигги. Так что к тому времени, когда Пигги заплатит за несколько дюжин орхидей, бриллиантовая диадема покажется ему совсем дешевой. Потому что я всегда считала, что тратить деньги — это всего лишь привычка, и если вы заставите джентльмена для начала купить дюжину орхидей, то со временем он непременно приобретет эту хорошую привычку.

21 апреля

Итак, вчера после обеда я взяла с собой Пигги пройтись по магазинам, что расположены на улице под названием Бонд-стрит. Ну и я привела его в ювелирный магазин, потому что сказала Пигги, что мне необходима серебряная рамка, чтобы вставить в нее его портрет. Потому что, сказала я, когда девушка встречает такого привлекательного джентльмена, как он, ей и вправду хочется иметь его портрет на туалетном столике, чтобы она могла часто и подолгу на него смотреть. Ну и Пигги был очень заинтригован.

Мы с Пигги пересмотрели все серебряные рамки для портретов, но я сказала, что не думаю, что серебряная рамка будет достаточно хороша для его портрета, потому что я совсем забыла, но у других девушек я видела золотые рамки для портретов джентльменов. Ну и тогда мы стали смотреть золотые рамки, но потом выяснилось, что на своем портрете Пигги снят в военной форме, и я сказала, что, наверное, он так хорошо выглядит в своем мундире, что я и вправду думаю, что даже золотая рамка вряд ли подойдет. Но платиновых рамок у них не оказалось, и нам пришлось купить самую лучшую из тех, что были в магазине.

А потом я спросила Пигги, не сможет ли он завтра надеть свой мундир, потому что мне бы очень, очень хотелось увидеть его в форме, и что мы могли бы с ним пойти на чай к миссис Уикс. Ну и тут он и в самом деле стал таким довольным, потому что заулыбался и сказал, что непременно наденет. Ну и тогда я сказала, какой бедной малышкой буду я выглядеть с ним рядом, когда он будет в своем блестящем мундире. Ну и тогда мы стали смотреть еще какие-то браслеты, но тут в магазин вошла его знакомая леди, которая очень дружна с его женой, живущей почти все время в их загородном доме, и Пигги стал сильно нервничать из-за того, что его могут застать в ювелирном магазине, где он не был уже долгие годы, так что нам пришлось сразу уйти.

Сегодня утром Джеральд позвонил Дороти и сказал, что послезавтра он устраивает вечеринку в театральном саду, на которой будут продаваться вещи с благотворительной целью, ну и он спросил нас, не сможем ли мы с Дороти стать одними из тех, кто будет продавать людям вещи с благотворительной целью, и мы сказали, что сможем.

А сейчас я должна позвонить миссис Уикс и сказать, что завтра приведу к ней на чай сэра Фрэнсиса Бикмана и надеюсь, что все будет хорошо. Но мне бы и в самом деле хотелось, чтобы Пигги не рассказывал так много анекдотов. Ну, то есть я хочу сказать, что я не против, когда джентльмен рассказывает огромное количество анекдотов, если они новые, но если джентльмен постоянно рассказывает огромное количество историй, но все они одни и те же, то это довольно утомительно. И потому я хочу сказать, что Лондон и в самом деле не то место, где я могла бы чему-то научиться, и единственное, что я здесь узнала, — это несколько анекдотов Пигги, которые мне хочется забыть. Так что я и вправду сыта по горло этим Лондоном.

22 апреля

Вчера Пигги приехал в мундире, но был ужасно расстроен, потому что получил письмо. Ну, то есть я хочу сказать, что его жена приезжает в Лондон каждый год переделывать свои старые платья, потому что у нее есть девушка, которая делает это очень, очень хорошо. Ну и она собирается остановиться у той леди, которая видела нас в ювелирном магазине, потому что всегда экономишь деньги, когда останавливаешься у друзей.

Ну и мне захотелось утешить Пигги, и я сказала, что не думаю, что эта леди видела нас, а если даже и видела, то просто не поверила своим глазам, увидев Пигги в ювелирном магазине. Но я не стала говорить ему того, что думаю, а думаю я, что нам с Дороти будет лучше, если мы побыстрее выедем в Париж. Потому что рано или поздно, но общество Пигги начинает действовать девушке на нервы.

Но я все-таки заставила Пигги почувствовать себя очень, очень довольным, потому что сказала, что когда он в своем мундире, то только с бриллиантовой диадемой на голове я была бы достойна стоять с ним рядом. Ну а потом я сказала, что, даже если его жена и будет в Лондоне, мы по-прежнему сможем оставаться друзьями, потому что я не могу удержаться, чтобы не восхищаться им, даже если его жена и будет рядом. И еще я сказала, что я и в самом деле думаю, что такие встречи, как наша, это почти всегда — судьба.

Ну а потом мы поехали на чай к миссис Уикс, ну и Пигги договорился с ней, что заплатит за бриллиантовую диадему, и миссис Уикс едва не упала, но она будет держать это в секрете, потому что все равно ей никто не поверит.

Итак, теперь у меня есть бриллиантовая диадема, и должна признать, что в жизни всегда и все оборачивается к лучшему. Правда, я пообещала Пигги, что навсегда останусь в Лондоне и что мы всегда будем друзьями. Потому что Пигги говорит, что я — единственная, кто восхищается в нем тем, чем стоит восхищаться.

25 апреля

Итак, все последние дни мы были так заняты, что у меня совершенно не было времени вести дневник, потому что сейчас мы на пароходе, который кажется слишком маленьким, чтобы доплыть до Парижа, но мы должны быть в Париже сегодня после полудня. Потому что доплыть до Парижа — это намного быстрее, чем доплыть до Лондона. Ну, то есть я хочу сказать, что это кажется удивительным, когда подумаешь, что нужно шесть дней, чтобы доплыть до Лондона и только один день, чтобы добраться до Парижа!

Ну а Дороти совсем расстроена, потому что не хотела ехать, так как безумно влюбилась в Джеральда, а Джеральд говорил, что мы ни в коем случае не должны покидать Лондон, не посмотрев всю Англию, если уж нам посчастливилось здесь оказаться, но я сказала им обоим, что если вся Англия похожа Лондон, то я и так знаю уже слишком много, чтобы давать себе труд знакомиться с ней. Ну и я хочу сказать, что мы с Дороти немножко поссорились, потому что Джеральд появился на вокзале с браслеткой для Дороти, и я сказала Дороти, что лучше ей избавиться от такого джентльмена. Ну и Дороти пришлось все-таки отправиться со мной, потому что все ее расходы оплачивает мистер Эйсман, а он хочет, чтобы Дороти была моей компаньонкой.

И последнее, что было в Лондоне — это театральная вечеринка. Я продала множество красных шаров, а после того, как один из них я сумела продать Гарри Лаудеру, знаменитому шотландскому джентльмену, который известен как «тенор за двадцать фунтов», Дороти сказала, что мне нет нужды покупать билет до Парижа, потому что уж если я оказалась способна на это, то и Ла-Манш я смогу перейти пешком.

Пигги пока не знает, что мы уехали, но я отправила ему письмо, в котором сообщила, что когда-нибудь мы непременно еще увидимся. И я и в самом деле была рада покинуть наши комнаты в отеле, потому что хочу сказать, что пять или шесть дюжин орхидей в номере вполне могут заставить девушку задуматься о похоронах. Так что я телеграфировала мистеру Эйсману и сообщила, что мы с Дороти ничему не научились в Лондоне, потому что и так знаем слишком много, и что если мы поедем в Париж, то по крайней мере сможем выучиться по-французски, если всерьез займемся этим.

Ну а сейчас я и в самом деле очень, очень заинтригована, потому что так много слышала о Париже, и чувствую, что он должен быть намного познавательнее Лондона, и потому я едва могу дождаться, когда увижу наконец отель «Ритц» в Париже.

Париж — это божественно

27 апреля

Париж — это божественно, ну, то есть я хочу сказать, что мы с Дороти прибыли в Париж вчера, и это действительно божественно. Потому что французы — это божественно. Потому что, когда мы сошли с корабля и проходили через таможню, было очень жарко, и запах стоял ужасный, и все французские джентльмены в таможне громко кричали и возмущались. Ну и тогда я огляделась вокруг и выбрала одного французского джентльмена, на котором был необыкновенно блестящий мундир и который показался мне очень, очень важным джентльменом. Ну и я дала ему двадцать штук французских денег, и он стал очень, очень любезен и, раскидав всех, пронес наши чемоданы через таможню. И я действительно думаю, что двадцать франков — совсем недорого для джентльмена, у которого на одном мундире на сто долларов золотых галунов, не говоря уже о его брюках.

Ну, то есть я хочу сказать, что французские джентльмены всегда очень, очень много кричат и возмущаются, особенно таксисты, когда им дают «на чай» всего лишь маленькую желтую монетку под названием «пятьдесят сантимов». Но что хорошо во французских джентльменах — так это то, что всякий раз, когда французский джентльмен начинает кричать и возмущаться, то кем бы он ни был, вы всегда можете остановить его, дав ему пять франков. Ну, то есть я хочу сказать, что это так занятно — видеть, как французский джентльмен сразу перестает кричать и возмущаться, что на это не жалко и десяти франков.

Итак, мы с Дороти приехали в отель «Ритц», и отель «Ритц» — это божественно. Потому что, когда девушка может сидеть в очаровательном баре и пить восхитительный коктейль, и при этом смотреть на всех самых знаменитых людей Парижа, я думаю, что это божественно. Ну, то есть я хочу сказать, что когда девушка может сидеть там и смотреть на сестер Долли, и на Перл Уайт, и на Мейбел Кори, и на миссис Нэш, то это — божественно. Потому что когда девушка смотрит, например, на миссис Нэш, зная, что миссис Нэш — это бывший джентльмен, то это и в самом деле заставляет девушку затаить дыхание.

А когда девушка гуляет по городу и читает всякие надписи со всякими знаменитыми историческими именами, то это тоже заставляет ее затаить дыхание. И поэтому, когда мы с Дороти вышли прогуляться и прошли всего несколько кварталов, и на этих нескольких кварталах прочли все знаменитые исторические имена, такие как, например, Коти и Картье, я поняла, что наконец-то мы видим нечто познавательное и что и все наше путешествие было не зря.

Ну, то есть я хочу сказать, я искренне старалась заставить Дороти стать образованной и почувствовать благоговение. Так, когда мы с ней стояли на площади под названием «Вандомская», где, если повернуться задом к монументу в центре площади и посмотреть наверх, можно увидеть не что иное, как надпись «Коти», я спросила Дороти, что неужели мысль о том, что она стоит на таком историческом месте, где мистер Коти делает всю свою парфюмерию, не заставляет ее сердце трепетать? Ну и тогда Дороти сказала, что у нее есть подозрение, что когда мистер Коти приехал в Париж и принюхался, он сразу понял, что надо что-то делать. Нет, для Дороти и в самом деле нет ничего святого…

Ну а потом мы увидели ювелирный магазин, а на витрине — ювелирные украшения, и нам и вправду показалось, что можно сделать очень, очень дешевую покупку, но цены на все были указаны во франках, а мы с Дороти, похоже, не очень-то сильны в математике, чтобы сказать, сколько франков будет в деньгах. Ну и тогда мы зашли и спросили, и оказалось, что это стоит всего двадцать долларов, и оказалось, что это вовсе не бриллианты, а то, что называется «paste», что по-французски означает подделку. Ну и тут Дороти открыла рот и сказала, что «paste» — это то, что может получить от девушки джентльмен, который пристает к ней на улице. Ну, то есть я хочу сказать, что мне и в самом деле следовало бы смутиться, но джентльмен из магазина, наверное, не понял английского Дороти.

Да, это и в самом деле заставляет девушку чувствовать себя подавленной, когда она вдруг узнает, что не всегда может определить, что это не что иное, как подделка. Ну, то есть я хочу сказать, ведь джентльмен может и обмануть девушку, подарив ей какой-нибудь подарок, который и стоит-то всего лишь двадцать франков! Так что, когда на следующей неделе мистер Эйсман приедет в Париж и захочет что-нибудь подарить мне, я заставлю его взять меня с собой в магазин, потому что в душе он тоже заядлый любитель дешевых подарков.

А еще тот джентльмен в ювелирном магазине сказал, что многие известные девушки Парижа покупают себе поддельные драгоценности и что настоящие драгоценности они прячут в сейфе, а на себе носят подделки, что позволяет им и носить драгоценности, и хорошо проводить время. Но я ответила ему, что я считаю, что любая девушка, если она леди, не может даже подумать о том, чтобы настолько хорошо проводить время, чтобы забыть «держаться» за свои драгоценности!

Ну а потом мы с Дороти вернулись обратно в «Ритц» и с помощью коридорного распаковали наши вещи. Этого коридорного зовут Леон, и он и вправду просто замечательный, потому что принес нам восхитительный ланч и говорит по-английски, почти как американец, и мы с Дороти с ним долго разговаривали. Ну и Леон сказал, что нам не следует все время оставаться в «Ритце», но что мы должны по-настоящему увидеть Париж. Ну и тогда Дороти сказала, что в таком случае ей следует спуститься в вестибюль и познакомиться с каким-нибудь джентльменом, который и покажет нам Париж. Ну и через пару минут она уже звонила из вестибюля и сообщала: «Я поймала здесь одну „птичку“ — французского титулованного аристократа, который называется „виконт“, так что спускайся вниз!» Тогда я спросила: «А как этот француз попал в „Ритц“?» Ну и Дороти ответила: «Он зашел укрыться от дождя и не заметил, что тот уже кончился». Ну и тогда я ей сказала: «Все ясно, ты, как обычно, поймала „нечто“ без денег на такси. Почему бы тебе не поймать американского джентльмена, у которого всегда есть деньги?» Тогда Дороти сказала, что, по ее мнению, французский джентльмен должен знать Париж лучше, чем его знает американский джентльмен. Ну и тогда я сказала: «Тебе даже в голову не пришло, что дождя вообще не было», но вниз я все-таки спустилась. Ну и оказалось, что ее виконт и вправду был очаровательным.

А потом мы гуляли по Парижу и все осматривали, и увидели, насколько он божественный. Ну, то есть я хочу сказать, что Эйфелева башня — это божественно и что она намного более познавательна, чем Башня в Лондоне, потому что лондонскую Башню вы даже не увидите, отойдя от нее на два квартала. Но зато, когда девушка смотрит на Эйфелеву башню, она и вправду чувствует, что видит нечто особенное и что такую башню было бы трудно не заметить.

Потом мы отправились на площадь под названием «Мадрид» пить чай, и это было божественно. Ну, то есть я хочу сказать, что мы опять увидели сестер Долли, и Перл Уайт, и миссис Кори, и миссис Нэш.

Ну а потом мы пошли на обед, а потом пошли на Монмартр, и это тоже было божественно, потому что мы опять увидели всех знаменитостей. Ну, то есть я хочу сказать, что там играет настоящий американский джаз-оркестр и довольно много наших знакомых ньюйоркцев, так что можно даже подумать, что вы в Нью-Йорке, а не в Париже, и это просто божественно! Так что в «Ритц» мы вернулись довольно поздно. Ну и там мы с Дороти немножко поссорились, потому что Дороти сказала, что, когда мы осматривали Париж, я спросила у французского виконта, как звали неизвестного солдата, который похоронен под довольно большим монументом. Но я сказала, что когда я спрашивала, то имела в виду не его имя, а имя его матери, потому что мне кажется, что именно о матерях погибших солдат я всегда думаю больше, чем о самих солдатах.

Французский виконт собирается позвонить утром, но я не намерена опять встречаться с ним. Потому что французские джентльмены и в самом деле разочаровывают девушку. Ну, то есть я хочу сказать, что они водят вас в приятные места и говорят вам комплименты, и вам кажется, что вы и вправду замечательно проводите время, но когда вы возвращаетесь домой и начинаете обдумывать все это, то оказывается, что все, что вы от них получили, — это всего лишь веер за двадцать франков и кукла, которую вам дарят бесплатно в ресторане. Так что я хочу сказать, что девушке приходится быть осмотрительной в Париже, или же она так хорошо проведет время, что останется ни с чем.

И я действительно считаю, что американские джентльмены в конечном счете лучше всех, потому что, когда вам целуют руки, это, конечно, приятно, но бриллиантовый или сапфировый браслет — это память навеки.

И, кроме того, не думаю, что мне следует выходить в Париже с каким-то джентльменом, потому что мистер Эйсман будет здесь на следующей неделе, а он всегда говорит, что единственные джентльмены, с которыми он не против меня увидеть, — это интеллектуальные мужчины, общение с которыми может быть полезным для мозгов девушки. Но я, по правде говоря, не вижу вокруг «Ритца» таких джентльменов, глядя на которых, можно сказать, что общаться с ними — полезно для мозгов девушки. А поскольку завтра мы собираемся пойти по магазинам, я полагаю, что это и в самом деле слишком — желать найти такого джентльмена, который был бы так же полезен для мозгов девушки, как мистер Эйсман, и в то же время любил бы водить вас по магазинам…

29 апреля

Ах, что за день был вчера! Ну, то есть я хочу сказать, что мы с Дороти уже собрались было пойти по магазинам, как вдруг зазвонил телефон и нам сказали, что леди Фрэнсис Бикман сейчас внизу и что она желает к нам подняться. И я и вправду была удивлена. Ну, то есть я хочу сказать, что я не знала, что ответить, и поэтому сказала «хорошо». Ну а потом я позвала Дороти, и нам пришлось объединить наши мозги. Потому что похоже, что леди Фрэнсис Бикман — это жена того самого джентльмена по имени сэр Фрэнсис Бикман, который был моим поклонником в Лондоне и который, кажется, так восхищался мною, что уговорил принять в подарок бриллиантовую диадему. Ну и, наверное, его жена прослышала об этом и теперь приехала, чтобы самой все выяснить.

Итак, послышался очень, очень громкий стук в дверь, и мы ответили «войдите». А когда леди Фрэнсис Бикман вошла, оказалось, что это весьма крупная леди, которая очень напоминала Билла Харта. Но я хочу сказать, что хотя Дороти тоже считает, что леди Фрэнсис Бикман напоминает Билла Харта, но на самом деле Дороти думает, что еще больше она напоминает его лошадь.

Леди открыла рот и сказала, что, если я сейчас же не верну ей бриллиантовую диадему, она поднимет большой шум и погубит мою репутацию. Потому что, сказала леди, здесь, должно быть, что-то нечисто, потому что оказывается, что с сэром Фрэнсисом Бикманом они женаты уже тридцать пять лет, и последнее, что он подарил ей, это обручальное кольцо. Ну и тут заговорила Дороти и сказала: «Леди, вы не больше можете погубить репутацию моей подруги, чем утопить английский флот». И я хочу сказать, что просто горжусь тем, как Дороти защищала мою репутацию. Потому что я действительно считаю, что нет ничего более замечательного, когда две девушки стоят друг за друга и помогают одна другой. Потому что, как ни решительна была леди Фрэнсис Бикман, похоже, она осознала, что не сможет утопить целый флот, и сразу прекратила разговор о моей репутации.

Ну и тогда она сказала, что потащит это дело в суд и скажет судье, что здесь налицо «злоупотребление влиянием». Ну и тогда я ответила, что если она и в суд наденет эту шляпу, то мы еще посмотрим, согласится ли судья с тем, что здесь потребовалось «злоупотреблять влиянием», чтобы заставить сэра Фрэнсиса Бикмана посмотреть на другую девушку.

Ну и тут заговорила Дороти и сказала: «Моя подруга права, леди. Нужно быть королевой Англии, чтобы появляться в обществе в такой шляпе, как ваша». Ну и леди Фрэнсис Бикман, похоже, очень рассердилась и сказала, что пошлет за сэром Фрэнсисом Бикманом в Шотландию, куда он вдруг срочно уехал поохотиться, когда узнал, что леди Бикман все известно.

И тогда Дороти сказала: «Вы хотите сказать, леди, что позволили сэру Фрэнсису Бикману сорваться с цепи, чтобы уехать со всеми этими транжирами в Шотландию?» Ну и тут Дороти добавила, что леди Фрэнсис Бикман следовало быть более осмотрительной, если она не хочет, чтобы сэр Фрэнсис Бикман провел несколько вечеров с веселыми парнями и истратил аж целый пенни! И я хочу сказать, что никогда не мешаю Дороти говорить сколько угодно, когда мы разговариваем с такими нерафинированными людьми, как леди Фрэнсис Бикман, потому что Дороти говорит с ними на их собственном языке и у нее это получается намного лучше, чем у такой рафинированной девушки, как я.

А Дороти продолжала: «Вам было бы лучше не посылать за сэром Фрэнсисом Бикманом, потому что если моя подруга и в самом деле захочет дать себе волю в отношении сэра Фрэнсиса Бикмана, то все, что у него останется — это его титул».

Ну и тогда заговорила я и прямо сказала, что да, я американская девушка, но что мы, американские девушки, не гонимся за титулами, потому что мы, американские девушки, всегда говорим, что только то, что хорошо для страны, то хорошо и для нас!

Похоже, что леди Фрэнсис Бикман сердилась все больше и больше, и, наконец, сказала, что, если потребуется, она заявит судье, что сэр Фрэнсис Бикман просто выжил из ума, когда подарил мне диадему. Ну и тут опять заговорила Дороти и сказала: «Если вы пойдете в суд и если судья хорошенько на вас посмотрит, он, без сомнения, решит, что из ума сэр Фрэнсис Бикман выжил ровно тридцать пять лет тому назад».

И тогда леди Фрэнсис Бикман сказала, что она догадывается, с какого сорта девушками ей приходится иметь дело и что с подобными людьми она не будет иметь дело, потому что это оскорбляет ее достоинство. Ну и тогда Дороти сказала: «Если мы, леди, так же оскорбляем ваше достоинство, как вы оскорбляете наше зрение, то я надеюсь, что вы тоже христианка и не прибегнете к насилию». Ну и похоже, что это окончательно рассердило леди Фрэнсис Бикман, и она сказала, что передаст это дело своему адвокату.

А когда она выходила из номера, то запуталась в своем шлейфе и едва не упала. И тогда Дороти высунулась за дверь и крикнула ей вслед: «Уберите эти складки со своей юбки! Сейчас XX век, а не времена королевы Елизаветы!»

Ну а я и в самом деле была очень расстроена, потому что чувствовала, что все наше утро оказалось таким ужасно нерафинированным из-за того, что нам пришлось общаться с такими нерафинированными людьми, как леди Фрэнсис Бикман.

30 апреля

И действительно, вчера утром пришел поверенный от леди Фрэнсис Бикман. Правда, на самом деле он не был поверенным, но его имя было на карточке, и, кажется, его звали монсеньор Бруссар, и, кажется, он адвокат, потому что адвокат — это по-французски юрист.

Итак, мы с Дороти как раз собирались одеваться и были, как обычно, в пеньюарах, когда раздался громкий стук в дверь, и прежде, чем мы произнесли «войдите», он уже ворвался в номер. Ну и похоже было, что он французского происхождения. Ну, то есть я хочу сказать, что поверенный леди Фрэнсис Бикман и в самом деле мог кричать и возмущаться в точности, как водитель такси. Ну, то есть я хочу сказать, что он уже кричал и возмущался, когда врывался в номер, и продолжал кричать, уже ввалившись к нам. Мы с Дороти испуганно кинулись в гостиную, и Дороти, едва взглянув на поверенного, сказала: «Этот город должен прекратить шутить с нами каждое утро, потому что никакие нервы этого не выдержат!».

Монсеньор Бруссар вручил нам свою карточку, и все кричал, и возмущался, и размахивал руками. И Дороти сказала, что он совсем неплохо изображает «Мулен Руж», что означает по-французски «красная ветряная мельница», но только, добавила Дороти, он создаст намного больше шума и работает на своем собственном ветре.

Ну и так мы стояли и довольно долго ждали, когда он успокоится, но вскоре нам это надоело, потому что он все время говорил по-французски, а для нас с Дороти французский — это пустой звук, и тогда Дороти сказала: «Давай посмотрим, может быть, двадцать пять франков заставят его замолчать? Ведь если пять франков успокаивают таксиста, то двадцать пять должны успокоить адвоката».

И как только он услышал, что мы стали говорить о франках, он, похоже, немного успокоился. И тогда Дороти достала свой бумажник и протянула ему двадцать пять франков. И он сразу перестал кричать и спрятал деньги в карман, а из кармана достал огромных размеров носовой платок с пурпурными слонами и зарыдал. Ну и тут Дороти и в самом деле была обескуражена и сказала: «Послушайте, вы, конечно, устроили нам забавное утро, но если вы будете продолжать в том же духе, то сухой вы или мокрый, но лучше выйдите отсюда».

И тогда он стал показывать на телефон, и похоже было, что он хотел бы им воспользоваться, и Дороти сказала: «Если вы полагаете, что сможете многого добиться от этой штуки, то, пожалуйста, но, насколько мы поняли, это просто настенное украшение». Ну и он начал звонить, а мы с Дороти вернулись к прерванному занятию — отправились одеваться. Ну и, когда он кончил звонить, он вновь начал бегать от моей двери к двери Дороти, продолжая рыдать и что-то причитая, но он, наверное, уже утратил новизну для нас с Дороти, и мы с ней просто не обращали на него внимания.

Но вот раздался еще один громкий стук в дверь, и мы услышали, как он ринулся к двери, ну и тогда мы тоже вышли в гостиную посмотреть, в чем дело, и это действительно было зрелище! Потому что в гостиной появился еще один француз. И этот новый француз кинулся к старому и завопил: «Papa!» — и кинулся целовать его. И оказалось, что это был его сын, который был партнером своего отца по адвокатскому бизнесу. Ну и потом его «papa» снова стал что-то говорить, показывая на нас с Дороти. И тогда его сын посмотрел на нас и вдруг пронзительно закричал по-французски: «Mais papa, elles sont sharmant». Это он говорил своему отцу, что мы с Дороти и в самом деле очаровательны.

И тогда монсеньер Бруссар сразу перестал рыдать, надел очки и внимательно на нас уставился, а его сын поднял штору, чтобы «papa» получше мог рассмотреть нас. Ну и, когда его «papa» кончил нас рассматривать, он и вправду стал очень, очень довольным и все время улыбался, и даже ущипнул нас за щеки, и при этом повторял «sharmant», потому что «sharmant» — это по-французски «очаровательный». Ну а потом его сын разразился английскими словами, и оказалось, что он и в самом деле говорит по-английски так же хорошо, как американец. Ну и потом он сказал, что его «papa» позвонил и попросил его прийти, потому что мы, похоже, не понимали ни слова из того, что его «papa» говорил нам, хотя и оказалось, что монсеньер Бруссар все время говорил с нами по-английски, а мы с Дороти об этом не догадывались.

Ну и тогда Дороти сказала: «Если то, на чем говорил ваш „papa“, называется английским, то я могла бы получить золотую медаль за мой греческий». И после того, как сын перевел это своему «papa», его «papa» стал очень, очень громко смеяться, и даже ущипнул Дороти за щечку, и казался очень довольным, даже несмотря на то, что над ним все смеялись. Ну и тогда мы с Дороти спросили сына, о чем говорил его «papa», когда говорил с нами по-английски, и сын сказал, что «papa» рассказывал нам все, что он думает о своей клиентке — леди Фрэнсис Бикман. Ну и тогда мы спросили, а почему же его «papa» так рыдал. И сын сказал, что его «papa» всегда рыдает, когда начинает думать о леди Фрэнсис Бикман.

И тогда Дороти сказала: «Если он так рыдает, когда думает о ней, то что же он делает, когда он ее видит?» И когда сын перевел своему «papa» слова Дороти, монсеньер Бруссар вновь стал очень, очень громко хохотать и даже поцеловал Дороти руку, ну а потом сказал, что нам и в самом деле необходимо заказать бутылочку шампанского, и направился к телефону.

Ну а потом сын сказал своему «papa»: «Почему бы нам не пригласить этих очаровательных леди поехать сегодня с нами в Фонтенбло?» Ну и тогда его «papa» сказал, что это было бы замечательно. И тогда я сказала: «А как нам различать вас, джентльмены, когда нужно обратиться к каждому в отдельности? Ведь если в Париже это так же, как в Америке, то вы оба должны быть монсеньорами Бруссар». Ну и тогда мы решили звать их по именам, и оказалось, что имя сына — Луи, и тогда Дороти открыла рот и сказала: «Я слышала, что они тут, в Париже, нумеруют всех своих Луи». Ее слова можно понять, зная что девушка постоянно слышит одни и те же разговоры о Луи шестнадцатом, который, кажется, занимался в древности мебельным бизнесом. Ну, то есть я хочу сказать, что я была удивлена, услышав, что Дороти стала такой исторически образованной. Может быть, она действительно потихоньку образовывается, несмотря ни на что? Но тут Дороти сказала Луи, что ему нет нужды стараться вычислить свой номер, потому что она определила его сразу, как только взглянула на него.

Ну и оказалось, что «papa» зовут Роббером, что по-французски означает Роберт, а по-английски «вор и мошенник». И тогда Дороти вспомнила о своих двадцати пяти франках и сказала Робберу: «Ваша мать, конечно, знала, что делает, когда называла вас так».

Дороти сказала, что мы можем, конечно, поехать в Фонтенбло с Луи и Роббером, но только если Луи снимет свои желтые гетры, сделанные из желтой замши и украшенные розовыми перламутровыми пуговицами. Потому что, сказала Дороти, посмеяться, конечно, всегда приятно, но ни одной девушке не хочется умереть со смеху. Похоже, что Луи всегда страстно желает угодить девушкам, и он, конечно, снял свои гетры. Но, когда он их снял, мы увидели его носки, а когда мы увидели его носки, то оказалось, что они были в яркую клетку и переливались всеми цветами радуги. Ну и Дороти, увидев их, была так обескуражена, что сказала: «Нет, Луи, я думаю, тебе лучше надеть свои гетры обратно».

И тут с бутылкой шампанского вошел Леон, наш друг-коридорный, и пока он открывал бутылку, Луи и Роббер все время говорили по-французски, и я подумала, что мне просто необходимо узнать, о чем же это они говорят, ведь они могли говорить и о бриллиантовой диадеме. Потому что французские джентльмены, конечно же, очень, очень галантны, но мне и вправду кажется, что девушке не следует быть с ними очень доверчивой. Так что при первой возможности я собираюсь узнать у Леона, о чем они говорили.

Ну а потом мы поехали в Фонтенбло, а потом отправились в Момарт, и домой вернулись очень поздно, и весь день прошел просто восхитительно, так же, как и вечер, даже несмотря на то, что мы не ходили по магазинам и ничего не покупали. Но я действительно думаю, что нам все-таки следует больше ходить по магазинам, потому что именно там можно узнать Париж по-настоящему.

1 мая

Итак, сегодня утром я вызвала Леона — нашего с Дороти друга-коридорного — и спросила, о чем говорили по-французски Луи с Роббером. Ну и оказалось, что мы с Дороти им очень, очень понравились, потому что они и в самом деле думают, что мы очаровательны и что они давно уже не встречали таких очаровательных девушек. Ну и оказалось, что они собираются часто приглашать нас и водить повсюду, а все расходы запишут на счет леди Фрэнсис Бикман, потому что в конце концов Луи с Роббером собираются выждать удобный момент и украсть у меня бриллиантовую диадему. Ну а потом они сказали, что даже если им и не удастся украсть ее, то все равно мы так очаровательны, что было бы приятно провести с нами время, даже если им и не удастся чего-нибудь у нас украсть. Так что в любом случае они не прогадают. Потому что, похоже, леди Фрэнсис Бикман с радостью оплатит все счета, если они скажут ей, что им пришлось часто приглашать нас и водить повсюду, чтобы выждать удобный случай и выкрасть диадему. Потому что леди Фрэнсис Бикман из того сорта богатых леди, которые скупы во всем, но никогда не пожалеют денег на суды. И ее не волнует, сколько все это будет стоить, потому что, похоже, кто-то из нас с Дороти сказал леди Фрэнсис Бикман нечто такое, что заставило ее ужасно разгневаться.

Ну и тут я решила, что сейчас самое время немножко подумать. И думала я довольно долго, а потом сказала Дороти, что, как мне кажется, настоящую бриллиантовую диадему мне следует положить в сейф, а в том ювелирном магазине, где есть подделки под названием «paste», купить поддельную. И тогда я могла бы оставить подделку лежащей как попало, чтобы Луи с Роббером могли увидеть, как я беспечна, чтобы это могло бы их воодушевить. Ну а когда мы отправимся куда-нибудь с Роббером и Луи, я могла бы положить диадему в сумочку и взять ее с собой, так что Луи с Роббером могли бы чувствовать, что бриллиантовая диадема находится совсем рядом.

А потом мы с Дороти могли бы уговорить их пойти по магазинам и там заставить их потратить много денег, но всякий раз, когда они впадали бы в уныние, я могла бы открывать сумочку, чтобы позволить им взглянуть на бриллиантовую диадему, чтобы они опять воодушевились и продолжали бы сорить деньгами. В конце концов, я могла бы даже позволить им украсть эту диадему, потому что они и вправду очаровательные джентльмены и мне и в самом деле хотелось бы им помочь. Ну, то есть я хочу сказать, что было бы забавно, если бы они украли диадему для леди Фрэнсис Бикман, и она заплатила бы им очень много денег, и только потом бы обнаружила, что это не бриллианты, a «paste».

Потому что все равно леди Фрэнсис Бикман никогда не видела настоящей бриллиантовой диадемы, и поддельная вполне могла бы ее и обмануть, и тогда Луи с Роббером могли бы получить все свои деньги за ту тяжелую работу, которую они проделали. Ну, то есть я хочу сказать, что поддельная бриллиантовая диадема стоит всего шестьдесят пять долларов, а что такое шестьдесят пять долларов, если мы с Дороти сможем сделать себе какие-нибудь восхитительные покупки и получить несколько очаровательных подарков, которые покажутся нам с Дороти еще очаровательнее, когда мы представим, что это леди Фрэнсис Бикман заплатила за них!

И это стало бы уроком и для леди Фрэнсис Бикман, чтобы она не говорила больше всех тех слов, которые она сказала нам, таким американским девушкам, как мы с Дороти, которые так одиноки здесь, в Париже, и у которых нет ни одного знакомого джентльмена, который мог бы встать на их защиту!

И когда я кончила рассказывать Дороти то, что я придумала, Дороти сначала с удивлением посмотрела на меня, а потом сказала, что ей кажется, что мои мозги — это просто чудо. Ну, то есть я хочу сказать, Дороти говорит, что мои мозги напоминают ей радио, которое вы можете слушать день за днем, и оно вам ужасно надоедает, но как раз в тот момент, когда вы готовы разбить его вдребезги, оно вдруг выдаст какой-нибудь шедевр.

И вот, когда Луи опять позвонил нам, Дороти сказала ему, что было бы просто замечательно, если бы они с Роббером пошли бы завтра утром с нами по магазинам. Ну и Луи спросил у своего «papa», и «papa» сказал, что они, конечно же, пойдут. Ну и потом они спросили, не хотим ли мы сегодня вечером посмотреть представление под названием «Фоли Бержер». И еще он сказал, что все французы, которые живут в Париже, всегда бывают очень рады, когда у них в гостях американцы, потому что это дает им повод сходить с ними в Фоли Бержер. Ну и мы сказали, что пойдем.

Ну а сейчас мы с Дороти собираемся пойти по магазинам, чтобы купить поддельную бриллиантовую диадему и посмотреть на витрины, чтобы выбрать те магазины, которые мы хотели бы посетить завтра с Луи и Роббером. И я и в самом деле думаю, что в жизни все случается к лучшему.

Ведь мы с Дороти и в самом деле нуждаемся в джентльменах, которые сопровождали бы нас повсюду, пока мистер Эйсман не появится в Париже, но не можем же мы выходить с каким-нибудь по-настоящему привлекательным джентльменом — ведь мистер Эйсман хочет, чтобы я общалась только с джентльменами, у которых есть мозги…

Так что я сказала Дороти, что хотя Луи с Роббером и не похожи на джентльменов, у которых с мозгами все в порядке, но мы всегда можем сказать мистеру Эйсману, что все, что нам от них нужно, — это изучить французский. И даже если я до сих пор и не выучилась французскому, но зато почти научилась понимать английский Роббера, так что, когда Роббер заговорит в присутствии мистера Эйсмана и я его пойму, мистер Эйсман, скорее всего, подумает, что уж французский-то я изучила.

2 мая

Итак, вчера вечером мы были в Фоли Бержер, и это было божественно. Ну, то есть я хочу сказать, что это было очень, очень артистично, потому что там были девушки, которые были нагишом. Ну и одна из них была подружкой Луи, и он сказал нам, что она очень порядочная девушка и что ей всего лишь восемнадцать. Ну и тогда Дороти сказала: «Она водит тебя за нос, Луи, потому что как может девушка так неприлично задирать колени, если ей только восемнадцать?» Ну и Луи с Роббером и в самом деле очень, очень громко смеялись.

Ну, то есть я хочу сказать, что в Фоли Бержер Дороти и в самом деле вела себя вульгарно. Потому что я всегда считала, что когда девушка нагишом, то это очень артистично, и что если человек мыслит артистично, то он не будет сомневаться, что девушка нагишом — это прекрасно. Так что я и в самом деле не стала бы так громко хохотать в таком артистичном месте, как Фоли Бержер.

Итак, отправляясь в Фоли Бержер, я надела поддельную бриллиантовую диадему. Ну, то есть я хочу сказать, что эта подделка могла бы обмануть и знатока, и потому Луи с Роббером не отводили от нее глаз. Но это меня совсем не беспокоило, потому что я очень, очень крепко привязала диадему. Потому что я хочу сказать, что это было бы убийственно, если бы они заполучили диадему до того, как мы с Дороти хорошенько походим с ними по магазинам!

И вот сегодня утром мы все готовы идти по магазинам, и Роббер уже здесь, с утра пораньше, сидит с Дороти в гостиной, и мы все ждем Луи. Ну и я оставила бриллиантовую диадему на столе в гостиной, чтобы Роббер мог увидеть, как я ужасно беспечна, но при этом Дороти не спускала с него глаз. Ну и только сейчас я поняла, что пришел Луи, потому что услышала, как он целует Роббера. Ну, то есть я хочу сказать, Луи всегда целует Роббера, и Дороти сказала Луи, что, если он не прекратит этого делать, люди могут подумать, что он не джентльмен, а…

Ну а теперь я должна присоединиться к остальным, и мне остается лишь положить бриллиантовую диадему в сумочку, так, чтобы Луи с Роббером чувствовали, что она всегда рядом. Ну и мы отправились по магазинам, и мне стоило большого труда не улыбаться всякий раз, когда я вспоминала о леди Фрэнсис Бикман.

3 мая

Вчера и в самом деле все было замечательно! Ну, то есть я хочу сказать, что Луи с Роббером купили нам с Дороти несколько совершенно восхитительных подарков. Но потом франки, которые у них были, стали иссякать, и они стали приходить в уныние. Но, как только они заунывали, я дала Робберу подержать свою сумочку, пока ходила в примерочную, чтобы посмотреть блузку. Ну и он тут же приободрился, однако Дороти, конечно же, оставалась с ними и не спускала глаз с Роббера, чтобы он не мог воспользоваться моментом. Но даже просто держать сумочку в руках было для Роббера огромным утешением.

И вот наконец их франки иссякли, и Роббер сказал, что ему нужно срочно позвонить кому-то, и я подозреваю, что звонил он леди Фрэнсис Бикман и что она, наверное, сказала «хорошо», потому что Роббер оставил нас в одном месте под названием «Кафе де ля Пэ», потому что ему нужно было сходить по одному поручению, и когда он выполнил это поручение, то франков у него, похоже, было вновь достаточно. Ну а потом они повели нас на ланч, чтобы после ланча мы могли бы еще немножко походить по магазинам.

И, несмотря ни на что, я действительно довольно много узнала по-французски. Ну вот, например, если вы хотите заказать на ланч отменных цыплят и грушу, то все, что от вас требуется, это сказать «pettypas» и «pulley». Ну, то есть я хочу сказать, французский и в самом деле очень легкий язык. Ну, например, французы пользуются словом «шейх» для обозначения всего на свете, тогда как мы — лишь говоря о джентльменах, похожих на Рудольфо Валентино.

И вот, когда после обеда мы ходили по магазинам, я увидела, как Луи отвел Дороти в угол и что-то долго там шептал ей на ухо. А потом я увидела, как Дороти направилась в угол с Роббером, который тоже что-то долго там шептал ей. А когда мы вернулись в «Ритц», Дороти рассказала мне все, о чем они шептались. И оказалось, что Луи шептал Дороти, что если она украдет у меня бриллиантовую диадему и отдаст ему, чтобы «papa» об этом не узнал, то он заплатит ей за это тысячу франков. Потому что, оказывается, леди Фрэнсис Бикман готова на все, чтобы заполучить диадему и не пожалеет никаких денег, потому что, похоже, она очень рассержена, а когда она по-настоящему рассержена, она становится просто одержимой. Так что если бы Луи достал диадему, ничего не сказав «papa», то все деньги достались бы ему. Ну а потом, когда Роббер шептался с Дороти, он предложил ей две тысячи франков, но только если Луи ничего об этом не узнает, так чтобы все деньги достались бы Робберу.

И тогда я подумала, что было бы совсем неплохо, если бы Дороти смогла чуть-чуть подзаработать, потому что это могло бы заставить ее к чему-нибудь стремиться. Так что завтра утром Дороти возьмет бриллиантовую диадему и скажет Луи, что она похитила ее и намерена продать ему. Но сначала она заставит его отдать ей деньги, а потом, как раз в тот момент, когда Дороти протянет Луи бриллиантовую диадему, в гостиную войду я и воскликну: «О, моя бриллиантовая диадема! Я ищу ее повсюду!» — ну и получу диадему обратно. А потом Дороти скажет Луи, что она все равно оставит у себя тысячу франков, потому что после обеда она непременно снова украдет диадему. Ну а после обеда она продаст ее Робберу, и мне кажется, что мы позволим Робберу оставить диадему у себя. Потому что я очень люблю Роббера. Ну, то есть я хочу сказать, что он довольно милый пожилой джентльмен и что это действительно забавно — смотреть, как они с сыном любят друг друга. Потому что, даже если это и необычно для американцев — видеть, как французский джентльмен постоянно целует своего отца, я думаю, что это просто забавно, и еще я думаю, что мы, американцы, стали бы лучше, если бы наши американские отцы и сыновья любили бы друг друга так, как любят друг друга Луи и Роббер!

Ну а мы с Дороти накупили себе массу прелестных сумочек, и чулок, и носовых платков, и шарфов, и кое-что из вещей, и еще несколько довольно милых вечерних платьев, усыпанных поддельными бриллиантами, которые называются «diamonteys», а не «paste», когда они на платье, и я действительно прихожу к выводу, что девушка выглядит довольно мило, когда она вся усыпана бриллиантами.

5 мая

Итак, вчера утром Дороти продала Луи поддельную бриллиантовую диадему. Ну а потом мы сразу вернули ее обратно и после обеда все вместе отправились в Версаль. Ну, то есть я хочу сказать, что Луи с Роббером были ужасно рады, что мы больше не пойдем по магазинам, так что я даже подумала, что леди Фрэнсис Бикман, наверное, считает, что всему есть предел…

Я отправилась с Луи на прогулку в Версаль, чтобы у Дороти была возможность продать диадему Робберу. Диадему Дороти продала, и Роббер положил ее в карман. Но когда мы уже ехали домой, я вдруг задумалась обо всем этом и в конце концов решила, что поддельная бриллиантовая диадема — очень миленькая вещица и совсем неплохо было бы иметь ее. Ну, то есть я хочу сказать, особенно если девушка много гуляет по Парижу, и особенно если она гуляет с поклонниками французского происхождения. Да и, в конце концов, с какой это стати, подумала я, девушка должна позволять Робберу похищать хоть что-то у двух американских девушек, которые так одиноки в Париже и у которых нет здесь ни одного знакомого джентльмена, который мог бы защитить их?! Ну и я спросила Дороти, в какой карман Роббер положил диадему, и, когда мы ехали домой, я села рядом с ним в автомобиле и достала диадему из его кармана. Ну а потом мы как раз обедали в каком-то необычном ресторане, когда Роббер засунул руку в карман и сразу принялся кричать и возмущаться. Похоже было, что он что-то потерял.

Ну и тут у них с Луи начался один из их обычных поединков, когда один кричит и возмущается, а другой лишь пожимает плечами, хотя Луи твердил своему «papa», что он не крал «это» из его кармана, Роббер принялся рыдать при мысли, что его сын мог бы украсть что-то из кармана своего «papa»!

А когда нам с Дороти все это ужасно надоело, я все им рассказала. Ну, то есть я хочу сказать, мне стало очень жалко Роббера, и я попросила его не рыдать больше, потому что ведь это была всего лишь «paste», и показала им эту фальшивую диадему. Луи и Роббер смотрели на нас с Дороти, затаив дыхание, так что я даже подумала, что, наверное, у большинства парижских девушек нет таких мозгов, какие есть у нас, американских девушек.

Ну и после того, как все было кончено, Луи с Роббером выглядели такими расстроенными, что я опять почувствовала к ним жалость. И тогда я подала им идею и сказала, что завтра мы все можем пойти в тот ювелирный магазин, где продаются фальшивые драгоценности, и купить там диадему из «paste», которую они и отдадут леди Фрэнсис Бикман. Они могут также попросить продавца написать в счете, что это была дамская сумочка, а не диадема из «paste», чтобы попросить леди Фрэнсис Бикман оплатить счет вместе с другими расходами. Все равно ведь леди Фрэнсис Бикман никогда не видела настоящей бриллиантовой диадемы.

Тут заговорила Дороти и сказала, что леди Фрэнсис Бикман так разбирается в бриллиантах, что они вполне могли бы просто вырезать кусочек льда и отдать ей, если бы только лед не таял. Ну и тогда Роббер посмотрел на меня раз, другой, а потом наклонился ко мне и поцеловал меня в лоб поцелуем, полным глубокого уважения.

А потом мы провели совершенно замечательный вечер. Потому что, я хочу сказать, все мы очень хорошо понимали друг друга и потому что с такими джентльменами, как Луи и Роббер, девушки вполне могут дружить совершенно платонически. И я хочу сказать, что у всех нас есть что-то общее, особенно когда мы начинаем думать о леди Фрэнсис Бикман…

Так что Луи с Роббером собираются предъявить леди Фрэнсис Бикман счет на довольно большую сумму, когда принесут ей фальшивую бриллиантовую диадему, и, если она будет недовольна, я посоветовала Робберу спросить у леди, известно ли ей, что, пока мы с Дороти были в Лондоне, сэр Фрэнсис Бикман каждый день посылал мне дюжину орхидей, которые стоили десять фунтов денег? Потому что это может так разозлить ее, что она будет готова на все, чтобы заполучить бриллиантовую диадему.

Ну а когда леди Фрэнсис Бикман заплатит им за все, Луи и Роббер собираются устроить в нашу честь обед у Сиро. А когда в субботу сюда приедет мистер Эйсман, мы с Дороти собираемся заставить мистера Эйсмана дать обед в честь Луи и Роббера, потому что они бескорыстно помогали нам, когда мы с Дороти, две американские девушки, были в Париже совсем одни и даже не могли разговаривать на французском языке!

А потом Луи и Роббер спросили нас, не хотим ли мы пойти сегодня на вечеринку, которую устраивает их сестра, но Дороти сказала, что нам лучше остаться дома, потому что идет дождь, а у нас превосходные новые зонтики, которые довольно симпатичны, и Дороти сказала, что ей бы и в голову не пришло оставить такой превосходный новый зонтик в прихожей у французской леди, а носить с собою зонтик всю вечеринку — мало удовольствия. Так что нам лучше не рисковать и остаться дома. Ну и мы позвонили Луи и сказали, что у нас болит голова, но что мы благодарим его за гостеприимство. Потому что именно гостеприимство таких французских людей, как Луи и Роббер, к нам, американцам, и делает Париж таким божественным!

В центре Европы

16 мая

Давно я не писала в свой дневник, потому что мистер Эйсман приехал в Париж, а когда мистер Эйсман в Париже, кажется, что мы всегда заняты одним и тем же. Ну, то есть я хочу сказать, что мы ходим по магазинам, смотрим шоу, обедаем в Момарте, а когда девушка все свое время проводит с мистером Эйсманом, с ней практически ничего не происходит. Я даже перестала волноваться о своем французском, потому что всегда считала, что лучше оставить его тем, кто не умеет делать ничего другого, кроме как разговаривать по-французски.

Но мне кажется, что у мистера Эйсмана уже пропал интерес к моим хождениям по магазинам. И тут он вдруг услышал о пуговичной фабрике, которая совсем недорого продается в Вене, а мистер Эйсман как раз занимается пуговицами, и он считает, что было бы совсем неплохо купить пуговичную фабрику в Вене. Ну и он отправился в Вену, а уезжая, сказал, что не будет сильно переживать, если никогда в жизни больше не увидит парижских магазинов!

И еще он сказал, что если он решит, что Вена полезна для мозгов девушки, то он пошлет за мною и Дороти и мы сможем приехать к нему в Вену и чему-нибудь там научиться. Потому что мистер Эйсман хочет, чтобы я как можно больше занималась своим образованием, особенно вместо того, чтобы ходить по магазинам.

И вот только что мы получили телеграмму, в которой мистер Эйсман сообщает, что нам с Дороти следует купить билеты на «Восточный экспресс», потому что мы непременно должны увидеть Центр Европы, потому что в Центре Европы мы, американские девушки, многому можем научиться. Но Дороти сказала, что если мистер Эйсман так хочет, чтобы мы увидели Центр Европы, то она может поклясться, что во всем этом Центре нет ни одного стоящего магазина!

Итак, завтра мы с Дороти собираемся сесть на «Восточный экспресс», и я думаю, как это необычно, что две такие американские девушки, как мы с Дороти, поедут совершенно одни в «Восточном экспрессе», тогда как в Центре Европы говорят на таких языках, которые мы с Дороти не понимаем, потому что они не похожи на французский. Но я всегда уверена, что рядом обязательно найдется несколько джентльменов, которые готовы будут защитить двух американских девушек, таких, как мы с Дороти, которые совершенно одни путешествуют в Центр Европы, чтобы чему-нибудь там научиться!

17 мая

Итак, мы с Дороти едем в «Восточном экспрессе», и все вокруг нам кажется довольно необычным. Ну, то есть я хочу сказать, что, когда мы с Дороти проснулись сегодня утром и выглянули в окно нашего купе, мы увидели нечто такое, что показалось нам довольно необычным.

Потому что мы увидели фермы, и много девушек, которые складывали маленькие кучи сена на большие, тогда как их мужья сидели за столом в тени больших деревьев и пили пиво. Ну, или же мужья сидели на заборе и курили свои трубки и наблюдали за тем, как девушки работают.

А когда мы с Дороти увидели двух девушек, которые пахали землю с помощью одной только коровы, Дороти сразу сказала: «Мне кажется, что мы, девушки, зря так далеко уехали из Нью-Йорка, потому что я начинаю думать, что в Центре Европы нет страны, пригодной для нас, девушек». Ну и мы обе ужасно расстроились, потому что я хочу сказать, что если мистер Эйсман считает, что именно это и должны узнать такие американские девушки, как мы с Дороти, то я считаю, что это совершенно ужасно! И я не думаю, что нам с Дороти захочется познакомиться с каким-то джентльменом, который родился и вырос в Центре Европы, потому что я хочу сказать, что чем больше я путешествую и чем больше я встречаюсь с другими джентльменами, тем лучше я начинаю думать о джентльменах американских.

А сейчас я собираюсь одеться и пойти в вагон-ресторан, чтобы посмотреть, нет ли там каких-нибудь американских джентльменов, с которыми можно поговорить, потому что я и в самом деле чувствую себя ужасно расстроенной. Ну, то есть я хочу сказать, что Дороти все время старается меня расстроить и все время повторяет, что я непременно кончу свои дни где-нибудь на ферме в Центре Европы в обнимку с плугом. Потому что шутки у Дороти ужасно грубые, и я надеюсь, что почувствую себя лучше, если пойду в вагон-ресторан и чуть-чуть позавтракаю.

Я отправилась в вагон-ресторан и познакомилась там с джентльменом, который оказался совершенно очаровательным американским джентльменом. И я хочу сказать, что это было чистое совпадение, потому что мы, девушки, так часто слышали о Генри Споффарде, а этот джентльмен и был не кем иным, как знаменитым Генри Споффардом, который происходит из очень, очень древней и очень, очень богатой семьи тех самых знаменитых Споффардов. Ну, то есть я хочу сказать, что мистер Споффард — один из самых знаменитых богачей в Нью-Йорке, но что он не такой, как все остальные богатые джентльмены, потому что все время работает на благо других.

Ну, то есть я хочу сказать, что он — тот самый джентльмен, фотографии которого печатают во всех газетах, потому что он всегда строго проверяет и сурово осуждает все фильмы и спектакли, которые вредны для нравственности. И все мы, девушки, помним тот случай, когда мистер Споффард был в «Ритце» на ланче и встретил там своего друга-джентльмена, а этот его друг-джентльмен пригласил на ланч одну красотку и представил ее мистеру Споффарду. И тогда мистер Споффард резко повернулся и вышел вон! Потому что мистер Споффард — очень, очень знаменитый пресвитерианец, и он и вправду слишком пресвитерианец, чтобы знакомиться с такой девушкой, как та красотка. И я хочу сказать, так странно видеть, чтобы такой молодой джентльмен, как мистер Споффард, был таким пресвитерианцем, потому что большинство джентльменов в тридцать пять лет думают совсем о другом…

Так что, когда я увидела, что это не кто иной, как сам знаменитый мистер Споффард, я вся затрепетала. Потому что любая девушка была бы рада быть представленной Генри Споффарду, и это было так неожиданно — вдруг оказаться с ним в поезде в Центре Европы. И я подумала, что было бы так необычно, если бы такая девушка, как я, подружилась бы с таким джентльменом, как мистер Споффард, который даже не посмотрит на девушку, если она по крайней мере внешне не выглядит как пресвитерианка. А ведь вся наша семья в Литл-Роке, штат Арканзас, была не самой пресвитерианской.

Ну и я решила, что мне лучше сесть за его стол, чтобы расспросить его о разных деньгах, потому что все деньги, которыми пользуются в Центре Европы, совсем не похожи на франки, которыми пользуются в Париже. Потому что называются они, кажется, «кроны», и брать их нужно довольно много, потому что потребуется пятьдесят тысяч «крон», чтобы купить маленькую пачку сигарет, и Дороти говорит, что если бы в этих сигаретах был еще и табак, то мы с ней просто не смогли бы даже поднять нужное количество крон на прилавок, чтобы заплатить за пачку.

А когда сегодня утром мы с Дороти попросили проводника принести нам бутылку шампанского, то даже не знали, сколько следует дать ему на чай. Ну и тогда Дороти предложила, чтобы я взяла одну из этих штук, которые называются «миллион крон», а она возьмет другую, ну и потом я дам проводнику эту бумажку, и если взгляд у него будет сердитым, Дороти сразу же даст ему свою. Но как только мы заплатили за шампанское, то прежде чем мы с Дороти смогли сделать что-либо еще, наш проводник рухнул на колени и стал хватать меня за руку, чтобы поцеловать, и нам с Дороти в конце концов пришлось просто вытолкать его из купе. Так что, похоже, миллиона крон на чай в Центре Европы вполне достаточно.

Ну и я рассказала мистеру Споффарду, как мы с Дороти даже не знали, сколько дать проводнику на чай, когда он принес нам в купе бутылку минеральной воды. И поэтому я попросила мистера Споффарда рассказать мне обо всех этих деньгах, потому что всегда считала, что «пенни сэкономленный — все равно что заработанный». И, что самое удивительное, мистер Споффард сказал, что это его любимый девиз.

А потом мы с ним долго разговаривали, и я рассказала ему, что путешествую, чтобы улучшить свое образование, и что у меня есть девушка, которую я пытаюсь перевоспитывать, потому что считаю, что, если бы она больше думала о том, как бы улучшить свое образование, она бы непременно исправилась. Ведь все равно мистеру Споффарду придется рано или поздно встретиться с Дороти, и он может удивиться, что общего у такой рафинированной девушки, как я, с такой нерафинированной девушкой, как Дороти.

И мистер Споффард и вправду был заинтригован. Потому что мистер Споффард любит перевоспитывать людей и ему нравится строго следить за всем вокруг, и он и в самом деле ездит по всей Европе, чтобы самому увидеть все то, на что ездят смотреть в Европу американцы и на что им смотреть совсем не следует, а следует ходить осматривать музеи. Потому что если это именно то, ради чего мы, американцы, приезжаем в Европу, то нам лучше оставаться дома и смотреть на это в Америке.

Так что мистер Споффард проводит свое время, знакомясь со всем тем, что вредно для человеческой морали, а потому у него самого должна быть очень, очень крепкая мораль, ведь иначе все то, что портит мораль других людей, может испортить и мораль мистера Споффарда. Но, похоже, ничто не может повредить морали мистера Споффарда, и я действительно считаю, что это замечательно — иметь такую крепкую мораль!

И я сказала мистеру Споффарду, что думаю, что наша цивилизация — это совсем не то, что должно быть, и что нам действительно следовало бы иметь взамен что-нибудь другое… Ну и мистер Споффард ответил, что сегодня после обеда он хотел бы нанести визит нам с Дороти, если его мать не будет в нем нуждаться, и что тогда мы и обсудим это. Потому что мать мистера Споффарда всегда путешествует с сыном, и он никогда ничего не предпринимает, не рассказав все матери и не спросив у нее совета, стоит ли ему этим заниматься. И сам мистер Споффард сказал мне, что именно потому он и не женился, что его мать считает, что все эти нынешние молодые женщины совсем не те, на ком молодым людям следует жениться, особенно таким высокоморальным молодым людям, как мистер Споффард. Ну и тогда я сказала мистеру Споффарду, что согласна с его матерью и что сама я так же отношусь к этим современным девицам, как и мать мистера Споффарда, потому что я — девушка довольно старомодная.

Но тут я стала беспокоиться по поводу Дороти, потому что Дороти ведь вовсе не такая старомодная, как я, и потому вполне может сказать в присутствии мистера Споффарда что-нибудь такое, что заставит его очень удивиться, как это такая старомодная девушка, как я, может общаться с такой девушкой, как Дороти? И тогда я рассказала мистеру Споффарду о том, какие тяжелые времена мне пришлось пережить, перевоспитывая Дороти, и что я бы хотела, чтобы он встретился с ней и сказал, не зря ли я потратила так много времени, пытаясь перевоспитать такую девушку, как Дороти?

Ну а потом ему срочно нужно было идти к матери, но я все-таки надеюсь, что в присутствии мистера Споффарда Дороти будет вести себя более воспитанно, чем она обычно себя ведет.

Итак, мистер Споффард только что покинул наше купе, после того как побывал у нас с визитом. Мистер Споффард все время говорил о своей матери, и я была очень, очень заинтригована, потому что ведь если мы подружимся с мистером Споффардом, то он из того сорта джентльменов, которые всегда хотят, чтобы девушка непременно познакомилась с их матерью. Так что я хочу сказать, что если девушка будет знать, к какому сорту матерей относится мать джентльмена, то она и в самом деле будет знать, о чем беседовать при встрече. Потому что такая девушка, как я, всегда оказывается на грани встречи с мамой джентльмена. А вот такие нерафинированные девушки, как Дороти, действительно не того сорта девушки, которых джентльмен мог бы захотеть представить маме.

Мистер Споффард говорит, что ему приходится очень много заботиться о матери. Потому что мать мистера Споффарда и в самом деле никогда не отличалась крепкими мозгами. Потому что его мать происходит из очень хорошей старой семьи, и даже, когда она была еще совсем ребенком, родители вынуждены были отправить ее в школу, которая была специальной школой для детей из очень хороших и очень старых семей, которым нельзя было перегружать свои мозги. Так что мать мистера Споффарда и до сих пор ничем свои мозги не перегружает. Но у нее есть девушка, которая зовется «компаньонка» и которая ходит с ней повсюду, и которую зовут мисс Чэпмен. Потому что мистер Споффард говорит, что в мире постоянно случается что-нибудь такое, о чем его матери не говорили в школе и о чем теперь ей должна рассказывать мисс Чэпмен. Потому что ну как, например, мать мистера Споффарда смогла бы узнать, что следует думать о такой вещи, как радио, если бы у нее не было мисс Чэпмен, которая расскажет ей, что это такое? Ну и тут, как всегда, Дороти открыла рот и сказала: «Какая ответственность лежит на плечах этой девушки! А что, если мисс Чэпмен расскажет матери мистера Споффарда, что радио — это то, в чем можно развести огонь, и тогда мать мистера Споффарда, замерзнув, набьет радио бумагой и подожжет его?» Но мистер Споффард ответил, что мисс Чэпмен никогда не сделает такой ошибки. Потому что мисс Чэпмен, сказал он, происходит из очень, очень хорошей старой семьи и что мозги у нее просто замечательные.

И тогда Дороти сказала: «Если у нее и в самом деле такие замечательные мозги, то держу пари, что в ее хорошей старой семье однажды побывал какой-нибудь полярный путешественник, которому не следовало слишком доверять». Но мы с мистером Споффардом уже не обращали на нее внимания, потому что она, похоже, действительно не знает, как себя вести.

А потом мы с мистером Споффардом все время говорили о морали, и мистер Споффард говорил, что он и в самом деле думает, что будущее всей страны в руках у окружного прокурора — мистера Бланка, того самого знаменитого окружного прокурора, который прикрыл все вредные места в Нью-Йорке, где продавалось спиртное. Ну и мистер Споффард рассказал, что несколько месяцев назад, когда мистер Бланк решил, что неплохо бы ему стать прокурором, он вылил в раковину все свое спиртное, которое стоило тысячу долларов. Ну и теперь мистер Бланк говорит, что все мы, американцы, тоже должны вылить свое спиртное в раковину. Ну и тут опять вмешалась Дороти и сказала: «Если он вылил в раковину спиртное на тысячу долларов, а получил популярности на миллион, да еще и хорошую работу впридачу, то что получим мы, последовав его примеру?»

Но мистер Споффард — слишком умный джентльмен, чтобы отвечать на такие глупые вопросы. Он только посмотрел на Дороти взглядом, полным достоинства, и сказал, что ему необходимо вернуться к матери. Ну и тут я и в самом деле ужасно рассердилась на Дороти и последовала за мистером Споффардом в коридор нашего вагона и там спросила, не кажется ли ему, что я только зря теряю время, пытаясь воспитать такую девушку, как Дороти. Ну и мистер Споффард сказал, что зря, потому что ему кажется, что такая девушка, как Дороти, никогда не будет почтительна. И тогда я сказала мистеру Споффарду, что я так много времени потратила на Дороти, что неудача разбила бы мне сердце. Ну и на глазах у меня появились слезы. Но мистер Споффард и в самом деле очень, очень отзывчивый, потому что, увидев, что у меня нет носового платка, он достал свой собственный и осушил им все мои слезы. Ну и потом сказал, что поможет мне пробудить в Дороти стремление к чему-нибудь познавательному.

И еще он сказал, что думает, что нам следует сойти с поезда в одном месте, которое называется Мюних, потому что этот Мюних набит искусством, которое там называют «kunst» и которое очень, очень познавательно. Ну и еще он сказал, что в Мюнихе мы можем сойти с поезда втроем, потому что свою мать он может отправить прямо в Вену вместе с мисс Чэпмен, потому что, похоже, его матери все равно, где она находится. Так что мы собираемся сойти с поезда в Мюнихе, а мистеру Эйсману я вполне могу послать телеграмму, когда этого никто не будет видеть. Потому что не думаю, что я расскажу мистеру Споффарду о мистере Эйсмане — ведь, в конце концов, у них такие разные религии, а когда у джентльменов такие разные религии, вряд ли им будет о чем поговорить. Так что я вполне могу телеграфировать мистеру Эйсману, что мы с Дороти решили, что нам следует сойти с поезда в Мюнихе, чтобы познакомиться с его искусством.

Ну а потом я вернулась к Дороти и сказала, чтобы впредь она молчала, если ей нечего сказать. Потому что, даже если мистер Споффард и из хорошей старой семьи и даже если он такой пресвитерианец, мы все равно с ним можем подружиться и о многом беседовать друг с другом. Конечно, я хочу сказать, что мистер Споффард очень любит много говорить о себе, но это лишь доказывает, сказала я Дороти, что он такой же, как и другие джентльмены. Но Дороти сказала, что, будь она на моем месте, ей потребовалось бы больше доказательств этого.

А еще Дороти сказала, что, может быть, я и смогу подружиться с мистером Споффардом, и особенно с его матерью, потому что Дороти считает, что у нас с его матерью довольно много общего, но, сказала Дороти, если я когда-нибудь столкнусь с мисс Чэпмен, то Дороти думает, что я набью себе шишек, потому что Дороти видела мисс Чэпмен за завтраком и ей показалось, что мисс Чэпмен — из того сорта девушка, которые носят воротничок и галстук, даже когда они и не верхом на лошади. И еще Дороти сказала, что именно тот взгляд, который бросила на нее мисс Чэпмен за ланчем, навел ее на мысль о вмешательстве полярного путешественника. И еще, сказала Дороти, она думает, что у мисс Чэпмен три трети всех мозгов, которыми владеет это трио «жиганов», потому что «жиганы» — это жаргонное словечко, которое придумала Дороти, чтобы называть им всех этих светских людей. Потому что, сказала Дороти, если у джентльмена мозги мистера Споффарда, то ему следует проводить время, бросая монетки в музыкальный аппарат. Но я не собираюсь спорить с такой девушкой, как Дороти. Тем более что сейчас мы должны с ней приготовиться, чтобы сойти с поезда в Мюнихе, где мы сможем осмотреть все то искусство, которым он набит.

19 мая

Итак, вчера мы с Дороти и мистером Споффардом сошли с поезда в Мюнихе, чтобы осмотреть все искусство, которым он набит, но оказалось, что Мюнихом это место называется, только пока вы в поезде, потому что как только вы сходите с поезда, то оказывается, что это — Мюнхен. И вам и вправду сразу становится ясно, что Мюнхен набит искусством, потому что на тот случай, если вы этого не знаете, слово «kunst» большими черными буквами написано буквально всюду, и здесь нет ни одного чистильщика сапог, который не был бы набит искусством.

Ну и мистер Споффард сказал, что мы непременно должны сходить в театр в Мюнхене, потому что даже театр в Мюнхене набит искусством. И тогда мы просмотрели все театральные афиши с помощью очень интеллектуального клерка из отеля, который мог прочесть все, что там написано, и оказалось, что сейчас в Мюнхене идет «Кики», ну и я сказала, что давайте сходим и посмотрим «Кики», потому что Ленору Ульрик мы видели в Нью-Йорке и мы поймем, о чем все это шоу, даже если немцы и не говорят по-английски. Ну и мы отправились в Кунст-театр.

Оказывается, Мюнхен практически забит немцами, и в вестибюле Кунст-театра тоже было полно немцев, которые стояли всюду и перед началом представления пили пиво и ели очень много репчатого лука с чесночной колбасой, и еще яйца, сваренные вкрутую, а потом опять пиво. Так что мне даже пришлось спросить мистера Споффарда, уверен ли он в том, что мы пришли именно в театр, потому что уж очень сильно пахло в вестибюле. Я имею в виду, что когда запах пива становится застарелым, он становится невыносимым. Но мистер Споффард, похоже, думал, что в вестибюле Кунст-театра пахнет не хуже, чем в любом другом месте Мюнхена. Ну и тут опять заговорила Дороти и сказала: «Вы можете говорить все, что хотите, о немцах, набитых искусством, но чем они действительно набиты — так это колбасой».

Ну и потом мы вошли в Кунст-театр. Но оказалось, что в самом Кунст-театре пахнет не лучше, чем в вестибюле. И оказалось, что весь Кунст-театр был в украшениях, похожих на требуху, которую развесили по стенам и позолотили. Вот только позолоты уже не было видно, потому что она была скрыта под толстым слоем пыли. Ну и Дороти огляделась вокруг и сказала, что уж если все это «kunst», то тюрьма в Нью-Джерси — это центр мирового искусства.

А потом началась «Кики», но оказалось, что это не та «Кики», которую играют у нас в Америке, потому что в этой «Кики» говорилось о большой немецкой семье, у которой, похоже, всегда все получалось. Но я хочу сказать, что, когда сцена постоянно заполнена двумя или тремя немецкими людьми и все они довольно крупных размеров, они действительно могут добиться чего угодно.

Дороти разговорилась с одним молодым джентльменом, который, похоже, был немецким джентльменом и который сидел позади нее и аплодировал артистам, как думала Дороти. Но оказалось, что он просто бил вареное яйцо о спинку ее кресла. Ну и оказалось, что он говорит по-английски, но с довольно сильным акцентом, наверное, с немецким. Ну и Дороти спросила у него, появилась ли уже Кики на сцене? И он сказал, что нет, но что она и в самом деле прекрасная немецкая актриса, которая приехала прямо из Берлина, и что мы обязательно должны дождаться, пока она не выйдет, даже если мы, похоже, ничего не понимаем.

Наконец она вышла. Я хочу сказать, мы поняли, что это была она, потому что немецкий джентльмен, друг Дороти, постучал ей по плечу сосиской. И тогда мы посмотрели на Кики, и Дороти, как всегда открыла рот и сказала: «Если бабушка у Шуман Хейнке еще жива, то похоже, что мы откопали ее в Мюнхене».

Мы не стали больше заставлять себя смотреть на эту Кики, потому что Дороти сказала, что сначала нужно было бы узнать, а крепкий ли фундамент у театра, а потом уже рисковать своими жизнями, глядя, как Кики играет эту знаменитую сцену, где она в последнем акте падает в обморок. Потому что, считает Дороти, если фундамент у этого здания такой же древний, как и запах, то театр может обвалиться, когда Кики грохнется на пол. И даже мистер Споффард был довольно разочарован, но горд, потому что, сказал мистер Споффард, он — стопроцентный американец, а это служит для немцев достаточным основанием, чтобы начать войну и против нас с Дороти, потому что мы тоже американцы.

20 мая

Сегодня мистер Споффард собирается повести меня во все музеи Мюнхена, в которых полно искусства и которое я обязательно должна увидеть, но Дороти сказала, что вчера вечером в Кунст-театре она была уже наказана за все свои грехи и что теперь она собирается начать жизнь сначала и пойти на прогулку со своим немецким другом-джентльменом, который собирается взять ее в один дом под названием Half Brow — самый большой в мире пивной зал. Ну и Дороти сказала, что я могу совершенствоваться дальше и нагружаться искусством, тогда как ее вполне устроит сидеть в Half Brow и нагружаться пивом. Но Дороти никогда и не была «нагружена» ничем иным, кроме невоспитанности.

21 мая

Итак, мы с мистером Споффардом и Дороти опять в поезде и все вместе едем в Вену. И я хочу сказать, что мы с мистером Споффардом весь день осматривали все музеи Мюнхена, но я не хочу об этом даже думать. Потому что, когда со мной случается что-нибудь ужасное, я всегда стараюсь вести себя так, как велит «христианская наука», и не думать о страшном, а всегда говорить, что ничего не случилось, даже если у меня сейчас ужасно болят ноги.

Но даже у Дороти вчера был в Мюнхене тяжелый день, потому что ее немецкий друг-джентльмен, которого зовут Рудольф, пришел за ней в одиннадцать часов, чтобы повести ее на завтрак. Дороти сказала ему, что уже позавтракала. Но ее друг-джентльмен ответил, что он тоже уже один раз сегодня позавтракал, но что теперь настало время для второго завтрака.

Ну и он повел Дороти в Half Brow, где уже в одиннадцать часов все едят сосиски и соленые крендели и пьют пиво. Ну а после того, как они съели свои сосиски и напились пива, он захотел повести Дороти на прогулку, но не успели они пройти и нескольких кварталов, как наступило время ланча. Ну и они съели очень сытный ланч, а потом он купил ей большую коробку шоколада с ликером и повел ее на концерт. После первого акта Рудольф проголодался, и им пришлось пойти и встать в вестибюле в очередь, чтобы взять несколько сэндвичей и пиво. Но Дороти не очень понравилось шоу, и поэтому после второго акта Рудольф сказал, что им и в самом деле лучше уйти, потому что все равно пора пить чай. Ну и после довольно сытного чая Рудольф пригласил Дороти на обед, а Дороти уже слишком ослабела, чтобы сказать «нет». Ну а после обеда они пошли в пивной зал за пивом и крекерами. Но в конце концов Дороти стала приходить в себя и попросила Рудольфа доставить ее обратно в отель. Ну и Рудольф сказал, что, конечно, доставит, но что сначала им нужно перекусить. Так что сегодня Дороти чувствует себя почти такой же разбитой, как и я, вот только Дороти — не последователь «христианской науки», и потому единственное, что она может, — это страдать.

Но, несмотря на все заповеди «христианской науки», я, кажется, и в самом деле начинаю чувствовать себя довольно беспомощной, когда подумаю о Вене. Ну, то есть я хочу сказать, ведь мистер Эйсман сейчас в Вене, и я не представляю, как я смогу проводить почти все время с мистером Эйсманом и почти все время с мистером Споффардом и при этом не дать им встретиться друг с другом?

Потому что мне кажется, что мистер Споффард не сможет понять, почему это мистер Эйсман тратит так много денег на мое образование.

Дороти по-прежнему старается меня расстроить, напоминая о мисс Чэпмен. Потому что Дороти говорит, что когда мисс Чэпмен увидит нас с мистером Споффардом вместе, то Дороти уверена, что мисс Чэпмен срочно телеграфирует известному специалисту по безумию. Так что мне приходится изо всех сил заставлять себя следовать заповедям «христианской науки» и все-таки надеяться на лучшее.

25 мая

Итак, пока что все идет как нельзя лучше. Потому что мистер Эйсман очень, очень занят весь день своими пуговичными делами, и поэтому он велел мне ходить повсюду с Дороти. Так что весь день я ходила повсюду с мистером Споффардом. Ну а потом я сказала мистеру Споффарду, что мне и в самом деле не интересны те места, куда он ходит по вечерам, и что лучше я пойду спать, чтобы быть готовой к завтрашнему дню. Ну и потом мы с Дороти отправились на обед с мистером Эйсманом, а потом на шоу и в кабаре под названием «Красная шляпка», где и просидели до поздней ночи. И только благодаря шампанскому я смогла все это выдержать.

Так что если мы будем следить за мистером Споффардом и не будем все время налетать друг на друга в тех местах, куда он ходит смотреть на то, на что нам, американцам, смотреть не следует, то все обойдется как нельзя лучше. И я хочу сказать, я даже удержала мистера Споффарда от того, чтобы опять идти осматривать музеи, потому что сказала, что я больше люблю природу и что, когда вы смотрите на природу, вы можете смотреть на нее в парке, сидя в коляске, а это намного легче для ног. Ну и теперь он начинает говорить о том, как бы ему хотелось, чтобы я встретилась с его матерью. Так что похоже, что все и в самом деле складывается к лучшему.

Но вчера вечером мне пришлось очень нелегко с мистером Эйсманом. Потому что я хочу сказать, что по вечерам мистер Эйсман бывает в ужасном состоянии, потому что всякий раз, когда он договаривается о встрече на пуговичной фабрике, вдруг оказывается, что именно в это время все джентльмены в Вене идут в кофейни и сидят там. Или же всякий раз, когда он договаривается о встрече на пуговичной фабрике, некоторым венским джентльменам вдруг приходит в голову мысль устроить пикник, и тогда все они надевают короткие штаны с голыми коленками, и все они вставляют перья в свои шляпы, и все они идут в Тироль.

И это в самом деле очень сильно расстраивает мистера Эйсмана. Но я думаю, что если кто и должен расстраиваться, так это я, потому что, в конце концов, когда девушка не спит уже неделю, она не в состоянии ничем помочь тому, кто ходит весь расстроенный.

27 мая

В конце концов я «сломалась», и мистер Споффард сказал, что, когда такая малышка, как я, пытается перевоспитать весь мир, она пытается сделать слишком много, особенно если начинает с такой девушки, как Дороти. Ну и еще он сказал, что в Вене есть знаменитый доктор, по имени доктор Фрейд, который может прекратить мои страдания, потому что он не прописывает девушке никакой медицины, а просто успокаивает с помощью психоанализа. Ну и вчера он привел меня к доктору Фрейду, и мы с доктором Фрейдом довольно долго говорили по-английски.

Ну и оказалось, что у каждого есть то, что называется «inhibitions» — это когда вы хотите сделать что-то и не делаете, ну а потом мечтаете об этом. Ну и доктор Фрейд спросил, мечтала ли я когда-нибудь о чем-нибудь? Но я сказала, что по-настоящему я никогда и ни о чем не мечтала. Ну, то есть я хочу сказать, что я так часто использую свои мозги в дневное время, что мне кажется, что ночью они уже неспособны ни на что другое, кроме отдыха. Ну и доктор Фрейд был очень, очень удивлен, увидев девушку, которая никогда и ни о чем не мечтала. Ну а потом он попросил меня рассказать ему все о моей жизни. И я хочу сказать, что он очень, очень симпатичный и что он, похоже, знает, как разговорить девушку. Ну, то есть я хочу сказать, что я рассказала ему такие вещи, которые я не доверила бы даже своему дневнику.

И, как мне показалось, он был очень, очень заинтересован девушкой, которая всегда делает все, что хочет. И он спросил меня, неужели мне никогда не хотелось сделать что-нибудь такое, чего я не смогла бы сделать? Ну, например, не хотелось ли мне когда-нибудь сделать что-нибудь действительно ужасное, ну, например, не хотелось ли мне когда-нибудь кого-нибудь застрелить? Ну и я сказала, что хотелось, но что пуля только задела легкое мистера Дженнингса и вышла с обратной стороны.

И тогда доктор Фрейд взглянул на меня раз, другой и сказал, что он все равно не верит, что такое может быть. А потом он позвал своего ассистента и все показывал на меня и что-то долго говорил своему ассистенту на их венском языке. А потом его ассистент посмотрел на меня так, словно я была каким-то необыкновенным случаем. И потом доктор Фрейд сказал, что все, что мне нужно, это заиметь несколько «inhibitions» и хорошо выспаться.

29 мая

Дела и вправду принимают опасный оборот. Потому что вчера мистер Споффард и мистер Эйсман оба оказались в вестибюле отеля «Бристоль», и мне пришлось сделать вид, что я их не заметила. То есть я хочу сказать, что совсем не трудно сделать вид, что девушка не заметила одного джентльмена, но притвориться, что не видишь сразу двух джентльменов — это совсем не просто. Так что или скоро что-нибудь произойдет, или я буду вынуждена признать, что не все в жизни происходит к лучшему.

Итак, сегодня после полудня мы с Дороти договорились встретиться на чае с графом Сальмом. Но только в Вене это называется не «чай», а это называется «yowzer», и в Вене пьют не чай, а кофе. И я хочу сказать, что это выглядит довольно необычно, когда все джентльмены в Вене вдруг прекращают работу и идут в «yowzer» где-то через час после того, как все они закончили свой ланч. Но мне кажется, что время и в самом деле не много значит для венского джентльмена, за исключением того, когда нужно идти в «yowzer» и которое все они, наверное, ощущают инстинктивно. Но, похоже, они не очень-то расстроятся, даже если ошибутся и придут в «yowzer» слишком рано. Потому что мистер Эйсман говорит, что, как только наступает время заняться пуговичными делами, у венских джентльменов пропадает всякий интерес, пока, наконец, мистер Эйсман не становится таким нервным, что может закричать.

Ну и мы отправились в Deimels и встретились там с графом Сальмом. И в тот момент, когда мы с графом пили кофе, мы вдруг увидели, как появились мать мистера Споффарда со своей компаньонкой мисс Чэпмен, и мне показалось, что мисс Чэпмен долго смотрела на меня, а потом что-то долго говорила обо мне матери мистера Споффарда. Ну и я стала немного нервничать, потому что мне и в самом деле не хотелось бы, чтобы в этот момент мы были с графом Сальмом. Ну, то есть я хочу сказать, что было нелегко заставить мистера Споффарда поверить, что я пытаюсь перевоспитать Дороти, но если мне придется убеждать его, что я пытаюсь перевоспитать и графа Сальма, он может начать думать, что всему есть предел.

Но похоже, что мать мистера Споффарда довольно глуховата, потому что она пользовалась слуховой трубкой, так что я не могла не услышать довольно многое из того, что говорила обо мне мисс Чэпмен, даже если это и не такой хороший этикет — подслушивать чужие разговоры. Кажется, мисс Чэпмен называла меня «это существо», и еще она говорила, что именно я была причиной того, что голова у ее сына в последнее время забита чем угодно, только не заботой о матери.

Ну и тогда мать мистера Споффарда взглянула на меня раз, другой, хотя это не такой уж хороший этикет — разглядывать человека. А мисс Чэпмен все продолжала говорить о чем-то матери мистера Споффарда, и я услышала, как она упомянула Вилли Гвина, так что я думаю, что мисс Чэпмен навела обо мне некоторые справки, и мне кажется, что она слышала о том, что вся семья Вилли Гвина довольно долго беседовала со мной и уговаривала не выходить замуж за Вилли в обмен на десять тысяч долларов.

Так что мне бы хотелось, чтобы мистер Споффард представил меня своей матери прежде, чем она будет набита предубеждениями. Потому что мне начинает казаться, что одно событие нагромождается на другое, тогда как я почти на грани нервного срыва, и у меня до сих пор не было времени на то, чтобы последовать советам, которые дает девушкам доктор Фрейд.

Так что сегодня вечером я собираюсь сказать мистеру Эйсману, что хочу пораньше лечь, и после этого отправиться на прогулку с мистером Споффардом, чтобы посмотреть на природу. И тогда он, возможно, скажет, наконец, что-нибудь определенное, потому что ничто так не располагает джентльмена вести себя определенно, как прогулки на природе, особенно при луне.

30 мая

Итак, вчера вечером мы с мистером Споффардом довольно долго гуляли в парке, но на венском языке это называется не «парк», а «Пратер». Ну и Пратер — это действительно божественно, потому что он почти такой же, как Кони-Айленд, но в то же время он в лесу и весь набит деревьями, и там есть довольно длинная дорога для людей, которые гуляют на лошадях с колясками.

Ну и оказалось, что мисс Чэпмен очень много наговорила обо мне матери мистера Споффарда. И похоже, что она наводила обо мне справки, и я была действительно удивлена, услышав все те слухи, которые мисс Чэпмен, похоже, разузнала обо мне, за исключением того, что мистер Эйсман занимается моим образованием.

И тогда я сказала мистеру Споффарду, что я не всегда была такой хорошей, как сейчас, поскольку мир был полон джентльменов, которые были не чем иным, как волками в овечьей шкуре, и которые только и делали, что злоупотребляли доверчивостью девушек. Ну и я и в самом деле не могла удержаться от слез. А потом я рассказала мистеру Споффарду, какой совсем малышкой из Литл-Рока я была, когда впервые его покинула, и тогда даже у мистера Споффарда на глазах появились слезы.

И еще я рассказала ему, что происхожу из очень, очень хорошей семьи, потому что мой папа был очень интеллектуальным, и он был очень, очень выдающимся, и все в городе всегда говорили, что он очень интеллектуальный. И еще я сказала мистеру Споффарду, что, когда я покинула Литл-Рок, я думала, что все джентльмены ничего другого не желают, кроме как защищать нас, девушек, а к тому времени, когда я выяснила, что не так уж сильно они этого хотят, было уже поздно.

А потом мистер Споффард долго плакал. И тогда я рассказала ему, как в конце концов я перевоспиталась, читая все, что писали о нем в газетах, и когда я увидела его в «Восточном экспрессе», я подумала, что это — судьба. И еще я сказала мистеру Споффарду, что думаю, что девушку, которая жила неправильно, а потом исправилась, можно считать более правильной, чем ту, которая родилась сразу правильной и с которой никогда ничего не происходило. Ну и тогда мистер Споффард нагнулся и поцеловал меня в лоб поцелуем, полным благоговения, и сказал, что я сильно напоминаю ему девушку, которая получила огромную известность благодаря Библии и которую звали, кажется, Магдалина. Ну и потом он сказал, что он и сам пел когда-то в церковном хоре, так что кто он такой, чтобы первым бросить камень в такую девушку, как я?

Ну и так мы катались по Пратеру, пока не стало совсем поздно, и это действительно было божественно, потому что светила луна, и мы говорили о морали, и все оркестры в Пратере играли в отдалении песню «Мама любит папу». Потому что «Мама любит папу» только что дошла до Вены и все, похоже, были от нее без ума, хотя в Америке она и устарела.

Нет, все-таки все в жизни всегда происходит к лучшему, потому что сегодня утром позвонил мистер Споффард и сказал, что хочет, чтобы я познакомилась с его матерью. Ну и я сказала, что мне бы хотелось позавтракать с его матерью наедине, потому что мы могли бы иметь небольшой tet-a-tet, если бы были только вдвоем. Ну и еще я сказала, чтобы он привел свою мать на ланч в наш с Дороти номер, потому что думаю, что тогда мисс Чэпмен не сможет зайти в нашу комнату и все испортить.

Ну и тогда он привел свою мать в нашу гостиную, и я надела совсем простое маленькое платье из органди, с которого спорола все оборки, и еще у меня была пара черных кружевных митенок, которые Дороти обычно надевала в Фоли, и я надела туфли без всяких каблуков. А когда он представил нас друг другу, я рассыпалась в любезностях, потому что всегда считала, что это так необычно, когда любезностями сыпет девушка.

Потом он оставил нас одних, и мы немного поговорили, и я рассказала матери мистера Споффарда, что я совсем не такая, как все эти современные девицы, потому что воспитание мое было несколько старомодным. Но мать мистера Споффарда сказала, что мисс Чэпмен ей сказала, что она слышала, что я совсем не была такой уж старомодной. Но я сказала, что я настолько старомодна, что всегда полна уважения к старшим, и что я бы никогда не осмелилась говорить старшим, что им следует делать, как это делает, например, мисс Чэпмен, которая, похоже, говорит матери мистера Споффарда, что она должна делать.

Ну а потом я заказала ланч и подумала, что чуть-чуть шампанского позволило бы матери мистера Споффарда почувствовать себя намного лучше, и спросила ее, любит ли она шампанское? Ну и оказалось, что она и в самом деле очень, очень любит шампанское, но что мисс Чэпмен считает, что это не очень правильно для человека — пить спиртное. Но я сказала, что я последовательница «христианского учения» и что все его последователи верят, что ни в чем не может быть никакого вреда, так что ну какой может быть вред от маленькой бутылочки шампанского? Ну и похоже, что мать мистера Споффарда никогда раньше не смотрела на вещи таким образом, потому что сказала, что мисс Чэпмен тоже верит в «христианское учение», но что мисс Чэпмен верит, что слова о том, что пить полезно, больше относятся к воде.

А потом мы позавтракали, и мать мистера Споффарда стала чувствовать себя очень, очень хорошо. Ну и я подумала, что нам совсем не повредит еще одна бутылочка шампанского, и сказала, что я такая пылкая сторонница «христианского учения», что не поверю, что может быть какой-то вред от двух бутылочек шампанского. Ну и мы заказали еще одну бутылочку шампанского, после чего мать мистера Споффарда была так заинтригована «христианским учением», что сказала, что и в самом деле думает, что эта религия намного лучше, чем пресвитерианская. Ну и еще она сказала, что мисс Чэпмен всегда пытается следовать в жизни «христианской науке», но что мисс Чэпмен, похоже, никогда не понимала «христианскую науку» так глубоко, как я.

Ну и тогда я сказала, что думаю, что мисс Чэпмен просто завидует тому, как хорошо выглядит мать мистера Споффарда. И тогда она сказала, что это правда, потому что мисс Чэпмен всегда заставляет ее носить черные шляпы из конского волоса, считая, что такие шляпы почти не давят человеку на мозги. Ну и тогда я сказала, что собираюсь подарить ей одну из моих шляпок, украшенную большими розами. И я достала эту шляпку, но мы не смогли надеть ее на голову матери мистера Споффарда, потому что такие маленькие шляпки рассчитаны на стриженые волосы. Ну и тогда я подумала, не взять ли мне ножницы, чтобы подстричь мать мистера Споффарда, но потом решила, что для одного дня я сделала уже достаточно.

Итак, мать Генри сказала, что я и вправду самая веселая девушка, которую она когда-либо видела, и когда Генри пришел, чтобы отвести свою мать в ее апартаменты, она не хотела уходить. Но после того, как он увел ее, он позвонил мне по телефону и был очень, очень взволнован, и сказал, что хочет попросить меня о чем-то очень, очень важном. Ну и я сказала, что хотела бы увидеться с ним сегодня вечером.

Но сейчас я собираюсь повидать мистера Эйсмана, потому что у меня есть одна идея относительно одного очень, очень важного дела, которое не терпит отлагательств.

31 мая

Итак, мы с Дороти и мистером Эйсманом опять в поезде и направляемся в какое-то место под названием Буда Пешт. И я больше не виделась с Генри до самого отъезда, но оставила ему письмо. Потому что я думаю, что было бы совсем неплохо, если бы он написал мне то, о чем хотел спросить, вместо того чтобы спрашивать меня об этом. Но ведь он не сможет написать мне, если я буду в том же городе, что и он. Так что я сообщила ему в письме, что мне пришлось за пять минут покинуть Вену, потому что выяснилось, что Дороти была уже почти на грани неправильных поступков, и что если я не увезу ее подальше, то все мои заботы о ее морали окажутся напрасными. Ну и я попросила его написать мне то, что он хотел бы у меня спросить, и отправить почтой в отель «Ритц» в Буда Пеште. Потому что я всегда верила в старую поговорку: «Скажи это письменно».

Совсем нетрудно было заставить мистера Эйсмана уехать из Вены, потому что вчера он отправился посмотреть на пуговичную фабрику, но оказалось, что все люди на пуговичной фабрике не работают, а устраивают вечеринку по случаю дня рождения какого-то святого. И оказалось, что всякий раз, когда у какого-нибудь святого день рождения, все бросают работу и устраивают вечеринку. Ну и тогда мистер Эйсман взглянул на свой календарь и обнаружил, что каждую неделю рождается какой-нибудь святой. И тогда он решил, что Америка его вполне устраивает.

Генри не смог последовать за мной в Буда Пешт, потому что его мать лечилась у доктора Фрейда и похоже, что она была намного более тяжелым случаем, чем я. Ну, то есть я хочу сказать, что это очень тяжелый случай для доктора Фрейда, потому что мне кажется, что мать мистера Споффарда не может отличить, где у нее мечты, а где реальность, и поэтому она рассказывает доктору Фрейду все подряд, и ему приходится призывать на помощь весь свой здравый смысл. И я хочу сказать, что, когда она рассказала ему, что один очень, очень красивый молодой джентльмен пытался флиртовать с ней на Пятой авеню, доктору Фрейду пришлось призвать на помощь всю свою рассудительность.

Итак, скоро мы вновь будем в отеле «Ритц», и я должна сказать, что это будет просто замечательно — обнаружить отель «Ритц» прямо в Центре Европы.

1 июня

Итак, вчера пришло письмо от Генри, в котором черным по белому было написано, что он и его мать никогда не встречали такой девушки, как я, и поэтому он хочет, чтобы я вышла за него замуж.

Я отнесла письмо Генри к фотографу и сделала с него несколько копий: ведь девушка может и потерять письмо, и тогда у нее не останется ничего, что напоминало бы ей о мистере Споффарде. Но Дороти говорит, что письмо Генри нельзя выпускать из рук, потому что она не думает, что копии могут использоваться в качестве судебных доказательств.

Сегодня после обеда я получила телеграмму от Генри, и в ней говорится, что отец Генри очень, очень болен в Нью-Йорке, и что сам Генри вынужден уехать немедленно, и что его сердце разбито тем, что он не увиделся со мною еще раз, и что я должна послать ответ телеграфом, чтобы на душе у него было спокойно, когда он будет возвращаться в Нью-Йорк.

Ну и я послала ему телеграмму и приняла его предложение. И сегодня вечером я получила другую телеграмму, в которой Генри сообщает, что они с мамой очень, очень счастливы и что его мать уже едва может выносить мисс Чэпмен, и Генри говорит, что он надеется, что я решу ехать прямо в Нью-Йорк, чтобы составить компанию его матери. Потому что он думает, что в Нью-Йорке мне будет легче перевоспитывать Дороти, поскольку там сухой закон и никто не может достать ничего, что можно было бы выпить.

Так что теперь я во что бы то ни стало должна наконец решить, хочу ли я выйти замуж за Генри. Потому что я слишком хорошо знаю таких джентльменов, как мистер Споффард, чтобы выходить за них замуж, как следует при этом не подумав. Потому что Генри — из того сорта джентльменов, которые очень сильно действуют девушке на нервы, а когда джентльмену больше нечем заняться, кроме как действовать девушке на нервы, тогда и вправду может оказаться, что всему есть предел.

Потому что, когда у джентльмена есть бизнес, у него есть офис, и джентльмен должен ходить в офис. Но когда бизнес джентльмена — только смотреть на бизнес других, то джентльмен всегда на грани того, чтобы ходить взад-вперед из дома и обратно, и тогда девушка и в самом деле уже не сможет сказать, что она распоряжается своим временем. А если Генри не будет ходить туда-обратно, то этим может заняться его мать, потому что она, как мне кажется, думает, что во мне нет ничего, кроме веселья.

Так что это такая проблема, что мне кажется, я попала в весьма затруднительное положение, потому что, возможно, было бы и лучше, если бы Генри решил, что ему не следует жениться и что ему лучше передумать и отказаться от девушки, и тогда это было бы совершенно правильно, если бы девушка подала на него в суд за «нарушение обязательства».

Но я и вправду думаю, что нам с Дороти в любом случае лучше вернуться в Нью-Йорк. Так что я посмотрю, отправит ли нас мистер Эйсман обратно. Ну, то есть я хочу сказать, что я не думаю, что мистер Эйсман будет возражать, чтобы мы с Дороти вернулись в Америку, потому что, если он будет возражать, я опять начну ходить по магазинам, а это всегда заставляет мистера Эйсмана принимать любые мои условия.

Но в любом случае до возвращения в Нью-Йорк мне придется на что-то решиться. Потому что мы, девушки, и в самом деле не можем ничего с собой поделать, если у нас есть идеалы, и иногда моя душа начинает тянуться к чему-то романтическому, и я начинаю думать, что, может быть, есть в мире какое-то место, где есть джентльмен, который знает, как посмотреть на девушку и что сделать, как, например, граф Сальм, и у которого, конечно, есть деньги. А когда ум девушки начинает задумываться о таких романтических вещах, то этот ум уже не знает, выходить ли девушке за Генри или нет.

Мозги — это главное

14 июня

Итак, вчера мы с Дороти прибыли в Нью-Йорк, потому что мистер Эйсман к конце концов решил отправить нас домой, потому что, как он сказал, весь его пуговичный бизнес уже не выдерживает такого напряжения, которого требует мое образование в Европе. Так что мы расстались с мистером Эйсманом в Буда Пеште, потому что ему нужно было еще заехать в Берлин, чтобы навестить там своих голодающих родственников, которые со времен войны только и делают, что голодают. Ну и он написал мне как раз перед нашим отплытием и сообщил, что разыскал своих голодающих родственников, и навестил их всех, и решил не брать их с собой в Америку, потому что среди его голодающих родственников не оказалось ни одного, кто мог бы путешествовать по железнодорожному билету без дополнительной платы за лишний вес.

Ну и мы с Дороти сели на пароход, и все время, пока мы плыли, я думала, хочу ли я выйти замуж за знаменитого Генри Споффарда или нет, потому что он ждал моего прибытия в Нью-Йорк и был так нетерпелив, что едва мог этого дождаться. Но, даже если я и не выйду замуж за Генри, я все равно не зря потратила на него время, потому что у меня осталось несколько его писем, которые могут мне очень, очень пригодиться, если я не выйду за него замуж. Да и Дороти, похоже, совершенно со мной согласна, потому что говорит, что единственное, что она могла бы вынести, имея дело с Генри, это стать его вдовой в восемнадцатилетнем возрасте.

Так что, еще поднимаясь на пароход, я решила не давать себе труда знакомиться с какими-нибудь джентльменами, потому что ну что толку знакомиться с джентльменами, если на пароходе больше нечего делать, кроме как ходить за покупками в маленький магазинчик, в котором нет ни одной вещи дороже пяти долларов… И кроме того, если бы я познакомилась с джентльменом на корабле, он захотел бы увидеться со мной и на суше, и тогда мы с ним вполне могли бы налететь на Генри.

Но потом я услышала, что с нами плывет один джентльмен — торговец бриллиантами из города под названием Амстердам. Ну и тогда я познакомилась с этим джентльменом, и мы повсюду ходили вместе, но так поссорились в тот вечер, когда приплыли в Нью-Йорк, что я даже не взглянула на него, когда спускалась вниз по трапу. Ну а бриллианты я положила в сумочку и ничего не сказала о них на таможне.

Генри ждал меня у таможни, потому что он прибыл из Пенсильвании, чтобы встретить меня, потому что их загородное поместье находится в Пенсильвании, а отец Генри очень, очень болен, так что Генри все время приходится быть с ним. Ну и все репортеры тоже были у таможни, потому что прослышали о нашей помолвке и хотели бы знать, кем я была до того, как стать невестой Генри. Ну и я сказала, что я была всего лишь светской девушкой из Литл-Рока, штат Арканзас. И потом я ужасно сердилась на Дороти, потому что один из репортеров спросил Дороти, когда состоялся мой дебют в светском обществе Литл-Рока, ну и Дороти сказала, что свой дебют я сделала на ежегодной уличной ярмарке, когда мне было пятнадцать лет. Ну, то есть я хочу сказать, Дороти никогда не упустит случая показать всем, какая она нерафинированная девушка, даже когда разговаривает с такими литературными джентльменами, как репортеры.

Ну а потом Генри на своем «роллс-ройсе» привез меня ко мне на квартиру и, когда мы поднимались по лестнице, сказал, что хочет подарить мне обручальное кольцо. Ну и тут я и в самом деле вся затрепетала. Ну и Генри сказал, что он был у Картье и пересмотрел там все обручальные кольца, и после того, как он их все пересмотрел, он решил, что эти кольца недостаточно хороши для меня. Ну и тут он достал из кармана коробочку, и я и в самом деле была заинтригована. И тогда Генри сказал, что когда он смотрел на все эти огромные бриллианты, он вдруг почувствовал, какие они холодные и бесчувственные, и поэтому вместо них он намерен подарить мне свое простое железное кольцо выпускника Амхерст-колледжа. Ну и тогда я посмотрела на него раз, другой… Но я слишком хорошо держу себя в руках, чтобы что-нибудь говорить на этой стадии игры, так что я только сказала, что это и в самом деле очень мило с его стороны — быть таким сентиментальным.

Ну а потом Генри сказал, что ему придется вернуться в Пенсильванию, потому что его отец ужасно не хочет, чтобы мы поженились. Ну и тогда я сказала Генри, что, может быть, если я встречусь с его отцом, мне удастся уговорить его, потому что мне, кажется, всегда удается уговорить любого джентльмена. Но Генри сказал, что в том-то и беда, что любая девушка всегда может уговорить его отца, и что они всегда рискуют, когда позволяют ему исчезать из виду, и всегда рискуют, когда позволяют ему ходить одному в церковь. Потому что, когда в последний раз он отправился в церковь один, какая-то девушка уговорила его на углу улицы, и, когда он вернулся домой без единого пенса, ему никто не поверил, что он оставил все деньги на церковной тарелке, потому что за последние пятьдесят лет он никогда не оставлял на этой тарелке больше десяти центов.

Так что мне кажется, что настоящая причина, почему его отец не хочет, чтобы Генри на мне женился, состоит в том, что он считает, что сам Генри всегда получает все удовольствия, но всякий раз, когда отец даст понять, что он тоже не прочь был бы поразвлечься, Генри пресекает его, и даже не позволяет ему лечиться в больнице, где он тоже мог бы немного поразвлечься, а держит его дома, где за ним ухаживает сиделка, которую нашел ему Генри, и эта сиделка — мужчина. Так что все его возражения, похоже, не что иное, как дух взаимности. Но Генри говорит, что все эти возражения ненадолго, потому что отцу почти девяносто и рано или поздно, но Природа возьмет свое.

Ну и тогда Дороти сказала, что я просто дура, если трачу время на Генри, вместо того чтобы постараться и познакомиться с его отцом, и тогда все стало бы делом нескольких месяцев и я практически стала бы хозяйкой штата Пенсильвания. Но я не думаю, что мне следовало бы воспользоваться советом Дороти, потому что отца Генри стерегут, как хищника, а сам Генри — его поверенный в делах, так что ничего хорошего из этого не выйдет. Да и, в конце концов, почему я должна следовать советам такой девушки, как Дороти, которая объехала всю Европу, и все, с чем она вернулась домой, — это маленькая браслетка?

Ну так вот, Генри провел вечер у меня, а потом вернулся в Пенсильванию, чтобы обязательно быть там во вторник утром. Потому что Генри принадлежит к одному обществу, которое собирается каждое утро по вторникам и занимается тем, что просматривает все сценарии и вырезает из них все сцены, в которых есть что-нибудь неприличное, на что всем остальным людям смотреть не следует. Ну и потом они соединяют все эти рискованные сцены вместе и начинают просматривать их снова и снова. Так что это ужасно трудно — вытащить Генри куда-нибудь во вторник утром, потому он едва может дождаться, когда наступит очередной вторник. Потому что мне кажется, что ничто не доставляет ему такого удовольствия, как проверять и осуждать все безнравственные сценарии, но после того, как сценарии были однажды проверены, он теряет к ним всякий интерес.

Ну и после того, как Генри уехал, мы долго беседовала с моей горничной Лулу, которая присматривала за квартирой в мое отсутствие. Ну и Лулу и вправду думает, что в конце концов мне следует выйти замуж за мистера Споффарда, потому что Лулу говорит, что она все время изучала мистера Споффарда, пока распаковывала чемоданы, и Лулу говорит, что она уверена, что в любое время, как только мне захочется удрать от мистера Споффарда, мне стоит только посадить его на пол и дать ему на цензуру пачку неприличных французских открыток, и после этого отсутствовать столько, сколько мне захочется.

Ну а Генри собирается пригласить меня на уик-энд в Пенсильванию, чтобы я познакомилась с его семьей. Но если семья Генри такая же благовоспитанная, каким кажется сам Генри, то такая поездка будет тяжелым испытанием даже для такой девушки, как я.

15 июня

Вчерашнее утро оказалось судом божьим для такой рафинированной девушки, как я, потому что во всех газетах сообщалось о нашей с Генри помолвке, но все газеты опустили ту часть, где говорится обо мне как о бывшей светской девушке, и только в одной газете об этом говорилось, но со слов Дороти, то есть что я дебютировала на карнавале.

Ну и тогда я позвонила Дороти в «Ритц» и сказала, что такой девушке, как она, не следует открывать рот в присутствии репортеров. Ну и оказалось, что многие репортеры до сих пор звонят ей, но Дороти говорит, что никому из них она ничего не говорила, за исключением одного, который спросил у Дороти, чем я зарабатываю себе на жизнь, и она ответила ему, что «пуговицами». Но Дороти и в самом деле не следовало бы говорить этого, потому что мало кому известно, что мистер Эйсман занимается моим образованием, но сам он известен всему Чикаго как Гас Эйсман Король Пуговиц. Так что одна мысль может навести на другую, и людские умы могут начать о чем-нибудь догадываться.

Но Дороти утверждает, что ничего больше она обо мне не говорила, и даже не упоминала о том, что я — дебютантка Литл-Рока, потому что ведь, в конце концов, Дороти знает, что у меня и в самом деле не было дебюта, потому что как раз тогда, когда мне следовало его устраивать, мой друг-джентльмен мистер Дженнингс был прострелен из револьвера. Ну а после того, как закончился суд и все присяжные меня оправдали, я была и вправду слишком утомлена, чтобы устраивать какие-то дебюты.

Ну и тут Дороти сказала, что почему бы нам сейчас не закатить бы вечеринку, которая и стала бы моим дебютом в свете, и я поставила бы всех на место. Потому что Дороти, похоже, умрет без вечеринки. И я хочу сказать, что это первые разумные слова, которые Дороти до сих пор произносила, потому что я и в самом деле думаю, что любая девушка, которая помолвлена с таким джентльменом, как мистер Споффард, который происходит из такой хорошей, старой семьи, действительно должна быть дебютанткой.

И тогда я сказала Дороти, чтобы она сейчас же ехала ко мне, чтобы составить план моего дебюта, но что нам следует все делать очень, очень тихо и устроить вечеринку завтра вечером, потому что если Генри услышит, что я устраиваю дебют, то он примчится из Пенсильвании и может все испортить, потому что единственное, что должен сделать Генри, чтобы испортить вечеринку, — это появиться на ней. Ну и Дороти тут же приехала ко мне, и мы составили с ней план моего дебюта.

Ну, во-первых, мы решили не рассылать никаких приглашений, потому что глупо было бы печатать их, если все джентльмены, которых мы намерены пригласить на мой дебют, — члены Рэкет-клуба, и я могу просто написать объявление о том, что я устраиваю дебют, и отдать его Вилли Гвину, чтобы Вилли Гвин повесил его в клубе на доске для объявлений.

Ну и Вилли Гвин действительно повесил это объявление, а потом позвонил мне и сказал, что такого энтузиазма он еще не видел и что весь Рэкет-клуб придет на мой дебют в полном составе. Ну и тогда мы стали планировать, кого из девушек нам пригласить на мой дебют, потому что до сих пор я не была знакома со многими светскими женщинами, потому что, конечно, ведь девушка не может быть знакома со светскими женщинами, пока не состоится ее дебют, после которого все светские женщины приходят к ней и приглашают дебютантку к себе. Но я знакома почти со всеми светскими мужчинами, потому что почти все светские мужчины — это члены Рэкет-клуба. Так что после того, как на моем дебюте побывает весь Рэкет-клуб, все, что мне останется сделать, чтобы занять свое настоящее место в обществе, — это познакомиться с их сестрами и матерями, потому что с их возлюбленными я уже знакома.

Но мне кажется, что я всегда считала, что это замечательно, когда на вечеринке много девушек, если на вечеринке хватает джентльменов, и что это совершенно очаровательно, когда все девушки на вечеринке — из Фоли. Но я и в самом деле не смогла бы пригласить их на дебют, потому что ведь, в конце концов, они девушки не моего круга. Но я обдумала все это и решила, что даже если это и дурной тон — приглашать девушек из Фоли на вечеринку, то уж нанять их, чтобы они пришли на вечеринку как артистки и развлекли гостей — это тон вполне хороший. Ну а после того, как они побудут артистками и развлекут гостей, они могли бы присоединиться к нам, и это не будет светской ошибкой.

Ну и тут зазвонил телефон, и Дороти взяла трубку, и оказалось, что это был Джо Сангинетти — почти официальный поставщик спиртного для Рэкет-клуба. Ну и этот Джо сказал, что он услышал о моем дебюте и что если бы. Я позволила ему прийти и захватить с собой еще и членов клуба «Серебряные брызги» из Бруклина, то он бы обеспечил нас спиртным и гарантировал бы поток рома от пристани и до входной двери.

Ну и тогда Дороти сказала ему «да» и положила трубку, прежде чем сообщить мне о его предложении. Так что я даже рассердилась на Дороти, потому что клуб из Бруклина даже не упоминается в «Светском календаре» и ему совсем не место на дебюте девушки. Но Дороти сказала, что к тому времени, когда вечеринка будет в полном разгаре, только гений сможет вспомнить, к какому клубу он принадлежит. Но я и в самом деле уже почти пожалела, что попросила Дороти помочь мне спланировать дебют, за исключением того, что Дороти очень хорошо иметь на вечеринке, когда появляется полиция. Потому что Дороти всегда знает, как надо обращаться с полицейскими, и все полисмены, которых я знала, кончали тем, что безумно влюблялись в Дороти.

Ну и потом Дороти обзвонила всех репортеров всех газет и пригласила их на мой дебют, чтобы они могли увидеть все своими глазами. И еще Дороти сказала, что непременно увидит, как мой дебют окажется на первых страницах всех газет, даже если нам придется совершить убийство, чтобы добиться этого.

19 июня

Третий день идет моя дебютная вечеринка. И вчера вечером я, наконец, устала и отправилась в постель, потому что после нескольких дней я всегда теряю интерес к вечеринке. А вот Дороти, похоже, никогда не теряет интереса. И, когда я проснулась сегодня утром, она как раз говорила «до свидания» каким-то гостям.

Ну, то есть я хочу сказать, что в Дороти, наверное, очень много жизненной силы, потому что последними гостями нашей вечеринки были те, кого мы выловили из воды, когда позавчера мы всей компанией отправились поплавать на Лонг Бич, так что они были практически свежими, но Дороти прошла всю вечеринку с начала и до конца, даже не прерываясь, чтобы сходить в турецкие бани, как это делает большинство джентльменов.

Так что мой дебют — это действительно нечто новое, потому что заканчивали мою вечеринку совсем не те гости, которые ее начинали, а это действительно довольно необычно для девушки — иметь так много разных джентльменов на своем дебюте. Так что это и в самом деле был огромный успех, и все газеты только и делали, что восхваляли мой дебют. И я действительно почувствовала гордость, когда увидела на первой странице «Дейли Вью»: «Дебют Лорелеи — это восторг!» А еще одна газета так прямо и заявила, что если подобной вечеринкой я отмечаю лишь свой выход в свет, то они только надеются, что смогут дожить до того дня, когда я вдруг покину ряды дебютанток и займу свое законное место в свете.

Ну и еще мне и в самом деле не следует сердиться Дороти за то, что она пригласила Джо Сангинетти на мой дебют, потому что это был прекрасный способ обеспечить спиртное для вечеринки, а Джо Сангинетти свое слово больше чем сдержал. Ну, то есть я хочу сказать, его бутлегеры прямо с пристани подъезжали на такси к моему дому, и Джо беспокоило только то, что он не мог заставить своих ребят покинуть вечеринку после того, как они сгружали спиртное. Ну и в конце концов произошла совсем небольшая ссора, потому что Вилли Гвин заявил, что бутлегеры Джо оскорбляют членов его клуба, потому что не позволяют ребятам из Рэкет-клуба спеть их любимый квартет. Но бутлегеры Джо сказали, что ребята из Рэкет-клуба хотят петь неприличные песни, тогда как бутлегеры Джо хотели петь песни о Матери. Ну и тут все стали занимать чью-то сторону, но все девушки из Фоли с самого начала были на стороне бутлегеров Сангинетти, потому что, когда мы, девушки, слушали их песни, из глаз у нас текли слезы. Ну и это заставило ребят из Рэкет-клуба ревновать, и так, слово за слово, пока наконец кто-то не догадался позвонить в полицию.

Ну и тогда появилась полиция, и Дороти, как обычно, уговорила всю полицию, и оказалось, что вся полиция имеет строгий приказ от судьи Шультцмейера — того самого знаменитого судьи, который судит всех, кто занимается контрабандой спиртного, чтобы всякий раз, когда они ворвутся на какую-нибудь вечеринку, которая обещает быть нескучной, они звонили бы ему в любое время дня и ночи, потому что судья Шультцмейер — большой любитель вечеринок.

И поэтому наша полиция позвонила судье Шультцмейеру, и через мгновение он уже был у нас. Ну и во время вечеринки оба они — судья Шультцмейер и Джо Сангинетти — безумно влюбились в Дороти, ну и немножко поссорились, и судья сказал Джо, что если эта дрянь, которую Джо называет виски, годится для Питья, то он, судья, может применить к Джо закон и конфисковать все виски, но что его люди не будут тратить время на конфискацию у джентльмена, который уважает его вкусы, и он, судья, не опустится до того, чтобы заниматься конфискацией у Джо.

А около девяти часов утра судье Шультцмейеру пришлось покинуть вечеринку и пойти в суд, чтобы судить преступников, которые нарушают все законы, и потому ему пришлось оставить Дороти с Джо, и он был очень, очень сердит. И мне и вправду стало жаль всех тех, кто должен был предстать перед судьей Шультцмейером сегодня утром, потому что он в самом деле присудил им всем по девяносто дней тюрьмы и уже к 12 часам опять вернулся на вечеринку. Ну и потом он торчал на вечеринке до тех пор, пока мы всей компанией не собрались вчера пойти поплавать на Лонг Бич и когда он, кажется, уже вообще ничего не сознавал. Ну и мы выгрузили его у санатория в Городском Саду.

Так что моя дебютная вечеринка и в самом деле стала самым грандиозным событием светского сезона, потому что на второй день моей дебютной вечеринки сестра Вилли Гвина устраивала танцы у себя в усадьбе Гвинов на Лонг-Айленде, и Вилли Гвин сказал мне, что все стоящие джентльмены Нью-Йорка блистали на ее танцах своим отсутствием, поскольку все они были на моем дебюте. Так что похоже, что я и в самом деле вполне могла бы стать знаменитой хозяйкой дома, если бы смогла бы наконец уговорить себя стать миссис Генри Споффард-младший.

А сегодня утром мне позвонил Генри и сказал, что наконец-то он уговорил отца, так что он думает, что теперь мне не грозит опасность, если я встречусь с ним. Генри собирается приехать сегодня вечером, чтобы увезти меня в Пенсильванию, где я смогла бы познакомиться с его семьей и побывать в их историческом фамильном старом доме. Ну а потом он спросил меня о моей дебютной вечеринке, о которой, как мне показалось, упоминали некоторые газеты Филадельфии. Но я сказала, что мой дебют на самом деле не планировался, что все произошло стихийно и что я просто не решилась позвонить ему и оторвать от отца в Пенсильвании по причинам исключительно светского характера.

Так что сейчас я собираюсь к семье Генри и чувствую себя так, словно все мое будущее зависит от этого визита. Потому что если семью Генри я смогу выносить еще меньше, чем самого Генри, то я чувствую, что это дело закончится в суде.

21 июня

Итак, сейчас я провожу уик-энд с родителями Генри в их историческом фамильном старом доме в окрестностях Филадельфии и начинаю думать, что семья — это не единственное, что есть в мире, и что семейная жизнь годится только для тех, кто в состоянии ее выносить.

Ну, например, в семье Генри почти всегда встают ужасно рано. Ну, то есть я хочу сказать, что это совсем неплохо — вставать так рано, когда вам нужно что-то сделать. Но когда девушка встает рано, а делать ей нечего, все это начинает казаться совершенно бессмысленным.

Ну и вчера мы все встали очень рано, и только тогда я и познакомилась с семьей Генри, потому что, когда мы с Генри приехали на машине в Пенсильванию, все в доме уже спали, потому что было уже девять. Ну а утром мать Генри зашла в мою комнату, потому что мать Генри от меня просто в восторге, и ей хочется скопировать все мои платья, и ей нравится рассматривать все мои вещи, и смотреть, что я надеваю. Ну и тут она обнаружила коробку с ликерными конфетами, наполненными спиртным, и ужасно обрадовалась. Наконец, я оделась, а мать Генри выбросила пустую коробку из-под конфет, и я помогла ей спуститься по лестнице в столовую.

Генри ждал нас в столовой вместе со своей сестрой, и именно тогда я и познакомилась с сестрой Генри. Ну и оказалось, что сестра Генри никогда не была такой раньше, потому что никогда раньше она не носила ни мужские воротники, ни галстуки, пока во время войны не села за руль «скорой помощи». И вот теперь они не могли заставить ее снять все мужское. Потому что, даже несмотря на то, что война закончилась, сестра Генри, похоже, до сих пор считает, что обычная женская одежда лишает ее стойкости и мужества и очень расслабляет. И еще мне кажется, что сестра Генри думает только о лошадях и автомобилях, и если ее нет в гараже, то единственное место, где она чувствует себя счастливой — это конюшня. Ну, то есть я хочу сказать, что она и в самом деле почти не обращает внимания ни на кого в семье, и меньше всех — на Генри, потому что она, похоже, считает, что мозги у Генри совсем не мужские.

Ну а потом мы все сидели и ждали, когда появится отец Генри, чтобы вслух прочитать нам Библию перед завтраком. А потом случилось нечто, и в самом деле похожее на чудо. Потому что оказалось, что отец Генри практически месяцами живет в кресле на колесиках и его мужчине-сиделке приходится возить его повсюду. Ну и сиделка вкатил его в столовую, и тогда Генри сказал, что, мол, папа, эта девушка собирается стать твоей маленькой невесткой. Ну и тут отец Генри хорошенько посмотрел на меня, а потом встал со своего кресла на колесиках и пошел! Ну и все были очень, очень изумлены. Все, кроме Генри, потому что Генри знал своего отца как свои пять пальцев.

Ну и потом они все пытались его успокоить, и отец попытался прочитать нам что-нибудь из Библии, но не мог сосредоточиться на книге и едва ли мог чего-нибудь поесть. Потому что, когда джентльмен так стар, как отец Генри, он не может позволить себе одним глазом смотреть на девушку, а другим — на овсянку со сливками без того, чтобы не попасть в беду. Ну и в конце концов Генри не выдержал и сказал своему отцу, что ему придется вернуться в свою комнату, или же у него будет рецидив.

Ну и тогда мужчина-сиделка покатил его в комнату. И это было так трогательно, потому что отец Генри плакал как ребенок. Ну и я подумала о том, что мне советовала Дороти в отношении отца Генри, и действительно пришла к выводу, что если бы только отец Генри мог удрать от всех, чтобы самому распорядиться своим временем, то совет Дороти был бы не так уж плох.

Ну а после завтрака мы все собрались идти в церковь, кроме сестры Генри, потому что сестра Генри любит проводить все воскресенья в гараже, где она сначала разбирает старый семейный грузовик на части, а потом собирает его снова. И Генри говорит, что то, что сделала война с такой девушкой, как его сестра, хуже, чем сама война.

Ну и потом мы с Генри и его матерью отправились в церковь, а когда вернулись домой, у нас был ланч, и мне показалось, что ланч — это практически то же самое, что и завтрак, если не считать того, что отец Генри не смог спуститься в столовую, потому что после знакомства со мной он подхватил такую жестокую лихорадку, что пришлось посылать за доктором.

Ну а после полудня Генри отправился на молитвенное собрание, а я осталась с его матерью, чтобы мы с ней могли отдохнуть, чтобы вечером после ужина опять пойти в церковь. А поскольку мать Генри, похоже, считает, что я набита лишь радостью и весельем, то она едва ли позволит мне ускользнуть, потому что мать Генри ненавидит оставаться одна, потому что, когда она одна, похоже, что ее мозги вообще не работают.

А еще ей нравится примерять все мои шляпки и рассказывать о том, что все молодые люди в церковном хоре не могут отвести от нее глаз. Ну и девушке, конечно, приходится с ней соглашаться, хотя это и нелегко — соглашаться с человеком, который пользуется слуховой трубой. Потому что ведь рано или поздно вы просто теряете голос.

Ну а потом был ужин, и оказалось, что это практически то же самое, что и ланч, только к ужину вся новизна уже исчезла. И тогда я сказала Генри, что у меня слишком болит голова, чтобы идти в церковь, и тогда Генри с матерью отправились в церковь, а я — к себе в комнату, и там я села и задумалась. И я решила, что жизнь слишком коротка, чтобы только и делать, что гордиться своей семьей, даже если эта семья и ужасно богата. Так что самое лучшее, что я могу сделать, — это придумать что-нибудь такое, что могло бы заставить Генри отказаться от женитьбы на мне, и потом взять из этого все, что я смогу получить, и быть довольной.

22 июня

Итак, вчера я заставила Генри посадить меня на поезд в Филадельфии, а самому остаться дома, чтобы быть рядом с отцом на тот случай, если у отца случится рецидив.

Устроившись в своем купе, я села и решила, что пришло время любой ценой избавиться от Генри. И я подумала, что есть в мире одна вещь, способная вогнать в уныние любого джентльмена, — это хождение девушки по магазинам. Ведь даже мистер Эйсман, который, казалось, был рожден, чтобы водить нас, девушек, по Магазинам, и точно знает, чего тут можно ожидать, и тот бывает иногда просто обескуражен моим хождением по магазинам.

Ну и тогда я решила, что когда я вернусь в Нью-Йорк, то пойду в магазин Картье и попрошу все мои покупки записать на счет Генри. Ведь, в конце концов, о нашей помолвке писали все газеты, и деньги Генри — это мои деньги.

Ну и, когда я обдумывала все это, в дверь моего купе постучали, и я ответила «войдите», и это оказался джентльмен, который сказал, что он часто видел меня в Нью-Йорке и всегда хотел быть мне представленным, потому что у нас с ним много общих друзей. Ну и он протянул мне свою визитную карточку, на которой было написано его имя, и оказалось, что зовут его мистер Гильбертсон Монтроуз, а его профессия — сценарист. И тогда я предложила ему сесть, и мы повели литературную беседу.

И я и в самом деле почувствовала себя так, словно это был поворотный момент моей жизни, потому что наконец-то встретила джентльмена, который был не только артистом, но у которого были еще и мозги. Ну, то есть я хочу сказать, что он из того сорта джентльменов, у ног которого девушка может сидеть день за днем и слушать, и почти всегда при этом что-нибудь узнать. Потому что, в конце концов, ничто так не волнует девушку, как джентльмен, у которого есть мозги, особенно после уик-энда, который она провела с Генри.

Мистер Монтроуз все говорил и говорил до самого Нью-Йорка, а я все сидела и только слушала. Ну и, по словам мистера Монтроуза, выходило, что Шекспир — очень великий драматург, а «Гамлет» — знаменитая трагедия, а что касается романов, то у него нет сомнений, что все должны читать Диккенса. А когда мы разговаривали о поэзии, он так декламировал «Охоту Дана Макгрю», что я слышала, как палят из ружей.

И тогда я попросила мистера Монтроуза рассказать мне все о себе. Ну и оказалось, что мистер Монтроуз возвращается домой из Вашингтона, округ Колумбия, где он ходил в болгарское посольство, чтобы узнать, не сможет ли Болгария дать деньги на сценарий, который он написал на историческую тему — о сексуальной жизни Долли Мэдисон. Ну а с болгарами он познакомился в болгарском ресторане на Лексингтон-авеню, и именно поэтому ему пришла в голову идея попробовать получить у них деньги. Потому что мистер Монтроуз сказал, что он вполне мог бы наполнить весь сценарий болгарской пропагандой. И еще он сказал болгарскому послу, что его просто передергивает всякий раз, когда он видит, как невежественны американские любители кино во всем, что касается Болгарии.

Ну и тогда я сказала мистеру Монтроузу, что чувствую себя очень, очень незначительной, разговаривая с таким джентльменом, как он, который так много знает о Болгарии, тогда как единственное, что знаю о ней я, — что это где-то там, в Европе.

Ну и мистер Монтроуз сказал, что болгарский посол сомневается, что Долли Мэдисон — это очень важно для Болгарии, но мистер Монтроуз объяснил ему, что это потому он так считает, что практически ничего не знает о драматической конструкции. Потому что ведь в сценарии можно так все устроить, что у Долли Мэдисон был бы всего один любовник, который был бы болгарином и который собирался бы на ней жениться. Ну и тогда Долли могло бы стать интересно, на кого были бы похожи ее правнуки, выйди она замуж за болгарина, и тогда она могла бы сесть и мысленно представить себе Болгарию 1925 года, и тогда мистер Монтроуз съездил бы в Болгарию, чтобы сфотографировать ее пейзажи.

Однако болгарский посол отверг все предложения, но дал мистеру Монтроузу большую бутыль болгарского национального напитка. Ну и этот болгарский национальный напиток и в самом деле напоминает воду и поначалу кажется совсем некрепким, но пять минут спустя вам станет ясно, что вы ошиблись. Но про себя я подумала, что если подобная ошибка поможет мне забыть все то, что мне пришлось увидеть в Пенсильвании у Генри, то мне это просто необходимо. Ну и тогда мы выпили еще.

Ну а потом мистер Монтроуз рассказал, как тяжело ему живется в кинобизнесе, потому что никто не понимает его сценариев, которые выше их понимания. Потому что когда мистер Монтроуз пишет, например, о сексе, то это напоминает психологию, тогда как если о сексе пишут другие, то там нет ничего, кроме откровенных неглиже и красочных купаний в ванне, и мистер Монтроуз говорит, что у кино нет будущего, пока кино не станет говорить о сексе прямо и не признает, что сексуальные проблемы у женщин в двадцать пять ничуть не меньше, чем у девушки в шестнадцать.

Потому что мистер Монтроуз любит писать о женщинах, которые знают жизнь, и не выносит, когда на роли женщин, которые знают жизнь, идут пятнадцатилетние малышки, ничего о ней не знающие и даже ни разу не сидевшие в тюрьме.

Ну и тут, к нашему удивлению, оказалось, что мы уже в Нью-Йорке, и тогда я задумалась, почему такая же поездка с Генри в его «роллс-ройсе» показалась мне просто бесконечной? Ну и я решила, что деньги — это еще не все и что мозги — это главное.

Ну и мистер Монтроуз отвез меня домой, и теперь мы собираемся встречаться почти каждый день на ланче в «Ритце», чтобы продолжить наши литературные беседы.

А потом мне пришлось сесть и подумать, как мне отделаться от Генри, но в то же время не сделать ничего такого, о чем позднее я могла бы пожалеть. Ну и тогда я послала за Дороти. Потому что хотя Дороти, конечно, и не сильна в том, как заставить джентльмена потратить деньги, но у нее наверняка полно идей, как от него избавиться.

Сначала Дороти спросила, почему бы мне не воспользоваться случаем и не женить на себе Генри, потому что у нее есть такая мысль, что недели через две после свадьбы Генри непременно покончил бы с собой. И тогда я рассказала ей о своем плане сделать много-много покупок, и потом послать за Генри, и устроить все так, чтобы меня не было дома, когда он приедет, но чтобы там была Дороти, которая могла бы начать с ним беседу.

Ну и Дороти могла бы рассказать Генри обо всех моих покупках, и о том, как я сумасбродна и расточительна, и что не пройдет и года, как он окажется в богадельне, если вдруг вздумает на мне жениться. Ну и потом Дороти сказала, что я могу бросить прощальный взгляд на Генри и предоставить это дело ей, потому что в следующий раз я увижу его тогда, когда буду давать свидетельские показания в суде, где я могу и не узнать его, потому что она, Дороти, сумеет напустить на него такого страха, что Генри изменится в лице. Так что я решила положиться на Дороти и надеяться на лучшее.

10 июля

Итак, весь прошлый месяц пролетел, как один день, и я начинаю сознавать, что я одна из тех девушек, с которыми вечно что-то происходит, и еще мне следует признать, что жизнь, в конце концов, действительно прекрасна. Потому что события последних дней любой девушке вскружили бы голову.

Ну, то есть я хочу сказать, что первым делом я отправилась в магазин Картье и купила там совершенно восхитительный изумруд и довольно длинную нитку жемчуга и попросила записать все это на счет Генри. Ну а потом я позвонила самому Генри и сообщила, что очень, очень хотела бы его увидеть, и он был очень, очень доволен и сказал, что сейчас же выезжает.

Ну а потом я попросила Дороти приехать и встретить Генри, и показать ему мои покупки, которые я сделала за его счет. И Дороти должна сказать ему, что я, похоже, ужасно расточительна и что, похоже, это лишь начало.

Ну и я сказала Дороти, что она может в разговоре с Генри зайти так далеко, как пожелает, но так, чтобы не бросить тень на мою репутацию, потому что чем безупречней будет выглядеть моя репутация, тем лучше может все устроиться в дальнейшем.

Итак, Генри должен был появиться у меня на квартире где-то в четверть второго, и потому я приказала Лулу приготовить им с Дороти легкий ланч, а Дороти велела, чтобы она сказала Генри, что я отправилась в «Ритц» взглянуть на «бриллианты русской короны», которые там продает какой-то великий русский князь.

Ну и потом я в самом деле отправилась в «Ритц», но на ланч с мистером Монтроузом, потому что мистеру Монтроузу нравится обсуждать со мной все свои планы, и он даже говорит, что я ужасно напоминаю ему девушку по имени мадам Рекамье, с которой обсуждали свои планы все интеллектуальные джентльмены, даже когда кругом была французская революция.

Ну и у нас с мистером Монтроузом был очаровательный ланч, если не считать того, что я, кажется, никогда не замечаю, что я ем, когда рядом со мной мистер Монтроуз, потому что когда мистер Монтроуз говорит, то девушке не хочется ничего, кроме как смотреть на него и слушать. Но все время, пока мистер Монтроуз говорил, я не переставая думала о Дороти и терзалась от страха, что Дороти может зайти слишком далеко и рассказать Генри кое-что такое, что могло бы очень навредить мне в будущем. Ну и в конце концов, похоже, даже мистер Монтроуз заметил это и спросил: «Что случилось, девочка? О чем ты так задумалась?»

Ну и тогда я все ему рассказала, и он, похоже, глубоко задумался и в конце концов сказал: «Жаль, что тебе кажется, будто светская жизнь с мистером Споффардом наскучит тебе. Потому что мистер Споффард идеально подошел бы, чтобы профинансировать мой сценарий». Ну и потом мистер Монтроуз сказал, что сразу же понял, как идеально подхожу я на роль Долли Мэдисон, ну и тогда я сказала, что немного позже у меня и у самой могут появиться деньги и я могла бы сама профинансировать его сценарий. Но мистер Монтроуз сказал, что будет слишком поздно, потому что все кинокомпании уже стоят в очереди за его сценарием и расхватают его тут же.

Ну и тогда я почти запаниковала, потому что вдруг решила, что если бы я вышла замуж за Генри и занялась бы кинобизнесом, то жизнь с Генри и вправду могла бы быть не столь ужасной. Потому что если девушка была бы занята кино, то не имело бы значения, что ей приходится терпеть еще и Генри.

Но тут я подумала, что Дороти уже наверняка взялась за дело, и я сказала мистеру Монтроузу, что боюсь, что уже поздно. Ну и тогда я поспешила к телефону и позвонила к себе на квартиру, чтобы поговорить с Дороти. И спросила, что она сказала Генри. Ну и Дороти ответила, что она просто показала ему квадратный изумруд и сказала, что я купила эту безделушку к своему зеленому платью, но что на платье я посадила вдруг пятно, и что теперь я собираюсь отдать и изумруд, и платье своей Лулу. Ну и еще Дороти сказала, что просто показала Генри мой новый жемчуг и сказала, что я жалею, что купила белый, а не розовый, потому что белый — это так банально… И что поэтому я собираюсь попросить Лулу распустить всю нитку и пришить жемчужины на пеньюар.

И еще Дороти сказала Генри, что ей очень жаль, что я намерена купить себе «бриллианты русской короны», потому что у нее такое предчувствие, что они принесут мне несчастье, но что я сказала ей, что если это будет действительно так, то я смогу просто пойти ночью на реку Гудзон и в полнолуние бросить эти бриллианты в воду через левое плечо, и это снимет все проклятия.

Ну и потом она еще сказала, что после этого Генри стал проявлять нетерпение и что тогда Дороти сказала ему, что она была очень, очень рада, что я собираюсь, наконец, выйти замуж, потому что мне так не везет, что всякий раз, когда я бываю помолвлена, с моими женихами что-нибудь случается. Ну и Генри спросил, что именно. И Дороти сказала, что двое из них попали в психиатрическую больницу, один застрелился из-за долгов, а окрестные фермы приютили остальных. Ну и тогда Генри спросил ее, что довело их до этого? И Дороти ответила, что исключительно моя расточительность. И еще Дороти сказала ему, что удивлена, что Генри никогда не слышал ничего об этом, потому что стоит мне только посидеть за ланчем в «Ритце» с каким-нибудь известным брокером, как на другой же день цены на рынке стремительно катятся вниз. Дороти сказала, что она не хочет ни на что намекать, но что я обедала с одним очень, очень известным немцем как раз за день до того, как немецкая марка стала «падать».

Ну и тут я едва не потеряла рассудок и велела Дороти задержать Генри, пока я не приеду, чтобы успеть с ним объясниться. Я подождала у телефона, пока Дороти ходила посмотреть, на месте ли Генри. Ну и через минуту она вернулась и сообщила, что в гостиной никого нет, но что если я поспешу, то, без сомнения, увижу на Бродвее облако пыли, несущееся к Пенсильванскому вокзалу, и что это и будет Генри.

И тогда я вернулась к мистеру Монтроузу и сказала, что должна срочно поймать Генри у Пенсильванского вокзала, чего бы мне это ни стоило. И если бы кто-нибудь сказал, что мы покинули «Ритц» в спешке, то это было бы мягко сказано.

И когда мы с ним добрались до Пенсильванского вокзала, времени мне оставалось ровно столько, чтобы успеть вскочить в последний вагон поезда, отправляющегося в Филадельфию, а мистер Монтроуз остался на платформе, грызя ногти от волнения. Но я успела крикнуть, чтобы он отправлялся в отель и что я позвоню, чтобы сообщить о результатах сразу после того, как поезд прибудет в Филадельфию.

Ну а потом я прошла через весь поезд и увидела Генри. И на лице у него было такое выражение, которое я не смогу забыть никогда. И когда он увидел меня, он весь так съежился, что стал как будто вдвое меньше. Ну и тогда я села с ним рядом и сказала, что мне и в самом деле стыдно, что я так поступила, но что если его любовь ко мне не может выдержать такой легкой проверки, которую придумали мы с Дороти, чтобы развлечься, то мне и в самом деле никогда больше не захочется сказать хоть слово такому джентльмену, и что если он действительно не может отличить большой граненый изумруд от безделушки из десятицентового магазина, то ему должно быть просто стыдно. И что если он думает, сказала я, что любые бусы белого цвета — непременно жемчужные, то не удивительно, что и в характере девушки он не может разобраться.

Ну а потом я начала плакать из-за такого недоверия ко мне со стороны Генри, а Генри пытался меня утешить, но я была слишком обижена, чтобы простить его до того, как мы проедем Ньюарк. Ну а когда мы миновали Ньюарк, Генри уже и сам плакал, а я не могу смотреть спокойно на плачущего джентльмена, так что в конце концов я простила его. Ну и, конечно, как только я попаду домой, мне придется вернуть в магазин все, что я купила у Картье.

Ну а потом я стала объяснять Генри, как мне хочется, чтобы наша жизнь имела бы смысл, и что мне хотелось бы сделать этот мир лучше, чем он был до сих пор. И что он сам так много знает о кино благодаря своему участию в цензуре фильмов, что он просто обязан заняться кинобизнесом. Потому что такой джентльмен, как он, сказала я, просто обязан показать всему миру, что значит по-настоящему чистый и целомудренный фильм, который мог бы стать примером для всех других кинокомпаний.

Ну и все это очень, очень заинтриговало Генри, потому что никогда раньше он не думал о кинобизнесе. И тут я сказала Генри, что мы могли бы попросить мистера Монтроуза написать сценарий, а Генри устроит ему цензуру, а я могу сняться в главной роли. И что когда мы все это сделаем, то получится произведение искусства. Но оно будет чище и целомудреннее, чем большинство других произведений. Так что, когда мы прибыли в Филадельфию, Генри сказал, что он на все согласен, но что он не думает, что мне следует сниматься в главной роли. Но я сказала Генри, что, судя по тому, что я видела, как светские женщины старались пробиться в кино, я не могу поверить, что это было бы «деклассировано», если бы одна из них действительно добилась этого. Так что я его уговорила.

Ну а когда мы приехали в загородный дом Споффардов, мы все рассказали семье Генри, и вся семья была просто в восторге, потому что впервые со времен войны у них появилось что-то определенное, чем они могли бы заниматься. Ну, то есть я хочу сказать, что сестра Генри просто подпрыгнула от радости и сказала, что возьмет на себя все грузовики киностудии и разберет их до основания.

Ну а матери Генри я пообещала, что она обязательно снимется в фильме. Ну, то есть я хочу сказать, что я даже уверена, что мы сможем снимать ее крупным планом, потому что в каждой картине должно быть для разнообразия что-нибудь смешное.

Ну а когда я пообещала отцу Генри, что он сможет кататься по студии и смотреть на актрис, то у него едва не случился рецидив.

А потом я позвонила мистеру Монтроузу и договорилась, что он встретится с Генри, чтобы обсудить все. И тогда мистер Монтроуз сказал мне: «Благослови тебя Господь, девочка!»

Так что я начинаю верить, когда обо мне говорят, что я приношу счастье, потому что похоже, что всякий, с кем я знакомлюсь, непременно становится счастливым. Ну, то есть я хочу сказать все, за исключением мистера Эйсмана. Потому что, вернувшись в Нью-Йорк, я прочла все его телеграммы, и оказалось, что он завтра приплывает домой на «Аквитании». Ну и тогда я встретила его у парохода, и повела его на ланч в «Ритц», и обо всем ему рассказала. Мистер Эйсман очень, очень расстроился, потому что сказал, что как раз тогда, когда он закончил мое образование, я собираюсь сбежать и выскочить замуж. Но я сказала мистеру Эйсману, что он должен только гордиться этим, потому что, когда он увидит меня — жену знаменитого Генри Споффарда — на ланче в «Ритце», я непременно кивну ему, если замечу, и что тогда он сможет указывать на меня и говорить всем своим друзьям, что именно он, Гас Эйсман, тот человек, который занимался моим образованием, которое и помогло мне занять столь высокое положение в обществе.

Ну и это вполне утешило мистера Эйсмана, а мне и вправду все равно, что он скажет своим друзьям, потому что, в конце концов, его друзья — люди не моего круга, и потому, что бы он им там ни говорил, в моем кругу это не станет известно. Ну а когда наш ланч закончился, я и в самом деле подумала, что даже если мистер Эйсман и не казался очень уж счастливым, но, похоже, что он не может не чувствовать некоторого облегчения, особенно вспоминая о моих хождениях по магазинам.

Ну а потом была моя свадьба, на которой присутствовал весь свет Филадельфии. И все эти светские люди были со мной очень милы и любезны, потому практически у каждого из них был готовый сценарий, и все они говорили, что моя свадьба — это просто восхитительно!

Ну, то есть я хочу сказать, что даже Дороти сказала, что все было очень красиво, правда, она добавила, что ей приходилось заставлять себя думать о смерти, чтобы не расхохотаться, глядя на окружающих. Но это просто лишний раз доказывает, что для такой девушки, как Дороти, нет ничего святого и что даже брак не вызывает у нее благоговения.

Ну а после того, как закончилась свадебная церемония, я случайно услышала, как Дороти, беседуя с мистером Монтроузом, сказала, что я была бы великолепна в роли, в которой нужно было бы изобразить лишь три чувства: веселье, слезы и негодование. Так что неудивительно, что после этого я не могу поверить, что Дороти — мой настоящий друг.

Мы с Генри никуда на свой медовый месяц не поехали, потому что я сказала Генри, что это и в самом деле было бы эгоистично с нашей стороны — сбежать тогда, когда наше присутствие так всем необходимо. Потому что, в конце концов, нам с мистером Монтроузом придется много времени провести вместе, чтобы доработать сценарий, потому что мистер Монтроуз говорит, что я просто набита доверху идеями.

Ну а чтобы Генри было чем заняться, пока мы с мистером Монтроузом работаем над сценарием, я уговорила Генри создать благотворительную Лигу для девушек-статисток и дать им возможность делиться с ним своими проблемами, чтобы он мог помочь им морально. И эта Лига имела очень, очень большой успех, потому что на других студиях сейчас нет работы и у всех девушек из массовки нет ничего лучшего, но все они знают, что Генри не допустит их к работе на нашей студии, если они не вступят в благотворительную Лигу. И чем хуже они, по их словам, были до встречи с Генри, тем больше он любил их, так что Дороти говорит, что она вчера была в студии, и говорит, что если бы все эти сценарии своей жизни, которые девушки рассказывают Генри, можно было экранизировать, то все фильмы начинались бы прямо с их младенчества. Ну а сам Генри говорит, что я открыла перед ним целый мир и что он никогда в жизни не был так счастлив.

И похоже, что и все остальные никогда в жизни не были так счастливы. Потому что я уговорила Генри позволить его отцу бывать в студии каждый день, потому что в конце концов в каждой студии должен быть свой «несносный ребенок» и в нашем случае отец Генри как раз подходит для этой роли. Так что я даже дала указание электрикам не обрушивать на его голову никаких ламп и дать ему возможность развлекаться, потому что, в конце концов, у него это первая такая возможность.

Ну а что касается матери Генри, то она подстригла волосы и сделала пластическую операцию по удалению морщин, и теперь готова играть Кармен, потому что, когда у них с отцом Генри был медовый месяц, она видела девушку по имени мадам Кальве, которая играла Кармен, и с тех пор мать Генри всегда чувствовала, что она могла бы сделать это лучше. Я ее не разубеждаю и позволяю ей продолжать развлекаться. Но не собираюсь брать на себя труд предупреждать о ней электриков с их падающими лампами.

И сестра Генри тоже не была так счастлива со времен битвы за Верден, потому что в ее распоряжении сейчас шесть грузовиков и пятнадцать лошадей, за которыми она ухаживает, и сестра Генри говорит, что съемки фильма — это самое похожее на войну занятие, которым ей пришлось заняться со времен окончания войны.

И даже Дороти очень счастлива, потому что Дороти говорит, что за один этот месяц она смеялась больше, чем знаменитый комик Эдди Кантор за весь год.

Ну а что касается мистера Монтроуза, то у меня нет сомнения, что он счастливее, чем кто-либо другой, благодаря тому пониманию и сочувствию, которые он получает от меня.

И сама я тоже очень счастлива, потому что ведь самое главное в жизни — это делать счастливыми окружающих.

Ну и пока все так счастливы, то я и в самом деле думаю, что самое время покончить с моим дневником, потому что я слишком занята совместной работой над сценарием с мистером Монтроузом, чтобы заниматься еще какой-нибудь литературной деятельностью.

А еще я так занята тем, чтобы приносить радость и счастье в жизнь Генри, что я и вправду думаю, что это моя обязанность и что вместе со всеми остальными моими занятиями это все, что я должна стараться делать. Так что сейчас я полагаю, что могу сказать своему дневнику «до свидания», чувствуя при этом, что все в нашей жизни все-таки происходит к лучшему.

Об авторе

Анита Лус — легенда для всех нас. А что за женщина скрывается за этой легендой? Ею написано более двухсот сценариев, включая и ставший классическим «Джентльмены предпочитают блондинок». В фильмах, поставленных по ее сценариям, снимались Мэри Пикфорд, Дуглас Фернбекс, Гриффит. Анита Лус — друг Кларка Гейбла, Элизы Максвелл, Шервуда Андерсона. Ее имя ежедневно появлялось в газетных колонках, а ее мнением интересовались по любому поводу.

Когда она обрезала свои волосы — мир сделал то же самое, и так родилась свободная, или, как ее стали называть, «растрепанная», стрижка.

Родом Анита Лус из Калифорнии, где и написала свой первый сценарий о блондинке Лорелес Ли, который затем превратился в книгу, ставшую впоследствии самым необыкновенным бестселлером, который когда-либо продавался, бессмертным глашатаем такой житейской мудрости, как: «Когда вам целуют руки — это, конечно, приятно, но бриллианты — это навсегда». Писалось все это в эру сухого закона. Сама Анита не любила пить, но любила смеяться.

Анита Лус — брюнетка с мозгами, которую прославила глуповатая блондинка.

Джон Эмерсон — актер, ее муж.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Content

Анита Лус
Джентльмены предпочитают блондинок

Судьба преследует меня

Лондон — это ничто

Париж — это божественно

В центре Европы

Мозги — это главное

Об авторе